© Гладкий В.Д., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Виталий Дмитриевич Гладкий

Самым почетным и наиболее нелюбимым постом для воинов Варанги, наемной императорской гвардии этериотов, элитного подразделения армии ромеев, считалась охрана входа в Тронный зал басилевса Византии – Консисторион. Стражники по обе стороны массивных двустворчатых дверей, щедро украшенных резной слоновой костью, драгоценными каменьями неимоверной цены и окованных золотом, должны были стоять неподвижно как статуи. Ни единого движения, ни единой эмоции на окаменевших лицах, и даже дыхание не могло быть бурным, а совсем незаметным – через нос.

Особенно скверно становилось тогда, когда в Золотой Триклиний (так назывался Тронный зал в Большом или Святом Дворце Константинополя) залетал рой мух. Эти подлые назойливые создания так и норовили сесть на лицо гвардейца, вызывая нестерпимый зуд. В такие моменты стражи готовы были все отдать за то, чтобы очутиться подальше от Золотого Триклиния, пусть даже в гуще самой кровопролитной битвы, лишь бы не испытывать пытки зловредными насекомыми.

Конечно, в ночное время гвардейцы могли расслабиться, но только не днем. В светлое время суток в Тронном зале постоянно толклись придворные, иноземные послы, или делегации из разных концов огромной Византийской империи.

Во время императорских приемов за троном, повторяя форму апсиды[1], стояли полукругом в три ряда самые выдающиеся воины из личной охраны басилевса. Третий и последний полукруг был предназначен для гвардейцев Варанги – варваров (по определению византийцев). На них не было доспехов, но каждый гвардеец имел золоченый щит и держал в руках пику и боевой топор.

Три бронзовых двери позади трона вели во внутренние покои дворца. Нельзя было не отдать должное предусмотрительности тех, кто сооружал Золотой Триклиний. В случае покушения на императора (а такие казусы уже случались) он мог под прикрытием щитов своих гвардейцев уйти через эти двери в безопасное место.

Святой Дворец был построен с пышностью, которую трудно передать словами. С юго-западной стороны под портиками находились железные двери, которые вели в сени, называемые Халкой. Войдя в двери, посетители проходили полукруглым двором в большую залу с куполом. Пол в ней был сделан из цветного мрамора, окаймляющего большую круглую плиту из порфира. Панели стен тоже были из цветного мрамора. Двустворчатая бронзовая дверь из ротонды Халки вела в караульные помещения. Это были обширные залы, служившие казармами для дворцовой стражи. Кроме того, они включали парадные комнаты, в одной из которых находился под куполом большой серебряный крест.

Дворец был двухэтажным и имел два крыла, окружавших большой двор, часть которого занимал личный манеж императора. Первый этаж строений занимали придворные службы, а на втором этаже находились личные покои басилевса, в том числе самые роскошные залы палат. Они дополнялись широкой террасой, с которой открывался вид на море. В этой части палат находились только приемные и служебные помещения.

Для жилья использовались два другие дворца – Хризотриклиниум и Трикон. К дворцу были пристроены крытые галереи, соединившие его с храмом Святой Софии. Поэтому император мог, не покидая своего дома, пройти от Ипподрома в церковь.

В пределах дворцового комплекса насчитывалось множество церквей и часовен. Самыми чтимыми были молельня Святого Феодора, расположенная в Золотом Триклинии, Сигма и баптистерий. Знаменитый маяк Фарос, указывавший морякам безопасный путь в гавань и посылавший сигналы в удаленные районы империи по эстафетной системе, стоял на мысу в пределах территории Святого Дворца.

Во дворце было несчетное количество зданий для прислуги, кладовые, шелкопрядильни, императорские фабрики и мастерские, где изготавливались предметы роскоши высочайшего качества для самого басилевса. Личные конюшни императора, в которых жили боевые и охотничьи лошади и пони для игры в мяч, находились совсем близко.

Существовали и конюшни для беговых лошадей, принимавших участие в скачках на Ипподроме. Они стояли недалеко от ворот и открывались прямо на беговую дорожку; в них поддерживали безупречную чистоту, а над каждым стойлом висела золотая лошадиная сбруя.

Псарни, в которых находились собаки и гепарды, использовавшиеся императором во время охоты на оленей и медведей в Малой Азии, и клетки с соколами, пускаемыми в погоню за зайцами и дикими птицами, соседствовали с его личным зверинцем, в котором содержались заморские звери. Рядом помещались птичник, арсенал, монетный двор, сокровищница, архивы. В счастливые времена, когда под стенами Константинополя не стояли лагерем крестоносцы-пилигримы, во дворце работали двадцать тысяч ремесленников и слуг.

С некоторых пор Большой Дворец не пользовался благосклонностью императоров. Они предпочитали новый, Влахернский дворец. Святой Дворец использовался в основном как учебное заведение, благо там находилась императорская библиотека, и официальная резиденция, предназначенная для приемов иноземных послов. Но охранялся старый дворец не менее тщательно, нежели Влахернский.

Оказавшись на площади перед дворцом, Василько с облегчением вздохнул всей грудью. Свободен! За эту неделю он второй раз сподобился исполнять обязанности командира ночной стражи.

Собственно говоря, ничего странного в этом не было, так как этериот Василько был кентархом – сотником Варанги. Выбиться в кентархи могли немногие, только самые заслуженные и знатные воины. Что касается заслуг, то у молодого витязя их было более чем достаточно. Он участвовал во многих сражениях, притом успешно.

Но храбрых и сильных варангов было много, тем не менее, должность кентарха получил именно Василько. Похоже, у него был тайный покровитель из высшей знати Византии, о котором Василько не имел ни малейшего представления.

Однако этот вопрос волновал его меньше всего. Главным было то, что должность кентарха предполагала солидное вознаграждение за службу, а это для Василько значило многое. Ведь наемники, занимавшие командные должности, получали, кроме «руги» (жалования) и части воинской добычи, еще и богатые дары от императора.

Мало того, Василько недавно получил высокий титул спафария![2] Это была огромная честь для «варвара», кентарха варанги. Все эти благодеяния посыпались на него как из рога изобилия совершенно неожиданно, когда императорский престол узурпировал Алексей V Дука по прозвищу Мурзуфл (Насупленный), которое он получил за густые брови, сросшиеся на переносице. Прежде новоиспеченный басилевс занимал высокую должность протовестиария[3], которая давала ему право неограниченного доступа в императорские покои.

После свержения византийского императора Исаака II Ангела в 1195 году и восхождения на престол его старшего брата, севастократора[4] Алексея III Ангела, сыну Исаака Алексею удалось бежать на корабле в Италию, откуда он отправился в Германию ко двору короля Филиппа Швабского, женатого на его сестре Ирине. Царевич попросил у папы и Филиппа помощь, чтобы вернуть византийский престол отцу. Посулив рыцарям-крестоносцам золотые горы, ему удалось направить участников четвертого крестового похода не в Египет, как они поначалу намеревались, а на Константинополь.

В 1203 году пилигримы[5], «освободители Гроба Господнего», захватили город и после низложения Алексея III восстановили на престоле Исаака. А его сына Алексея IV сделали соправителем. Затем крестоносцы встали лагерем возле Константинополя, ожидая от Исаака и Алексея выплаты обещанных денег.

Однако они получили лишь половину условленной суммы – сто тысяч серебряных марок[6]. При этом была опустошена вся императорская казна. Исаак попытался обложить жителей Константинополя дополнительным налогом, но это вызвало отчаянное сопротивление. В результате обострились отношения между Алексеем IV и крестоносцами, однако император не решился выступить против них, как того требовали жители столицы Византии.

25 января 1204 года синклит, собравшийся в Софийском соборе, низложил Алексея IV, опиравшегося на поддержку крестоносцев. Алексей IV хотел спасти собственную власть, впустив рыцарей непосредственно внутрь Константинополя, и поручил миссию переговорщика Мурзуфлу. Но тот начал вести самостоятельную игру. Он объявил гвардии об изменнических планах императора, организовал неповиновение Варанги Алексею IV, а когда тот обратился к Мурзуфлу за защитой – обманом заточил его в подземелье.

28 января собрание жителей провозгласило императором простого, но заслуженного воина Николая Канава, но знать отказалась признавать этот выбор. Во время переговоров Мурзуфл арестовал Николая и 5 февраля 1204 года принял императорский сан. Алексей Мурзуфл, считая себя в силах дать отпор крестоносцам, ввел новые налоги на содержание войска и предложил рыцарям уйти с миром.

Как и следовало ожидать, глава крестоносного войска итальянский маркиз Бонифаций Монферратский послал его ко всем чертям. О богатстве Константинополя ходили легенды. Эти рассказы и то, что крестоносцы уже увидели в столице Византии, разжигали воображение и страсть к наживе, поэтому обманутые Алексеем IV пилигримы никак не могли смириться с тем, что из их рук уплывает такой лакомый кусок…

– Эй, рус! – послышалось сзади.

Василько обернулся и увидел компанию скандинавов во главе с Харальдом Молотом – кряжистым даном[7] из Варанги. Казалось, что торс варяга был сплетен из воловьих жил; он был похож на столетний дуб. Харальд был кентархом, как и Василько. В сражении дан предпочитал не секиру, как все варанги, а боевой молот, вследствие чего и получил свое прозвище. Своим тяжеленным молотом он буквально расплющивал противника и валил с ног коня вместе с всадником.

– Идем с нами, – предложил Харальд, когда они обменялись приветствиями. – Сегодня мы получили ругу, так что угощение за нами. И потом, я уверен, тебе будет приятно навестить капилею своего соотечественника.

Василько без лишних объяснений понял, о ком идет речь. Капилея руса Мокши, который был родом из Полоцка, пользовалась большим успехом у гвардейцев императора. В отличие от богатых харчевен, где подавали еду на любой вкус, капилеи были дешевыми закусочными у дорог и рынков с соответствующим набором простых и недорогих яств. Но заведения Мокши отличалось простором и чистотой, а главное – отменно приготовленной русской пищей. Ее любили не только русы, но и скандинавы, и была она не намного дороже, нежели остальные забегаловки Константинополя.

– Премного благодарен за приглашение, дружище, – любезно ответил Василько. – Но мне нужно к «Маме». Я только что сменился с ночной страже, поэтому, прежде всего, хочу смыть с себя пот и переодеться. Я подойду позже…

С этим они и расстались.

Русы и скандинавы Варанги относились друг к другу по-дружески, в отличие от наемников-инглинов[8], которых они недолюбливали за спесь. Кроме русов и варягов, в императорской гвардии служили франки, немцы, болгары, печенеги, грузины, кулпинги[9] и сарацины. Но в последние десятилетия приток русских наемников в Византию резко сократился, и их постепенно начали заменять англосаксы. Варяжская гвардия была одним из трех крупнейших «варварских» (иноземных) воинских соединений Византии.

Русы-новички обычно вступали в Варангу, когда отслужившие договорные сроки ветераны уезжали на родину. Этот процесс шел регулярно, приурочиваясь к судоходному сезону на Черном море. Каждый год несколько сотен воинов ежегодно покидали империю и примерно столько же или несколько больше прибывало им на смену (тем более что гвардейцы несли постоянные потери в боях).

Русская община Константинополя была многолюдна и имела в столице Византии собственное подворье. Для размещения русов византийским правительством был отдан целый квартал с монастырем Святого Маманта.

Вдали от родины, в чужой, заморской стране, плохо зная местные порядки и нравы ее жителей, не понимая или едва разбирая греческую речь, испытывая неотступный надзор равдухов[10] эпарха[11], не имея права носить оружие при посещении Константинополя, русы чувствовали себя в безопасности, почти как дома, лишь у «Мамы» – в квартале Святого Маманта.

Только здесь они вращались в среде соотечественников, слышали родную речь, на первых порах пребывания в Константинополе имели даровые кров и пищу, мылись в банях, сколько душа пожелает, молились в храме на русском языке, советовались с бывалыми людьми – ветеранами Варанги, отслужившими договорный срок в армии императора и ожидавшими возвращения на родину…

Миновав вымощенный мраморными плитами и богато украшенный колоннами, портиками и триумфальными арками круглый Форум Константина, Василько поторопился проскочить многолюдный рынок булочников и печальный переулок, который назывался «Долиной слез», где велась торговля рабами. Грозные окрики свирепых надсмотрщиков, хлесткие щелчки плетей, плач, стенания и жалобные вопли несчастных поднимались к небу и тонули в бездонной голубизне.

Несмотря на свою профессию, временами требующую жестокости, Василько относился к рабам с жалостью. Он знал, что через «Долину слез» прошло немало и его соплеменников, которых поставляли на невольничий рынок Константинополя турки.

Главная улица византийской столицы Меса (Средняя), по которой шел Василько, тянулась с запада на восток, от Золотых Врат через Форумы Аркадия, Воловий, Феодосия (Бычий) и Константина до площади Августеон, в центре которой возвышалась статуя Елены Равноапостольной или Августы. Квадратный Бычий Форум был украшен триумфальной аркой и базиликой Феодосия.

От него Меса расходилась в две стороны – главная магистраль шла на запад, к Золотым Вратам, и далее переходила в римскую Эгнатиеву дорогу. Другая часть Месы шла на северо-запад к Адрианопольским воротам. В центре Воловьего Форума стояла привезенная из Пергама громадная бронзовая фигура быка, чрево которого служило печью, в которой сжигали преступников, приговоренных к такой мучительной казни.

Меса и пересекаемые ею крупные площади были настоящим средоточием столичной торговли. От площади Августеон до Форума Константина тянулись ряды лавок, где шла бойкая торговля дорогими тканями, одеждой, драгоценностями и благовониями. На других площадях, представлявших собой обширный рыночный квартал, торговали скотом, мясом, рыбой, зерном, хлебом, вином, маслом, сухофруктами, шелком-сырцом, мылом и воском.

Кроме того, на вымощенной каменными плитами главной улице Константинополя и в прилегающих к ней кварталах находились храмы и самые важные государственные и общественные здания. Именно по Месе следовали императорский кортеж и церковные процессии.

Капилея Мокши размещалась в самом денежном месте – посреди обширного рыночного квартала. Безоблачный день оживлял серые и розовые фасады домов, в окнах которых мелькали женские черноволосые головки в замысловатых прическах, заколотых золотыми и серебряными булавками, с проворными шаловливыми глазами, ресницы которых были удлинены сурьмой.

Многие прелестницы с вожделением провожали глазами статную фигуру Василько, который блистал не только богатыми одеждами, но и весьма симпатичным славянским ликом. Императорские гвардейцы среди константинопольских красоток были нарасхват. Ими интересовались не только женщины легкого поведения, которых привлекали полные кошельки варангов, но и замужние матроны.

Началом рыночного квартала служил рыбный рынок, от которого лучами расходились другие рынки: мясной, овощной, оружейный, шорный, рынки ткачей и ювелиров… Все они были заполнены рядами лавок.

В рыбных рядах купцы-греки с островов и понтийцы продавали свежую рыбу, лежавшую на низких столах или на земле – на подстилках из водорослей или мха. Рыбья чешуя переливалась золотистыми, серебряными, изумрудными и сапфировыми цветами, и рыбьи кучи казалась грудой золотых самородков и драгоценных каменьев. Потрясающее зрелище!

Возле золотистых губанов алели, точно уголья, какие-то незнакомые Василько рыбы, огромные желтые глаза макрелей, похожих на воинские медали, взирали на колючих карпий, на голубых сардин и благородных тунцов. Меч-рыбы, щит-рыбы, ракушки, морские черенки, устрицы, букцины… Многочисленное население морского дна, удивлявшее разнообразием окраски и причудливыми очертаниями, ожидало покупателей, которые в Константинополе отличались капризностью и придирчивостью.

Василько даже замедлил ход, чтобы полюбоваться на рыбное разнообразие, хотя, по правде говоря, дух на рыбном рынке стоял еще тот. Поэтому византийская знать сюда даже не заглядывала.

Мясной рынок оглушил Василько своим шумом и гамом. На узкой площади ревели, блеяли и мычали выведенные на продажу животные: лошади, верблюды, ослы, быки, коровы, бараны, овцы. Их влекли, осыпая сильными ударами, люди, скудно прикрытые заплатанными далматиками, в едва закрывавших головы скуфьях семитских, туранских или славянских.

Свою толику шума добавляли и стаи бездомных псов. Все они были пестрого окраса, длинношеие, с воспаленными языками, запыленной шерстью и острыми хвостами. Наглые константинопольские псы оглашали воздух каким-то мятежным лаем, а когда их прогоняли, то они огрызались, свирепо рыча и яростно сверкая налитыми кровью глазами. Получить долю из костей и мясных обрезков псы считали своим неотъемлемым правом, и готовы были сражаться за это до последнего.

Рынок оружейников блистал красотой холодного оружия и защитного снаряжения. Дух захватывало от великолепных прямых обоюдоострых мечей-спатионов и саблеобразных мечей-парамерионов, копий-контарионов, литых или чешуйчатых медных панцирей-клибанионов, небольших, но мощных гуннских луков, арбалетов-соленарионов, от которых не спасали никакие доспехи, огромных боевых секир, кинжалов, ножны которых были украшены золотом и драгоценными каменьями, окованных железными шипами палиц, разнообразных шлемов, кольчуг, набедренников, наручей… Некоторые, особо ценные экземпляры холодного оружия были сделаны из индийского железа, которое не ржавело.

Не менее богатым и красивым был рынок седельников, предлагавших не только знаменитые византийские седла, но и другую ратную сбрую, искрящуюся украшениями и окаймленную цветным полотном, шелковые и ременные узды, чеканные стремена, золоченые шпоры, бубенцы, которые вешались на грудь животным, чтобы своим серебряным звоном веселить их ход.

Рынок ковров поражал необычайными, пестревшими фиолетовыми, красными, голубыми, зелеными и желтыми орнаментами и образами разных знакомых и невиданных тварей, вытканных с большим искусством. Грифы между недвижимых колес, павлины, восседавшие на плечах людей, которых сопровождали утки и слоны, тигры и фазаны под гроздьями больших роз, произраставших на кустах, раскидывавших тонкие ветви… И все это многоцветное великолепие и многообразие выглядело настолько живым, что к коврам хотелось прикоснуться, чтобы убедиться в обмане зрения.

Аргиопраты (ювелиры) скромно и тихо ютились в темных лавках, зорко охраняя свои сокровища. Им не нужно было зазывать покупателей. Их товар могли позволить себе приобрести только богатые и знатные люди, которые хорошо знали, где купить великолепное ожерелье из драгоценных каменьев, золотой браслет, инкрустированный эмалью, серьги, перстни, колты – серебряные подвески, и которые не любили излишнего шума, дабы не привлекать внимание воров и других лихих людишек.

Драгоценные каменья у ювелиров были на любой вкус и кошелек: адамасы (алмазы), сафиринусы (сапфиры) и гиацинтусы (рубины) привозили из Индии, маргаритос (жемчуг) вылавливали в Персидском заливе, а смарагдос (изумруд) добывался в Африке. И все это великолепие купцы везли в Константинополь – средоточие всех богатств Византии.

Вестиопраты – торговцы шелковыми и другими дорогими одеждами и тканями – предлагали ослепительно белые хламиды с красной шелковой каймой, туники-далматики, мантии-сагумы с искусно вытканными евангельскими сценами, плащи из дорогих тканей, парчовые пояса, шитые золотом… Шелк привозили из Китая, хотя попадал он в Византию через многочисленных посредников, тонкие покрывала из виссона – особого сорта льна – поступали из Испании, удивительно мягкую шерсть поставляли из Ирана.

Башмачники продавали красивые сандалии, державшиеся на цветных лентах, высоко обвивавших ногу, и толстые кожаные башмаки с заостренными носками. Финифтяных дел мастера предлагали красивые эмалированные медальоны, аграфы и кресты. Краснодеревщики торговали изысканной мебелью из пальмового дерева; золотых и серебряных дел мастера продавали церемониальные сосуды, столовую и кухонную посуду, кресты и оклады для Евангелия; у мастеров по металлу можно было купить предметы повседневного обихода – ножи, мотыги, топоры и лопаты, железные решетки, засовы, ключи, замки, гвозди…

Более мастеровитые ремесленники продавали разные по размеру светильники из бронзовых или железных обручей. Они подвешивались к потолку в церквях, во дворцах и особняках. На обручах устанавливались масляные лампы с фитилями. С обручей свисали различные украшения: кресты, рыбы и птицы. Мастера по металлу также изготавливали цепи и якоря для флота. Самые искусные из них торговали часами, которые все больше входили в моду, хотя стоили они очень дорого.

Все византийские торговцы делились на гильдии. В одной только столице насчитывалось не менее двадцати трех. В каждом ремесле гильдия определяла условия работы, размер жалованье, отпускные цены и доход. Человек мог войти только в одну гильдию. Для этого необходимо было высокое мастерство и уплата немалого вступительного взноса.

Произведенные товары выставлялись на продажу в четко разграниченных частях города. Только бакалейщики могли открыть лавку на какой угодно улице, поскольку продавали такие важные для народа продукты питания, как сыр, растительное и сливочное масло, муку, мед, мясо, соленую рыбу и овощи. Крестьянам разрешалось продавать свою продукцию напрямую покупателям. Разносчики вели бойкую торговлю одеждой. Торговцы управляли продажей всех прочих товаров, включая скот и птицу, а также их мясо. Все это продавалось на рынках по ценам, назначенным префектом.

Любое нарушение закона гильдии влекло за собой штраф, телесное наказание или исключение. Однако изгнание из гильдии не обязательно обрекало виновного на вечную безработицу. Ему разрешалось зарабатывать на жизнь, занимаясь своим ремеслом в частном порядке, трудясь на кого-то. Многие находили работу в монастырях, которые нанимали мастеров по металлу, ткачей и сапожников. Другие поступали в мастерские, принадлежавшие знати, где, как и в императорских мастерских, большая часть работников была рабами.

Не меньшим разнообразием, чем товар, отличались и покупатели. Красочный водоворот перемешал обитавшие в Византии племена. В толпе мелькали лица киренаиков в черно-желтых одеяниях, сотканных из сабура и перехваченных на животе витыми ремнями, мидийцев в полукафтанье до колен и в портах, собранных у лодыжек. Византийцы в фиолетовых одеждах с вытканными золотыми и серебряными нитями павлинами и пантерами, таившимися в листве, евреи в черных одеждах и желтых развевающихся шарфах, номады – потомки скифов, обутые в опашни, которые были подвязаны у икр соломенными жгутами, болгары, кроаты… Бесчисленное множество народов и племен, которых приютила Византийская империя!

Население Константинополя было удивительно пестрым. Прежде всего, оно было разноплеменным и разноязычным. Кроме бородатых греков, на константинопольских улицах можно было встретить гладко выбритых франков – выходцев с Запада, главным образом венецианцев и генуэзцев, служивших в византийских войсках.

Здесь попадались также сирийские арабы в темных плащах и кирпичного цвета сандалиях – купцы, привозившие восточные товары. Много было армян, нередко занимавших высокие придворные посты. Встречались грузины – монахи и воины, аланы, варяги, русы, славяне, тюрки и много других племен и народов.

Некоторые из них были прочно осевшие, получившие свои кварталы, церкви, причалы (это относится, прежде всего, к итальянцам), другие – приезжие, селившиеся в гостиных дворах и ксенодохиях – приютах для бедных и больных, часто за городскими стенами. И все они с любопытством бродили среди константинопольских харчевен и многочисленных церквей.

Но пестрым население византийской столицы было и в другом смысле. Здесь обитали люди разных занятий и профессий. Уличная толпа Константинополя большей частью состояла из ремесленников, торговцев, рыбаков, матросов, грузчиков… Это были бесчисленные и безвестные люди, обустраивавшие, снабжавшие, одевавшие, кормившие византийскую столицу, изготовлявшие оружие, ювелирные изделия, шелковые ткани для дворца и придворных, чеканившие монету, смолившие корабли. Одни из столичных мастеров были полноправными владельцами мастерских-эргастериев, другие – поденщиками, которые далеко не всегда имели работу.

Немалую долю в константинопольской толпе составляли земледельцы. Часть из них работала на полях и в садах в черте города и возле городских стен; кое-кто обладал крошечными поместьями, предоставленными заботе одного-двух рабов или наймитов, куда хозяева являлись только осенью, чтобы принять участие в уборке урожая.

Велико было и число монахов в византийской столице. Константинопольские монастыри исчислялись десятками, если не сотнями. Одни монахи жили затворниками, другие выходили за ворота обители и вмешивались в будничную жизнь.

В городе было много нищих, не имевших твердого заработка, питавшихся случайными подачками, милостыней церкви или частных лиц. Под аркадами мраморных портиков нищие попрошайки находили защиту от непогоды, летом даже ночевали там, а зимой дрожали на холодных чердаках и заходили погреться в мастерскую стекловара или кузнеца.

Константинополь кормил харчевников и виноторговцев, публичных женщин и цирковых акробатов, фокусников и дрессировщиков зверей – особую категорию лиц, занятых развлечением городской толпы. И уж, конечно, находили в нем место завсегдатаи питейных заведений и профессиональные воры, которым благоприятствовала теснота узких улочек на окраинах, ночью погружавшихся в кромешную тьму.

На самой низкой ступени стояли те, кого византийцы по старому образцу называли рабами. Часть из них были военнопленными или невольниками, привезенными иноземными купцами; другие попадали в рабство, продавая свою свободу. Рабы были пастухами или ремесленниками, но чаще всего их ждала домашняя служба, которая ставила невольника лицом к лицу с господином и способствовала беспощадному унижению человеческого достоинства. Если домашнему рабу и удавалось заслужить господскую милость, то обычно это достигалось угодничеством, доносами или коварством.

У всех этих людей, стоявших на разных ступенях общественной лестницы и отличавшихся друг от друга достатком, привычками, языком и верой, было одно общее – все они практически жили на улице. Лавки и мастерские были открыты для каждого прохожего, многие ремесленники работали под открытым небом. Мастерские размещались по всей Месе, и даже храм Святой Софии был окружен свечными эргастериями и лавками скорняков.

Товары выставлялись перед лавками, развешивались на стенах, многими из них торговали вразнос, с лотков. Даже купцы сидели на улице.

На улицах рыбаки чистили и жарили недавно выловленную рыбу, в открытых портиках велись научные беседы, шли школьные занятия, разворачивались религиозные диспуты. Люди с утра до вечера слонялись по улицам, пустевшим только в полдень, в жаркую обеденную пору, – все прятались в тень. А кто был более состоятельным, с удовольствием пил охлажденное вино на плоской крыше своего дома и наблюдал за забавными уличными сценками…

В капилее Мокши было шумно. Гуляли не только воины Варанги, но и ремесленники какой-то гильдии. Вино лилось рекой. Уж чего-чего, а разных вин в Константинополе хватало. Золотистые, черные и белые, сладкие и кислые, легкие и крепкие, долго хранящиеся и легко портящиеся…

Помимо винограда, вино изготавливали из яблок, груш, кизила, граната, меда, полыни. Нередко его настаивали на копытнике, лавровых ягодах, укропе, дикой петрушке, сельдерее и других растениях. Существовал напиток, при изготовлении которого смешивали яблочный сок, воду и мед, а также напиток, приготовленный из меда и роз.

Женщины обычно разбавляли вино водой, а мужчины нередко добавляли в него пряности. Вином утоляли жажду, запивали пищу и использовали его в лечебных целях. Вино, настоянное на укропе, пили для возбуждения аппетита, укрепления желудка и как мочегонное средство. Вино, настоянное на дикой петрушке, наряду с другими качествами обладало хорошим снотворным действием. В свою очередь, напиток, настоянный на руте, использовали как противоядие при отравлениях и укусах змей. А вино из роз, аниса, шафрана и меда помогало страдающим желудком и болезнью легких.

В общем, выбрать было из чего. Капилея Мокши отличалась еще и тем, что вина у него были на любой вкус.

Но больше всего воинов Варанги привлекали крепкие напитки, которые пришли в Византию вместе с «варварами» – из хлебного зерна, ячменя, полбы, овса и проса. Они напоминали русам и скандинавам родину и пользовались большим спросом.

– Хей, Василько! – радостно воскликнул Харальд, завидев кентарха. – Братья, поприветствуем руса!

Скандинавы проревели приветственный клич и с лязгом скрестили мечи. Гильдейские невольно притихли; связаться с хмельными «варварами» – себе дороже. Особенно с гвардейцами, которых мог усмирить разве что эпарх. И то не всегда.

Василько был голоден, поэтому без особых церемоний приналег на вино и добрую закуску. Мокша, еще тот хитрец, для гвардейцев расстарался, – выставил на стол все самое лучшее.

Богатство и разнообразие продуктов в Константинополе впечатляло. Дичь, домашняя птица, рыба, икра, молоко, сыр, масло, фрукты, овощи, всякого рода зелень, грибы, сладости присутствовали не только на пирах знати, но и на столах менее состоятельных людей.

Одним из наиболее доступных и излюбленных продуктов византийцев была рыба – морская, речная и озерная. Ее жарили, варили, коптили, вялили, сушили, мариновали, приготовляли черную и красную икру. В Константинополе рыбу нередко жарили прямо на рынке. Густое пюре из трески, а также вареная рыба считались деликатесом. Пищей простонародья были тунец, скумбрия и селедка. Эти сорта рыбы продавали по нескольку штук за обол[12].

Высоко ценили византийцы пернатую дичь и нередко посылали ее в подарок. Деликатесом считалось мясо журавля, а также павлинье и воробьиное. Мелкую дичь обычно ловили с помощью приманки на тростник, покрытый птичьим клеем.

Среди сыров более других отличали пафлагонский. Высоко ценился сыр горных овцеводов – влахов – из Болгарии. Валашский сыр сбывали и за границу. Он был предметом оживленной торговли в Дубровнике и назывался «бранза».

Но главным продуктом питания, без которого не обходилась ни одна трапеза, считался хлеб. Его делали из пшеничной и ячменной муки. Император имел обыкновение посылать выпеченные из пшеничной муки высокого качества и имеющие форму колец пирожные, как особый дар, клирикам, стратигам и сановникам. Ведь хлеб, как хорошо было известно каждому византийцу, придавал организму нужную силу. Тем более, если хлебом одарил сам Imperator terrenus – наместник Бога на земле.

Поскольку все еще продолжался Великий пост, Феодор угощал гвардейцев удивительно вкусной рыбой, запеченной на вертеле. Она была приправлена ароматическими травами и исчезала в луженых желудках варангов с неимоверной быстротой. Василько тоже не отставал от скандинавов. В отличие от хитрых и лукавых инглинов, на них можно было положиться и в бою, и вне строя.

Он ел и присушивался к разговорам гвардейцев. Закоперщиком беседы, как всегда, был ветеран Гуннар по прозвищу Кожаные Штаны. Ни ума, ни боевого опыта ему было не занимать. Как и Харальд, он ходил в должности кентарха, но все знали, что Гуннар Кожаные Штаны является негласным помощником и советником этериарха, командира Варанги.

А ведь этериарх был одним из высших имперских офицеров, доказательством чему являлся тот факт, что в период отсутствия императора и аколуфа, командующего всеми наемными войсками, он хранил ключи от ворот Константинополя.

Кроме того, Гуннар Кожаные Штаны был еще и манглабитом – одним из тех, кто нес ответственность за личную безопасность императора. Вооруженные мечами и дубинками, манглабиты возглавляли процессии в различных церемониях и были ответственны за охрану некоторых ворот императорского дворца. У пояса Гуннар носил отличительный знак манглабита – обоюдоострый кавалерийский меч-спату с золотой рукоятью.

Широкие плечи Гуннара прикрывал плащ синего цвета, украшенный желтыми листьями плюща, представлявшими собой символ вечной жизни. Темно-фиолетовый плащ Василько был расшит геометрическими фигурами, которые обозначали его ранг. Все командиры Варанги выделялись позолоченными доспехами и дорогим оружием, зачастую подарками императора.

Варяги из компании Харальда были увешаны золотыми цепями, гривнами, браслетами и кольцами. Украшения являлись символом их высокого статуса и отражали принадлежность к тому или иному народу. Тот же Харальд носил Молот Тора, скандинавского бога-громовержца – языческий амулет данов, который соответствовал его прозвищу.

А некоторые варанги цепляли на доспехи нательные кресты. Ведь главным условием поступления на императорскую службу, тем более в этерию, была принадлежность к христианской церкви. Многие крестились уже в Константинополе (в том числе и Василько). Тем не менее варяги не забывали и своих языческих богов.

Скандинавов отличали длинные рыжие и светлые волосы, а также густые бороды и усы. Все гвардейцы были рослыми, а скандинавы вдобавок и татуированными. Этим они отличались от других воинов этерии.

Варяги уделяли большое внимание своему внешнему виду. Среди них были настоящие модники. В сумке почти каждого из них можно было найти несколько гребешков, расчесок и скребков, которые позволяли ухаживать за волосами и тщательно подстригать усы. А еще там были пинцеты для удаления лишних волос и крошечные ложечки для чистки ушных раковин.

Василько лишь посмеивался, глядя на расфуфыренных варягов. У русов было не принято модничать, носить многочисленные украшения и чересчур пестрые одежды. Соплеменники Василько отличались скромностью и даже скаредностью. Только на доброе оружие они не жалели никаких денег. Ведь от него зависела их жизнь.

У него самого была великолепная секира из индийского нержавеющего железа с рукоятью, украшенной золотой инкрустацией, и длинный обоюдоострый меч из сарацинской стали с золотой рукоятью (знак того, что его обладатель военачальник или ветеран) и рисунком на широком клинке, напоминающим изморозь, который мог разрубить любой доспех.

– …Франки готовятся идти на приступ, – мрачно вещал Гуннар. – Это не может заметить разве что слепой. Но нашего нового господина, наверное, сразила слепота. Вместо того чтобы поднять народ и собрать ополчение, он развлекается – устраивает зрелища на Ипподроме.

– С чего ты взял, что пилигримы решатся пойти на штурм? – спросил Харальд. – Войско рыцарей тает на глазах. По последним сведениям, один из отрядов тех, кто принял крест, отправился к князю Антиохии и графу Триполи Боэмунду, который ведет войну с королем Леоном из Малой Армении. Они собирались служить ему, как наемники. Но турки устроили засаду, и франки потерпели тяжелое поражение. Среди погибших оказались Вилен де Нейи, один из лучших рыцарей, Жиль де Тразиньи и многие другие. В плен попали Бернар де Морей, Рено де Дампьер, Жан де Виллер и Гийом де Нюлли. Тоже воины не из слабых. Погибли восемьдесят рыцарей отряда, ни один не уцелел. Поэтому басилевс надеется, что франки вскоре уйдут в Египет, чтобы отвоевать Гроб Господень, благо весенние шторма на море заканчиваются. Снова взять Константинополь франкам не удастся! – закончил он самоуверенно.

Гуннар скептически покривился и ответил:

– Блажен, кто верует… Разве ты не заметил, что франки привели в рабочее состояние осадные орудия, расставили на кораблях и транспортах баллисты и катапульты и подготовили высокие лестницы из корабельных мачт?

– Да, это так. Но думаю, что они просто пугают нас. Хотят таким образом получить все то, что им было обещано. И кстати, новый басилевс изрядно укрепил оборону города… хотя он и так надежно защищен высокими стенами и башнями. Несмотря на Великий пост, в Константинополе непрестанно ведутся работы. Мастера-каменщики и плотники заделывают пробоины, наращивают стены, оружейники куют мечи и топоры, рабы заготавливают булыжники для камнеметов… Город никогда бы не взяли, не будь предательства басилевса! Он взял ночью из сокровищницы деньги и ценности, – сколько мог унести – и бежал вместе со своими приближенными. Между прочим, именно в ту ночь я стоял в карауле. Знать бы, на что решился этот змей, я бы лично ему башку срубил!

– Не по-христиански мыслишь… – Гуннар сочно хохотнул. – А ты почему помалкиваешь, рус? – вдруг обратился он к Василько.

– Что тут скажешь… – Василько развел руками. – Воевать нам точно придется. Вот только с кем пойдем на стены? Кроме Варанги и хорошо вооруженных пизанцев, которые не хотят терять свои барыши (ведь вместе с пилигримами пришли и венецианцы, их соперники в торговле), остальные воинские части не горят желанием скрестить мечи с железными рыцарями франков. Ко всему прочему, в городе царит смута, вызванная борьбой за власть между отдельными кланами византийской знати. Но самое худое то, что теперь у Византии нет своего сильного флота, как было прежде. И все это благодаря договору 1187 года с хитрыми венецианцами, по условиям которого басилевс полагался на флот итальянских «союзников». Император не пожелал кормить своих моряков, и теперь мы все пожинаем плоды его скаредности. Кстати, именно корабли венецианцев доставили франков в Константинополь. Так что готовьтесь, друзья, принять бой. Гуннар прав – хорошей драки нам не избежать.

– Утешил… – Харальд тяжело вздохнул. – И что вы за народ, русы? Даже в радости, когда жизнь изобильна и прекрасна, вы всегда в напряженном ожидании черных дней. Живи моментом, а там хоть трава не расти! На худой конец нас ждет Вальхалла[13], где мы отдохнем от трудов ратных. Мокша, еще вина! Да покрепче!

Василько покинул изрядно захмелевших варягов, когда солнце начало клониться к закату. Они начали горланить песни своей родины, и ему стало неинтересно. Его провожал к выходу сам Мокша. Удивительно, но он относился к Василько с большим почтением, словно тот принадлежал к высшей византийской знати. На прощанье Мокша шепнул ему на ухо:

– Пресветлый господин! Не забудь про своего верного слугу, когда грядет страшное.

– Ты о чем? – удивился Василько.

– Юродивый Фока возле церкви Святой Софии намедни валялся в пыли, рыдал, кричал, как резаный, и вещал, что гибель города близка. Я верю ему! Фока-слепец никогда не ошибается в своих пророчествах. У него дар Божий.

– Пусть так. Но что значат твои слова?

– Многие покинут город. И мне пора. Я хоть и прижился в Константинополе, а все ж домой тянет. Вместе нам будет легче. Твой меч, господин, мои деньги. Все расходы я беру на себя.

Василько с невольным удивлением воззрился на Мокшу. Он знал, что с виду неприметные харчевники, хоть и не кичились своим богатством, на самом деле были очень состоятельные люди. А уж Мокша точно скопил немало золота и драгоценностей. Ведь его заведение было весьма доходным местом.

Но почему он заговорил о бегстве из Константинополя? И с какой стати Мокша решил, что кентарх варанги, к тому же еще и спафарий, не падет в бою, а позорно сбежит из Константинополя, нарушив договор найма и присягу?

– Не говори глупости! – резко оборвал Василько харчевника. – Мы отстоим город!

– Может быть… Спаси нас, Господь!

На том они и расстались. Озадаченный Василько шагал по городу, куда глаза глядят. Хмель уже почти выветрился, и он пребывал в раздумьях. Почему Мокша начал к нему относиться с таким подобострастием, чего раньше не наблюдалось? Неужели ему стало известно…

Нет и еще раз нет! Похоже, Мокша был под впечатлением того факта, что русу-тетрарху присвоили еще и придворный чин спафария. И харчевник действительно прав в том, что в случае бегства из города им вдвоем будет легче. К тому же Мокша обещал возместить все затраты…

Задумавшись Василько не заметил как дошел до самых Золотых Врат. Площадь перед ними была пустынна. Ему много раз приходилось возвращаться с победных походов через эти Врата, и теперь он, закрыв глаза, мог вспомнить каждый камень кладки, каждое изваяние, украшавшие их.

Высокие и мощные, обрамленные колоннадой, Золотые Врата были увенчаны языческим изваянием богини Ники – Победы, а по бокам украшены крестами и начальными литерами имени Христа. На одной их стороне виднелся огромный образ Иисуса в исполинском лунном ореоле, и, казалось, над людским потоком, который вливался в город через Врата, витали его божественные черты, а большие выразительные глаза заглядывали в глубину души каждого человека.

Толпа, в которой смешались люди разных племен и народов, не проходила в ворота, а вваливалась, словно ее кто-то подгонял. Желтолицые венгры с выпуклыми глазами, оборванные сильно загорелые болгары в бараньих шапках, бледные славяне с резкими очертаниями грустных лиц шли за нагруженными повозками, которые тащили серые быки. Эллины, македоняне, албанцы, сицилийцы, капподокийцы, исаврийцы, фригийцы, киприоты, родосцы, критяне шли пешком, ехали верхом, сидели в повозках, искусно сработанных из плетеного тростника, резного дерева, тисненой кожи, которая была обита по краям железными полосками и звенела бронзовыми бубенцами.

За воротами внутри города поначалу тянулись низкие, плохо оштукатуренные дома с крохотными оконцами, вырезанными в серых и розовых стенах. За ними устремлялись к небу высокие двух и трехэтажные виллы с мраморными фигурами, колоннами, витражными стеклами и открытыми прямыми лестницами, окаймленными золочеными перилами. Затем появлялись зубчатые стены монастырей, пышно отороченные зеленью обширных садов, дорожки которых были выложены черным или красным мрамором.

Дальше шли богатые храмы, часовни, молельни, укрывшиеся в глубине переулков. Раздавались резкие звоны симандр[14], призывавшие православных к обедне, и неслышной поступью скользили в храмах молящиеся, подходя к большим иконам, освещенным гладкими восковыми свечами.

Но вот появилась и белая Триумфальная дорога – Аллея Побед, которая пересекала весь город; она тянулась от Золотых Врат до Форума Августа. Дорога вилась между дворцов, бань, площадей, колонн, арок, посеребренных или позолоченных, сверкавших неясными очертаниями в сиянии дня, утопавших в блестящей мгле.

Окаймленная домами бедняков, скудость которых не скрашивалась соседством нескольких богатых домов с оплетенными вьющимися растениями террасами, через город протекала небольшая река Ликос, впадавшая в бухту Элевтерия. Она ужом вилась среди ив, тополей и платанов, густо зеленевших по ее берегам и долине, на склонах которой тянулись пустыри, где пестрели дикие растения: горделивые сине-красные мальвы, едкая крапива с зубчатыми листьями, голубые воловики, покрытый бледно-розовыми цветами шиповник, бузина, пышные чащи кустов, в которых таились шустрые ящерицы.

Когда случалось свободное время, Василько часто приходил сюда, чтобы насладиться покоем и умиротворенностью. Он падал ничком в траву и с детским любопытством долго наблюдал за плывущими по небу облаками. Василько был уверен, что на облаках сидят ангелы, которые охраняют небесные чертоги Всевышнего.

Он мысленно просил белые тучки передать привет своим родным краям, ведь ими управлял своевольный ветер, поэтому они обязательно окажутся над Русью, где прольются животворящим дождем. Несколько дождевых капелек принесут на родную землю его послание, которое напоит молодой дубок. И будет листва дуба нашептывать заветные слова Василько. Несмотря на то, что его окрестили при поступлении в Варангу, Василько все еще почитал древних богов, которые таились в каждой былинке, в каждом деревце…

Тяжело вздохнув, Василько окинул тоскливым взглядом Золотые Врата и поплелся обратно. В этот момент ему почему-то вспомнились пасхальные торжества двухгодичной давности, когда император отметил его заслуги и наградил великолепным панцирем с золотой инкрустацией и кошельком золотых монет.

Пасхальная неделя в Константинополе обычно заканчивалась конскими бегами, на которые с самого утра устремлялись почти все жители столицы. Из широких и узких улиц, змеившихся по семи холмам, в одеждах из ярких тканей, украшенных узорами из накладного золота и серебра, стекались к Ипподрому византийцы.

Тянулись вереницы роскошных экипажей, высекали искры подковы множества лошадей, покрытых богато расшитыми попонами, по краям которых бренчали и звенели бронзовые колокольчики, громыхали по гранитным плитам, которыми были вымощены центральные улицы, пышные квадриги богачей и колесницы кочевников, покрытые пылью дальних дорог.

Вышагивали когорты трубачей, военачальники и гвардейцы Варанги, за ними следовали барабанщики, трубачи и арфисты со своими громадными арфами, покоившимися на их мощных грудях. Шли и другие музыканты – сыны варварских племен, пришедшие повеселиться без малейшей заботы о том, каковы будут последствия праздника. Они несли ливийские бубны, славянские гусли и гудки, восточные караманджи и зурны, тимпаны из железа и бронзы.

За ними неспешно двигались вереницей черные монахи в скуфьях, длинноволосые пастыри, божественное пение которых и необычное, в нос провозглашаемое «аллилуйя», звучало под скрещенными хоругвями, покачивающимися на древках, окрашенных фиолетовой краской. Толпа шла в полном в беспорядке – густая, стремительная, оживленная, жестикулирующая. Везде мелькали разноцветные человеческие лики, начиная с очень светлого руса и рыжего варяга и кончая черной головой эфиопа.

Стены Ипподрома с окаймляющей его круглой галереей, по которой бродили в томительном ожидании любопытные, возвышались как скала. Люди имели вид подлинных пигмеев перед величественными бронзовыми статуями, которые стояли на разделительном барьере – спине.

Изваяния изображали не только знаменитых лошадей и возниц, но и различные мифологические сцены, в том числе и божественного Геракла, борющегося со львом. Ипподром имел вытянутую подковообразную форму. Трибуна императора, – кафизма – крышу которой венчала медная позолоченная статуя басилевса на квадриге, находилась в центре восточной стороны арены.

Во время скачек делались ставки и проигрывались большие суммы денег. При этом город делился на соперничающие партии, которые болели на скачках за свои команды. Синие назывались «венетами», зеленые – «прасинами», красные – «русиями» и белые – «левками». Две последние команды не пользовались популярностью, и их почитатели постепенно начали переходить в стан сторонников синих и зеленых.

Кафизма была окаймлена красными и фиолетовыми, золотом шитыми занавесями; по бокам от нее располагались две трибуны пониже, но повместительней – для придворных. У подножья кафизмы стояла охрана, сдерживавшая толпу. Стражи – гвардейцы этерии – были неподвижны, лишь изредка едва заметно хмурили брови, когда, повинуясь порывам ветра, с резкими хлопками трепетали императорские знамена, которые держали их стоявшие рядом товарищи.

Василько в этот день был свободен от службы, поэтому пришел на Ипподром как зритель вместе со свои закадычным дружком, тоже гвардейцем этерии, которого звали Андрейко. Одетые в свои лучшие одежды, они практически не отличались от византийской знати, хотя и занимали места поплоше.

Но фалеры[15] и знаки своего воинского отличия Василько прицепил к широкому, богато украшенному поясу вместе с кинжалом в дорогих ножнах. Награды вызывали почтение и уважение у патрициев, и никто из них не мог позволить себе отнестись к заслуженному воину варанги, тем более кентарху, с пренебрежением.

В какой-то момент Василько неожиданно ощутил на себе чей-то пристальный взгляд, повернул голову… и едва не обомлел от удивительного чувства, которое сразило его наповал. Неподалеку от гвардейцев сидела семья какого-то знатного патриция: отец семейства, лысоватый толстяк, пышная матрона, на которой было нацеплено целое состояние – ожерелья с драгоценными каменьями, золотые цепи, подвески, жемчужное монисто… – юнец в парчовых одеждах и две девицы. Одна из них, красоты неимоверной (по крайней мере, так показалось Василько), смотрела на него огромными черными глазищами испуганной лани. То, что он прочитал в них, заставило его сердце забиться с такой силой, что он даже не заметил, как начались бега.

Император поднялся со своего трона, окинул испытующим взором Ипподром и трижды благословил всех своих подданных золотой ветвью. Тут же раздались ритмичные удары в бубны, послышалось рыдание восточных зурн, щелканье тимпанов, и грянула яростная музыкальная буря струнных и духовых инструментов к неописуемому ужасу стражей, которые бросились к музыкантам, чтобы заставить их умолкнуть. Чересчур громкая музыка могла испугать лошадей.

Но вот раздвинулись железные решетки конюшен, стража расступилась, и колесницы, блистающие золотом и резной слоновой костью, вылетели на арену как ураган. Народ вскочил на ноги и дружно взревел, приветствуя возниц. Четыре колесницы стремглав помчались вперед.

У каждого возницы на голове сверкала высокая шапка, шитая серебром, все четверо были одеты в цвета своих партий, одной рукой каждый из них держал златотканые шелковые вожжи, а другая рука орудовала бичом. За колесницами поднималось густое облако пыли, скрывая крупы лошадей, колеса, упряжь, и вскоре возницы едва виднелись сквозь желтоватую пыльную пелену.

Зрители неистовствовали; казалась, что от их воплей рухнут крепкие стены Иппподрома, но Василько ничего не слышал и не видел – только лицо красавицы и ее глаза…

Они встретились через неделю. Но самое интересное – не он нашел ее, а она его. Конечно, Василько пытался разыскать девушку, поразившую его своим огненным взглядом в самое сердце. Однако служба не предоставляла ему слишком много свободного времени, и потом, легче было найти иголку в стоге сена, нежели человека в огромном Константинополе, в котором насчитывался миллион жителей, не считая приезжих. Тем более, девушка принадлежала к знатному роду. Ведь при всех своих званиях и заслугах «варвар» Василько не был вхож в дома патрициев.

Красавицу звали Альбия. Он как раз сменился с ночной стражи и, выстраивая планы на день, наслаждался свежим утром, укрывшись в тени платана; солнце уже пригревало изрядно. Конечно же мыслями он был в основном на Ипподроме – девушка не выходила у него из головы. Василько мечтательно посмотрел на небо, сокрушенно вздохнул – что ж так не везет! – опустил голову… И окаменел. Девушка выросла перед ним словно из-под земли.

Василько глазам своим не поверил. Он помотал головой, стараясь избавиться от наваждения, и прикрыл глаза ладонью, словно его ослепило невероятное видение. И услышал, как рядом зазвенели серебряные колокольчики. Это смеялась красавица.

Конечно же встретились они не случайно. Альбия тоже искала Василько. Для нее эта задача была гораздо проще, нежели для него – облик руса изрядно отличался от внешности греков, основного населения Константинополя, а фалеры на поясе и значок кентарха подсказали девушке, где он может находиться.

С той поры любовь закружила их и понесла, словно они очутились в водовороте бурной реки. Им приходилось встречаться тайно, чаще всего под покровом ночи. Альбия не просто принадлежала к знатному семейству; она была дочерью важного придворного – логофета геникона (управляющего казной). Кроме того, ее отец являлся еще и членом Консистории – государственного совета при императоре.

Поэтому о браке варвара-руса, пусть и заслуженного воина императорской гвардии, с дочерью высокопоставленного патриция не могло быть и речи.

Но своенравная Альбия не придавала этому факту никакого значения, в отличие от осторожного Василько. Она была уверена, что отец сделает все так, как она скажет. Последний ребенок в большой семье, Альбия пользовалась огромной привязанностью матери и отца без зазрения совести.

Но Василько прекрасно отдавал себе отчет, куда его может завести связь с дочерью высокопоставленного придворного империи. В лучшем случае, учитывая боевые заслуги, ему могли тайно отрубить голову в подземном каземате, а в худшем – при большом стечении зевак сжечь заживо в чреве бронзового быка, который грозно высился на Воловьем Форуме.

Посягательство на честь знатной семьи каралась самым жестоким образом. А их встречи никак нельзя было назвать невинными. Но отказаться от Альбии он не мог. Это было выше его сил…

Прежде при дворе всегда можно было видеть пеструю толпу посольств со всех концов Европы, Азии, Африки в разнообразных костюмах, слышать все языки мира. Ведомство иностранных дел, которое находилось под управлением великого логофета, обладало огромным штатом, держало переводчиков со всех языков и выработало сложный порядок приема послов, рассчитанный на то, чтобы поразить их воображение, выставить перед ними в самом выгодном свете мощь Византии.

Обычно послов встречали на границе. Под видом почетной стражи к ним приставляли зорких соглядатаев. Послам не позволяли брать с собой слишком большую вооруженную свиту, так как были случаи, когда такие «послы» захватывали врасплох какую-нибудь византийскую крепость. Иногда их везли в Константинополь самой длинной и неудобной дорогой, уверяя, что это единственный путь.

Это делалось с той целью, чтобы внушить варварам, как трудно добраться до столицы, и отбить у них охоту к попыткам ее завоевать. В дороге послы должны были получать пищу и помещение от специально назначенных для этого лиц, которым нередко должно было оказывать содействие и окрестное население. Строились и специальные дома для приема послов в пути.

По прибытии послов в Константинополь им отводился особый дворец, в сущности превращавшийся в тюрьму, так как к послам не пускали никого, и сами они никуда не ходили без конвоя. Им всячески мешали вступать в общение с местными жителями. Что касается приема у императора, то он должен был поразить и ослепить послов. Великолепие и богатство Тронного зала – Консисториона – потрясали. Перед троном басилевса было установлено золотое дерево, на котором щебетали и порхали золотые птицы. А по сторонам трона стояли золотые львы, которые били хвостами и рычали.

Византийцы, если это им было нужно, могли ошеломить иноземных послов роскошью приема, но умели также унизить их и отравить им пребывание в Константинополе. Обычно послов старались очаровать и обласкать, чтобы легче было обмануть. Их водили по Константинополю, показывали великолепные церкви, дворцы, общественные здания. Послов приглашали на праздники или даже специально устраивали торжества в их честь. Принимал гостей не только император, но и императрица, а также вельможи. Им показывали военное могущество Константинополя, обращали внимание на толщину его стен, на неприступность укреплений. Перед послами проводили войска, причем для большего эффекта их пропускали по нескольку раз, меняя им одежду и вооружение.

При дворе существовал особый церемониал приема послов. Во время первого, торжественного приема послы лишь передавали верительную грамоту и подарки. Подарками нередко служили драгоценные камни, оружие, редкие животные. Очень приветствовались в качестве подарка юные рабы-евнухи. Римские папы посылали византийскому двору мощи. Это был очень ценный подарок.

Когда ослепленные и подавленные послы уезжали, наконец, из Константинополя, их провожали с воинскими почестями – под рев боевых труб и грохот больших тимпанов, с распущенными знаменами. Иногда мелким князьям оказывался необычайный почет, если нужно было их покрепче привязать к Византии…

Ничего этого не было, когда в Константинополь явились послы франков, которые осадили Константинополь. Василько «повезло» – в этот день он как раз командовал стражей Консисториона. Его вызвали неожиданно и приказали сменить дежуривших варягов воинами своей сотни, которые должны были вооружиться как для боя. Мало того, ему и еще четверым лучшим гвардейцам было предписано встречать посольство не у двери Тронного зала, а образовать стену между троном императора и послами и быть готовым к любому повороту событий.

Не было в Консисторионе и наряженных в дорогие одежды придворных. Только скромно одетые писцы, личный секретарь императора, аколуф – командующий наемными войсками, этериарх Варанги, два военачальника-стратига и несколько членов Консистории, среди которых находился и отец Альбии.

Надменные франки не захотели оставить оружие – длинные франкские мечи – при входе в Тронный зал. Это уже было нарушением этикета. Но Алексей V Дука Мурзуфл не стал нагнетать ситуацию и милостиво дал согласие принять послов во всем их воинском облачении, изображая из себя большого храбреца.

Однако по тому, что его чело оросили капельки пота, Василько понял – император боится франков до дрожи в коленках. Это открытие не только поразило кентарха, но заставило пересмотреть некоторые свои соображения насчет дальнейшей службы в качестве гвардейца этерии.

Хуже нет, когда правитель и главный военачальник – трус. С ним победы точно не видать. Даже престарелый Исаак II Ангел отличался смелостью и решительностью. На византийский престол он был вознесен удивительным стечением обстоятельств.

В сентябре 1185 года его хотели схватить, заключить в темницу и предать смерти. Но Исаак, обнажив меч, напал на начальника императорской стражи и зарубил его. После этого он во весь опор поскакал к Святой Софии и укрылся в храме. Проезжая через площадь, Исаак громким голосом призвал народ к восстанию.

Городская чернь стала тысячами стекаться к церкви. Большинство пришло просто поглядеть на то, как будут расправляться с несчастным. Но его родственник Иоанн Дука смог направить в другое русло настроение толпы, которая ненавидела жестокого императора Андроника. Он убедил народ остаться с храбрецом и помочь ему в крайней опасности.

Были разбиты темницы и выпущены все заключенные. Возбуждаясь все больше, толпа провозгласила Исаака императором. Один из служителей Святой Софии снял хранившийся в храме венец Константина Великого и возложил его на голову Исаака. Узнав о том, что случилось, император Андроник пытался бежать, но был схвачен и казнен.

Послами были Конон де Бетюн, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон ле Бребан де Прованс, а также три главных советника девяностолетнего Энрико Дандоло, дожа Венеции. Они исполняли посольские обязанности и в начале первой осады Константинополя.

Послы, надменно подняв головы, прошли сквозь строй варангов, и их ввели в Тронный зал. Напряжение, которое и так царило в Консисторионе, с их появлением достигло высочайшего предела.

Василько невольно затаил дыхание. Ему уже довелось драться с крестоносцами, и он знал, что Жоффруа де Виллардуэн очень сильный воин, стремительный, свирепый и чрезвычайно опасный. Поэтому еще больше насторожился.

Однако рыцари не обратили на стражу ни малейшего внимания, словно русы были пустым местом. Андрейко, который стоял рядом с Василько, хищно ощерился. Но тут же снова надел на лицо маску невозмутимости. Василько понимал его состояние – во время первого штурма Константинополя погиб двоюродный брат Андрейки. И теперь тот пылал местью.

После обмена приветствиями, от имени остальных послов слово молвил Конон де Бетюн, который был мудр и красноречив.

– Ваше Императорское Величество, – сказал он, – мы пришли от лица предводителей войска и от дожа Венеции. Они хотели бы напомнить Вам о той великой службе, которую мы сослужили Византии, как это ведомо всякому и всеми признано. Король Иерусалима маркграф Конрад Монферратский сражался за Вас против войск Фридриха Барбароссы и разбил его войска под Камерино. А потом он помог императору защитить свой трон против мятежников во главе с Алексеем Враном. Это было в недавнем прошлом. А в настоящем времени ваш предшественник поклялся выполнить соглашение, которое было заключено с ним, и у нас имеются грамоты об этом. Тем не менее оно не было соблюдено так, как должно. Мы много раз увещевали Вас об этом, и теперь перед всеми вашими сеньорами мы призываем соблюсти договор. Если вы этого сделаете, то мы будем вполне удовлетворены. А ежели нет, то знайте, что с этого часа мы не станем считать вас ни своим сеньором, ни своим другом, и постараемся добиться того, что нам причитается, всеми способами. Наши предводители попросили передать, что наше воинство не причинило бы зла ни Вам, ни кому-либо другому, не бросив честного вызова. Вы услышали все то, что мы должны были сказать, и теперь Вам решать, какие действия Вы соблаговолите предпринять.

– Этого не будет никогда! – отрезал император. – Никаких выплат! Вам вполне достаточно того, что вы получили. Поэтому мой вам совет: отправляйтесь в Египет – туда, куда вы направлялись ранее, чтобы освободить Гроб Господень. И тогда между нами воцарится мир и согласие.

– Тогда и мира не будет! – грубо отрезал маршал Шампани. – Ждите нас в гости! Pour le diable!..[16] – Он грязно выругался.

Василько невольно схватился за рукоять меча. Не только придворные, но и гвардейцы были глубоко изумлены и потрясены его словами.

Никто и никогда прежде не отваживался дерзить императору Византии в его покоях, тем более – бросить вызов. Зал заполнился гневными голосами, но басилевс, вместо того чтобы приказать страже изрубить наглецов на месте, повелительно поднял руку и шум затих.

– Приходите, мы вас ждем, – надменно выпятив нижнюю губу, сказал Мурзуфл. – Мы приготовили вам знатное угощение. – И добавил с иронией: – Оно вам понравится…

На этом прием послов завершился. Видно было, что Жоффруа де Виллардуэн вне себя от гнева. Рыцарь уже собирался покинуть Тронный зал, но тут он встретил взгляд Василько – холодный и беспощадный. Маршал Шампани сразу понял, что перед ним рус, – по какому-то странному наитию.

Ему уже была известна сила воинов Варанги. Именно русы нанесли поражение его отряду во время первой осады Констиантинополя. Жоффруа де Виллардуэн был этим сильно уязвлен и поклялся поквитаться с русами. Он с вызовом осклабился и многозначительно бросил руку на рукоять меча, но Василько смотрел на него, как на пустое место, неподвижный и отрешенный.

Тогда маршал Шампани круто развернулся и, бормоча под нос проклятия, направился к выходу…

Василько стоял на крепостной стене и смотрел на бухту, которая с давних пор носила название Золотой Рог. Естественная гавань привлекала суда, проходящие по Босфору, помогая Византии контролировать торговый путь из Мраморного в Русское море. Бухта и впрямь была рогом изобилия, так как всегда полнилась торговыми кораблями, которые прибывали в Константинополь с товарами из разных стран.

Столица Византии буквально озолотилась на торговле, что очень не нравилось венецианцам, которые были конкурентами византийцев на торговом поприще. Они считали Великое море – Средиземное – своей вотчиной. А византийцы упрямо именовали его Римским или Византийским морем, чем изрядно досаждали венецианцам.

Именно по этой причине престарелый дож Венеции Енрико Дандоло предоставил крестоносцам корабли для похода в Святую землю. А затем хитрым маневром венецианцы направили всю силу воинства пилигримов на Константинополь, чтобы избавиться от главного соперника в торговле. Ведь Венецию совсем не устраивала война с Египтом, с которым были хорошо налаженные коммерческие связи.

Сребролюбивые венецианские купцы, изрядно наживавшиеся на перевозке паломников в Сирию и Палестину, на доставке восточным франкам подкреплений и хлеба с Запада, в то же время с выгодой сбывали оружие египетскому султану. Они ежегодно зарабатывали миллионы, продавая Египту лес и железо, а там покупая рабов. Поговаривали даже, что египетский султан отсыпал венецианцам немало денег за то, чтобы они направили крестоносцев в Константинополь.

По договору Венеция обязалась предоставить суда для перевозки четырех с половиной тысяч рыцарей и стольких же коней, девяти тысяч оруженосцев, двадцати тысяч пехотинцев и обеспечить их едой и кормом в течение девяти месяцев. Сверх того, «из любви к Богу», Венеция принимала обязательство за свой счет снарядить еще пятьдесят вооруженных галер.

Крестоносцы же, со своей стороны, брались уплатить республике Святого Марка за услуги восемьдесят пять тысяч марок серебром. Кроме того, Венеция выговорила для себя также половинную долю всего, что будет завоевано крестоносцами с помощью ее флота и военных сил – на суше или на море. Все это стало известно императору и стратегам Византии от плененных рыцарей.

Взгляд Василько был мрачен, а настроение скверное. Золотой Рог полнился боевыми галерами, нефами и грузовыми юиссье[17] крестоносцев с провиантом, конями, стенобитными орудиями, катапультами и баллистами для метания тяжелых стрел, камней и бревен, окованных железом, а также бочек с горючей жидкостью.

Хищные узкие галеры обладали быстрым ходом и маневренностью в сражениях. Они могли ходить и на веслах, и под парусом. Кроме экипажей – матросов и гребцов, которых венецианцы обычно нанимали служить за плату с марта по ноябрь, на галерах размещались команды арбалетчиков и пращников.

Весьма впечатляли огромные нефы – крупные, вместительные суда с изогнутыми к килю бортами, с несколькими мачтами и широкими парусами. На носу и корме нефа высились деревянные башни для стрелков – шато. В отличие от галер, нефы имели медленный ход и были очень неповоротливы, что при осаде не имело никакого значения.

Юиссье были транспортными парусниками. В их глубоких трюмах помещалось до сотни лошадей, которых выводили на пологий берег через широкую дверь-пандус в корме.

Василько еще помнил те времена, когда военный флот Византии представлял собой грозную силу; ведь он поступил в Варангу, когда ему едва исполнилось шестнадцать лет, и служил уже двенадцатый год. Тяжелые боевые дромоны, мощные фортиды – военные грузовые корабли, хеландии – быстроходные весельные галеры, похожие на дромоны, но меньших размеров, транспортные памфилы, легкие военные усиаки и вместительные усиеры с двумя палубами, предназначенные для перевозки лошадей, заставляли трепетать все страны, населявшие берега Византийского моря и Понта Эвксинского.

В качестве цаконов (матросов), просалентов (гребцов), букинаторов-трубачей и сифонаторов, в задачу которых входило обслуживание установок для «греческого огня», на кораблях служили только византийцы и газмулы, выходцы из смешанных греко-латинских семей. Команды кораблей из местных жителей давали полную гарантию от предательства и от того, что они сдадутся на милость победителя.

Но засилье венецианских и генуэзских купцов привело к упадку византийской торговли, являвшейся важным источником пополнения императорской казны. Высшие сановники без стеснения опустошали и без того оскудевшую сокровищницу басилевса. Все это неизбежно повлекло за собой ослабление армии и флота, который практически перестал существовать. Византийцы привыкли прибегать к услугам хитроумных венецианцев.

А великий друнгарий (командующий флотом) Михаил Стрифна, родственник императора Алексея III, имел обыкновение превращать в золото для пополнения своей сокровищницы не только рули и якоря, но даже паруса и весла. Он полностью лишил византийский флот больших кораблей, посчитав это «удовольствие» слишком дорогим для империи. Еще недавно грозные дромоны и фортиды гнили в отдаленных бухтах, чтобы не смущать народ, своими черными остовами напоминая флаги, которые вывешивали в местностях, зараженных чумой.

Кто жалеет денег на собственную армию, вынужден кормить чужую…

Василько тяжело вздохнул и перевел взгляд на стены, где шла подготовка к отражению штурма. За зиму, пока крестоносцы-пилигримы торчали лагерем в окрестностях Константинополя, дожидаясь обещанных выплат, жители города хорошо укрепили стены города, надстроили сверху каменных башен деревянные и прочно укрепили их снаружи, обшив досками и прикрыв сверху бычьими шкурами. Во время приступа шкуры поливали водой, и башни нельзя было поджечь.

Стены имели добрых шестьдесят стоп[18] в высоту, а башни – все сто. На стены установили дополнительно сорок камнеметов в тех местах, где, как предполагалось, пилигримы могли пойти на приступ.

– Выбираешь место, где сподручней умереть? – послышался знакомый голос.

Василько обернулся и увидел Андрейко. Обычно улыбчивое лицо его друга было хмурым, а в ясных голубых глазах таилась тоска.

– Отобьемся! – ответил Василько, но уверенности в его голосе не прозвучала.

– Твои бы слова да Господу в уши. Город обречен.

– Не говори глупости! – рассердился Василько. – Иначе накличешь беду.

– Это чистая правда. А беда уже давно пришла. Горожане не идут в ополчение. Никто не хочет сражаться за узурпатора, которым они считают нового императора. На стенах только наемные войска и пизанцы. Но нас очень мало!

– И что ты предлагаешь?

Андрейко бледно улыбнулся и ответил:

– Стоять. До последнего. Такова наша участь. Мы поклялись на кресте сражаться за императора и ничего уже изменить нельзя.

Василько мрачно глянул на друга и обречено опустил голову…

В пятницу 12 апреля 1204 года, за десять дней до Вербного воскресенья, пилигримы и венецианцы построили свои корабли борт к борту, франки перегрузили боевые орудия на юиссье и галеры, и двинулись по направлению к городу. Флот крестоносцев растянулся по фронту едва не на целое льё[19].

На носу огромной флагманской галеры стоял Энрико Дандоло, великий дож Венеции. Ветер нещадно трепал бордовые полотнища с грозными крылатыми львами евангелиста Марка, гербами Венеции, которые были затейливо вышиты на знаменах золотыми нитями. Львы изгибались под порывами ветра и хищно щерили клыки в сторону неприступных стен Константинополя.

Энрике Дандоло стоял молча и недвижимо, словно каменное изваяние. Молчали и все благородные рыцари Европы, окружившие почтенного дожа.

Молчал знаменитый воин Тибо Шампанский, племянник короля Англии Ричарда Львиное Сердце, сурово насупив брови и задумчиво глядя на башни древнего города, ощетинившиеся многочисленными лучниками, чьи шлемы ослепительно блестели на ярком солнце.

Молчал прославленный своей храбростью и алчностью маркграф Бонифаций Монферратский, стискивающий в яростном порыве рукоятку своего меча, который был вложен в роскошные ножны, богато инкрустированные драгоценными каменьями.

Молчали благородный амьенский рыцарь Робер де Клари, граф Балдуин Фландрский, маршал Шампани Жоффруа де Виллардуэн, и только ветер, оживлявший крылатых львов на венецианских флагах, с шелестом играл роскошными перьями на богатых шлемах знатных воинов.

Они не решались произнести даже слово, потому что смертельно боялись Энрико Дандоло, человека загадочного, таинственного и внушающего трепетный ужас каждому крестоносцу. Девяностолетний полуслепой дож вовсе не выглядел старым и несчастным. Напротив, он был на удивление бодр, здоров, полон сил и абсолютно уверен в себе. А его недоброжелатели, которые пытались ему перечить, почему-то жили недолго. Да и не находилось тех, кто был посмел бы перечить дожу.

Существовала легенда, что Дандоло лет тридцать назад во время пребывания в Константинополе в качестве посла был предательски ослеплен греками при помощи вогнутого зеркала, сильно отражавшего солнечные лучи. И будто бы именно это обстоятельство являлось причиной личной ненависти Энрико Дандоло к Византии, побудившей его возглавить поход на Константинополь.

Но правды в этих сказках было немного. Венецианцы стремились к падению Византийской империи или ослабления ее могущества лишь потому, что не любили греков как сильных торговых соперников.

Когда выяснилось, что каждый крестоносец огромной армии должен венецианскому дожу большое количество денег, Энрико Дандоло объявил, что будет руководителем Крестового похода – чтобы не остаться в накладе, когда дело дойдет до распределения воинской добычи. Именно он своим удивительным даром убеждения сумел внушить огромной вооруженной толпе, заполнившей площадь Сан-Марко, что целью великого Четвертого крестового похода станет вовсе не Иерусалим, а Константинополь. И двадцать тысяч человек послушно подхватили его боевой клич.

Уже тогда многие понимали, что дож – человек необыкновенный. Но когда пошли настоящие чудеса, свидетелями которых были многие отважные воины, в войске сначала тихо, а потом все громче пошел слух, что дело тут нечисто.

Дандоло, по рассказам многочисленных очевидцев, умел летать, всегда сражался в первых рядах, несмотря на свой более чем преклонный возраст, и не было ему равных в рукопашных схватках, в которых он мог умертвить до нескольких десятков своих противников. Таинственные смерти знатных господ, посмевших возразить что-либо великому дожу, конечно, только прибавляли ужаса и без того демоническому образу. Многие рассказывали, что видели, как Дандоло разговаривал с огромным львом, из пасти которого извергалось пламя, а потом лев исчезал, по одному только взмаху руки великого дожа.

Неожиданно легкое проникновение венецианских кораблей в бухту Золотой Рог, вход в которую многие столетия надежно прикрывала знаменитая византийская цепь, порвавшаяся под натиском всего двух венецианских кораблей, представлялось настоящим колдовством. Что-то в душе не поворачивалось назвать это помощью Божьей, да и весь этот поход богоугодным делом. Шли-то ведь войной не на безбожных сарацин, а на самых настоящих христиан!

И как только этот проклятый Дандоло сумел убедить всех крестоносцев пойти против папы Иннокентия III, благословившего поход? (Впрочем, мало кто догадывался, что папа рассматривал захват Константинополя как способ воссоединить латинскую западную и греческую восточную церкви; только дож разгадал его потаенные мысли.) «Почему мы согласились?» – задавал себе вопрос каждый в огромной армии пилигримов. Но слухи о несметных сокровищах византийской столицы побеждали в итоге все сомнения.

Едва корабли пришвартовались под стенами константинопольских твердынь, Энрико Дандоло нарушил молчание. Его голос был совсем не старческим; он гремел словно большой колокол:

– Перед нами стоит город, который покорится вам, непобедимому воинству Христову! Стены этой древней твердыни ничто по сравнению с нашим духом, с нашей силой, с нашей верой! Женщины этого города уже ждут вас, своих героев, чтоб подарить вам свои ласки! Золото этого города просится в ваши руки! Когда-то украденное у вас, оно принадлежит вам по праву! Люди этого города, погрязшие в неверии и блуде, жаждут вашего прихода для избавления от грехов и душевного исцеления! Мы принесем им исцеление! Мы войдем в этот город и раз и навсегда твердой рукой наведем там порядок! – Дандоло обернулся к солдатам-венецианцам, вскинул руку и указал на стены города. – Дети мои! На штурм! За святую веру!

Тысячи солдат бросились на штурм города, тучи стрел, закрыв на мгновение солнце, полетели на пилигримов. Зазвучали крики раненых, полетели огромные валуны с катапульт, с грохотом врезаясь в древние башни.

От мачт венецианских галер отделились длинные прочные шесты, которые упирались прямо в крепостные стены. По этим шестам проворно поползли в сторону обороняющихся византийцев наиболее подготовленные и сильные крестоносцы. Их главной задачей было добраться до противника и завязать с ним бой, ожидая подхода товарищей, которые пытались влезть на стены по приставным лестницам и веревкам.

Каждый знатный рыцарь пошел на штурм с небольшим отрядом преданных лично ему оруженосцев, а также со знаменосцем с его баннером, узким прямоугольным флагом, на котором был нарисован фамильный герб. Поэтому таких рыцарей было видно издалека, и солдаты, воочию наблюдая их героический порыв, воодушевлялись еще больше и с утроенной энергией штурмовали константинопольские укрепления.

Когда византийцам удавалось оттолкнуть от стены длинную лестницу или шест, крестоносцы летели вниз, ломая шеи и натыкаясь на копья своих же товарищей, толпящихся под стенами.

В воздухе стоял свист от огромного количества смертоносных стрел, пущенных со сторожевых башен меткими византийскими лучниками. То один, то другой крестоносец, на секунду забывший о том, как важно держать щит над головой, штурмуя вражескую крепость, падал бездыханный или со страшной раной, полученной от стрелы, разящей на излете. Атака крестоносцев явно ослабевала, тысячи трупов валялись у подножья крепостных стен, но проникнуть в город никак не получалось.

Престарелый полуслепой дож, обнаружив, что атака крестоносцев рискует захлебнуться, выхватил меч и бросился в гущу штурмующих. Уже через несколько минут он поднимался по одной из приставных лестниц на крепостную стену. Бордовый плащ его развевался, как флаг, многие, затаив дыхание, следили за отважными действиями необычного венецианского правителя.

Он ступил на крепостную стену, непрерывно сражаясь с добрым десятком византийских солдат. Спустя несколько минут все они были либо поражены мечом дожа, либо сброшены вниз. Спустя некоторое время подоспела подмога – с одного из кораблей по длинному шесту на помощь Энрико Дандоло перебралось несколько отважных крестоносцев. Бой разгорелся с новой силой…

Василько с двумя русами оборонял одну из башен. Кроме них, там находились и местные жители, стрелки из лука, настоящие патриоты Константинополя, но обучены мечевому бою они были плохо, и весь удар облаченных в броню рыцарей гвардейцы приняли на себя. Василько страстно желал встретиться в бою с маршалом Шампани, он даже разглядел баннер с гербом Жоффруа де Виллардуэна, но тот находился слишком далеко от башни и пока безуспешно пытался забраться на стену.

Четверо рыцарей, которым удалось проникнуть в башню по странному стечению обстоятельств (их неф снесло волной прямо под ее стены), несколько опешили, увидев перед собой знаменитых гвардейцев императорской этерии. Они думали, что в башне находятся только стрелки и вполне резонно считали их несерьезными противниками, расправиться с которыми им не составит труда.

И действительно, двоих стрелков, которые попытались им воспрепятствовать, они мигом зарубили своими длинными франкскими мечами.

Но тут на них набросились русы со своими огромным топорами, и щиты рыцарей мигом превратились в обломки. Василько с мстительной жестокостью орудовал топором как заправский дровосек. Он отбросил щит за ненадобностью, чтобы тот не сковывал движений в достаточно небольшом помещении башни, и рубился с потрясающей свирепостью, не особо заботясь о том, что франки могут достать его своими длинными мечами.

Василько сражался против двух крестоносцев. Они сразу сообразили, что перед ними не простой гвардеец, а какой-то военачальник, и горели желанием отличиться, заполучив в качестве трофея его оружие. На Василько был надет великолепный панцирь сарацинской работы с золотой насечкой, мечта любого крестоносца-голодранца.

А уж про его меч с золотой рукоятью и говорить было нечего; столь богатый клинок вместе с ножнами, украшенным драгоценным каменьями и серебряной оковкой, стоил целого состояния.

Увернувшись от очередного выпада, Василько пригнулся и нанес коварный удар сбоку, на уровне пояса. Крестоносец свалился как подрубленное дерево, только с железным грохотом. Второй пилигрим невольно отшатнулся; он не ожидал такой прыти от противника, который не только ушел от разящего удара, но одновременно умудрился пропустить его меч над головой. А этот прием рыцарь считал неотразимым.

Но времени на изменения тактики боя у него уже не было. Василько поступил совершенно неожиданным образом. Он перекинул топор в левую руку, а правой молниеносно выхватил свой меч. Миг – и голова крестоносца отделилась от шеи. Она покатилась по каменному полу, словно капустный кочан, прямо под ноги третьему рыцарю, который сражался с Андрейко.

Он был огромным – как скала. Под его ударами не отличающийся ни силой, ни статью Андрейко гнулся, словно тростник под ветром. Еще немного, и руса ждала бы незавидная участь. Меч рыцаря был тяжеленным и по размерам больше самого длинного франкского клинка. Поэтому защититься от ударов было очень сложно.

Тем не менее пилигрим дрогнул, когда увидел, что подкатилось ему под ноги. Это временное замешательство стоило ему жизни. Василько мигнул Андрейко и тот сразу понял, что намеревается сделать кентарх.

Они ударили одновременно – Андрейко на уровне ног, а Василько в голову. От выпада Андрейки крестоносец сумел защититься щитом, а вот удар топором по шлему отразить не успел. Большого вреда рыцарю он не причинил, шлем остался цел, только погнулся (Василько не смог размахнуться пошире), но словно шмели у него в голове загудели, и крестоносец на какой-то миг потерял ориентацию.

И тут снова просвистел меч Василько. На этот раз удар получился разящим. Добрый меч из сарацинской стали разрубил доспех, и правая рука пилигрима безвольно повисла, потому что была перерублена ключица.

Предоставив Андрейко добивать противника, – брать крестоносцев в плен русы не желали, вполне обоснованно полагая, что они покушаются на истинную православную веру, а не только пришли в Константинополь, чтобы пограбить (для наемников в этом не было ничего зазорного), – Василько помог справиться своему товарищу с четвертым рыцарем, и когда тот, залившись кровью, рухнул на пол башни, вскинул руки с оружием вверх и проревел победный клич императорской Варанги…

Раннее весеннее утро выдалось на удивление приятным. Прозрачный воздух благоухал цветочными ароматами, восточная сторона неба была похожа на розовое с позолотой покрывало из тончайшего шелка, и тишина стояла удивительная.

Но что-то не давало возможности насладиться прекрасным утром, и Василько лишь тяжело вздохнул, глядя на громадный храм Святой Софии, который высился неподалеку. Кентарх, получив указание от стратига, руководившего обороной Константнополя, торопился возглавить свою сотню, дежурившую на стенах.

Первый приступ у крестоносцев не удался. Жаркий бой длился до темноты, некоторые башни противник все-таки захватил, но развить успех у пилигримов не получилось.

Взбешенный Бонифаций Монферратский посылал в бой все новые и новые отряды рыцарей и солдат, но их потуги были тщетными – Варанга и пизанцы стояли насмерть. Особенно опасным и смертоносным для крестоносцев был участок стены, который обороняли русы и варяги.

Кентарх Харальд Молот был берсерком и считал самой большой радостью в жизни кровопролитное сражение. Он завывал, как дикий зверь, бесстрашно бросаясь на рыцарей, и его огромный молот не оставлял им никакого шанса остаться в живых. Не отставали от него и другие даны.

Дрогнули лишь инглины. Они оставили свой участок стены и бросились бежать. Хорошо, что подоспели наемники-печенеги, превосходные стрелки из лука, и быстро проредили толпы франков, которые уже хозяйничала на стенах.

Бой затих, когда на Константинополь опустила свое покрывало ночь. Пилигримы, злобно ворча и огрызаясь выстрелами из арбалетов, вернулись на суда и в лагерь, расположенный неподалеку от городских стен – чтобы зализать раны и приготовиться к решающему штурму. А что он будет последним, мало кто сомневался. Жители Константинополя, озлобленные поборами, новыми налогами и тем, что знать пошла против их воли, избрав императором не заслуженного воина, а хитрого интригана Мурзуфла, не хотели брать оружие, дабы помочь наемникам защищать город, а воинов Варанги не хватало, чтобы закрыть все бреши.

Василько смотрел на храм Святой Софии и вспоминал, как впервые попал туда в качестве телохранителя Исаака II Ангела. Император, в отличие от узурпатора Мурзуфла, отдавал предпочтение русам из Варанги. Они были не только его личными телохранителями-манглабитами, но и составляли костяк стражей, присутствовавших на всех торжественных церемониях.

Внутри храм был потрясающе великолепен. Озаренный дневным светом и паникадилами, спускающимися из девяти куполов на золотых цепях, он полнился толпами знати в богатых одеждах и воинских доспехах. Чины духовные, государственные, монашествующие, военные заполнили базилику от боковых кораблей[20] до галереи, и, казалось, уносились ввысь в золотых волнах света, лившегося из узких разрезов витражных окон.

В храме было сто семь колонн из ценных пород цветного камня. Сто семь – цифра, имеющая магический смысл. Каждая из этих колонн носила имя одного из византийских патриархов, возглавлявших христианскую церковь до постройки храма. Каменные опоры как бы представляли собой «столпы церкви».

Эта огромная церковь была сооружена при императоре Юстиниане. Он задумал построить не только самый большой храм на свете, но и наиболее богатый по внутренней отделке. Император-христианин хотел затмить пышностью своих языческих предшественников. Он собирался даже выложить золотыми плитками пол, но на это не хватило бы всех богатств империи. Пришлось довольствоваться разноцветным мрамором, волнистые линии которого должны были напоминать верующим волны райских рек.

Патриарх сошел с амвона, который был увенчан киборионом[21] и осенен золотым крестом, а из наоса[22] показались помазанники от всех церквей и во всевозможных мантиях. Здесь были епископы из Африки, смуглая кожа, орлиный нос и суровый вид которых так резко отличались от епископов Македонии, белокурых и приветливых. Были монахи-островитяне и простые священники из-за Дуная, где они обращали в христианство племена, еще исповедующие языческую веру. Множество других священнослужителей стояли сплошной толпой в сверкающих митрах, в облачении ряс, стихарей, епитрахилей и далматик, затканных необычайно сложными узорами, драгоценные нити которых передавали жаркие оттенки заходящего солнца, переливы занимающейся зари.

Колебанием крестов и хоругвей сбивалось острое пламя свечей, которое голубым и желтым сиянием расплывалось под сводами и бесследно исчезало в пространстве. В установленном порядке двинулась толпа через корабли и нартекс[23] ко всем выходам и поспешно построилась снаружи.

Народ склонился, крестясь и воспевая радостные похвалы Господу и басилевсу, в которых слышалось изумление столь выдающимся великолепием. Василько и другие русы-телохранители едва сдерживали толпу простолюдинов, которые собрались, чтобы увидеть пресветлый лик наместника Бога на земле. Такие случаи им выпадали очень редко.

Всколыхнулись стоящие в наосе чины, и задвигался балдахин, который несли над императором. Чело Исаака Ангела было сурово нахмурено, глаза сверкали, нос напоминал орлиный клюв, а пышная иссиня-черная борода (явно подкрашенная, подумал Василько, потому что он видел басилевса вблизи) ярко выделялась на фоне скрепленной у плеча драгоценным аграфом золотой узорчатой хламиды.

В сопровождении сановников император величественно проследовал с мечом в одной руке, с державою в другой, паря над лесом дрогнувших секир и золотых копий.

И опустел храм Святой Софии-Премудрости, показавшийся еще громадней в своей пустоте. Ярче обрисовалось пламя паникадил, прежде несколько потускневшее. Раскрылись появившиеся из облаков фимиама красочные лики: исполинские ангельские головы посреди белых скрещенных крыльев, крылатые ангелы на золотом фоне в прозрачных одеждах, вооруженные мечом и копьем, украшавший внутренний нартекс исполинский Иисус с Евангелием, восседавший на троне со спинкой, увенчанной двумя тиарами.

Проявилась в алтарной нише и Богоматерь с Младенцем во все своем божественном великолепии. Огромная фигура Небесной Царицы словно отделилась от золотого фона мозаики и воспарила в воздухе. Лицо Марии было исполнено женственности. Нежный овал, правильный нос, маленькие пухлые губы. Но главное – глаза. Огромные, печальные, неподвижные. В них таилась и скорбь, и строгость, и всепрощающая доброта, и отрешенность от всего земного.

Блестящая толпа выстроилась в иерархическом порядке: впереди всех Исаак Ангел и его телохранители, ожидавшие снаружи, затем епископы Европы, Азии и Африки, наконец, простые священники и монахи. Они проследовали на Форум Августа, обогнули статую Юстиниана и через бронзовые ворота Монофирос направились к Пропонтиде[24] по проходу, который окаймлял отдельно расположенный дворец Магнавры, построенный невдалеке от Великого Дворца с его зубчатыми стенами. Слева и справа прохода до самого моря тянулись сады, в которых утопали великолепные здания с бронзовыми куполами и мраморными стенами.

Проход заканчивался у скрещения дорог, расходившихся во все стороны лучами. Впереди находился спуск, перерезающий карусель – Триканистерион, перед которой на лужайках верховые стражи с бичами обычно объезжали лошадей. Вскоре нарисовался пышный дворец Буколеон, а напротив него – гавань, укрепленная двумя плотинами, на которых и остановилась пышная, величавая толпа.

Высокий императорский дромон с золотой кормой и пурпурными парусами отчалил от набережной, отбрасывая зыбкую тень на поверхность вод. За ним последовали и другие прогулочные суда – плоские медлительные барки и проворные паландрии, украшенные разноцветными лентами, цветочными венками и фальшивой позолотой бортов.

Басилевс взял с собой только личных телохранителей-манглабитов, и Василько, который со своим отрядом остался на берегу, облегченно вздохнул. Его давила невероятная пышность и торжественность процессии. Стражам нельзя было сделать ни малейшей ошибки. Поэтому напряжение было огромным.

Где теперь то время… Василько мечтательно вздохнул. Служить телохранителем Исаака Ангела было тяжело, но престижно. И платил он куда больше, нежели другие императоры.

Басилевс любил великолепие и пиры. Каждый его пир представлял собой горы хлеба, царство зажаренных и запеченных на угольях зверей и птиц под разными соусами, море разнообразной рыбы и океан самых изысканных вин. Он принимал через день освежительные ванны, натирался благовониями, опрыскивался духами, завивал волосы и свою великолепную бороду, и нацеплял на себя множество самых разных богатых одежд.

Исаак Ангел обожал разные забавы и услаждался песнями; он наполнил дворец шутами и карликами, отворил двери всякого рода комедиантам, скоморохам и песенникам. За всем этим следовало беспробудное пьянство, сладострастие и другие излишества, которые быстро разрушают организм здорового и благоустроенного государства. Постоянно разъезжая по местам, отличающимся красотой видов или превосходным климатом, он бывал в столице только наездами.

Более всего император был занят сооружением громадных зданий. В обеих дворцах – Влахернском и Большом – он построил великолепные бани и жилые помещения, воздвиг на берегах Пропонтиды роскошные дома, и велел насыпать в море искусственные острова. Он постоянно увеличивал тяжесть налогов и публично продавал на откуп должности, торгуя ими, как рыночный торгаш овощами.

Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава… Это латинское изречение Василько запомнил накрепко, потому что его сказал сам Никита Хониат, очень уважаемый человек, ученый, логофет секретов при Исааке Ангеле. Это была одна из самых высоких придворных должностей. Он очень неодобрительно относился к излишествам Исаака Ангела, но перечить или противиться ему не смел, дабы не очутиться в чреве бронзового быка на Воловьем Форуме.

Василько познакомился с Никитой Хониатом совершенно случайно, когда логофета секретов направили для переговоров с Иваном I Асенем, царем Болгарии. Варангам-русам, язык которых был похож на болгарский, что посчитали важным обстоятельством для успешных переговоров, было предписано охранять Хониата как зеницу ока. Вот тогда будущий кентарх и сошелся с ним. Это не было дружбой, но логофета сильно заинтересовал грамотный и начитанный рус, что среди варваров было редкостью.

После поездки они встретились еще раз, когда свергли Исаака Ангела. Логофету секретов понадобилась защита от беснующейся толпы, и он обратился к русам Варанги, как наиболее надежным воинам этерии. Однажды, когда они остались наедине, Никита Хониат, который уже знал, что случилось с императором, и сказал со скорбью в голосе: «Sic transit gloria mundi».

Когда при поддержке придворных и войска Алексей был провозглашен императором, Исаак попытался сбежать. Но в Стагире его схватили и выкололи глаза в Варнской обители. После этого его перевезли в темницу близ Диплокиона. Там в течение восьми лет он влачил грубую жизнь бедного поселянина и доживал свои дни как простолюдин, питаясь умеренным количеством хлеба и вина.

Лишь незадолго до смерти судьба еще раз вознесла Исаака на императорский трон. В 1203 году после бегства Алексея III из осажденного крестоносцами Константинополя, народ в своем крайнем стесненном положении вновь обратил взоры на Исаака Ангела, томившегося в заключении. Его провозгласили императором и, взяв за руку, с почестями возвели на трон.

Он немедленно послал вестников к сыну Алексею и уведомление к вождям крестоносцев о бегстве своего брата. После этого Алексей III сел в качестве соправителя на трон вместе с отцом. Но эта идиллия продолжалась всего год…

Василько круто развернулся, намереваясь продолжить свой путь, потому что за стенами, в лагере пилигримов раздались звуки труб, – сигнал побудки, но тут его окликнули. Он обернулся и увидел невзрачного человечка в темной одежде, напоминающей монашескую. Василько узнал его сразу.

Это был личный асикрит[25] Никиты Хониата. Его звали Элпидий. Несмотря на непритязательную внешность, асикрит принадлежал к уважаемому и богатому византийскому роду Атталиатов и отличался пронырливостью хорька и умом совы, которая была священной птицей древнегреческой богини Афины. Мало того, сова символизировала мудрость Христа.

Трудно сказать, зачем Элпидий служил у логофета секретов асикритом. По своему происхождению он мог занимать более высокую должность, Василько подозревал, что здесь не все чисто.

Но он старался держаться подальше от придворных и прочих вышестоящих, которые вели себя как пауки в банке. Василько общался с Элпидием настороженно, постоянно ожидая какого-нибудь подвоха со стороны хитроумного асикрита, хотя тот относился к нему весьма предупредительно и пытался улестить его разными способами – уж неизвестно, по какой причине.

– Приветствую тебя кентарх! – изобразив улыбку (она вышла несколько кисловатой), сказал асикрит.

Василько вежливо ответил на приветствие и вопросительно уставился на тщедушного Элпидия. Он сразу сообразил, что их встреча не случайная. Похоже, у Элпидия были какие-то новости, возможно, не очень приятные, судя по тому, как бледный асикрит с трудом сдерживал нервную дрожь.

В принципе это было понятно – второй день осады не сулил защитникам Константинополя ничего хорошего…

Со стороны они выглядели несколько странно: огромный воин в блестящем панцире с топором на плече и тщедушный монашек (издали Элпидия и впрямь можно было принять за священнослужителя), который едва доставал гвардейцу этерии до груди и глядел на него снизу вверх с елейным подобострастием.

– Тебя зовет мой господин, логофет секретов, – справившись с волнением, молвил Элпидий. – Прямо сейчас.

– Невозможно. Меня ждет мой отряд. Вечером…

– Вечером будет поздно! – с отчаянием повысил голос асикрит. – Ты должен явиться к нему немедленно! О том, что ты задерживаешься, твои воины уже знают. Я послал к ним гонца.

– Меня будут считать трусом! – вспылил Василько.

– Это приказ! – с железными нотками в голосе перебил его Элпидий, который вдруг растерял всю свою угодливость и, казалось, даже стал выше ростом. – Можешь считать, что он исходит от самого патриарха!

Это уже было серьезно. Его Божественное Всесвятейшество Архиепископ Константинополя – Нового Рима – и Вселенский Патриарх Иоанн X Каматир обладал огромной властью. В некоторых вопросах он был выше императора.

Папе Иннокентию III, который настаивал на воссоединении церквей, Иоанн отвечал, что не понимает притязаний римского епископа на первенство, так как все церкви произошли от Иерусалимской. Патриарх был человеком красноречивым, умным и ученым. Он даже против еретиков боролся не своей большой властью и авторитетом, а доводами и доказательствами.

Но в последнее время архиепископ сильно уронил свое патриаршее достоинство. Когда крестоносцы вновь возвели на престол императора Исаака II Ангела, а его сына Алексея III утвердили соправителем, Иоанн Каматир признал верховенство папы, чем внес большую смуту в ряды духовенства.

– Слушаюсь и повинуюсь, – сдержанно ответил Василько.

И пошел вслед асикриту, который со своими быстро семенящими короткими ножками был похож на сильно исхудавшего ежика. Только без иголок.

Никита Хониат находился в императорской библиотеке. Здесь хранились бесценные рукописи древних мыслителей, – Платона, Аристотеля и других – а также богословские манускрипты.

После знакомства с императорским логофетом секретов, пораженный его огромными знаниями, Василько, с детства обученный грамоте, начал посещать библиотеку, правда, тайно, ведь для наемника, да еще варвара, интерес к книгам был непонятным и даже подозрительным.

Поэтому Василько никому не рассказывал о том, что с увлечением читает разные интересные истории, забившись в самый дальний угол библиотеки. Мало того, он приходил туда в обычной одежде (правда, богатой; иначе его просто не пустили бы и на порог), по которой нельзя было определить, что он гвардеец этерии.

Библиотека открывалась после обедни. Книгохранитель ударял в деревянное било, монахи, священники и просто любители чтения брали с полок нужные им книги или манускрипты, и читали до вечера – до второго удара в било. Библиотекарь, он же и осветитель, записывал, кто что взял, а перед закрытием библиотеки книжный пристав проверял, все ли возвратили книги и чтобы они были в надлежащем виде.

Кроме императорской, в Константинополе существовали еще и публичная, а также патриаршая библиотеки. Но Василько не хотелось светиться на людях, и он предпочитал полутемный дворцовый зал, который редко кто посещал – в основном люди ученые и знатные. Он же, как гвардеец Варанги, имел беспрепятственный доступ во дворец.

Первенство по количеству выпускаемых книг и по их высокому качеству занимал Студийский монастырь. Основал его еще в V веке римский патриций Роман Студион. Все рукописи Студийского монастыря были на пергаменте очень высокого качества, который вырабатывался в монастырских мастерских. Библиотека, где монахам надлежало проводить праздничные дни, размещалась рядом с большим скрипторием[26].

В здании Большого Дворца находилась самая богатая библиотека избранных книг. Она была основана сыном Константина Великого – Констанцием Порфирогенетом, и многократно увеличенная при династии Комнинов. Книги находились и в покоях императора, и в дворцовых кладовых, и в храмах.

Основная часть библиотеки, которую посещал Василько, была расположена неподалеку от входа во дворец. Собственно говоря, она была встроена в одну из его стен. Там стояли каменные скамьи, а столами служили шлифованные мраморные плиты, положенные на невысокие подставки. Сами же столы примыкали один к другому. Располагались книги в шкафах, в специальных ящиках и вместительных сосудах, где большей частью хранились пергаментные и папирусные свитки. Стены дворца и лоджии были покрыты мозаикой и фресками, поэтому мебелью не заставлялись; шкафы устраивались в стенных нишах.

Никита Хониат был седой, как лунь. Его борода и волосы были коротко подстрижены, лицо темное, морщинистое, а в черных выпуклых глазах, казалось, плескались все знания поднебесного мира.

Одевался он просто. На нем была длинная серая туника, вышитая красными узорами и небрежно подпоясанная даже не ремнем, а витым шнуром – простой веревкой.

В библиотеке царила непонятная суета. Асикрит куда-то исчез, оставив Василько в некотором смущении. Престарелый ученый сыпал указаниями, а его помощники-нотарии укладывали в деревянные ящики самые ценные манускрипты и рукописи.

Увидев Василько, Никита Хониат приветливо кивнул своей седой головой и поманил за собой. Они прошли в скромное помещение, скорее всего, служившее кабинетом книгохранителя, и логофет секретов плотно притворил за собой дверь.

– Присаживайся, – указал он Василько на табурет; сам ученый устроился за столом.

Какое-то время Хониат внимательно приглядывался к Василько, будто впервые его увидел, а затем коротко вздохнул и кивнул головой, видимо, соглашаясь со своими мысленными доводами. Василько сидел молча; начинать разговор первым в присутствии столь высокопоставленного придворного было бы верхом невоспитанности.

– То, что я тебе сейчас скажу, filius principis regnantis, есть большая тайна, и принадлежит она даже не Византии, а нашей православной вере… – медленно роняя слова, сказал Никита Хониат.

Filius principis regnantis! По-латыни это означает княжич! Откуда Никита Хониат узнал его самый сокровенный секрет, о котором Василько все те годы, что он провел в Варанге, боялся не только вспоминать, но даже проговориться во сне?!

– Удивлен? – спросил Никита Хониат, и на его лице появилась благожелательная улыбка. – Я сам поначалу удивился, когда простой гвардеец этерии оказался книжником.

– На Руси много грамотных людей…

– Это мне известно. Но я все равно поинтересовался твоим происхождением; уж больно ты непохож на простолюдина. Как я это сделал? Довольно просто, хотя это и стоило денег. У нас на Руси есть много друзей, готовых оказать любую услугу. И я оказался прав – в Варанге служит не просто рус, а полоцкий княжич. Нет-нет, об этом знаю только я! Признаюсь, у меня были на тебя некоторые планы… но, увы, латиняне внесли в них существенные коррективы.

– Так вот кому я обязан своим возвышением…

– Именно так. Должность кентарха и титул спафария ты получил по моей протекции.

– Я, конечно, весьма благодарен за это и признателен, но зачем?..

Вопрос Василько был, что называется, по существу; он слишком долго жил в столице империи, чтобы поверить в то, что благодеяние по отношению к нему было совершено из чистых побуждений, без каких-либо задних мыслей и намерений.

– Видишь ли, в Константинополе трудно что-либо утаить… – Никита Хониат многозначительно сощурился.

Василько понял, о чем шла речь. И касательно Руси, и в отношении столицы империи. Византийские императоры и полководцы выстроили целую систему разведывательных и полицейских служб.

Кроме равдухов, подчиненных градоначальнику-эпарху и занимавшихся поисками воров, убийц, тайных еретиков, беглых – начиная с неоплатных должников казны и кончая рабами частных лиц, существовали еще и так называемые «куриози» (любопытствующие), которые выявляли лиц, пользующихся привилегиями незаконно.

Начальник куриози был важнейшим сановником, контролировавшим почтовую службу империи; по своим полномочиям он стоял выше управляющего императорской канцелярией. Кроме того, были еще агенты «ин ребус» – по общественным делам. Вместе с телохранителями императора им предписывалось всегда находиться во дворце и быть в распоряжении басилевса в любое время.

Со временем под руководством начальника куриози появилась и новая секретная служба, глава которой получил титул логофета. Секретные агенты логофета осуществляли повсеместный контроль за чиновниками.

Многие руководители официй (канцелярий префектов) были из числа агентов высшего ранга. Они осуществляли контроль исполнения указов императора, следили за бесперебойной работой эпархов, за теми, кого подозревали в предательстве или незаконных действиях.

Нередко агентов логофета секретной службы, чаще всего под видом купцов или послов, а то и перебежчиков, подсылали даже к иноземным правителям. Поэтому Василько мог побиться об заклад, что один из них побывал по заданию Никиты Хониата в Полоцке и выяснил подробности его биографии.

– И твои ночные встречи с Альбией, дочерью члена Консистории, для службы логофета секретов долго не могли оставаться тайной, – продолжил Хониат. – Конечно, брак патрицианки и варвара-руса, императорского гвардейца, дело немыслимое. Но когда он спафарий, да вдобавок русский княжич, то ситуация начинает выглядеть несколько в ином свете. Византия заинтересована в налаживании связей с православной Русью. Но даже это не главное…

Никита Хониат помрачнел, нахмурился. Глубокая печаль легла на его высокое чело. Верно говорится – многие знания, многие горести.

Василько интуитивно понял, что логофет секретов сейчас скажет нечто серьезное, имеющее прямое отношение к его судьбе. И не ошибся.

– Два столпа, наверху которых всегда находятся отшельники-столпники, надеюсь, тебе известны…

– Кто ж их не знает, – ответил Василько.

Столпы стояли на одном из форумов, и каждый из них был толщиной в три обхвата. В высоту они достигали не менее двухсот локтей[27]. На самом верху каждого столпа, в маленьком укрытии, пребывали отшельники. Внутри столпов находились лестницы, по которым они туда взбирались. Снаружи столпов были нарисованы и записаны все происшествия и все завоевания, которые случились в Константинополе или которым суждено случиться в будущем.

Никому не дано знать о происшествии до того, как оно произойдет. Поэтому пророчества, нарисованные на столпах, мало кого интересовали. Тем более что возле храмов в любой день можно было наслушаться от юродивых и монашествующих проходимцев разных предсказаний до умопомрачения. Бросай им только денежки. Если случалось что-то очень важное в жизни империи, народ шел к столпам из ротозейства.

Конечно, когда происшествие свершилось, очень легко прочитать смысл картинок и разных закорючек на столпе. Толкование очередной важной новости проявлялось, словно в зеркале. Люди смущенно чесали в затылках и спрашивали друг друга: как же это я ничего не заметил ранее?!

– Никогда не пытался разобраться в тайных смыслах предсказаний, начертанных на столпе? – полюбопытствовал логофет секретов.

– А зачем мне все это? – беспечно ответил Василько. – Воину надлежит заботиться о своем оружии, заниматься физическим совершенствованием и молиться, чтобы ему на поле брани помогли высшие силы, у которых свои замыслы, неподвластные человеческому разуму. А разные заумные вещи должны интересовать мудрецов, философов и прочих ученых.

– И то верно, – согласился Никита Хониат, с одобрением посмотрев на кентарха. – Это еще раз подтверждает мое мнение, что я в тебе не ошибся. Пророчества на столпе и впрямь мудрены. Не каждому человеку дано разгадать их смысл, даже ученому. Однако мне удалось (уж не знаю, хорошо это или плохо) кое-что прочитать, и то, что я узрел, было ужасным. Неизвестно, кто из святых сделал это пророчество (возможно, даже Симеон Столпник), но на столпе записано, что Константинополь вскоре падет. Там нарисованы и корабли пилигримов, и сами франки с коротко остриженными головами в железных кольчугах. А что будет, когда они победят наше воинство и ворвутся в город, не мне об этом тебе рассказывать.

«Не нужно быть слишком мудрым, чтобы понять – город мы не удержим», – скептически подумал Василько. Но благоразумно промолчал. Он уже понял, что ему предстоит некая тайная миссия, так как Никите Хониату понадобился верный, преданный человек, лично ему обязанный.

А Василько и впрямь был благодарен логофету секретов за участие в его судьбе, хотя об этом даже не догадывался. Не будь он кентархом этерии, Альбия могла просто не заметить его. Ведь варангов много, а кентархи, тем более – спафарии, всегда на виду.

– Тебе предстоит покинуть Константинополь, – не стал дальше интриговать Василько логофет секретов. – Сегодня же, ночью. А готовиться к уходу нужно немедленно, с этого момента.

– Но я не могу оставить своих гвардейцев! Они подумают, что я струсил и сбежал!

– То, о чем они будут думать, тебя не должно волновать! – отрезал Никита Хониат. – Ты на службе, и это приказ! – Тут он немного смягчил свой негромкий голос, который вдруг зазвучал как боевая труба, и продолжил уже тише: – И еще – то, что тебе предстоит сделать, будет великим подвигом во имя Веры.

Василько мрачно потупился. Приказ есть приказ, он человек военный, а значит, обязан исполнить все, что ему предписано. Но даже перспектива свершить священный подвиг не могла избавить его от ужасных мыслей.

Он прекрасно знал, что творят в захваченном городе солдаты, которым по неписаным законам военного времени положено три дня на его разграбление. Убийства, поджоги, насилие… Что будет с Альбией? Нет, ее нельзя оставлять в Константинополе! Он наемник, но не раб! И не обязан повиноваться всем прихотям власть имущих!

Логофет секретов словно подслушал мысли кентарха. Он мягко улыбнулся и поманил его за собой. Василько послушно прошел за ним в крохотную комнатушку-кладовую… и остолбенел. Печально глядя на огонек одинокой свечи, там сидела Альбия!

Она была в дорожной одежде, а рядом с ней, на полу, лежал объемистый тюк, явно с ее вещами. Увидев Василько, она слабо вскрикнула, подхватилась на ноги и, не обращая внимания на Никиту Хониата, прильнула к его широкой груди.

– Вы уезжаете вместе, – сказал логофет секретов. – Достопочтенные родители Альбии дали свое согласие и благословение, – предупредил он вопрос, который уже готов был сорваться с уст Василько. – Что касается ее самой, то она готова пойти за тобой хоть на край света.

– Да, да, я согласна! – горячо воскликнула Альбия.

– Вот и хорошо. Ты, деточка, пока посиди здесь, – по-отечески сказал Хониат девушке. – Нам нужно решить еще несколько важных вопросов.

Они вернулись в кабинет книгохранителя. Логофет секретов взял его за руку, подвел к иконе Божьей Матери, перед которой едва теплилась лампадка зеленого стекла, и, указав на Евангелие, которое лежало на столике под иконой, сурово сказал:

– Поклянись на Священном Писании всем тем, что тебе дорого, в том числе и жизнью твоей возлюбленной, что исполнишь мой наказ, как должно, и что тайну, которую я передаю тебе из уст в уста, никому не откроешь даже под страшными пытками!

Василько поклялся с легким сердцем. Еще бы! Ведь он получил Альбию, притом с благословением ее родителей! Которое конечно же было получено от них под огромным давлением авторитета Никиты Хониата, а то и самого императора.

Но этот вопрос мало волновал кентарха. Потрясенный неожиданным оборотом событий, Василько готов был свершить любой подвиг. Мечта сбылась! – ликовал княжич.

– А теперь слушай… – Никита Хониат вернулся к столу, оба сели, и он продолжил: – Тебе не раз доводилось присутствовать во время богослужения в храме Святой Софии. И ты, наверное, заметил, что императрица держит в руках золотой дискос, Колыбель Мессии – Христа-младенца. Именно она является хранительницей священного сосуда.

– Как не заметить…

По правде говоря, золотой дискос явно был тяжеловат для женских рук. Поэтому его поддерживали еще и придворные дамы. Обычно вслед за ним несли Священное копье сотника Лонгина, которым он облегчил страдания распятого Христа, пронзив им бок Спасителя.

Эти реликвии хранились в храме Святой Премудрости. Кроме них, там находились две части подлинного Животворящего Креста, два гвоздя, которыми были пробиты руки и ноги Христа, хрустальный сосуд с его кровью, багряница, которую сняли с Иисуса, когда вели на Голгофу, и венец из терна с острыми, как шило, шипами.

– Так вот, драгоценный сосуд – Колыбель Спасителя, подаренная Марии волхвами. Однако та, что присутствует во время литургий в храме Святой Софии, всего лишь копия. Нет, нет, святость сосуда лишена изъянов! Это не подделка, а настоящая реликвия. Но Золотая Колыбель – самая большая тайна Византии. И самая большая ценность. Поэтому она скрыта от глаз в церкви Фаросской Божьей Матери при императорском дворце. Прежде Колыбель – или просто Чаша – находилась в Иерусалиме в храме Сиона, поставленном на месте, где проходила Тайная Вечеря. Впоследствии, она была перевезена в Константинополь. И теперь ей предстоит новое путешествие – дабы наша святыня не попала в грязные лапы латинян, которые покусились не только на сокровища Константинополя, но и на нашу истинную веру.

Василько был ошеломлен. Ему доверили невероятную тайну! Она выше всех благ на земле. Если он не исполнит наказ логофета секретов, то гореть ему в аду. Василько уже сообразил, что ему предстоит быть стражем Чаши.

Но на чем ее везти и куда? Ответ на его немой вопрос не замедлил последовать.

– В потаенной бухте вас с Альбией уже ждет быстроходная хеландия с надежной командой, – сказал Никита Хониат. – Матросы и воины, которые поступают в твое распоряжение, вполне надежны и будут служить тебе верой и правдой. И не удивляйся – все они монахи. А чтобы и впрямь тебя не посчитали дезертиром, можешь взять из своей сотни гвардейца-руса, который не привязан к Константинополю никаким узами, а главное – семейными. Кроме того, назначишь кого-нибудь вместо себя тетрархом. И сообщишь гвардейцам, что поступаешь в мое распоряжение. На корабле имеется запас провианта для длительного плавания, несколько хороших лошадей (княжичу и его невесте не пристало ходить пешком), оружие, в том числе «греческий огонь», а Колыбель и ценности для безбедной жизни в дальних краях вы доставите на корабль вечером, в темноте.

– Но как мы выйдем из города? Ведь он окружен пилигримами и венецианцами. Мимо них даже мышь не проскочит.

Никита Хониат снисходительно улыбнулся и ответил:

– Вы уйдете через потайной ход. Он известен единицам. Я и сам недавно о нем узнал. И был приятно удивлен – не скрою. Он дал надежду, что наша главная реликвия будет спасена.

– Понятно… А куда нужно отвезти Золотую Колыбель и где ее спрятать?

– Ты отправишься в Готию[28]. В свое время Комнины сослали туда патрицианское семейство Гаврасов, – потомков святого Феодора Гавраса[29], – где они основали православное княжество. Туда пилигримы точно не доберутся. По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. В Готии князьями Гаврасами уже построены сильные крепости, там много неприступных гор, где можно обустроить монастырь, в котором найдется место и для священной Чаши. Средств на сооружение монастыря и хранилища священной реликвии у тебя будет вполне достаточно…

13 апреля 1204 года Константинополь пал. Крестоносцы не встретили практически никакого сопротивления. Ворвавшись в византийскую столицу и думая, что теперь борьба разгорится с новой силой (потери при первом штурме были очень большими; при осаде всего лишь одной башни погибли около сотни солдат), рыцари окопались лагерем вблизи стен. Они не решались продвигаться к центру.

Каким же было их удивление, когда утром следующего дня они увидели, что горожане и не собираются подниматься на защиту своей столицы! Константинопольский плебс не пожелал класть свои головы за императора, узурпировавшего трон.

Это было настоящее чудо. Но секрет «чуда» оказался прост. Крестоносцам помогали некоторые греческие аристократы и кое-кто из константинопольских купцов. Часть местных землевладельцев давно уже продавала продукты своих поместий латинским купцам, а отдельные византийские коммерсанты играли роль посредников в этих сделках.

Для них важнее всего было сохранить на будущее коммерческие связи с латинянами. Именно на их поддержку рассчитывали крестоносцы, и в первую голову венецианцы. И их расчет оказался верным.

Алексей Мурзуфл, прихватив столько сокровищ, сколько мог унести, сбежал ночью через потайной ход, вслед за Василько и Альбией, который вместе с Андрейко едва дотащили до поджидавшего их корабля сундуки с золотом и драгоценностями, а также священную Чашу, и вещи своей возлюбленной. Как выяснилось позже, Никита Хониат немного задержался, и едва спасся вместе с семьей от верной гибели благодаря дружеской помощи знакомого византийского купца.

Он бежал в Селимврию, а затем оказался при дворе Феодора I Ласкариса в Никее, где и умер в 1213 году, оставив после себя рукопись под названием «История». Ее он спасал, бросив в поверженном Константинополе все свое имущество. Рукопись представляла собой подробное описание истории Византии и соседних народов с 1118 по 1206 год.

Мурзуфл не забыл взять с собой и Евдокию, дочь императора Алексея III Ангела, в которую был влюблен (прежде у него было две жены, с которыми он развелся) – не без задней мысли. Из столицы он отправился в Лариссу, где жил низложенный император, и предложил ему военный союз против пилигримов.

Алексей III принял Дуку с притворной лаской, велел изготовить для него и дочери баню, но затем голого Мурзуфла схватили и ослепили. Спустя некоторое время Алексей Ангел передал его крестоносцам, которые приговорили Алексея Дуку к смерти. Его подняли на высокую колонну Феодосия и сбросили оттуда вниз.

Захватив Константинополь, франки набросились на дворцы, храмы, купеческие склады. Они грабили дома, разоряли гробницы, разрушали бесценные памятники искусства, предавали огню все, что попадалось под руку. Захватчики поджигали дома, чтобы выгнать из них жителей и тем самым предотвратить уличные бои. Буйное неистовство воинов, насилия над женщинами, пьяные вакханалии победителей продолжались три дня. В пьяном угаре было убито несколько тысяч горожан.

Робер де Клари, пикардийский рыцарь, участник Четвертого крестового похода, автор хроники «Завоевание Константинополя», писал:

«…Все захваченное добро снесли в некое аббатство в самом городе. Столько там было богатой утвари из золота и серебра, столько златотканых материй, столько разных сокровищ, что это казалось настоящим чудом. Но люди, которые должны были охранять это добро, растаскивали драгоценности, брали все, что хотели».

Дворец Львиная Пасть, который взял себе маркиз Бонифаций Монферратский, имел пять сотен покоев, и все они были выложены золотой мозаикой. Во дворце находилась церковь Фаросской Божьей Матери. Все дверные петли и задвижки в ней были сделаны целиком из серебра. Там не было ни одного столпа, который не был бы либо из яшмы, либо из порфира, либо из других благородных драгоценных камней. А настил часовни из белого мрамора, гладкий и прозрачный, казалось, сделали из хрусталя.

…Главный престол Святой Софии был очень богат. Престольная доска была отлита из золота и украшена драгоценными каменьями, вокруг престола стояли серебряные столпы, которые поддерживали терем над ним. Храм освещался доброй сотней люстр, и не было ни одной, которая не висела бы на толстой серебряной цепи толщиной в человеческую руку».

Алчность рыцарей не знала границ. Знатные бароны и венецианские купцы, рыцари и оруженосцы словно состязались друг с другом в расхищении богатств византийской столицы. Они не давали пощады никому, и ничего не оставляли тем, у кого что-нибудь было. Потревожены были даже могилы византийских басилевсов, в том числе саркофаг императора Константина I, откуда унесли различные драгоценности.

Жадных рук крестоносцев не избежали ни церкви, ни предметы религиозного почитания. Крестоносцы разбивали раки, где покоились мощи святых, хватали оттуда золото, серебро, драгоценные камни, а сами мощи выбрасывали на свалку.

Не было сделано исключения и для самого собора Святой Софии. Оттуда были вывезены предметы искусства чрезвычайной редкости, серебро и золото, которыми были обложены кафедры, притворы и врата.

Войдя в азарт, пьяные грабители заставили танцевать на главном престоле обнаженных уличных женщин и не постеснялись ввести в храм мулов и коней, чтобы вывезти награбленное добро. Латиняне, «ревнители христианской веры», не пощадили не только частное имущество горожан, но, обнажив мечи, ограбили православные святыни.

От погромщиков, закованных в рыцарские латы, не отставали грабители в сутанах. Католические попы рыскали по городу в поисках прославленных константинопольских реликвий. Аббат Мартин Линцский, присоединившийся к банде рыцарей, совместно с ними разграбил знаменитый константинопольский монастырь Пантократора.

Безвестный хронист из Гальберштадта написал, что когда епископ этого города Конрад вернулся в 1205 году на свою родину, в Тюрингию, перед ним везли телегу, доверху нагруженную разной драгоценной утварью и священными сосудами из серебра и золота. В Западной Европе не осталось ни одного монастыря или церкви, которые не обогатились бы украденными византийскими реликвиями…

Однако бывший кентарх гвардейцев этерии византийского императора полоцкий княжич Василько об этом ничего не знал. Когда грабеж Константинополя находился в самом разгаре, хеландия подходила к берегам Готии. Это было новое, добротное судно, нисколько не похожее на те, что бороздили моря под флагом Византии. По размерам хеландия была меньше дромона, имела более узкий, хищный корпус, две мачты и всего один ряд весел. Своими обводами она напоминала драккары викингов и обладала такой же высокой скоростью и маневренностью.

Хеландия отличалась от драккара наличием в команде двух опытных сифонаторов и установки с «греческим огнем» на носу, благодаря которой можно было, не сближаясь, сжечь любой вражеский корабль. Если гребцы и воины были монахами, то наварх (капитан), бандофор – его помощник, кормчий-кибернет, проревс, отвечавший за оборудование на носу хеландии, сифонаторы и несколько человек, управляющихся с парусной оснасткой, были профессиональными моряками.

Несмотря на весну с ее обильными штормами, плавание оказалось весьма приятным. Ярко светило солнце, дул попутный зефир, что позволило гребцам отдыхать и копить силы, и был этот легкий ветерок теплым, шелковистым, и приятно ласкал лицо.

Василько от счастья вознесся на седьмое небо. Рядом с ним постоянно находилась Альбия, и они ворковали у борта, как голубь и голубка, не обращая внимания на команду хеландии. Впрочем, все матросы во главе с капитаном повиновались ему беспрекословно.

Оказавшись на судне, Василько первым делом предъявил наварху грамоту с позолоченной свинцовой моливодулой, печатью самого императора, где красной киноварью на тонко вычиненном пергаменте было написано, что он находится в должности турмарха – вице-адмирала. Чинопочитание в византийском флоте было развито чрезвычайно, и наварх, который считался на корабле едва не наместником самого Всевышнего, немедленно признал превосходство Василько и подчинялся ему беспрекословно, со священным трепетом…

И вот, наконец, впереди, в зыбком утреннем тумане, показались горы Готии. Взволнованный Василько не стал будить Альбию. Им определили место в каюте капитана, и она сладко спала, досматривая утренние сны. Девушку, конечно, волновала судьба ее родителей, но радость от того, что теперь она рядом с возлюбленным и никто не сможет их разлучить, затмила все остальные ее чувства. Она была просто счастлива. А счастье всегда эгоистично.

В какой-то момент Василько почувствовал сзади что-то необычное. Он резко обернулся и увидел, как из-под люка, который закрывал трюм, где в одном из сундуков хранилась Золотая Колыбель Спасителя, выбивается яркое голубоватое свечение. У Василько волосы встали дыбом. Он смотрел, как завороженный, не веря своим глазам…

Свечение погасло так же внезапно, как и появилось. Василько не знал, сколько оно длилось. Ему показалось, что прошла вечность.

Когда он пришел в себя, на палубе появился наварх и стал отдавать своим зычным голосом команды. Хеландия уже подошла достаточно близко к берегу Готии, впереди виднелись буруны, поэтому требовалась большая осторожность, чтобы не напороться на камни.

Василько встал на колени и истово перекрестился в сторону берега. Теперь он точно знал, что священная реликвия будет в целости и сохранности. Она приняла свое новое местопребывание. А еще полоцкий княжич Василько дал себе зарок до конца своей жизни хранить и защищать Колыбель Христа.

Жители Венеции уверены, что их город построен на воде по небесному повелению. Это само по себе чудо – строить на море. И Венеция действительно стала городом чудес. Божественное происхождение города подтверждается совершенной архитектурой и ее торговым превосходством.

Предками венецианцев считались венеты. Они были в основном купцами, торговали янтарем и воском, медом и сыром, добывали соль. Венеты одевались во все черное, и этот цвет стал отличительным в одежде венецианских аристократов. Спасаясь от варварских племен с Севера и с Востока, венеты оставили далеко позади свои города или селения. Так они оказались в диком месте, в широкой и неглубокой лагуне, в которой смешивались пресная вода материковых рек и соленая вода Адриатики.

При отливе обнажался берег моря, изрезанный ручьями, речками и небольшими проливами. Во время прилива были видны наносные островки, покрытые болотной травой. Мелководья поросли камышом и дикими травами, невысоко поднимавшимися над поверхностью.

Болота вода заливала лишь изредка. Они образовали обширное пространство, испещренное прудами и островками. Топи, до которых не доходил прибой, были так же темны и неприветливы, как воды. Линия поросших сосновыми лесами островов, состоящих из песка и речных наносов, защищала лагуну со стороны моря.

Несмотря на то, что лагуна находилась недалеко от некогда важных центров римской цивилизации, она была пустынной и изолированной. Тишину нарушали только крики птиц, рокот морских валов да звук ветра, шелестевшего в камышах.

Ночью здесь царила тьма, луна освещала лишь неугомонные волны. Но при дневном свете, когда изгнанники прибыли сюда, море тянулось туманной линией, а покрытое облаками небо будто отражало серебристую рябь воды. Со всех сторон их заливал свет. Они нашли остров. И голос, подобный шуму многих вод, велел им построить церковь на обретенной земле. Это одна из историй возникновения города, которую рассказывают венецианцы.

Болота, топи и заливаемый приливом берег были защищены с моря длинным и узким песчаным барьером, разделенным на острова несколькими проливами. В лагуне всегда кто-то жил, ведь и дикие места бывают изобильными. С самых ранних времен здесь были небольшие зоны обитания людей – рыбаков и охотников, привлеченных пернатой дичью, дарами моря, в частности осенним движением рыб из рек в море. Болота служили природным источником для сбора соли. А она была очень ценным продуктом во все времена.

Но как могли строить на столь ненадежной земле? Как строить на тине и воде? Хитроумные венеты быстро нашли выход – они забивали в ил деревянные сваи длиной не менее восьми локтей, пока они не достигали слоя более твердой глины и плотного песка. Так возникли первые бревенчатые casoni – дома с камышовыми покатыми крышами.

Однако Венеция, как таковая, еще не родилась. Ее нет на карте IV века, на которой лагуна изображена как ненаселенный морской район. Венецианцы утверждают, что город был основан в полдень 25 марта 421 года бедным рыбаком Джованни Боно, или Джованни Добрым. Так это или нет – не суть важно. Венеция для ее жителей – это вопрос веры.

На самом деле город возник век спустя, после вторжения ломбардцев на северо-восток Италии. Но, в отличие от гуннов, ломбардцы не собирались убираться с награбленным добром восвояси. Они заняли прибрежную область, которая стала называться Ломбардией.

Венеция родилась в процессе бегства венетов от ломбардцев. Чтобы противостоять морю, поселенцы ограждали землю скрепленными между собою деревянными столбами, отводили воду, делали насыпи из булыжников, осадочных пород и песка с дюн. Это и было начало города.

Изгнанники выбрали группу островов на середине лагуны под общим названием Ривоальто – Высокий берег. Со временем там построили Большой мост и стали называть это место Риальто. По островам текли ручьи и потоки, но была и река, приток Бренты, – Ривоальтус, которая со временем превратилась в канал.

Венеция состоит из ста восемнадцати островов, которые в результате упорного труда были соединены. Поначалу существовали разрозненные островные церковные приходы. Одни управлялись монастырями, другие – маленькими общинами, к примеру, рыбаков или солеваров. Были общины кораблестроителей. Они группировались вокруг церкви и колокольни. Там всегда была зеленая лужайка, которую называли campo – площадь.

На campo находился колодец или водоем с пресной водой, наполнявшийся частыми дождями. Дома были, как правило, деревянные, с камышовыми крышами, хотя жилища видных горожан уже строили из кирпича и крыли черепицей. Некоторыми островами управляли бежавшие с материка влиятельные семьи, которые взяли с собой слуг, чтобы возделывать сады и виноградники. У каждого острова был свой святой покровитель.

Очередное вторжение способствовало объединению. В 810 году Пипин, сын императора Карла Великого, привел войска в лагуну, чтобы заявить на нее права империи франков. Он попытался штурмовать усадьбу дожа, но тот бежал на остров Ривоальто. Пипин пустился в погоню, но его флот завяз в болотах.

Каковы бы ни были истинные обстоятельства поражения, Пипину пришлось отказаться от своих замыслов. Таким образом, место, куда бежал дож, доказало, что оно безопасно. Укрытая среди болот, Венеция была неприкосновенна. С моря ее защищали острова и мели, а от материка отделяла вода. После вторжения франков местопребыванием дожа стала Венеция. Она сделалась центром лагуны. И город начал свою большую, наполненную событиями жизнь.

В X веке Венеция уже была вполне состоявшимся средневековым городом, в котором свиньи бродили по улицам, а пастбища и сады чередовались с домами и церквами. Здесь были районы с названиями «На Болоте», «В Зарослях» или «В Водорослях».

Острова соединяли плоские деревянные мосты без ступенек, по берегам каналов росли деревья, на островах раскинулись луга, где паслись стада крупного рогатого скота и овец. Там были виноградники и фруктовые сады, пруды и маленькие озера. На центральных островах, которые постепенно соединяли, были дворики и calli – узкие улочки, определившие неповторимый облик Венеции.

К концу первой четверти IX века пространство вокруг места, которое позже назвали площадью Святого Марка, сложилось. Там построили Дворец дожей с большой герцогской церковью, посвященной византийскому Святому Теодору, а самые влиятельные семьи начали сооружать вокруг площади свои дома, чтобы быть ближе к средоточию власти.

В результате этой перестройки расчистили поля, уступившие место площадям, а большой зарыбленный пруд засыпали, и образовалась piazzetta – небольшая площадь перед Дворцом дожей. Вплоть до XIII века город не назывался Венецией. Этот регион лагуны был известен как Венето или Venetia.

И, конечно, островитяне всегда наблюдали за морем. Оно было неотъемлемой частью их жизни. Где бы они были без моря? Венеция такая же часть моря, как приливы или волны.

Венецианской атмосфере изначально присуще что-то тревожное, как предчувствие шторма. Соль в воздухе, туманная от испарений атмосфера, дымка легко превращается в морской туман, из-за чего воздух будто плавится над домами. Соль и сырость оставляют серебристые следы на беленых стенах домов, делая их похожими на перламутровые.

Пол базилики Святого Марка слегка волнистый, словно прихожане бредут по волнам. Мраморные колонны собора с прожилками, тоже струйчатые, будто волны. Острова и песчаные отмели, на которых была построена Венеция, казались первым поселенцам спинами спящих китов. На капителях во Дворце дожей изображены крабы и дельфины, на церквях видны барельефы ракушек. Венеция – это город моря.

Море воплощает все изменчивое, непостоянное, случайное. Это беспокойная и своевольная стихия. Море возникает в бесконечных вариациях цветов и узоров. Венецианская живопись славилась текучестью цвета, мазками краски, обладающими собственным весом и объемом. Все находилось в движении. Как в венецианской живописи, так и в скульптуре чувствовалось влияние морской стихии, а мозаики по преимуществу изображали библейские легенды о море.

В церкви Санта-Марии дель Ассунты каскады серого, зеленого и белого мрамора имитировали драпировки, напоминающие волны, катящиеся вниз по стенам церкви и застывающие в момент тишины и спокойствия. Когда лучи солнца пронизывали мрак внутри церкви, то благодаря полу из зеленого мрамора она казалась таинственной подводной пещерой.

Каждую весну, в праздник Вознесения, в Венеции совершался ритуал, названный «бракосочетание с морем». «Супругом» выступал дож, который брал в «жены» бурные морские воды.

После мессы в соборе Святого Марка дож и его свита плыли на великолепной церемониальной галере в сопровождении знати и глав гильдий к той части Лидо, где воды Адриатики смешивались с водами лагуны. Стоя на носу, патриарх Венеции выливал большую бутыль освященной в храме воды в смешивающиеся течения, чтобы воды земли и святого духа становились нераздельны, и бросал обручальное золотое кольцо в волны со словами: «Мы берем тебя в жены, о море, в знак истинного и вечного господства!»

Погода в Венеции морская. Воздух был влажен и пропитан солью, что благоприятствовало образованию тумана или дымки. Весна мягкая и прохладная, с Адриатики обычно дует сильный ветер. Лето чаще всего было знойным и тягостным, но как только солнце скрывалось за горами Фриули, воздух становился прохладнее благодаря дующим с моря бризам.

Осень – вот время года, когда Венеция становилась особенно прекрасной. Осенний воздух – воздух меланхолии и прощания. Осенью часто шли дожди, и в воздухе появлялся приглушенный серый цвет, а небо приобретало жемчужный оттенок.

Когда шел дождь, вода накапливалась в каменных желобах на крышах церквей и домов и бежала по трубам, пока не достигала подземных водоемов. Здесь она фильтровалась сквозь массу песка, прежде чем попасть в колодезную шахту. Вода в колодцах, которые в Венеции встречались повсеместно, была пресной и чистой.

Вода являлась сутью жизни, а колодец служил основой заведенного социального порядка в приходе. Железная крышка, закрывавшая отверстие каждого колодца, открывалась в восемь утра, поэтому у колодца в течение всего дня толпились люди.

Колодцы нередко пересыхали. Венеция, стоящая на воде, время от времени страдала от жажды, потому что после штормов в колодцы проникала соленая вода. В этом случае к рекам Боттенига и Брента посылали корабли, дабы привезти запас пресной воды.

Во Дворце дожей находились две большие общедоступные цистерны, оттуда bigolanti (водоносы) разносили свой драгоценный груз. В основном это были крестьянки из Фриули в ярких юбках, белых чулках и соломенных или фетровых шляпах. Они ходили по Венеции с медными ведерками, выкрикивая: «Acqua, acqua fresca!»[30]

Именно эту превосходную воду и пили два закадычных дружка – Андреа Гатари и Джованни Аретино, с утра измученные нестерпимой жаждой. И не потому, что в Венеции стояла летняя жара, – наоборот, летняя погода баловала прохладой, – а по той причине, что шалопаи до полуночи проторчали в таверне «Белый лев», привлекавшей венецианскую молодежь свободой нравов, недорогой кухней и превосходным вином, крепость которого была выше всяческих похвал.

«Белого льва» соорудили в 1324 году, о чем свидетельствовала надпись на его вывеске, то есть, лет сто назад, весь он дышал благородной стариной, но главным достоинством таверны было то, что она находилась в квартале борделей и торговцев тряпьем, куда очень редко заглядывали служители «черной инквизиции» – Судебного комитета. Это была маленькая Венеция внутри большой.

Судебный комитет вызывал в городе страх и ненависть. Он обладал властью, равной власти Сената, занимался предотвращением угрозы беспорядков и беззакония в пределах республики, и его полномочия были весьма широки.

Члены Комитета встречались тайно каждый день. Они носили черные мантии, за что их и прозвали «черными инквизиторами». Комитет использовал тайных агентов и сеть осведомителей во всех частях города. Комитет не разрешал свидетельствовать обвиняемому, а его свидетели не могли подвергаться перекрестному допросу.

Обвиняемого по большей части допрашивали в темноте, а из комнаты трех глав Комитета лестница вела в подземную тюрьму и камеры пыток. Вердикты Комитета не подлежали обжалованию. Приговоры – изгнание или смерть через удушение или утопление – приводились в исполнение без промедления.

У молодых людей уже немало накопилось мелких и крупных грехов, поэтому они старательно избегали встреч с «черными инквизиторами». Оба были записными бретёрами и дрались так часто, что давно заслужили изгнания из Венеции.

Но венецианцы, считавшие честь главным достоинством любого мужчины, которое нужно отстаивать любыми способами, не спешили докладывать «черным инквизиторам» об очередной драке с применением оружия.

Да и сами члены Комитета смотрели сквозь пальцы на подобные «безобразия», не без основания считая, что хорошим воинам, столь необходимым республике, нужна каждодневная практика. И не просто учебные бои, а смертельные схватки, когда боец сражается на пределе своих сил и возможностей, видит кровь и получает ранения, тем самым закаляя свой характер и повышая личное мастерство во владении клинком.

– О-о, бог мой! – простонал Джованни Аретино, вылив остатки воды на свое разгоряченное чело. – Зачем мы после «Белого льва» потащились в «Кастеллетто»?!

Так назывался городской публичный дом, которые посещали еще деды юношей.

– А все потому, что омбра[31] в этом гнусном борделе чересчур крепкая, – мрачно отвечал Андреа Гатари. – В вино явно что-то подмешано – дабы мы не жалели денег на девиц. Эй, милашка, плесни мне еще кружечку твоего целительного прохладного напитка!

Черные глаза под соломенной шляпкой весело блеснули, и прелестная bigolanti, которой еще не было и шестнадцати годков, с удовольствием исполнила просьбу симпатичного юноши. Андреа выпил кружку до дна и с облегчением вздохнул.

– А жизнь-то налаживается! – сказал он с улыбкой и потянулся до хруста в костях. – Гуляем! Ведь сегодня праздник Сан Джованни Баттиста[32].

– Но в «Кастелетто» ни ногой! – воскликнул Джованни.

Андреа, к которому уже вернулось душевное равновесие, расхохотался и ответил:

– Как пожелаете, мессер![33] Мы навестим нашу любимую таверну «Осетр», где подают превосходное легкое вино. Нам оно сейчас в самый раз. Ведь наша пословица гласит, что у человека, который не любит вина, Бог отберет и воду. И тогда эта милашка bigolanti пройдет мимо нас, даже если мы будем умирать от жажды. Держи, милая прелестница!

С этими словами Андреа подкинул в воздух монету, которую девушка поймала на лету с проворством и грацией дикой кошки. Увидев, что это серебряный гроссо[34], юное создание обрадовалось и сделало книксен, здорово удивив друзей, – это было весьма необычно для крестьянской простушки. Вскоре ее звонкий голосок: «Вода, синьоры, превосходная холодная вода!» – уже слышался на соседней улице.

Оба шалопая принадлежали к известным фамилиям, поэтому обращение «мессер» было для них привычным. Джованни Аретино был сыном знатного землевладельца, а что касается Андреа Гатари, то он принадлежал к семейству потомственных аптекарей и служил в отцовской аптеке вместе со своим старшим братом Бартоломео в качестве стюарда[35], заодно обучаясь аптекарскому ремеслу.

Таверна «Осетр» была расположена на берегу Большого канала, на первом этаже трехэтажного дома с красивыми пилястрами и колоннами. Дабы попасть туда, друзьям пришлось перейти на другую сторону по крытому горбатому мосту, который украшали фигуры Архангела Гавриила и Девы Марии. Он был зашит с двух сторон досками с прорезанными оконцами.

Ограждение сделали для того, чтобы людям не мешала непогода, потому что в Большом канале часто дули сильные ветры, швыряя на прохожих водяную пыль. Да и дожди в Венеции были явлением довольно частым.

Питейное заведение принадлежало достопочтенному мессеру Чезаре Контарини из благородного патрицианского рода. Аристократические фамилии Венеции усиленно искали предков-римлян, благодаря которым они могли бы стать наследниками virtus – древней доблести. Историки города доказывали, что предки знатных родов – это беженцы из Трои, которые, так принято было считать, основали Рим.

Венецианцы были зачарованы стариной. Повсюду красовались на самых видных местах старинные предметы, взятые на время или украденные в качестве военных трофеев. В городе было множество известных антикваров, которые изрядно наживались на этой слабости венецианцев. Хватало и пользующихся дурной славой фальсификаторов, которые без труда могли изготовить любой фрагмент римской статуи или древнюю бронзовую статуэтку.

Кланы Контарини и Корнато вели свое родство от семейства Корнелиев, одного из самых древних римских родов, из которого вышло много выдающихся государственных деятелей и полководцев. Благодаря столь представительной родословной в роду Контарини было четыре дожа.

Что касается мессера Чезаро, то он звезд с неба не хватал, а довольствовался скромной ролью владельца таверны. Впрочем, она была богатой, пользовалась большой популярностью среди венецианцев, которые имели достаточно средств, и приносила солидный доход.

У входа в таверну висела длинная доска с прицепленной к ней рыбиной из позолоченной бронзы, в которой трудно было распознать благородного осетра. Но этого и не требовалось. Прежнее название таверны, написанное на стене, едва просматривалось, его давно забыли, а новое – «Осетр» – дали завсегдатаи питейного заведения. Уж как они распознали в бронзовой рыбе признаки осетра, одному Богу известно.

Таверна была двухэтажной. Второй этаж представлял собой крытую галерею, где так приятно сибаритствовать в тихие летние вечера, наблюдая за повседневной жизнью венецианцев, чтобы получить повод посплетничать и напитаться разными интересными историями. С высоты галереи городская суета была видна, как на ладони.

Большие городские площади – campo – и маленькие – campiello – представляли собой одно большое домашнее пространство. Люди приходили в один дом, двери и окна которого были постоянно открыты, затем, побеседовав с хозяевами или отужинав, перебирались в другой, точно такой же. Таверны и лавочки находились рядом, поэтому разговор, начавшийся в домашней обстановке, без помех продолжался в питейном заведении.

Что удивительно, в Венеции общественные дела сохранялись в строжайшей тайне, в отличие от частных, которые практически сразу становились известны публике.

Люди вольно или невольно следили за своими соседями днем и ночью. Чужаков в городе было немного, и все знали друг друга в лицо. Венецианцы отличались пристрастием к сплетням, поэтому времяпрепровождение на втором этаже «Осетра» всегда вносило разнообразие в не слишком бурное течение повседневной жизни.

Шпионство в Венеции было и работой и развлечением. Строения пребывали в таком состоянии, что наблюдение можно было вести сквозь трещины в стенах и щели в полу. По всему городу действовало множество различных доносчиков-профессионалов и доносчиков-любителей.

Для этого существовали веские причины. Обвинители получали награду, если выяснялось, что их сведения верны, а имена доносчиков по причине «благородных» венецианских манер оставались в тайне. Венецианцы даже придумали особую форму разоблачения, известную как секретный донос.

Для этого служили bocca di leone – «львиные пасти». Их можно было обнаружить в самых разных частях города. Пасть на отвратительной звериной морде была почтовым ящиком для доносов на любого венецианца.

Обвинитель должен был подписать донос, присовокупив подписи двух свидетелей, ручавшихся за его (или ее) доброе имя. Сведения могли относиться к чему угодно – от расточительности до распущенности нравов. Анонимные обвинения обычно сжигались, но если они были связаны с безопасностью государства, их всегда принимали к сведению.

Венеция полнилась слухами и интригами. Шпионы заполонили город. Ими были куртизанки, гондольеры, государственные инквизиторы. Свои шпионы были у Совета десяти. Существовали надзиратели за гильдиями, которые сообщали сведения о каждом ремесленнике или рабочем, нарушившем правила ведения дел. Были политические шпионы, собиравшие сведения для разоблачения какого-либо подкупа в процессе выборов или правления.

Одни шпионы наблюдали за другими, а за ними, в свою очередь, тоже велись слежка. Строгий надзор осуществлялся в доках, которые были воротами для людей и товаров. Неизменным правилом для иностранцев и других заинтересованных сторон было молчание. Пока ты молчишь, ты остаешься на свободе…

Увы, галерея была занята, и друзьям пришлось сесть за стол неподалеку от входа в таверну. Это было не лучшее место, но выбирать не приходилось, – по случаю большого праздника просторное брюхо «Осетра» было плотно забито посетителями-«икринками». В отличие от многих других таверн, небольшие столики у стен заведения мессера Чезаре Контарини были мраморными, и лишь посреди помещения стояли привычные дубовые с длинными скамейками.

В «Осетре» (как и в других тавернах) частенько случались драки, когда разгоряченный вином забияка проверял крепость головы противника с помощью табурета или скамьи. Поэтому предусмотрительный мессер Контарини заказал для таверны совершенно неподъемную мебель. А бросаться винными кувшинами и кружками выпивохи считали предосудительным, чай, не женщины.

Поэтому ссоры чаще всего заканчивались схватками на мечах. Это было благородно, в отличие от удара ножом в темном переулке. Но иногда сводили счеты и таким подлым образом.

Андреа глубоко втянул своим длинным носом аромат, который шел от камина, где на вертеле жарилось мясо, и воскликнул:

– Святой Джованни! Топая сюда, я мечтал о паре кружек доброго вина, но теперь готов съесть зажаренного быка!

– Фи! – поморщился его друг. – Какие отвратительные запахи! Здесь воняет рыбой больше, чем на Рыбном рынке.

– Зато в «Осетре» не слышно кошачьего духа, который на Ривоальто шибает в нос, словно запах от самой едкой луковицы.

Котов в Венеции воспринимали как маленьких львов. В разных районах города можно было встретить стаи одичавших кошек. Особенно много их было на Рыбном рынке, который раскинулся на Ривоальто – Высоком береге.

Конечно, кошки были полезны тем, что ловили крыс, превратившихся в одно из проклятий города на воде. В Венеции даже существовала поговорка: «В каждом доме есть крыса», что означает примерно то же, что в семье не без урода.

Именно успехи кошек в борьбе с этой напастью породили венецианское суеверие: тот, кто убьет кошку, в течение года умрет, а с тем, кто покалечит кошку, произойдет несчастье. Но это не останавливало закоренелых ненавистников кошек, к которым принадлежал и владелец «Осетра» мессер Чезаре Контарини.

В тавернах нередко случались отравления, в которых винили котов. В таком случае существовал целый ритуал. Бедное животное, заподозренное в этом страшном грехе, распинали на доске и убивали, бодая головой. Поэтому мессер Контарини, чтобы не пострадала репутация заведения, не заводил кошек, а бездомных животных, привлеченных запахами кухонных отходов, жестоко преследовал.

Хорошо прожаренный каплун с острым перечным соусом и главное – вместительный кувшин охлажденной омбры быстро вернули друзей в то состояние эйфории, которое они испытывали вчера. Жизнь озарилась розовым сиянием, а в полумраке таверны начали летать крохотные прозрачные ангелочки.

Беззаботно смеясь, и подкалывая друг друга солеными шуточками, Андреа и Джованни болтали, как два попугая, нимало не заботясь о приличиях и наличии рядом чужих ушей. И то верно: какие могут быть тайны у юных повес? Да и чего стесняться в питейном заведении и переходить на заговорщицкий шепот?

Тем не менее кое-кому не понравилось чересчур шумное общение друзей, хотя в таверне всегда стоял шум и гам, и никому до этого не было никакого дела.

– Эй, вы там, молокососы возле двери, заткнитесь! – вдруг прорезал общий шум чей-то чересчур громкий раздраженный голос.

Друзья дружно обернулись и увидели, что неподалеку от них находится стол, за которым собралась подозрительная компания. Это не касалось внешнего вида клиентов мессера Контарини – все они были прилично одеты, можно даже сказать, богато (а иных в «Осетр» и не пускали), но что-то неуловимое выдавало в них разбойников, морских или сухопутных. Это было видно по их обветренным загорелым физиономиям и шальным глазам, в которых тяжелым серым свинцом застыла постоянная угроза.

В 1378 году флот Генуи вошел в лагуну и сжег несколько городков вдоль берега Лидо. Такого в истории республики еще не случалось. Перед лицом опасности венецианцы сплотились. Они предложили переговоры, но генуэзцы ответили, что не будут разговаривать с врагами до тех пор, пока кони Святого Марка не будут взнузданы. К этому времени бронзовые кони, привезенные из разграбленного Константинополя, стали символом венецианской гордости и жадности.

Произошли крупные бои, во время которых генуэзский командующий Пьетро Дориа погиб при попадании пушечного ядра в башню, откуда он наблюдал за происходящим. После этого, в июне 1380 года, генуэзцы сдались. У Венеции оставалось еще немало забот на Адриатике и в Средиземном море. Но Генуя больше не бросала вызова Венеции, а генуэзские корабли больше не появлялись в Адриатике.

Некий генуэзский монах, читая проповедь после победы венецианцев, которая случилась благодаря их сплоченности, сказал, что генуэзцы похожи на ослов: «Когда много ослов собирается вместе и одного из них бьют палкой, все они разбегаются и несутся кто куда». А венецианцы напоминают свиней: «Если много свиней собирается вместе и одну из них бьют палкой, то все они, сгрудившись, бегут на того, кто ударил».

Победа имела для Венеции огромное значение. В конце XIV века она сделалась одним из главных городов мира. Но беда снова пришла, притом откуда ее не ждали.

Когда солнце Генуи закатилось, из-за восточного горизонта поднялся новый враг – турки-османы. Воды Леванта заполнили турецкие пираты и справиться с ними долго не удавалось. Постепенное расширение Османской империи означало, что венецианские торговые пути со временем окажутся в окружении. Османское наступление угрожало колониям Венеции на Кипре, Крите и Корфу.

Две империи впервые столкнулись в 1416 году в водах близ Галлиполи, где после долгого сражения венецианский флот разбил турок. Венецианский адмирал писал о своих противниках, что они сражались как драконы; их морские навыки больше нельзя было недооценивать.

И тогда был создан пиратский флот Венеции. Морские разбойники под венецианскими флагами гонялись за турками как борзые псы за зайцами, которые, увы, имели клыки и могли огрызаться. Вскоре о венецианских пиратах заговорила вся Европа. Но их жестоким сердцам не было чуждо и сострадание.

На острове Лампедузе из милосердия они даже организовали в пещере склад продовольствия для тех, кто попал в кораблекрушение. Там хранились большие запасы продуктов и одежды. На одной из стен висела икона Девы Марии, о чудодейственности которой ходили легенды. А у другой стены была похоронена мусульманская святая – марабу.

Добравшемуся до этого острова, вне зависимости от его национальности и веры, достаточно было найти пещеру и спокойно дожидаться появления какого-нибудь корабля. Грабить пещеру считалось страшным грехом. У пиратов существовало поверье, что ограбивший остров неминуемо попадет в шторм и затонет.

За всю историю существования пещеры только неаполитанский пират Балтазар Косса, будущий папа Иоанн XXIII, для которого не было ничего святого, не побрезговал припасами. На следующий день небеса жестоко покарали наглеца. Невероятной силы шторм разбил все корабли пирата, а сам Косса чудом спасся с тремя своими приближенными.

Пиратов в Венеции обычно сторонились, но нередко принимали даже в патрицианских домах. Чаще всего тайком. Хотя, что можно утаить в Венеции… Власть и торговля в республике были неразделимы. А пираты приносили аристократическим семействам Венеции немалый доход, нередко сбывая им награбленное за треть цены.

Наверное, не будь друзья на подпитии, они пропустили бы оскорбление мимо ушей. Но подогретая вином молодая кровь взыграла, и Андреа дерзко ответил верзиле, который назвал их молокососами:

– Не суйся со своим свиным рылом за наш стол!

– Что-о?! – взревел верзила. – Да как ты посмел, щенок?!

Его глаза налились кровью, он поднялся на ноги и схватился за рукоять меча. Андреа мигом вскочил и приготовился отбить нападение.

Он неплохо владел мечом, хотя до мастера клинка ему было далеко. Все венецианцы мужского пола обязаны были владеть оружием. А молодые патриции в обязательном порядке упражнялись в использовании лука и командовании галерой на море. Их обучали всем рыцарским искусствам. Рыцарские турниры на площади Святого Марка проводились регулярно начиная с XIII века.

Андреа и Джованни два раза в неделю брали уроки у известного мастера клинка, и им казалось, что они почти достигли совершенства во владении мечом. Но одно дело учебные бои, а другое – сражение не на жизнь, а насмерть. Тем более, с морским разбойником, много раз побывавшим в кровопролитных сражениях.

А верзила явно был пиратом, судя по татуировке на его волосатой груди. В таверне было душно, и он расстегнул верхние пуговицы камзола, явив нескромным взглядам превосходное изображение галеры.

Сразиться прямо в таверне им не дали. Мессер Чезаре Контарини был весьма предусмотрителен. Он дорожил добрым именем своего заведения. Для таких случаев у него были наготове вышибалы. Один из них прицелился в буяна из компактного арбалета, а второй, здоровила даже повыше ростом, нежели пират, сказал, многозначительно коснувшись рукояти меча:

– Синьоры, не соблаговолите ли покинуть таверну для выяснения отношений где-нибудь в другом месте. В противном случае мы будем вынуждены принять меры. Ко всему прочему, прошу не забывать, что сегодня большой праздник, и негоже осквернять его дракой. Тем более, в «Осетре», где обычно собираются порядочные люди.

«Порядочные» – это было сильно сказано, но просьба вышибалы, больше похожая на угрозу, произвела надлежащий эффект. Ворча и сквернословя под нос, морской разбойник вернулся на свое место, а когда вышибалы удалились, он негромко прорычал:

– Мы еще встретимся!

– Непременно! – дерзко ответил Андреа, более решительный и заводной, нежели его друг.

Как бы там ни было, а стычка изрядно подпортила им настроение. Они не стали долго задерживаться в «Осетре». Расплатившись с камерьере – подавальщиком вина и блюд, они покинули таверну, провожаемые злобными взглядами компании пиратов.

Андреа ожидал, что они пойдут им вслед, и уже готов был обнажить клинок, хотя, по правде говоря, узкая набережная Большого канала не была слишком удобным местом для выяснения отношений, но к его радости этого не случилось.

Впрочем, он не сильно обольщался на сей счет. Венеция город немаленький, но при желании в нем всегда можно отыскать своего недруга и свести с ним счеты. Пираты обычно отличались злопамятностью, а уж оскорблений никогда не прощали.

Венецианцы обожали разные зрелища. Город был словно предназначен для тщательно продуманных церемоний, которые происходили в основном на площади Святого Марка, где все обменивались приветствиями и дарили друг другу подарки.

Устроители зрелищ в полной мере использовали площадь для шествий, парадов, процессий и маскарадов. Площадь была также сценой для выступлений акробатов и фокусников. Особенно популярны были кукольные представления, что неудивительно для города, который и сам часто называли кукольным театром.

Венеция приветствовала актеров в шутовских нарядах. Во время маскарадов и фестивалей сцены возводили даже на воде; их устанавливали в Большом канале для исполнения серенад. Кроме того, существовали и разукрашенные баржи для певцов и музыкантов.

Порядок церемоний гарантировал недопущение отклонений от обычаев и соблюдение принятых формальностей. Различные группы несли разноцветные свечи. Плавно двигавшиеся флаги имели определенное значение. Белые флаги несли, когда в Венеции царил мир, зеленые – когда наступало перемирие, а красные – когда объявляли открытые военных действий.

Андреа и Джованни не были исключением из общего правила; они любили разные представления. Стараясь пробиться в первые ряды, молодые люди вклинились в толпу зевак, которые наблюдали за процессией дожа, которую организовали по случаю большого церковного праздника.

Впереди процессии шли восемь знаменосцев, за ними следовали несколько судебных чиновников, шесть музыкантов, звонко дудящих в серебряные трубы, послы иностранных государств и представители дожа. Затем опять шли музыканты с различными музыкальными инструментами, которые тоже вносили свою лепту в потрясающее многоголосие, и чиновники ниже рангом.

В центре процессии шел дож Франческо Фоскари, могучий пятидесятилетний муж с толстой золотой цепью на груди. Он был в шелковой тунике малинового цвета и мантии из золотой парчи, с круглой и длинной, до талии, горностаевой пелериной. Его голову украшала заломленная над лбом шапка – corno – из пунцового бархата с золотым околышем, усыпанным драгоценными камнями.

В Венеции было так много праздников, что иногда на один день их приходилось несколько. При этом дож обязан был посещать разные кварталы города, где происходили праздничные действа, всегда имеющие свой оригинальный сценарий.

Когда он появлялся в приходе Санта-Мария Формоза, ему вручали шляпу из позолоченной соломки, бутыль вина и несколько хлебов. В завершение церемонии к церкви приносили двенадцать деревянных женских статуй и забрасывали их репой. Этот ритуал восходил к случаю, когда двенадцать венецианских девушек были похищены пиратами, а затем спасены молодыми людьми этого прихода.

Но особенно большие и пышные процессии происходили, когда венецианцы приветствовали нового дожа. Тогда, кроме духовенства, знати и чиновников разных рангов, шли и popolani – ремесленники.

Они выстраивались в раз и навсегда определенном порядке. Возглавляли шествие стеклодувы, за ними следовали кузнецы, скорняки, ткачи, портные, чесальщики шерсти и прочие. Замыкали шествие торговцы рыбой, цирюльники, изготовители расчесок и фонарей. У каждого ремесла была своя гильдейская одежда, своя символика и свой оркестр.

Удовлетворив любопытство, друзья заскучали. Впереди был целый день, часть которого они намеревались убить в «Осетре», да вот беда – не сложилось. Джованни, который в отличие от Андреа, привязанного к месту службой в аптеке, большей частью бездельничал и знал все питейные заведения города, сказал:

– Есть одно чудное местечко, где собираются серьезные люди. Уж там-то нам точно никто не помешает сытно отобедать и выпить доброго критского вина, которое куда лучше омбры.

– И где находится этот Эдем?

– В порту. Постоялый двор «Золотой корабль». Его таверна пользуется большим успехом у иноземных купцов и наших негоциантов. Там тихо, спокойно, даже мухи не жужжат. Их каким-то образом извели.

– Айда! – решительно сказал Андреа.

И друзья, не медля, начали пробиваться через толпу, заполонившую площадь Святого Марка.

Чтобы сократить путь к порту, они углубились в calli – узкие венецианские улочки. Они были настолько хаотичны, что в них путались даже местные жители, не говоря уже о приезжих. Calli имели неприятную особенность внезапно исчезать, и тогда человек оказывался в тупике. Обычная для чужака история – после длительной прогулки с вполне определенной целью неожиданно оказаться не там, куда он направлялся, а на том самом месте, откуда начался его путь. Это происшествие казалось ему кошмарным сном, пугающим и удивительным.

Но для наших друзей город давно раскрыл свои тайны. Они еще в детстве облазили все тупики и закоулки, и свободно могли бы подрабатывать чичероне – водить по городу приезжих зевак и вешать им лапшу на уши, рассказывая о «страшных» секретах самого таинственного города в мире, города чудес.

Им пришлось долго идти вдоль строений Арсенала, чтобы добраться до места. Арсенал был настоящим чудом Венеции. Его окружали мощные стены с башнями, а вокруг стояли невзрачные домишки рабочих. Это был район маленьких площадей, большого количества тупиков и кривоколенных переулков. Ремесленники, связанные с Арсеналом, рождались и умирали, крестились и женились, не выходя за пределы трех церковных приходов – Сан-Мартино, Сан-Тернита и Сан-Пьетро.

Обитателей этого места называли arsenalotti, и их значение для республики было таково, что молодые дюжие кораблестроители служили телохранителями дожа. Они же были и пожарными. Только arsenalotti позволялось работать на Монетном дворе, и только они были гребцами на церемониальной барке дожа. Гордясь своим положением, они никогда не объединялись с другими ремесленниками Венеции.

Большей частью здесь строились военные галеры. В Арсенале трудились корабельные плотники и конопатчики, канатчики и кузнецы, пильщики и изготовители весел. За десять дней они могли построить и оснастить три галеры. Флот Венеции насчитывал около сотни длинных боевых галер, три сотни больших – «круглых» – торговых кораблей, оснащенных для морского боя, и три тысячи прочих судов. Моряков насчитывалось около сорока тысяч; это была пятая часть мужского населения города.

Боевые корабли носили обычно звучные названия: «La Forza» – «Сила», «La Fama» – «Слава», «La Salute» – «Счастье». Они предназначались для защиты торговых конвоев, по определенным дням отплывавших из Венеции, для сражений с пиратами и для налетов на вражеских купцов.

Ни один иностранный корабль не чувствовал себя в безопасности в водах, которые Венеция полагала своими. Офицеров на галеры выбирали из знатных людей города. Служба на море была обязательной частью образования молодого патриция.

Профессия galeotto – гребца относилась к числу самых низких. Большую часть матросов составляли пьяницы, должники, преступники и прочие отбросы общества. Венецианские суды зачастую отправляли осужденных не в тюрьму, а на галеры. Эта каторга была очень тяжелой. Полтора года службы на галерах приравнивались к трем годам тюремного заключения и позорному столбу, а семь лет – к двенадцати годам тюрьмы. Скудная еда гребцов состояла из сухарей, вина, сыра, солонины и бобов. Для «воодушевления» гребцов на борту обычно находился францисканский монах.

«Золотой корабль» и впрямь представлял собой вполне приличное заведение. Андреа даже удивился – как так получилось, что он не имел понятия о существовании этого постоялого двора?

– Его построили совсем недавно, – объяснил Джованни. – Гостиница и таверна принадлежат семейству Тьеполо. Это еще те выжиги. Пользуясь своим положением, захватывают все незастроенные клочки побережья.

Внутри таверна и впрямь напоминала корабельный трюм, выполненный из добротного, хорошо остроганного вощеного дерева. Помещение было изрядно украшено и раззолочено. Там имелась даже адмиральская каюта – отдельное, тщательно изолированное от подглядывания и подслушивания помещение, где негоцианты и купцы производили торговые сделки и вели переговоры.

А уж вино в «Золотом корабле» действительно оказалось превосходным. Но не для кошелька Андреа Гатари, который был всего лишь скромным аптекарским стюардом. Выручил Джованни, не испытывающий недостатка в средствах.

Из мясного им подали превосходную мортаделлу, – ливерную колбасу – фаршированного каплуна с острым соусом и очень вкусное венецианское заливное[36], до которого был особенно охоч Джованни. Вместо хлеба разбитной камерьере принес свежеиспеченный пирог с мясом омара, а на десерт – фрукты в меду.

Когда все было съедено и выпито, Андрея в изнеможении откинулся назад, привалившись к стене таверны, и сказал:

– А теперь неплохо бы немного размяться, а то от тяжести в желудке, который набит доверху, я чувствую себя убеленным сединами старцем.

– Уверен, что сегодня такой случай нам непременно представится, – смеясь, ответил Джованни. – Давно мы свои мечи не вынимали из ножен. Так они могут и заржаветь.

Он как в воду глядел. Разминка их ожидала знатная. Покинув «Золотой корабль», друзья направили свои стопы на остров Мурано, где находились мастерские стеклодувов. Там намечались по случаю праздника танцы, которые благодаря великолепному оркестру стеклодувов пользовались большим успехом у молодежи Венеции.

Венецианские стеклодувы были самыми умелыми в мире. Они обосновались в лагуне со времен римлян. Опыт и навыки работы со стеклом передавались из поколения в поколение.

Гильдия стеклодувов образовалась в XIII веке. В том же веке из страха перед пожарами мануфактуры по производству стекла были перенесены на остров Мурано. Стеклодувы были узниками государства. Они не могли перемещаться ни в какую другую часть Италии. Раскрыть какой-либо секрет венецианского производства стекла значило навлечь на себя смерть. Любого работника, бежавшего на материк, выслеживали и при возможности насильно возвращали.

Стеклодувы производили кубки и кувшины для умывания, бутыли и фляги, бусины и чаши, лампы и оконные стекла, кувшины и линзы, а также целый ряд декоративных предметов из cristallo, поддающейся обработке разновидности стекла, обладающего прозрачностью и блеском горного хрусталя. Мастера могли изготовить настолько тонкое стекло, что, как утверждали венецианцы, оно разлеталось на куски при соприкосновении с ядом.

Стеклодувы Мурано создавали стекло молочного цвета, имитирующее структуру льда, стекло с вкраплениями кристаллов меди. Некоторые разновидности стекла напоминали мрамор, металл или фарфор. Оно приобрело статус роскоши и стоило больших денег.

Большую часть года остров Мурано был закрыт для посетителей; даже для коренных жителей Венеции. И только на праздники, когда стеклодувные мастерские закрывались, у причалов острова скапливалось множество гондол.

Венецианцы, понимающие толк в развлечениях, стремились поучаствовать в праздничных играх и забавах весьма состоятельных стеклодувов, которые выставляли богатое угощение прямо на центральной площади для жителей острова и для всех гостей. Море вина, танцы до упаду, феерия масок и карнавальных костюмов, простота нравов, прелестные девицы… – все это тянуло молодых людей Венеции на остров со страшной силой, и они слетались в Мурано как пчелы на мед.

Андреа и Джованни плясали почти час, чтобы утрясти содержимое своих желудков. Угощение стеклодувов их мало интересовало; друзей больше занимали юные прелестницы, которые весьма заинтересованно поглядывали на молодых людей с мечами у пояса, что указывало на их знатное происхождение.

Породниться с богатым семейством было мечтой любой девушки из низов, хотя такие случаи всегда являлись исключением из общепринятых правил.

Ежегодно в конце апреля, в День святого Марка, церковь Сан-Пьетро ди Кастелло полнилась девушками. Там проходили «ярмарки» невест, куда они приходили со своим приданым.

В городе торгашей незамужняя женщина была основным товаром, который обменивался на рост политического влияния или более высокое общественное положение. Поскольку «товар» можно было легко повредить, девушек часто помещали на время в монастырь. Женские монастыри были чем-то вроде торговых складов.

В знатных семьях в день подписания брачного договора жених посещал дом будущего тестя. Девушка в белом платье и бриллиантовых украшениях дважды проходила по кругу перед женихом и его друзьями под звуки флейт и труб. Затем она отправлялась во внутренний двор, где ее приветствовали остальные домочадцы, а после она объезжала в гондоле все монастыри, где находились в «заточении» ее родственницы.

Гондольерам невесты полагалось быть в алых носках. За стенами монастыря девушку показывали монахиням. На рассвете свадебного дня, пока невеста готовилась отправиться в приходскую церковь, у ее дома играл маленький оркестр. После свадебной церемонии устраивался публичный праздник, куда гости приносили подарки.

В других слоях венецианского общества существовали не менее строгие свадебные обычаи. Будущему жениху, тщательно причесанному и надушенному, полагалось быть в бархатном или суконном плаще и с кинжалом у пояса. Сначала он признавался в любви, распевая под окном возлюбленной. Затем должен был сделать формальное предложение семье девушки.

Если жених производил благоприятное впечатление, обе семьи встречались за обедом и обменивались подарками – носовыми платками и миндальными пирогами. За этим следовали другие дары.

На Рождество мужчине полагалось дарить женщине фруктовый конфитюр и сырые семена горчицы, а в День святого Марка – бутоньерку из розовых бутонов; вручались и принимались другие подарки.

Но были и запреты. Нельзя было в качестве дара преподносить гребни для волос, считавшиеся орудием ведьмы; запрет распространялся и на ножницы, потому что они символизировали отрезание языка. Нельзя было дарить и изображения святых; это считалось дурным предзнаменованием.

Свадьбу обычно устраивали в воскресенье; по множеству причин иные дни считались неблагоприятными. Спальню молодоженов обычно обставляла семья невесты. В соответствии с обычаем, в ней должны были находиться кровать, шесть стульев, два комода и зеркало. Никакие другие породы деревьев, кроме ореха, использовать не разрешалось.

Поскольку ни Андреа, ни Джованни не спешили связывать себя семейными узами, у них по отношению к женскому полу были иные намерения, более приземленные, которые они скрывали за тонкой лестью, что производило надлежащий эффект. Благодаря серьезному образованию у них были хорошо подвешены языки, чем они и пользовались без зазрения совести. И если другие девушки на выданье томились за стенами монастырей, откуда их не достать, то резвые хохотушки в ярких нарядных одеждах, дочери стеклодувов, находились рядышком, на расстоянии вытянутой руки.

Они танцевали и резвились с девушками почти до вечера, но затем Джованни вдруг вспомнил, что ему сегодня предстоит семейный ужин, на который были приглашены видные люди Венеции, друзья его отца и компаньоны, и он поторопился покинуть Мурано. Естественно, за ним последовал и Андреа – не без сожаления, потому как одну из прелестниц он уже почти уговорил послушать вечерком шум прибоя на пустынном берегу моря.

Но убраться по добру по здорову из Мурано им было не суждено. Верно говорили древние: «Accade quello che Dio vuole»[37]. Как друзья не старались провести праздничный день без обычных венецианских приключений, когда досужие разговоры (тем более – ссоры) заканчиваются звоном мечей, все равно им это не удалось.

На пристани они кликнули гондольера, и тот весело поприветствовал знатных синьоров двумя хлопками весла по воде, да так что забрызгал их одежды. Похоже, в честь праздника он уже успел причаститься добрым кубком вина, что совсем не мешало ему лихо управляться со своей юркой лодчонкой.

В Венеции было огромное количество гондол – более десяти тысяч. Многие из них украшала резьба и богатый орнамент, они были покрыты цветным бархатом, нос и корму гондол делали металлическими, чтобы уберечь хрупкое суденышко от поломок при столкновении в узких каналах. Богатые венецианцы соперничали друг с другом в пышности и богатой отделке личных гондол; не так часто им предоставлялась возможность для публичной демонстрации своих трат.

Некоторые гондолы имели кабинки посредине, зачастую закрытые шторами или занавесками. Если поначалу felzi – кабинки гондол защищали пассажиров от непогоды, то со временем они сделались местом интриг и тайных свиданий, добавив в легенду о Венеции то, что это город запретных удовольствий.

Гондольеров прославляли в песнях и балладах, их превозносили за благоразумие. Когда гондолы использовались как место любовных свиданий, гондольеры не выдавали клиентов; если гондольер доносил на даму ее мужу, его могли утопить свои же собратья по ремеслу.

Гондольерам часто доверяли доставлять любовные письма, не опасаясь предательства. Иностранные гости осуждали их за сквернословие, жульничество и сводничество, но это брюзжанье с лихвой компенсировалось восхвалениями соотечественников.

Ferro – зубчатый металлический клюв на носу гондолы – имел запутанную историю. Одни полагали, что его шесть зубцов обозначают количество районов Венеции. Другие считали, что эта деталь является копией клюва римской галеры. Учитывая пристрастие венецианцев к древностям, этому вполне можно верить.

Трудно найти в Венеции более голосистых людей, чем гондольеры. Даже рыночные торговки орут гораздо тише. «Premi!» (Проходи справа!), «Stali!» (Проходи слева!), «Sciar!» (Остановка!) – эти в общем-то прозаические крики, необходимые в их профессии, в исполнении гондольеров звучали как оперная музыка.

Когда они замолкали и оставался только звук скользящей по воде гондолы, Венеция погружалась в удивительный и непривычный покой. Обычно это случалось на закате при тихой погоде, когда небо расцветало всеми мыслимыми и немыслимыми красками, и наступала пора отдыха и размышлений о бренности бытия.

Увы, сесть в гондолу друзьям не дали. Сзади раздался знакомый голос:

– Кого я вижу! Какая встреча! Парни, это те самые молокососы из «Осетра», которые испортили нам аппетит! Эй, вы куда, птенчики? Не соблаговолите ли продолжить нашу весьма интересную беседу?

Андреа и Джованни резко обернулись и увидели физиономии четверых пиратов, с которыми вышла ссора в «Осетре».

– Дьявол! – процедил сквозь зубы Джованни, который понял, что на праздничный ужин ему точно не успеть.

Понимая состояние друга, Андреа миролюбиво сказал, обращаясь к головорезам, которые явно были на хорошем подпитии:

– Синьоры, сегодня, как вам известно, великий праздник Сан Джованни Баттиста, поэтому негоже оскорблять святого бранью и кровопролитием. Все мы несколько погорячились в «Осетре», поэтому со своей стороны я приношу вам свои извинения.

– Эй, Беппо, мне кажется, эти сосунки струсили и намереваются сделать ноги! – хрипло проревел пират с крестообразным шрамом на левой щеке, обращаясь к верзиле, который явно был у них за старшего.

– Ошибаешься, Дино. Эти парни еще те храбрецы… – Верзила хохотнул. – Вон тот, – он указал на Джованни, – уже держится за рукоять меча. Это значит, что он готов подраться… в честь Йоханана бар Захарьи![38]

Разбойники расхохотались. «Похоже, схватки не избежать», – подумал Андреа. Но самое худое заключалось в том, что с острова не сбежишь. Это в городе можно было дать деру и затеряться в переулках. Бегство от превосходящих сил противника считалось отступлением. В этом не было ничего зазорного.

Однако теперь о ретираде можно не думать, а нужно готовиться сражаться не на жизнь, а насмерть. Притом с такими головорезами, как шайка пиратов. Андреа почувствовал, как между лопаток пробежал предательский холодок.

– Хватит болтать, Беппо! – вклинился в разговор третий пират, черный как галка, скорее всего, бастард, в жилах которого текла мавританская кровь. – Пора браться за дело! Порежем этих юных наглецов на кусочки!

– Заткнись, Энзо! – окрысился верзила. – Всему свое время. И не забывай, кто тут главный.

Четвертый разбойник помалкивал. Но по его нехорошему взгляду можно было и без слов понять, что он готов немедля обнажить клинок и покончить с делом как можно быстрее.

Пока шел разговор, Андреа и Джованни незаметно перемещались, чтобы занять более выгодную позицию. Им не раз случалось участвовать в схватках против превосходящих сил противника, и они знали, как можно выстоять против мощного натиска, но прежде им никогда не попадались закаленные в сражениях пираты.

В основном друзья дрались против таких же молодых людей, как сами. Юный венецианец, ни разу не обнаживший клинок, не мог считаться полноценным мужчиной, воином. Поэтому юноши Венеции сражались на мечах часто, по поводу и без, повинуясь азарту и молодецкому задору.

Едва отзвучала последняя фраза Беппо, как он неожиданно быстрым движением выхватил меч из ножен и бросился к Андреа, горя желанием свести счеты за столь нелицеприятное сравнение его физиономии со свиным рылом. Юноша едва успел развернуть корпус, и клинок пирата просвистел рядом с его грудью, да так, что Андреа показалось, будто подул сильный ветер.

Больше не раздумывая юноша обнажил свой меч. Это было превосходное оружие, подарок отца к совершеннолетию. На нем стояло клеймо «волк» из Пассау, города в Нижней Баварии. Громкая слава немецких оружейников простиралась даже на Восток. «Волк» был одним из старейших клейм, и клинки с изображением зверя ценились очень высоко.

Тем не менее Андреа поступил не так, как мог ожидать его противник. Вместо того чтобы защититься от следующего удара, от неожиданно отпрыгнул в сторону и молниеносным движением проткнул правое плечо четвертому пирату, который только примерялся, какой из «жертв» заняться в первую очередь; в том, что он и его товарищи легко расправятся с неоперившимися птенчиками из состоятельных венецианских семей, у него не было ни малейшего сомнения.

Клинок Андреа вошел в его тело как в кусок свинины. И разбойники, и юноши были без защитного снаряжения, поэтому любой удар мечом мог быть разящим. Пират вскрикнул от неожиданной боли и отступил, зажимая рану ладонью. Его правая рука повисла как плеть. Именно этого и добивался Андреа своим неожиданным наскоком; один из противников был обезврежен уже в начале схватки, что не могло его не радовать.

Но ранив пирата, он попал под бешеный натиск разъяренного Беппо, который не ожидал такой прыти от молодого петушка. Верзила бил своим длинным мечом по клинку Андреа словно цепом, и юноше пришлось туго. А Джованни помочь ему не мог. Он сражался против Энзо, рычавшего, как затравленный зверь. Что касается Дино, то он не стал мешать главарю сводить счеты с Андреа и присоединился к бастарду.

Джованни владел мечом превосходно. По крайней мере, лучше, нежели Андреа. Поэтому ему удавалось сдерживать натиск двух пиратов, хотя и с большим трудом. Его выручала только резвость ног и отменная реакция.

В отличие от семейства провизора Гатари, в семье землевладельцев детей обучали держать оружие с малых лет. А иначе как защитить свои поля и имущество от любителей поживиться за чужой счет?

На аптеки никто не нападал, никто не предъявлял на них свои права, ведь разобраться в премудростях медицины могли единицы. А плодородной земли, которая могла приносить приличный доход любому, кто в состоянии ее захватить, на всех не хватало, поэтому за наделы нередко шли настоящие сражения.

В какой-то момент Андреа с ужасом почувствовал, что слабеет. Сила у Беппо была звериная. Юношу до поры до времени выручало лишь то, что пират, потеряв голову от ярости, действовал слишком прямолинейно. Но долго так продолжаться не могло. Он уже получил легкое ранение – острие пиратского меча оцарапало ему предплечье, но это было только начало, в этом Андреа уже не сомневался.

Он несколько раз пытался пробить защиту Беппо, но тот небрежно отмахивался от него, как от мухи, и снова бил своим мечом, словно молотом. От этих ударов мышцы юноши начали деревенеть, а ноги стала сводить судорога, столь велико было напряжение. И ко всем бедам, наконец оправился от шока четвертый пират.

Он перевязал рану и кинулся помогать верзиле, правда, не очень умело, так как ему пришлось орудовать непривычной левой рукой. Но отсутствие должной сноровки ему заменяла жажда мести.

Наверное, праздничный день в честь Сан Джованни Баттиста мог оказаться последним в жизни двух друзей, но тут им неожиданно пришла подмога. Черной молнией сверкнул клинок, и раненый пират, наиболее легкая цель, лег отдыхать на выложенную диким камнем набережную. На этот раз его ранили в бедро, тем самым практически полностью обездвижив.

Противники мигом прекратили схватку и с удивлением воззрились на неизвестного, который вмешался так вовремя. Им оказался невысокого роста человек, худощавый, седоватый, с острыми чертами лица и бородой-эспаньолкой клинышком.

Испанцы принесли новую моду из крестовых походов. На лицах сарацин, противников в боях за Палестину, борода и усы не сбривались только вокруг губ. Переняв эти новые веяния, испанцы поделились модой на форму бороды со всей Европой. Поэтому эспаньолку носили и многие мужчины-венецианцы.

Но, похоже, худощавый бретёр (а что это был мастер клинка, ни у кого не вызывало сомнений из-за его изящной манеры обращения с мечом), судя по одежде, действительно был испанцем. Из-под черной испанской куртки-хубона со стоячим воротником и с пышными рукавами, украшенными разрезами, выглядывали узкий бархатный жилет-корпесуэло бордового цвета, расшитый серебряными нитями, и белоснежная рубашки-камиса, а поверх темно-серых кальсес – чулок, сшитых по форме ноги, были надеты короткие черные штаны.

Судя по тому, что испанец держал в левой руке перчатки, он был идальго – дворянином. Обычно испанские аристократы надевали перчатки на руки только во время охоты, а в остальное время держали их в руках. Но при входе в церковь и во время танцев перчатки закладывали за пояс.

Слева у пояса неизвестного находились ножны, а справа на золотой цепочке висел внушительного вида кинжал. Что касается меча, то Андреа еще не доводилось видеть таких клинков – он был из черной стали с легкой изморозью.

– Синьогы, негоже вчетвегом нападать на двоих! – вежливо поклонившись всей компании (будто не он только что сразил одного из пиратов), на ломанном итальянском языке сказал испанец, слегка картавя. – К тому же неопытных бойцов, – быстро продолжил незнакомец, окинув проницательным взором фигуры Андреа и Джованни с головы до ног.

Первым опомнился верзила.

– Убирайся отсюда! Не лезь в чужие дела! – прорычал он, побледнев от едва сдерживаемой ярости.

Но наброситься на испанца не решился. От него буквально веяло скрытой угрозой. С мастерами клинка редко кто отваживался связываться.

– Вы очень невежливы, синьог, – спокойно ответил испанец. – Это не делает вам честь.

– Ко всем чертям! – взревел Энзо, в жилах которого забурлила его горячая мавританская кровь. – Если этому разумнику хочется умереть именно сегодня, то видит Бог, я исполню его желание!

С этими словами он атаковал испанца, оставив Джованни на попечение Дино. В тот же миг Беппо обрушил на голову Андреа свой меч, но юноша, который не терял времени и подобрался к нему совсем близко, перехватил его руку с клинком и нанес удар своим кинжалом, которым до поры до времени не пользовался (готовил противнику сюрприз), в правый бок.

Сюрприз получился знатным. Беппо охнул, отшвырнул от себя Андреа (все-таки сила у него была немереная) и отпрыгнул на безопасное расстояние. Его одежда окрасилась кровью, но, судя по всему, нож не задел жизненно важных органов, и разбойник готов был продолжить сражение.

Наверное, так оно и случилось бы, но тут черный клинок испанца проделал немыслимо быстрый «mandritto fendente» – удар сверху вниз – почти неуловимый для глаз, и Энзо улегся рядышком с четвертым пиратом. Мастер клинка пощадил Энзо (хотя вполне мог отправить к праотцам) и ранил бастарда точно так же, как и его товарища, – в бедро опорной ноги.

Видимо, боль от ранения отрезвила Беппо. Тем более что испанец вознамерился атаковать верзилу, так как помогать Джованни не имело смыла – несмотря на молодость и отсутствие надлежащего опыта подобных грубых схваток, он легко справлялся с атаками Дино, который орудовал мечом, словно неуклюжий коровий пастух своей дубинкой.

Беппо сообразил, что испанец и юноша быстро с ним разделаются, поэтому поступил так, как ему подсказывала его пиратская натура, для которой честь и достоинство были весьма отвлеченным понятиям, – он бросился бежать, бросив своих раненых товарищей. За ним последовал и Дино; против трех противников конечно же сражаться он никак не мог. Это было самоубийственно.

Испанец коротко рассмеялся, отсалютовал друзьям мечом и элегантным движением бросил его в ножны. Андреа и Джованни наблюдали за ним с восхищением.

– Синьор, позвольте поблагодарить вас за помощь, – сказал Андреа, и оба молодых человека поклонились мастеру клинка. – Позвольте представиться… – Друзья назвали свои имена и род занятий.

– Педро де ла Торре, – любезно ответил испанец. – Maestro «Lа Destreza» Comun[39].

Он и впрямь оказался мастером клинка. Мало того – Педро де ла Торре был мастером знаменитой «дестрезы»! Она только начала входить в моду в Венеции, и богатые венецианцы стали приглашать испанских мастеров клинка, чтобы они обучали их отпрысков этому очень эффективному стилю фехтования.

– Теперь мы ваши должники, синьор, и готовы оказать вам любую услугу! – с горячностью сказал Андреа.

– А, пустяки… – небрежно ответил испанец и приветливо помахал гондольерам, которые весьма заинтересованно наблюдали за перипетиями поединка, а когда он закончился трусливым бегством пиратов, они начали громко кричать в восхищении, свистеть и аплодировать. – Просто необходимо было наказать этих болванов, котогые огудовали мечами как кгестьяне молотильными цепами. Мы дали им очень полезный угок.

– Не мы, а вы, синьор, – уточнил Джованни.

– Однако и у вас все получалась довольно неплохо. Пгосто их было слишком много.

– Вы нам льстите, синьор. Но нам это приятно слышать, – улыбаясь, сказал Андреа. – Извините за нескромный вопрос: у вас великолепный меч, я впервые вижу такую сталь. Кто его сделал?

Испанец любовно погладил рукоять меча и ответил:

– Мавр Игнасио дель Рей. – На этот раз букву «р» он выговорил вполне отчетливо; временами у него это получалось. – Клинки из чегной стали «хорасан»[40] он делает только по особому заказу. Этот меч стоит больших денег…

Поблагодарив испанца еще раз за оказанную им неоценимую услугу, друзья любезно распрощались с ним и позвали гондольера. Их быстрые суденышки тут же ринулись к ним наперегонки, словно стайка хищных рыб, едва не начав драку, – гондольеры горели желанием лично засвидетельствовать свое восхищение их храбрости и умению обращаться с оружием

Андреа предлагал и Педро де ла Торре место в гондоле (услуги гондольеров в праздники стоили дорого, и благодарные юноши готовы были не только заплатить за своего спасителя, но и богато угостить), но тот отказался, сославшись на то, что у него в Мурано есть какое-то безотлагательное дело. Тем не менее адрес аптеки, где Андреа трудился стюардом, он с благодарностью взял, что не вызвало у друзей удивления, – иметь знакомого провизора при его профессии было весьма желательно.

Ни для кого в Венеции не было секретом, что аптекари составляли особые мази, пользуясь старинными рецептами. Эти очень дорогие лекарственные препараты способствовали быстрому заживлению ран, но не каждый мог их получить.

Обычно такими мазями провизоры снабжали только близких родственников и верхушку венецианского общества во главе с дожем. При этом с них брали клятву, что они не передадут мазь другому аптекарю, который может разгадать тайну целебного средства.

Следующий день для Андреа Гатари был наполнен отнюдь не праздничными хлопотами. Отец куда-то уехал (обычно он не считал нужным посвящать сыновей в свои дела), а Бартоломео, старший брат, оставшийся в аптеке на хозяйстве, попросил Андреа заменить его.

У него была девушка, он намеревался вскоре жениться, и ему хотелось провести праздничный день вместе с ней. Желание брата не могло не найти сочувственный отклик в душе Андреа, поэтому ему пришлось смириться с неизбежным, хотя на этот день у него и Джованни было много интересных задумок.

Ободренные вчерашней победой над пиратами, они желали продолжения «банкета». Тем более что в праздничные дни молодые петушки из богатых семейств постоянно искали приключений, дабы испытать свое воинское мастерство.

Конечно, стычки молодежи, происходившие регулярно, не шли ни в какое сравнение со схваткой, которая случилась вчера в Мурано, где, не появись испанец, пираты просто прикончили бы молодых людей. Обычно юноши дрались до первой крови, стараясь не убить соперника, а только ранить, потому как за убийство грозила вендетта родственников павшего в схватке, даже если им предлагали большие откупные. Главным было соблюсти честь семьи.

Деньги в таких случаях не играли большой роли, хотя коммерция была у венецианцев в крови. Венеция всегда воевала только ради выгоды, не ради славы, и с холодной головой подсчитывала, какую прибыль, к примеру, можно извлечь из благочестивых порывов крестоносцев, а какую – из грубого разграбления Константинополя.

В Венеции были учреждены первые в мире банки. Прилавки менял, покрытые ковром или дорогой тканью, стояли под сенью колокольни на площади Святого Марка. Венецианцы сделали из денег религию. Даже существовала поговорка: «Человек без денег – ходячий труп».

В праздничные дни аптека обычно пустовала. Кому хочется вместо доброго вина глотать горькие лекарства и валяться в постели, когда другие поют, пляшут и смотрят веселые представления?

Аптека семейства Гатари (она называлась «Alla Testa d’Oro») находилась у моста Риальто и выглядела очень богато, как снаружи, так и внутри. Фасад трехэтажного здания был отделан мрамором и пилястрами, а над вывеской трудился лучший живописец Венеции мессер Якобелло дель Фьоре, который прославился тем, что нарисовал великолепный триптих «Правосудие с архангелами Гавриилом и Михаилом» для галереи Академии.

Семейству Гатари вывеска не стоила больших денег, хотя за свою работу живописец драл немилосердно. Просто у Якобелло дель Фьоре открылась какая-то тяжелая болезнь, и отец сумел вылечить его (чем вызвал недовольство врачей, которые утверждали, что болезнь эта неизлечима). Различные «aromatarii», «confectionarii» и «stationarii», то есть нюхательные соли, пилюли и порошки, которыми лекари потчевали больного живописца, помогали ему как мертвому припарки. А отец, провизор старой школы, которая опиралась на опыт монахов-алхимиков, приготовил напиток, который буквально сотворил чудо.

Аптека находилась на втором этаже. К ней вела узкая каменная лестница с резными деревянными перилами. Первый этаж был занят складскими помещениями; там же стояла ручная мельница с большим колесом для помола минералов и ступки разных размеров. На самом верху находились жилые комнаты и гостиная-столовая, а на крыше размещалась altana – огороженная площадка. Андреа любил прогуливаться на этой открытой террасе, наслаждаясь свежим воздухом и покоем, и с интересом наблюдая за вечерней толкотней на улице.

Окон в доме было немного. Они загораживались тяжелыми ставнями, а на первом этаже – железными решетками. Мебели в доме было мало, зато она была богато украшена резьбой и декоративным орнаментом. Ставни дома Галеаццо Гатари были покрашены в темно-зеленый цвет – как и у многих других горожан.

Наиболее популярным лечебным средством считался териак[41], признававшийся панацеей от всех болезней. Особенно действенным он получался у Галеаццо. Приготовление этого вещества требовало торжественной обстановки, к тому же его рецепт знали лишь немногие врачи и провизоры.

Галеаццо «варил» териак прямо на глазах у публики, устанавливая столы с оборудованием на улице – дабы люди знали, что все происходит без обмана. Ведь териак состоял из многих составных частей и стоил дорого. А среди врачей и знахарей, особенно странствующих, находилось немало мошенников, которые всучивали больным под видом териака подделки.

Внутри помещение аптеки поражало своим богатым убранством. Одна из ее стен (та, где находился камин) была украшена изразцами, которые сами по себе представляли огромную ценность. На каминной полке стояли книги с золотыми корешками и образ Мадонны с младенцем в позолоченном обрамлении. Там же висела и вычурная серебряная лампадка.

У камина и вдоль стен были расставлены резные скамьи и кресла для посетителей. Они предназначались в основном для дам, которых хлебом не корми, а дай рассказать о своих хворях. И не только своих, но и о болезнях домочадцев, соседей, а также всех знакомых и незнакомых, которым провизор должен был заочно поставить диагноз.

В нише другой стены находилась прекрасная греческая ваза с двумя вычурными ручками, крышкой и носиком с краном, которую привезли крестоносцы из разграбленного Константинополя. В ней провизор держал бодрящий напиток, который предлагал всем посетителям аптеки.

Попробовав его один раз, клиенты непременно хотели повторить опыт, так как напиток не просто бодрил, а вызывал эйфорию и радостное настроение даже у больных. Поэтому в аптеке семейства Гатари всегда было людно; но только не в праздничные дни.

Пространство на двух остальных стенах было сплошь занято вычурными деревянными шкафами и полками с лекарственными препаратами, большая часть которых была заключена в фарфоровые расписные сосуды разных форм и размеров. В одном из углов стояли оплетенные лозой большие бутыли, несколько вместительных бутылок квадратной формы из зеленого стекла, а также бронзовая ступка с пестом.

Они больше предназначались для соответствующего солидной аптеке антуража. Изготовление лекарств и их расфасовка производились в скрытом от глаз посетителей аптеки помещении – лаборатории. Она всегда была закрыта на замок, потому что в ней хранились не только толстенные манускрипты с рецептами многовековой давности, но и составные части лекарств. Некоторые из них ценились на вес золота, так как были очень редкими и соответственно дорогими.

Кроме того, в лаборатории стояли перегонный куб, водяная баня и прочие алхимические приборы и механизмы, непременные атрибуты аптекарского дела. А еще на окнах дома произрастали настоящие аптекарские садики с целебными растениями.

Сам провизор появлялся в аптеке редко, он больше торчал в лаборатории. А за резным с позолотой барьером, изготовленным из ценных пород дерева, обычно сидел Бартоломео. Или Андреа в его отсутствие. Но когда брат был на месте, стюард помогал отцу, который обучал юного сына премудростям аптекарского дела.

Обычно врачи ставили диагноз больному, основываясь на данных осмотра и исследовании мочи и пульса. Главными методами лечения считалось кровопускание и очищение желудка. Однако отец Андреа считал такие методы проявлением медицинской безграмотности и нежелания использовать опыт древних целителей. Он с успехом применял лечение с помощью металлов, минералов, а главное – лекарственных трав.

Галеаццо заставил Андреа выучить назубок трактат Одо из Мена «О свойствах трав», который был составлен три столетия назад, где упоминалось более сотни целебных растений, среди которых полынь, крапива, чеснок, можжевельник, мята, чистотел и другие. Из трав и минералов, при тщательном соблюдении пропорций, Галеаццо составлял свои чудодейственные лекарства. При этом количество составных частей, входящих в то или иное снадобье, иногда доходило до нескольких десятков. Отец считал, что чем больше целебных средств использовалось, тем действеннее лекарство.

Андреа готовился стать не просто аптекарем, а провизором. Это было очень нелегко. Медицинское понятие слова «провизор» произошло от латинского «provisor» – предвидящий, предчувствующий, предугадывающий. Это говорило о важной роли провизора в лечения больных.

Врач обычно ставил диагноз, а провизор должен был предвидеть направление болезни и при помощи лекарств корректировать ее течение и дальнейшее развитие до полного излечения пациента. Поэтому знания у провизора должны быть большими и всеобъемлющими. Кроме умения составлять лекарства, провизору необходимо было знать почти все то, что знал дипломированный лекарь.

А еще Галеаццо Гатари учил сына хирургии. Потребность в хирургах была очень велика из-за многочисленных войн, ибо никто другой не занимался лечением ранений, переломов, ушибов и ампутацией конечностей. Многие врачи избегали делать даже кровопускания, а бакалавры медицины давали обещания, что не будут производить хирургические операции.

Тем не менее правовое положение хирургов оставалось незавидным. В Венеции они образовали отдельную корпорацию, стоявшую значительно ниже, чем группа ученых докторов.

Среди хирургов было много странствующих врачей, в особенности зубодеров. Они разъезжали по ярмаркам и проводили операции прямо на площадях, оставляя затем больных на попечение родственников. Такие хирурги излечивали кожные болезни, наружные повреждения и опухоли. В общем, они были на положении знахарей.

Только во Франции в 1260 году была основана Коллегия Святого Косьмы, и образовалось замкнутое сословие хирургов. Вступить в Коллегию было трудно, но почетно. Для этого хирург должен был знать латинский язык, прослушать в университете курс философии и медицины, два года заниматься хирургией и получить степень магистра. Такие хирурги высшего ранга, получавшие такое же солидное образование, как и ученые врачи, имели определенные привилегии и пользовались большим уважением.

К коллегии медиков примыкали банщики и цирюльники, которые могли поставить банки, пустить кровь, вправить вывихи и переломы, обработать рану. Там, где недоставало врачей, на цирюльниках лежала обязанность наблюдения за публичными домами, за изоляцией прокаженных и лечением чумных больных.

Медицинской практикой занимались также и палачи, пользовавшие тех, кто подвергался пытке или наказанию. Иногда медицинскую помощь могли оказать и аптекари, но официально им было запрещено перебегать дорожку ученым лекарям (чем старый Галеаццо Гатари обычно пренебрегал; в Венеции он пользовался большим уважением и ему платили, не скупясь).

Андреа ни в коей мере не горел желанием заниматься хирургией, тем более зубрить философические и иные науки. Не будь железной воля отца, он давно сбежал бы из Венеции, чтобы повидать свет.

Обязанности стюарда при аптеке тяготили юного шалопая, которому больше нравились звон мечей и любовные интрижки. Сидя за барьером в удобном кресле, он с горечью размышлял о превратностях судьбы. Лишь вчера она преподнесла ему великолепный подарок – схватку с морскими разбойниками, а сегодня оставила наедине с мухами в пустом помещении аптеки.

Он жутко завидовал Джованни, которого пригласили погостить в одном из самых уважаемых семейств Венеции. Оно отличалось изобилием невест. Их насчитывалось пятеро! И все весьма миловидны. Петух Джованни попал в настоящий курятник. С его свободными манерами он будет иметь среди девиц бешеный успех.

Андреа тяжело вздохнул и с отвращением втянул в себя аптечный дух. Отец обращал особое внимание на облагораживание помещение, и обожаемые дамами благовония раскладывал в потайных, незаметных глазу местах.

Но все равно воздух в аптеке был густо насыщен отнюдь не приятными ароматами, а тяжелыми запахами лекарств, нередко содержащих серу. Поэтому целительные настойки, отвары, мази, порошки и другие снадобья старались держать в плотно закрытых фарфоровых сосудах и стеклянных пузырьках, хотя это не очень помогало.

Зевнув, Андреа устроился в кресле поудобней с намерением немного подремать, как неожиданно звякнул колокольчик у входной двери. Вчера он долго не мог уснуть, переживая перипетии схватки с пиратами, поэтому сон его сморил далеко за полночь, а подниматься пришлось рано.

Такова была судьба провизоров и аптечных стюардов. Кто-то гуляет, развлекается во время праздника, как душе угодно, а «Alla Testa d’Oro» должна быть открыта для посетителей целый световой день.

Ведь именно во время народных гуляний чаще всего и происходят с венецианцами разные неприятности, когда нужно срочно бежать в аптеку за лекарствами: или кто-нибудь отравится скверной пищей, или вывихнет ногу, угодив на хорошем подпитии в яму, или получит ранение во время выяснения отношений.

Человек, который зашел в аптеку, почему-то сразу не понравился Андреа. Было в нем что-то зловещее, потаенное. Он был худым и длинным, как жердь, и одет во все черное. Но это обстоятельство не вызвало у юноши удивления. Знатные граждане Венеции – врачи, провизоры, нотариусы, адвокаты и прочие носили черное; иногда казалось, что город погружен в траур. Черные одежды надевали и женщины – как бедные, так и патрицианки.

Следование моде было уделом представителей обоих полов и всех классов. Женщины бедных слоев носили простые платья и шали, но и они старались дополнить их цепочкой на шее или запястье. Рыбаки украшали свои большие бурые плащи с капюшонами алой подкладкой. Гондольеры надевали белые ботинки и красные кушаки. Служанки ходили в темно-коричневых или переливчато-синих платьях. Нищие были намеренно живописны и часто носили плащ в подражание более богатым гражданам. Рабочие одевались в синие туники с длинными рукавами, суженными к запястью, и панталоны. Любимым в народе цветом был лазурно-синий.

По одежде венецианца можно было определить его место в иерархии. Патриции в вопросах одежды подчинялись строгим правилам. Только дожу дозволялось одеваться в золотую парчу. У него были и самые широкие рукава, поскольку их ширина считалась отражением статуса.

Венецианские патриции носили простые черные мантии – это означало, что они постоянно на службе как защитники государства. Патриции высокого ранга одевались в алое или лиловое; сенаторы носили пурпур. Это тоже были цвета серьезные, официальные. Поверх мантий надевались черные плащи с капюшонами, иногда использовались береты.

Посетитель был в плаще с капюшоном, из-под которого остро поблескивали холодные змеиные глаза. Андреа заглянул в них и быстро опустил взгляд. Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то скользкому, гадкому.

Юноша встал и вежливо ответил на приветствие. В его профессии личные пристрастия в интересах коммерции нужно было оставлять на улице, за порогом аптеки.

– Мне нужен мессер Галеаццо Гатари, – сказал незнакомец.

«Я тоже не прочь лицезреть его за конторкой, – подумал Андреа. – Была мне охота торчать здесь до самого вечера…» Но ответил другое:

– Синьор, прошу извинить, но мой отец в отъезде. Я его замещаю. Что вы желаете?

– Вы провизор?

– Увы, – покривился Андреа. – Пока только стюард. Но я учусь на провизора, – поторопился добавить юноша. – И смею вас уверить, могу составлять лекарства не хуже, чем отец.

– Даже так? – Незнакомец посмотрел на молодого человека с большим сомнением. – Что ж, стоит попробовать… – сказал он негромко – наверное, самому себе. – Вот рецепт… – Он достал из рукава плаща небольшой пергаментный свиток, с виду старинный. – Главное, чтобы у вас имелись все необходимые снадобья. И это еще не все – их нужно отмерять с большой точностью.

– За это не волнуйтесь, синьор, – самоуверенно сказал Андреа и указал на весы с серебряными чашками, которые стояли возле расходной книги; учет у венецианцев был на высоте.

Он взял пергамент, развернул, вчитался в названия составных частей – и похолодел. Это была знаменитая «кантарелла», столь ядовитая, что одна ее капля могла убить быка! Отец умел составлять и другие отравляющие вещества, но считал «кантареллу» самыми совершенным ядом, против которого бессильны все противоядия. Она содержала мышьяк, соли меди, фосфор и чрезвычайно ядовитые восточные растения.

Если намазать «кантареллой» острие иголки и незаметно уколоть кого-нибудь в толпе, смерть последует очень быстро. Но можно было сделать и так, что человек умирал долго, в точно определенное время; все зависело от состава яда.

– Нет! – резко сказал Андреа. – Обратитесь к опытному провизору, синьор. Я знаю, что это за вещество, и не имею ни малейшего желания оказаться из-за вашего заказа на плахе. И не нужно меня убеждать, что снадобье понадобилось вам для травли крыс!

– Что ж, резонно. Мне нравится ваша рассудительность… – Рука незнакомца нырнула под одежду.

Андреа насторожился и измерял взглядом расстояние до своего меча, который лежал внизу на полке вне поля зрения незнакомца. Иногда в аптеку забредали слишком буйные посетители, которые нередко хватались за оружие, если им что-то было не по нраву, и тогда приходилось обнажать клинок в качестве действенного средства, которое помогало не хуже успокоительной настойки.

Но человек в черном плаще достал из-под полы увесистый кошелек и бросил его на стол перед Андреа. Судя по мелодичному звону, он был набит золотыми дукатами[42]. За изготовление малой толики «кантареллы» это была просто баснословная цена!

И Андреа не удержался от соблазна; навыки коммерции, которые вдалбливали ему в голову с младенчества, перебороли здравый смысл.

– Ладно, – буркнул он с мрачным видом. – Но прежде позвольте мне закрыть аптеку…

Незнакомец внимательно наблюдал за процессом приготовления яда. Это явно было не праздное любопытство. Похоже, он понимал толк в таких делах. Что касается Андреа, то он так сильно старался сделать все, как должно, что его лоб покрылся капельками пота.

Наконец перелив содержимое колбы в пузырек с плотно притертой пробкой, юноша вручил яд незнакомцу и сказал:

– Надеюсь, вам понятно, синьор, что именно вы в ответе за то, как это вещество будет использовано. Если эта наша общая тайна будет раскрыта и нас схватят, я могу сказать, что сделал яд под угрозой смерти. Или, к примеру, взял по ошибке не то, что нужно. Я ведь не провизор, а всего лишь стюард. Поэтому у меня есть шанс выпутаться, а у вас – увы…

– Вы удивительно предусмотрительный молодой человек! – восхитился незнакомец. – Пусть вас не волнует, как будет применено это вещество. Я тоже не горю желанием оказаться в руках палача. Даю вам слово, что все останется между нами.

На этом они распрощались. Андреа высыпал дукаты на стол и долго любовался их маслянисто-желтым цветом. Он принес семье за один день месячную выручку!

Немного поколебавшись, юноша взял из кучки несколько монет и положил в свой кошелек – чтобы не зависеть от отцовских подачек. Ведь бережливый Галеаццо платил сыну как нанятому со стороны стюарду, и деньги эти были сущий мизер. А ведь соблазнов в Венеции для молодого человека пруд пруди…

Праздник продолжался, и Андреа наконец вырвался из душной аптеки на свежий воздух. Хотя, по правде говоря, из каналов, куда сливали все нечистоты, иногда пованивало, но этот запах для венецианцев был привычным и на него никто не обращал внимания. А красильщикам вообще было запрещено пользоваться каналами; они сливали использованные краски в лагуну.

Андреа и Джованни решили посетить городской рынок, дабы что-нибудь приобрести. А главное – поглазеть на товары, которые привозили в Венецию со всего мира. Крупнейшим источником доходов венецианских купцов была торговля в дальних пределах; чем больше риска, тем выше прибыль.

Венецианские корабли обычно покидали порт в составе конвоев. Каждый год отправлялось не менее семи торговых экспедиций в разные пункты назначения. К примеру, один флот направлялся в Готию[43], другой – на Кипр, третий – в Египет…

Боевые галеры принадлежали городу, и их сдавали в аренду тому, кто побеждал на аукционе. Купцы, оставшиеся дома, могли вкладывать деньги в предприятие тех, кто отправлялся в плавание, – за соответствующую долю в ожидаемой прибыли. Так можно было получить немалый барыш. По возвращении больших торговых кораблей причалы в Венеции были завалены коврами, шелками, благовониями, мешками с гвоздикой и корицей.

В Венеции оказывались вина с Крита и корица из Индии, ковры из Александрии и икра из Каффы, сахар из Кипра и финики из Палестины. Гвоздику и мускатный орех привозили из Молуккских островов через Александрию. Камфару с Борнео доставляли в лагуну вместе с жемчугом и сапфирами Цейлона. Кашмирские шали лежали рядом с тибетским мускусом, а слоновая кость с Занзибара разгружалась вместе с богатыми тканями из Бенгалии. Венецианские послы заключали торговые договоры с султанами Египта и татарскими ханами, с султаном Алеппо и графом Библосским.

Ежегодная ярмарка (sensa), существовавшая с XII века, была целиком посвящена предметам роскоши. Только мастера золотых и серебряных дел там разбивали около тридцати лавок и палаток.

Ярмарка проводилась на площади Святого Марка, длилась пятнадцать дней и собирала несколько сот тысяч посетителей. Там были представлены изделия стеклодувов, художников, оружейников, ткачей, кружевниц, вышивальщиц и многих других ремесленников Венеции. Торговля становилась карнавалом, представлением, праздничным ритуалом, таким же, как обряды сбора урожая на селе.

Город блистал. В этот ранний утренний час, когда тучки на горизонте растаяли, разбежались и солнце наконец засияло во всю свою мощь, Венеция с некоторого отдаления казалась святочной игрушкой, так много в ней было золота и позолоты. Поистине это был золотой город. На Монетном дворе даже была установлена статуя Аполлона, держащего золотые слитки. Венецию называли «Signoria dell’oro» – «Синьория золота».

Золото применялось и в живописи. Художники использовали золотые нити, золотую пудру и золотые чешуйки. Золото было священным продуктом; венецианцы верили, что его порождает солнце глубоко в недрах земли.

Самый знаменитый из венецианских домов Ка-д’Оро, или палаццо Санта-София, был сплошь покрыт рельефами и позолотой и представлял собой сверкающую стену света. На его поверхности крепились двадцать две тысячи семьдесят пять золотых пластин. Под стать ему в городе были только «Золотой сундук» – Фондако деи Тедески и Золотая базилика Святого Марка.

Внутри базилики находился золотой алтарь, инкрустированный драгоценными камнями. Так много там было позолоты, что человеку, впервые оказавшемуся в базилике, казалось, что он попал в рай. Золото использовалось для оформления венецианского стекла и конечно же входило в текстуру золотой парчи. Дож, облаченный в золото, был эмблемой города и символом его богатства. Прекрасный материал символизировал благородство и моральную силу.

Главным рынком города был Риальто. В XII веке частные дома в окрестностях рынка были перестроены в магазины и склады товаров. Риальто стал настоящим базаром. В Пепельную среду и Страстную пятницу к двум главным церквям Риальто двигались пышные процессии. Более явного одобрения торговля иметь просто не могла. Ее всячески лелеяли и оберегали.

Риальто все время рос и расширялся. Внешние улицы были расчищены и расширены, улучшены каналы, построены доки. Чтобы придать этому коммерческому месту гармонию и даже величие, на стене главной рыночной колоннады поместили огромную карту мира. Здесь находилась тюрьма для должников и колонна для официальных объявлений, склады и правительственные канцелярии для управления торговлей. Со временем Риальто стал символом торговли.

Мерчерия, главная улица Венеции, была застроена магазинами. Их насчитывалось двести семьдесят шесть. А еще существовали голосистые коробейники, уличные торговцы и бродячие ремесленники. Распродажи и аукционы проводились на улицах, в портиках и в тени церквей, а магазины становились местами собраний. Это был великий карнавал коммерции.

Для каждого вида товара существовали отдельные рынки и палатки. Чем дороже товар, тем ближе к сердцу Риальто он продавался. Сердцем рынка была маленькая церковь Сан-Джакомо ди Риальто, а на его окраине располагались таверны и бордели. Там же находились места для продавцов тряпья и подержанных вещей. Риальто был островом наживы, крупной и мелкой. Это была маленькая Венеция внутри большой.

В городе насчитывалось около сорока торговых гильдий – от аптекарей до ткачей, от трактирщиков до цирюльников. А еще были сотни профессий, не образовывавших гильдий, таких как кормилицы, грузчики или чистильщики отхожих мест.

Практически все население Венеции работало. Это было жизненно необходимо для всех ниже уровня патрициев. Названия городских улиц говорили сами за себя: улица Кровельщиков, Мыловаров, Воскобойных Заводов, Красильщиков, Мастеров Золотых Дел…

Джованни сиял, как новенький дукат. У него появилась очередная милашка, и он намеревался прикупить ей на Риальто какую-нибудь безделушку. Несмотря на молодость, Джованни знал, что путь к сердцу девушки пролегает через подарки и подношения, желательно, дорогие.

Они поторопились пройти мимо самого неприятного места на Риальто – рынка рабов. Казалось, что в этом месте даже воздух напитан страданиями и болью. В Венеции процветала торговля людьми. Венецианцы были отпетыми работорговцами, а рынки Риальто и Сан-Джорджо считались средоточием работорговли. Венецианские купцы весьма ценили этот источник дохода, потому как выгода от каждой продажи была огромной.

Патрицианское семейство не мыслилось без свиты из трех-четырех невольников. Даже венецианские ремесленники владели рабами и использовали их труд в своих мастерских и магазинах, а монастыри держали их для домашних работ. Город постоянно нуждался в свежем пополнении невольников, так как рабский статус не наследовался. Многих рабов хозяева со временем освобождали.

– Между прочим, о тебе спрашивали… – осторожно сказал Джованни, который был в восхищении от знакомства с девицами из богатого семейства.

– И что с того? – уныло спросил Андреа, которого изрядно пропесочил отец, когда узнал, какую «услугу» его сын оказал незнакомцу.

– Нас приглашали покататься по лагуне. Прелестные девушки, доложу я тебе! И главное – все страстно желают выйти замуж.

– Эка новость… – Андреа улыбнулся. – Только я не горю таким желанием. Мне бы выучиться на провизора. А там видно будет… И потом, сын простого аптекаря твоим цыпочкам нужен разве что для компании. В качестве носильщика и полного кошелька. Уж лучше иметь дело с падшими женщинами, нежели с пресыщенными патрицианками. Они обходятся гораздо дешевле.

– В прошлом году на карнавале у тебя было иное мнение…

Андреа помрачнел и нехотя ответил:

– Так то на карнавале…

Карнавал обычно начинался в первое воскресенье октября. На площади Святого Марка играли оркестры, выступали бродячие артисты, давались кукольные представления и балы-маскарады. На костюмированных вечерах присуждались призы за лучший наряд. Устраивались тщательно продуманные праздники, с позолоченными барками, малиновыми с золотом ливреями, гондолами, усыпанными цветами. На улицах происходили бои быков, запускались фейерверки. Устраивались костюмированные балы и вечеринки, а по улицам города шествовали процессии в масках.

Самой распространенной формой карнавального костюма была bauta – покрывавшая голову и плечи накидка с капюшоном из шелка или бархата, которую увенчивала треуголка. Лицо скрывала бархатная или шелковая полумаска, белая или черная, или белая клювоподобная маска, известная как larva. Некоторые маски приходилось держать зубами за колышек, из-за чего ее владелец не мог говорить.

Тайна шла рука об руку с молчанием. Маска, мужчина или женщина, также носила черный плащ, известный как domino. Женщины имели склонность к черным маскам, мужчины – к белым. Даже если переодевание не слишком удавалось и маску можно было узнать, к ней полагалось обращаться не иначе как Signor Maschera – синьор Маска.

Карнавал являл собой удивительное зрелище. Там назначались тайные свидания и совершались измены, которые были сродни приключению. Женщины, независимо от своего положения и возраста, замужние, девицы или вдовы, свободно якшались с профессиональными проститутками, ибо маска стирала все различия. И нет таких вещей, которыми они не занимались бы у всех на глазах со своими любовниками, старыми и молодыми.

В прошлом году и Андреа охватило карнавальное безумие. Его любовницей неожиданно стала женщина из патрицианской семьи. Впрочем, на тот час ему было безразлично, кого тащить в укромный уголок аллеи.

Но когда он несколько позже узнал, кем является Габриэлла, его обуял ужас. Одно дело карнавал, когда все в масках и всем море по колена, и другое – обыденная, каждодневная жизнь и тайные встречи любовников в самых неожиданных местах. И это в Венеции, где каждый второй, а то и первый – шпион!

Габриэлла была женой члена Высшего совета. Избираться в Высший совет имели право только те патриции, чей отец или дед по отцовской линии уже занимал это место. Правительство составляло различные советы и официальные органы, чье единство имело непостижимую мистическую природу.

У основания сложной пирамиды власти находилось Общее собрание, которое созывалось только для ратификации важнейших законодательных актов. Выше находился Большой совет, который избирал различных должностных лиц, членов малых советов и самого дожа. Малые советы включали в себя особый корпус патрициев и советников дожа. Участники этих советов составляли Сенат. А на вершине пирамиды стоял дож. Лишь сотне семей позволялось участвовать в управлении; простые граждане и popolani были из него исключены.

Поэтому можно было представить состояние Андреа, когда он узнал, кто нежится в его объятиях. Если муж Габриэллы узнает, чем и с кем занимается его любимая женушка, которая была на сорок пять лет моложе, то место в тюрьме для юного стюарда будет обеспечено. Даже если он сын всеми уважаемого провизора Галеаццо Гатари.

В Венеции находилось несколько тюрем. В самом Дворце дожей тоже существовала тюрьма. Дож обязан был лично хранить ключи от нее.

Тюрьмы располагались на обоих берегах Рио делла Палья, которая текла позади Дворца. Камеры на уровне нижнего этажа были известны как «колодцы», по причине того, что в них часто набиралась вода, а те, что находились на верхнем этаже, назывались «свинцовыми» из-за пластин свинца, которыми была покрыта крыша. Некоторые из одиночных темниц даже имели названия, такие как «Лев» или «Вулкан». Считалось, что зловонные стены тюремных камер вредны для здоровья до такой степени, что лучше уж быть заживо погребенным…

Они столкнулись с мастером клинка испанцем Педро де ла Торре, что называется, лицом к лицу. Какой молодой венецианец, будучи на рынке Риальто, способен спокойно пройти мимо оружейных рядов! Это немыслимо. Разнообразное оружие, как изделия венецианских оружейников, так и привозное, притягивало к себе всех со страшной силой.

Оружейники Венеции были законодателями моды на холодное оружие. Именно они придумали кортелас – изогнутый меч, популярный в Европе. Всадники использовали кортеласы наряду с обычными прямыми мечами. Одноручные и двуручные кортеласы использовались в венецианских фехтовальных школах как основное оружие.

Были на рынке и французские дюссаки со слабо изогнутым однолезвийном клинком и отверстием для захвата четырьмя пальцами. Они использовались только как тренировочное оружие в школах боевого фехтования. Но Андреа, сколько не разглядывал разнообразное оружие, собранное на рынке Риальто со всего света, но так и не мог найти меч из черной хорасанской стали, который поразил его воображение.

– Синьор де ла Торре! – одновременно воскликнули молодые люди, завидев мастера клинка, который, углубившись в свои мысли, уже намеревался пройти мимо, не заметив в рыночной толчее двух друзей.

Правда, они были одеты несколько иначе, нежели при первой встрече. Оба принадлежали к так называемым «calza» – чулочным гильдиям; правда, к разным. У членов этих гильдий чулки, надевавшиеся на правую ногу, были шиты золотыми и серебряными нитями и сверкали драгоценными каменьями и жемчужинами. Наряд дополнял бархатный дублет поверх рубашки струящегося шелка. Длинные золотистые волосы юношей зачастую были крашеными. И, наконец, они душились.

Собственно говоря, это не было удивительным в Венеции, каналы которой дурно попахивали. В городе духами пропитывали все – шляпы, рубашки, носки, платки и даже деньги.

У Андреа и Джованни цвет волос был натуральным, зато чулки они носили самые модные. Разве что у юного Аретино они были украшены золотом и жемчужинами, а чулки Гатари блистали искусной серебряной вышивкой.

– А! – коротко сказал испанец и приветливо улыбнулся. – Похоже, нашим догожкам суждено постоянно пегесекаться. Это знак свыше.

– Именно так, синьор! – горячо сказал Андреа. – Вы правы. И уж сегодня мы настаиваем на совместном обеде. Негоже не отблагодарить человека (хоть таким образом) за его достойный поступок.

Испанец рассмеялся.

– Ваше кгасногечие меня убедило, – сказал он. – Выбор тавегны за вами…

Весело болтая и перекидываясь шутками, все трое покинули рынок Риальто и отправились искать приличное заведение, где не грех потратить на стряпню гораздо больше монет, нежели в обычных тавернах. Тем более что друзья выступали в качестве гостеприимных хозяев и просто не имели права ударить в грязь лицом.

Угощение должно быть выше всяких похвал.

Команды Педро де ла Торре следовали одна за другой; при этом он практически не картавил, так как был очень возбужден, а иногда, забывшись, и вовсе переходил на испанский, свой родной язык:

– Терс![44] Руку, руку тверже держать! Ангаже![45] Кроазе![46] А вот это отлично! – Он снисходительно поаплодировал Андреа, который счастливо улыбнулся.

Джованни в этот момент удивленно смотрел на свою правую руку – эспада[47] выпорхнул их нее как птичка и улетел в угол тренировочного зала.

Путешествие по тавернам в праздничный день вместе с мастером клинка не прошло даром. Нет, они не ввязались в схватку, никого не ранили и даже не обидели. У них просто не было таких намерений. Все прошло на удивление мирно, разве что на другой день в голове гудели шмели, и Андреа все никак не мог подсчитать, сколько они втроем выпили доброго вина, на которое ушла куча денег.

Но зато Педро де ла Торре предложил им неоценимую услугу – пригласил друзей в свою школу, чтобы обучить знаменитой и очень модно в последнее время испанской «дестрезе» и пообещал скидку в оплате. А она была немалой – мастер клинка, хоть и был испанцем, но уже успел заразиться в Венеции духом торгашества.

Однако богатый Джованни пообещал заплатить за Андреа, которому денег хватало только на развлечения и на девиц легкого поведения. Что касается Габриэллы, то на нее он денег практически не тратил. Она сама готова была выложить любую сумму, лишь бы встретиться с юным стюардом. (Впрочем, Габриэлла была не на много старше Андреа – всего на восемь лет.)

Занимались обычно по вечерам, потому как мастер клинка был приглашен обучать «дестрезе» («истинным искусством» владения оружием, как переводилось это слово) сыновей одного из сотни аристократов, которые управляли Венецией. Конечно, они не занимались весь световой день, и Педро де ла Торре выторговал себе условие набрать учеников из знатных семейств, чтобы создать некое подобие школы мастеров клинка.

Его предложение пришлось по душе вельможному работодателю, который, будучи венецианцем до мозга костей, мигом смекнул, что может вернуть часть своих денег, которые он платил за обучение сыновей. (А знаменитый мастер клинка Педро де ла Торре стоил очень дорого.) Новые ученики, все отпрыски самых известных семейств Венеции, кроме того, что платили самому мастеру клинка, еще и вносили деньги на оплату аренды зала, где происходили тренировки.

Зал был превосходным – просторным, светлым и находился на берегу лагуны, куда не доставало зловоние городских каналов. Поэтому дышалось там легко, и после занятий чувствовалась лишь легкая усталость.

Правда, и попотеть приходилось изрядно. Педро де ла Торре был безжалостен. Он требовал неукоснительного исполнения всех своих указаний.

– «Дестреза является способом наносить удары, не получая их взамен, – поучал друзей Педро де ла Торре. – Необходимость дотронуться до противника, избегая его ударов, делает «истинное искусство» чрезвычайно сложным и трудным, ибо к глазу, который видит и предупреждает, к рассудку, который обсуждает и решает, к руке, которая выполняет, необходимо прибавить точность и быстроту, дабы дать надлежащую жизнь оружию.

– Повторяю: вышибка производится сильным ударом снаружи по клинку противника, когда он держит руку вытянуто и туго. – Педро де ла Торре сердито посмотрел на Джованни. – Именно это, синьор, вы и делали – держали руку напряженно, как принято у итальянских мастеров клинка, для которых характерен силовой стиль ведения боя. И потеряли оружие. В настоящем сражении вы уже были бы покойником. «Дестреза» – это высокое искусство, танец с оружием, требующий ловкости, грации и, когда необходимо, расслабленности! Теперь претензия к вам, Андреа, – обернулся он к стюарду. – Чтобы вышибить эспаду из руки противника нужно как можно больше отклониться назад, руку иметь свободную, а конец клинка держать немного выше обыкновенного, дабы избежать прямого удара. Вы же стояли, как гвардеец на параде, – прямо. И только неспособность вашего друга использовать эту оплошность помогла вам выиграть схватку.

Андреа смущенно кивнул, соглашаясь с доводами мастера клинка. Он был совершенно прав. Гатари обучался, следуя наставлениям, которые излагались в трактате «Цветок битв». Его составил в 1380 году мастер клинка из провинции Фриума итальянец Фиоре Дей Либери. Это было прозвище; его истинной фамилии никто не знал. Может потому, что он был бретёром.

Мастер клинка явно жаждал славы, потому что в название трактата он вставил свое имя (похоже, оно было настоящим) – Фиоре, «цветок». Он и впрямь в своих наставлениях больше уповал на силу, нежели на технику исполнения и разнообразие приемов при нападении и защите, как это отметил испанец.

– Но, в общем, я вами доволен, – наконец смягчился Педро де ла Торре.

Юноши расцвели.

– Рано радуетесь, – едко заметил мастер клинка. – Все то, чему вы научились, выводит вас всего лишь на более высокий уровень владения мечом. Уверен, в Венеции редко кто может вас победить. Но я должен отметить, что мои успехи в наставничестве были бы невозможны, не будь у вас весьма солидной подготовки. Итальянская школа владения клинком не хуже французской, а кое в чем и превосходит ее. Но это я сказал в качестве отвлечения. А теперь я хочу обучить вас искусству «браво». И только потому, что мы стали друзьями. – Педро де ла Торре приязненно улыбнулся. – В Венеции я чужак, и дружба с вами для меня дорогого стоит.

– Что такое «браво»? – спросил удивленный Андреа.

– Это каста бретёров и наемных убийц в Испании, – веско ответил мастер клинка, и взор его стал мрачен.

Похоже, в отношении «браво» у него были неприятные воспоминания.

– В поисках заработка «браво» странствуют по всей Европе и Азии, совмещая обучение мастерскому владению эспадой с хладнокровной жестокостью убийц, которые зарабатывают на заказных дуэлях. Правители и люди, облеченные властью, беспрепятственно позволяют им пересекать любые границы. Их никто не трогает, так как опытные мастера клинка нужны всем. Но поверьте мне, лучше оказаться в гуще кровопролитной битвы в окружении врагов, нежели столкнуться лицом к лицу с «браво». Это верная смерть.

Юноши притихли, внимая словам Педро де ла Торре с широко открытыми глазами. Они уже считали свое мастерство владения мечом настолько высоким, что им не найдется достойных соперников в Венеции, а тут такой облом!

– Однако для дуэли с «браво» ваши мечи не годятся, – продолжал мастер клинка. – Они недостаточно длинны и тяжелы.

С этими словами Педро де ла Торре открыл шкаф, где хранилось учебное оружие, и достал оттуда два меча необычного вида. Они были длиннее обычных, клинки (хоть мечи и были спрятаны в ножнах) уже, а гарда защищала всю руку.

– Это вам мой подарок – настоящие толедские клинки. Я купил их на деньги, которые вы платили мне за обучение. Да, да, именно так! Мне достаточно тех монет, которые я получаю от других учеников и моего работодателя. А с друзей брать плату за обучение не по-божески. Это мой принцип! – предупредил он возражения, которые уже были готовы сорваться с губ молодых людей. – Тем более что вы изрядно потратились на меня в тавернах… Так вот, даже мой черный клинок не идет ни в какой сравнение с изделиями мастеров древнего Толедо. «Хорасан» и «дамаск» при всех своих великолепных качествах имеют серьезный недостаток – режущая кромка клинков из этих сталей может крошиться. Это не столь существенно для режущего и колющего оружия, но для рубящего (а в битве чаще всего приходится рубиться) является большой проблемой. Мастера Толедо делают заготовки для мечей из множества слоев стали разной мягкости и прочности. После многократной проковки они обеспечивают клинкам потрясающую прочность и гибкость. Смотрите!

Педро де ла Торре вынул одну шпагу из ножен и сильным движением согнул ее в кольцо. А затем отпустил, и шпага приняла первозданный вид.

Андреа и Джованни были поражены. Они конечно же слышали о таком оружии, но шпаги из Толедо не выходили за пределы Испании. Ведь в обиходе европейцы применяли в основном прямые мечи, кортеласы и дюссаки, которыми в бою можно было прорубить любой строй. К тому же толедские клинки вообще делались только на заказ. А кто же из владельцев столь ценного оружия решится его продать?

– Благодарю вас, мессер, за столь ценный подарок! – Андреа опустился на одно колено, принял шпагу и поцеловал клинок; его примеру последовал и Джовании, и тоже назвал Педро де ла Торре «мессером».

А мастер клинка приосанился и принял горделивый вид; его назвали «мессером»! Это ли не честь для безродного чужака, искателя приключений.

– Но вернемся к «браво»… – Взгляд мастера клинка посуровел. – В бою воин сражается с мечом в одной руке и со щитом в другой. Это оправдано, когда наносится много рубящих ударов. Когда появились шпаги, мои соотечественники-испанцы для защиты от нападения противника ввели в обиход щит небольших размеров – брокель. Но ведь его не будешь все время носить с собой, в отличие от меча или шпаги. Поэтому «браво» начали использовать вместо брокеля плащ, намотанный на свободную руку, или дагу. Во Франции она называется мен-гош – кинжал для левой руки. Вот поэтому я должен обучить вас, как нужно сражаться против «браво». Должен вам сказать, что будь на месте пиратов испанский бретёр, с вами расправились бы до моего появления…

Главное отличие испанской школы от итальянской, как выяснилось, заключалось в перемещениях. Прежний мастер клинка учил Андреа двигаться в сторону противника только прямолинейно. А Педро де ла Торре, когда они начали изучать стиль «браво», объяснил и показал, что необходимо быстро перемещаться влево или вправо, отвлекая внимание противника, чтобы выбрать наиболее удобный угол для атаки.

Венецианец, наставник Андреа Гатари, особое внимание обращал на позиции и на положении руки с оружием. А Педро де ла Торре напрочь пренебрегал этими наставлениями. Он утверждал, что такое понятие, как «позиция», во время боя с «браво» совершенно несущественно и нужно было следить лишь за положением рук. Кроме того, итальянский стиль поединка предполагал разнообразные виды защитных стоек, в отличие от того, чему учил Педро де ла Торре.

«Это все излишества! – говорил он сердито, когда Андреа пытался объяснить ему свои принципы ведения боя. – Для победы в схватке с таким опаснейшим соперником, как “браво”, достаточно одной позиции, которая называется “прямым углом”. В такой стойке кончик меча (или шпаги), кисть и плечо находятся на одной прямой линии. И наконец укол – тот же “октав” – может быть полезен лишь в определенных ситуациях. Если клинок противника длиннее (у мастеров “браво” это сплошь и рядом), то предпочтительней сделать “вольт” – немедленно уйти в сторону, не контратаковать, чтобы не нарваться на разящий укол. И только когда противник промахнется, при этом потеряв равновесие, что естественно при уколе, ответить ему “рипостом” – сильным рубящим ударом, от которого он вряд ли сумеет защититься даже плащом. А дага выпорхнет у него из рук как летучая рыбка»…

После тренировок Андреа приходил домой и сразу же падал на постель. Мастер клинка буквально загонял его.

Джованни вообще несколько дней притворялся больным, потому как еле двигался от усталости. Андреа, который мужественно выносил все нагрузки, даже начал подозревать, что Педро де ла Торре и есть самый настоящий «браво», так много он рассказывал об этой опасной касте бретёров и наемных убийц и показывал огромное разнообразие приемов нападения и защиты, которые не вписывались ни в какие рамки дуэльных правил.

Почти каждодневные занятия, а в промежутках между ними походы по тавернам, заставили Андреа на некоторое время забыть о прекрасной Габриэлле. С одной стороны это было хорошо, – зачем ему опасные любовные приключения? – а с другой юноше часто снились ее жаркие объятия.

В постели Габриэлла превосходила любую из обитательниц домов терпимости, которые отдавались за деньги. Она были прекрасна – невероятно чувственна и горазда на разные выдумки. Ее ласки были потрясающе нежны, а упругое тело, которое походило на наливное яблоко, всегда пылало страстью.

Габриэлла не имела детей. Ее не просто отдали замуж, а выгодно продали за богатого, но престарелого патриция, который был не в состоянии зачать еще одного отпрыска (у него уже имелись дети от двух прежних жен).

Похоже, она влюбилась в Андреа, и юноша иногда с душевным трепетом начинал думать, куда их заведет эта связь. Весь ужас ситуации заключался в том, что, как оказалось, и он стал неравнодушен к Габриэлле. Случайная карнавальная интрижка вдруг превратилась в чувство, которое Андреа еще не испытывал.

«Что делать, что делать?!» – лихорадочно размышлял юный стюард, обслуживая посетителей аптеки. Только во время работы у него появлялось время на отвлеченные размышления.

Престарелый отец все чаще оставлял аптеку под присмотром Бартоломео, а старший брат, пользуясь своим превосходством, спешил к своей милой. Андреа прекрасно понимал его состояние и не особо упирался, когда ему выпадала столь большая «честь» побыть в роли провизора.

Колокольчик входной двери издал очередную серебряную трель, и в аптеку вошла… Габриэлла! Андреа решил поначалу, что у него произошло помутнение рассудка: только он подумал о любимой женщине – а она тут как тут.

Ее сопровождала бонна – полная синьора из аристократического семейства, которая занималась воспитанием Габриэллы с детства, и черный раб, исполнявший обязанности личного гондольера, телохранителя и носильщика пассии Андреа. Она лично выбрала его из всех невольников мужа. Раб имел одно несомненное достоинство – он ничего не мог ни написать, так как был безграмотным, ни рассказать своему господину, потому что за какую-то провинность прежний его хозяин отрезал ему язык.

Раб был предан Габриэлле до мозга костей. Она относилась к нему почти как к свободному человеку, обычному слуге. Его настоящее имя было неизвестно. Собственно говоря, оно никого и не интересовало.

Раба прозвали Маурицио – мавр. Только ему было известно, что его госпожа встречается с беспутным стюардом; он относился к этому обстоятельству с осуждением, но даже будь у него язык, он и под пытками не рассказал бы о похождениях обожаемой синьоры. Вот и сейчас, войдя в аптеку, он одарил Андреа нехорошим взглядом исподлобья.

Но для стюарда мавр был пустым местом, хотя тот и старался держаться с рабом-гондольером обходительно. Андреа приучали к вежливости с детства. Это было необходимое условие успешной коммерции.

– Пресветлая донна, прошу… сюда, – бросился он навстречу Габриэлле, чтобы усадить ее в самое удобное и красивое кресло; бонна предпочла более просторную скамью. – Не желаете отведать нашего прохладительного напитка?

– Непременно! – воскликнула пунцовая Габриэлла. – Он у вас просто прелесть!

Увидев Андреа, она сильно разволновалась, и только годами выработанная невозмутимость патрицианки позволила ей держать себя в руках. Вот только румянец на щеках ее выдавал, но его можно было отнести на счет погоды – день стоял жаркий и бонна обмахивалась веером даже в прохладном помещении аптеки.

Юноша метнулся к знаменитой константинопольской вазе-гидрии с краником, быстро наполнил два превосходных стеклянных кубка, сделанных в Мурано, и с поклоном предложил важным синьорам. Он был сама обходительность, как и положено вышколенному стюарду, исполнявшему на данный момент роль провизора.

Андреа ни жестом, ни единым взглядом не выдал своего истинного состояния, хотя глаза у него буквально светились, как у мартовского кота.

То же самое происходило и с Габриэллой. Она заказывала лекарства – самые простые, которые не нужно было готовить; похоже, они были лишь предлогом для посещения аптеки – небрежным тоном, подчеркивая этим свое превосходство. И она имела на это право, как жена всеми уважаемого члена Высшего совета.

Когда лекарства были упакованы, Габриэлла запустила свою узкую прелестную ладошку в подвешенный к золотому поясу кошелек, который представлял собой настоящее произведение искусства – превосходный зеленый бархат, расшитый серебром, и золотые дужки работы искуснейших ювелиров Венеции с миниатюрным замочком.

Отсчитав положенную сумму, она вручила монеты Андреа, при этом незаметно всучив ему крохотную записку. Любезно распрощавшись с услужливым стюардом, бонна и Габриэлла покинули аптеку.

Последним уходил мавр, нагруженный пакетами. Догнав его на пороге, стюард с заговорщицким видом сунул ему в руку золотой дукат. Маурицо растаял; показав свои превосходные белые зубы, он заговорщицки подмигнул – и был таков.

Андреа тихо хохотнул ему вслед и довольно потер ладони – чтобы чужой пес не лаял почем зря и не злобился, время от времени его нужно подкармливать, бросая кость с мясом. Юноша знал – мавр надеется, что ему дадут вольную, поэтому копил денежки для будущей свободной жизни. Вернувшись к своему барьеру, Андреа бережно развернул послание любимой, но там было всего несколько слов: «Жду сегодня вечером на нашем месте».

Юноша завертелся от радости волчком – как комнатная собачка, которая пытается поймать свой хвост. Сегодня он обнимет Габриэллу! Радость переполняла его, словно колбу, в которой происходила бурная алхимическая реакция.

Этим вечером он должен быть в школе Педро де ла Торре… но к дьяволу все! Что может быть важнее встречи с любимой?..

Он едва дождался вечера. Внутри у него все бурлило от нетерпения. Быстрее, быстрее! Он подгонял гондольера, чтобы тот орудовал веслом с полной силой, тот старался, но все равно юноше казалось, что гондола еле тащится.

Наконец они добрались до берега лагуны, и Андреа оказался на суше. Путь юноши лежал к загородному дому родителей Габриэллы. Они навещали его редко, и прелестное строение большей частью пустовало.

Габриэлла уже ждала его. В полупрозрачной накидке, под которой не было ничего, она вся светилась в лунном сиянии, будто богиня Афродита, которая родилась из морской пены. Андреа заключил ее в свои жаркие объятия… и время для них перестало существовать.

Как несколько позже оказалось, муж Габриэллы находился в отъезде, и она была свободна до самого утра…

Ночью они не уснули ни на миг. Огонь желаний, бушевавший в груди юноши, настоятельно требовал выхода. Его любовные порывы встречала не холодная рассудительность зрелой женщины, которая могла потушить все желания, а жаркий пламень юной распутницы, и костер, который они зажгли, не смогли бы потушись даже волны, которые накатывались на берег с грозным рокотом…

Габриэлла ушла первой. Ее уже ждал верный Маурицио. Плеснуло весло, и гондола исчезла в предутреннем тумане.

Закутавшись в длинный плащ с капюшоном, – отнюдь не лишняя предосторожность – юноша шел расслабленной походкой по направлению к ближайшей пристани, где намеревался найти свободного гондольера.

Шел, но не дошел. Неожиданно ему преградил дорогу зрелый мужчина с нехорошим взглядом. Одет был в испанский наряд, у его пояса висели дага и длинная (очень длинная! – сразу отметил Андреа) шпага в изрядно потертых ножнах, явно видавшая виды. Его темное лицо с небольшой бородкой клинышком было бесстрастным – словно закаменевшим.

Но глаза блестели, остро, хищно.

– Я устал вас ждать, синьор, – сказал он с легким испанским акцентом. – А ночь сегодня прохладная…

– И вы хотите согреться… – со снисходительной улыбкой подхватил юноша, хотя внутри у него все сжалось.

Это был бретёр, и похоже, испанский «браво», – наемный убийца. А иначе, зачем ему торчать возле летнего дома Габриэллы всю ночь, поджидая Андреа?

Муж! Это ее муж! Он узнал о «шалостях» юной жены, и, не рискнув выносить сор из дома (никто не хочет прослыть рогоносцем!), нанял мастера клинка, чтобы тот по-тихому свел счеты с осквернителем супружеского ложа.

Как иногда странно поворачивается колесо Фортуны! Еще совсем недавно Андреа понятия не имел, кто такие «браво». Он считал свой стиль фехтования совершенным, только требующим некоторой дошлифовки.

Нечаянная встреча с Педро де ла Торре (нечаянная ли? вот в чем вопрос…) раскрыла ему глаза на то, что существуют уникальные мастера клинка, которым венецианские бретёры и в подметки не годятся. Теперь юный стюард не был столь уверен в своих силах, как прежде, и не стал дерзить будущему противнику, как это бывало раньше.

– Именно так, синьор.

– Предлагаю пойти в таверну, и мы выпьем превосходного согревающего напитка. Как я понял, в Венеции вы недавно, и вряд ли знаете места, где подают отменные вина. Готов служить вам проводником и оплатить счет.

Андреа сам себя не узнавал. Он ли это?! У испанского бретёра могло создаться впечатление, что венецианец струсил и разделаться с ним будет легко и просто.

Но в этот момент юноше пришли на ум слова Педро де ла Торрре: «В Испании истинный кабальеро[48], даже если он обедневший идальго и зарабатывает на жизнь своей шпагой, никогда не опустится до оскорбления противника. Потому что после этого тот станет ему врагом на всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, останется в живых… Честная и благородная дуэль – не повод для мести. Вежливость, хладнокровие и невозмутимость – вот признак настоящего «браво».

– Покорно благодарю, синьор, – вежливо склонил голову бретёр. – Но у меня на это утро несколько иные планы.

– Я вас понял. Сначала вы хотите меня убить, а уж затем заняться своими делами.

– Вы удивительно проницательны.

– И чем же я так насолил вам, позвольте спросить? По-моему, мы прежде не встречались.

Испанец был несколько обескуражен. Юноша держался вежливо и благородно, не дерзил, не был удивлен или напуган, и вообще не высказывал каких-либо иных сильных чувств, как это обычно случается с теми, кому предстоит сразиться не на жизнь, а насмерть с выдающимся мастером клинка.

А ведь юнец уже понял, с кем ему придется драться.

– Просто меня попросили сделать услугу некоему господину, – ответил бретёр. – И я не мог отказаться.

Все-таки его нанял муж Габриэллы! Это уже несомненно. Испанец и впрямь не мог отказаться ни от предложения поработать своей шпагой, ни от крупной суммы, которая полагалась ему за убийство.

Муж Габриэллы занимал слишком высокое положение в Венеции, и мог принести испанцу массу неприятностей, вплоть до заключения в тюрьму.

– Что ж, резонно, – сказал Андреа. – Коль уж вы договорились отправить меня на тот свет, то уговор нужно выполнять. Истинный кабальеро никогда не поступается своими принципами.

– Благодарю вас за понимание, – Испанец поклонился. – Не угодно ли приступить к делу? Уже изрядно посветлело, и мне не хочется, чтобы нас окружила толпа зевак.

– Я готов!

Андреа мигом сбросил плащ, намотал его на левую руку, а правой достал шпагу из ножен. Теперь он не расставался с великолепным клинком, изделием мастеров Толедо, подарком Педро де ла Торре.

У бретёра глаза превратились в две узкие щелки. Он ожидал всего, только не этого. Венецианец поступил как настоящий «браво». Мало того, бретёр не видел скрытое под плащом оружие будущей жертвы, но предполагал, что это короткий венецианский меч, удобный для скрытного ношения.

Однако юноша явил ему длинную шпагу, которая была ничуть не короче его собственной! Мало того, испанец конечно же не мог не узнать творение оружейников Толедо.

Дага словно сам прыгнул в руки бретёра. Он надеялся справиться с молокососом одной шпагой, притом быстро, но тот повел себя как опытный боец, и это насторожило мастера клинка.

Первое же столкновение убедило бретёра, что венецианец дерется как «диестро» – человек, который знаком с принципами «дестрезы»! Для нападения и для защиты была всего лишь одна непоколебимая и потрясающе эффективная стойка. Педро де ла Торре учил: «Единственной защитной стойкой может быть та, в которой ты угрожаешь своему противнику и не даешь ему атаковать тебя». И Андреа этот урок хорошо усвоил.

Шпагу он держал в вытянутой руке на уровне плеча, при этом ее острие было направлено на гарду либо в глаза испанца. Выпрямленные ноги юноши находились на расстоянии одной стопы друг от друга, правая стопа была развернута в сторону противника, а другая стояла левее под прямым углом. Корпус венецианец расположил вполоборота, что позволяло одновременно создавать опасность мгновенной атаки и уменьшало область поражения.

«Дьябло!» – мысленно выругался «браво», пытаясь найти брешь в защите юноши. Но всегда на его пути возникала по-змеиному разящая толедская шпага; юноша был потрясающе гибок и быстр. А когда бретёр наносил, казалось бы, неотразимый удар дагой, его принимал на себя плащ, намотанный на руку, пробить который было невозможно. Тем более что юноша плавным движением уводил дагу в сторону, и сила удара терялась.

Спустя короткое время (бой шел в вихревом темпе – испанец торопился) бретёр с ужасом понял, что юноша вполне успешно пытается получить контроль над его оружием. У венецианца было потрясающе чувство такта, или «чувство клинка», как именовали «браво» этот способ ведения боя.

Это понятие означало сильно развитое осязательное чувство на действия соперника при соприкосновении с его клинком. Этот прием назывался «desvio». Он заключался в управлении оружием противника, используя сильную часть своего клинка против его слабой части.

И наконец случилось то, что опытный мастер клинка, бретёр и «браво», не мог представить себе даже в кошмарном сне. Он получил «испанский поцелуй»! И от кого – от молокососа!

Андреа элегантным, точно выверенным движением рассек бретёру губы. Это был один из приемов «дестрезы», который Педро де ла Торре заставлял его доводить до автоматизма – чтобы Андреа делал его, не размышляя и не прикидывая, как все получится. Этим приемом можно было вывести соперника из психологического равновесия, и тогда победа в схватке гарантирована.

После «испанского поцелуя» практически любой противник, даже мастер клинка, начинает сомневаться в собственных возможностях, и, как правило, заканчивает поединок.

Бретёр и впрямь опешил и отскочил на безопасное расстояние. Кровь красными ручейками потекла по его белоснежной рубашке-камисе и по черной куртке-хубону. Он сплюнул кровяные сгустки и с ненавистью посмотрел на Андреа.

Если до этого «браво» всего лишь исполнял хорошо оплачиваемую работу, заказ, при этом не испытывая к юноше никаких чувств, будто тот был манекеном для тренировок, то теперь у него появился к венецианцу личный счет.

– Предлагаю закончить поединок, – размеренно роняя слова, хладнокровно ответил Андреа. – Для меня было честью скрестить свою шпагу с таким выдающимся мастером клинка, как вы, кабальеро.

Испанец какое-то время в ярости смотрел на юношу, будто ранение в губы сделало его немым, но затем он совладал со своими эмоциями и ответил:

– А вот теперь, синьор, я вас точно убью!

– Что ж, мое дело предложить… – Андреа пожал плечами.

Если в начале боя он с трудом мог владеть своими чувствами, то теперь его охватило ледяное спокойствие. Юноша уже понял, что выдающийся мастер клинка Педро де ла Торре преподал ему такие приемы, о которых бретёр понятия не имел.

Несколько раз Андреа имитировал нападение с помощью уловок де ла Торре, которые не доводил до завершающей стадии. Он хотел посмотреть на реакцию бретёра. Конечно же тот парировал его выпады, но делал это несколько неуклюже, что подтверждало мнение Андреа – «браво» слабоват в технике боя, как это ни странно.

«Испанский поцелуй» сделал свое черное дело – бретёр от ненависти к юноше, который обесчестил его, потерял голову. Он бросился на Андреа как бык на красный плащ с намерением смять, уничтожить. «Браво» не сомневался ни в своей силе, ни в приемах боя на шпагах, которыми он владел. Он считал, что его ранение – это всего лишь нелепая случайность.

По крайней мере, ему хотелось так думать…

Андреа не стал затягивать поединок, хотя поначалу намеревался утомить своего противника, пользуясь превосходством молодости. Бретёр мог восстановить душевное равновесие и тогда неизвестно, как все обернется. При всем том испанец был очень сильным бойцом, в особенности физически. Его тело казалось сплетенным из тугих мышц и сухожилий.

В «дестрезе» существовало такое понятие, как «мера пропорции» (защитная дистанция), считавшееся одним из ключевых. Расстояние между сражающимися должно быть таковым, чтобы кончик оружия одного соперника находился на уровне перекрестья другого. Это условие просто выполнить, когда клинки одинаковой длины. Но если их длины различны, то перед «диестро» с более коротким клинком вставала сложная задача по удержанию необходимой дистанции, то есть ему нужно было построить свою «меру пропорции».

У испанца шпага все же оказалась несколько длиннее. «Браво» всегда старались получить преимущество еще до боя. Поэтому бретёр был слишком самоуверен.

Ему казалось, что юноша вряд ли сумеет держать постоянно «меру пропорции». А ежели все-таки сможет, то его действия будут чрезмерно осторожными, и достать венецианца более длинным клинком не такая уж сложная задача. «Браво» утешал себя тем, что он несколько заигрался с молодым петушком. И допустил промах. Который легко исправить.

Андреа пренебрег «мерой пропорции». Это была одна из блестящих уловок Педро де ла Торре. Он неожиданно резко сблизился с бретёром и нанес молниеносный фланконад[49], поразив его в левый бок. Удар получился разящим и пронзил печень. Испанец упал, как подрубленное дерево. Похоже, клинок задел какие-то важные нервные узлы.

Юноша подошел к поверженному противнику, который уже не подавал признаков жизни, наклонился и перерезал ремешки, на которых держалась сумка с деньгами, подвешенная сзади к поясу. Открыв ее, Андреа увидел, что она набита золотыми монетами. Похоже, это была плата за убийство.

«Браво» всегда требовали деньги вперед. И не потому, что были чересчур жадными, а по той причине, что при передаче денег заказчик мог избавиться от наемного убийцы, чтобы скрыть следы преступления.

С удовлетворением улыбнувшись, Андреа поднял шпагу испанца (она была сделана из стали «дамаск») и поторопился покинуть место схватки. Юноша шел, насвистывая мотив веселой песенки гондольеров.

Ах, как все удачно получилось! Он встретился с Габриэллой, провел с ней восхитительную ночь, затем проверил свое искусство владения оружием в схватке с самим «браво» и наконец заполучил трофей, его шпагу, которая была очень ценной, а также кучу дукатов – просто баснословную для него сумму. Будет теперь на что кутить!

Джованни, конечно, друг и денег у него куры не клюют, но он не обязан постоянно оплачивать их кутежи.

Уже сидя в гондоле, Андреа поднял голову к безоблачному небу, которое блистало всеми утренними красками, и прошептал: «О Мадонна, хранительница всех влюбленных! Благодарю тебя за твои милости!»

Счастливый человек нередко забывает, что за ясным светлым днем, когда светит солнце, благоухают цветы, распустившиеся под лучами благодатного светила, поют птички и радость переполняет душу от милостей Творца, следует темная ночь с ее таинственными тенями, угрозами, которые встречаются на каждом шагу, и мраком коварной западни, куда может нечаянного угодить любой человек.

Счастье – чувство преходящее, как дуновение сильного, стремительного зефира, ветра, который прилетает в восточную часть Средиземного моря весной. Ты только поймал его в свои паруса, и твоя лодка мчится по волнам, словно птица, как неожиданно своенравный зефир улетает дальше, на море воцаряется штиль, и тебе приходиться набивать веслами кровавые мозоли, чтобы доплыть до спасительного берега.

Именно так все и случилось с Андреа Гатари. Встреча с наемным убийцей, конечно, сильно его встревожила. Но он вышел победителем из кровопролитной схватки – притом сражаясь с самим «браво»! – и чувствовал себя превосходно.

Конечно, мысль о том, что муж Габриэллы с помощью своих шпионов узнал, кто ее любовник, время от времени колола его, как заноза, но рогоносцев в Венеции хватало, это не было чем-то из ряда вон выходящим, и Андреа решил всего лишь удвоить осторожность, чтобы быть готовым к любым неожиданностям.

И главное – нужно было на некоторое время прекратить встречаться с прелестной Габриэллой. О том, чтобы полностью прервать эту связь, у Андреа даже мысль такая не мелькнула. Требовалось всего лишь успокоить муки ревности ее престарелого муженька, а затем вернуть все на круги своя.

Об этом Андреа и шепнул Габриэлле, когда она пришла в аптеку в очередной раз, рассказав и о наемном убийце.

В отличие от неопытного юноши, который воспринял происшествие у летнего домика как очередное захватывающее приключение, Габриэлла сильно встревожилась. Она хорошо знала мстительный характер мужа и была уверена, что дело одним неудачным покушением на убийство не закончится.

Предложение Андреа на время прекратить свидания она одобрила, хотя и не без внутренней борьбы. Уж больно мил ей стал с некоторых пор юный симпатичный стюард. Но иного выхода не было.

Габриэлла ушла из аптеки с тревожным ощущением надвигающейся беды. И, как это часто бывает у женщин, многие из которых обладают даром предвидения, ее опасения сбылись буквально на следующий день. Лоренцо Тривизани (так звали ее мужа) нанес очередной удар…

День начался, как обычно, – с уборки аптеки. Это входило в обязанности стюарда. Бартоломео, сидя в кресле провизора, с ехидной усмешкой наблюдал за горемычным братом, который метелкой из мягких перьев смахивал пыль из аптечных сосудов.

Для Андреа уборка всегда была сущим наказанием. Его унижало столь примитивное занятие, но отец не позволял домашним рабам заниматься наведением порядка в аптеке.

В какой-то мере Галеаццо был прав – нельзя допускать, чтобы посторонние люди, тем более рабы, имели возможность находиться рядом с лекарствами, многие из которых при неосторожном применении могли не излечить человека, а убить его. Но Андреа от этого легче не становилось.

Конечно, физически он не устал, но, махая метелкой, юноша поневоле нагонял в свою голову дурные мысли, будто его инструмент был орудием какого-то страшного колдуна. Крохотная заноза вдруг превратилась в пику, которая колола прямо в сердце.

«Что-то должно случиться… Что-то страшное…» – Эта мысль билась у него в голове, как пойманная в силки птица. И когда дверь аптеки отворилась рывком и в помещение ввалились sbirri – полицейские ищейки, Андреа понял без лишних слов, что это пришли за ним.

Они накинули ему на голову свои плащи, чтобы никто из прохожих не знал, кого схватили служители Совета десяти, и, несмотря на бурные протесты Бартоломео, покинули дом Галеаццо Гатари.

Десять советников выбирал Большой совет на год, им нельзя было избираться в следующем году, в течение которого проверялись возможные злоупотребления их самих. Также запрещалось присутствие в Совете двух представителей одной семьи. Совет десяти управлялся не единолично, а тремя главами – capi dei dieci. Эти представители назначались на месяц, во время которого не должны были выходить в свет, чтобы не знать слухов и сплетен. Если «черные инквизиторы» вызывали страх и ненависть у жителей Венеции, то Совет десяти был просто невидимым летающим ужасом, который мог явить свой страшный лик любому в любом месте, хоть в личной спальне.

Совет собирался ежедневно, работа в нем не оплачивалась. Взятки и подкуп в Совете карались смертной казнью. Это правило считалось отнюдь не лишним, потому что мздоимство в Венеции было повальным. Каждая должность была источником обогащения. Соперники, оспаривающие какой-то пост, обычно шли в Большой совет с сумками золота. Поэтому от членов Совета десяти требовалась кристальная честность и непредвзятость.

Совет десяти создал превосходную сеть шпионов и тайных агентов не только в Венеции, но и по всей Европе, а также за ее пределами. Совет десяти получил право принимать решения равносильные решениям Большого Совета, что позволяло Венеции быстро реагировать на любые сложные проблемы.

В ведении Совета десяти находились допросы и тюрьмы. Именно он рассматривал поступающую от анонимных осведомителей информацию, которая опускалась в «львиные пасти» – урны для доносов, на которых было написано: «Тайные обвинения против любого, кто скрывает милости или услуги, или тайно сговорился, чтобы утаить истинный доход». Совет десяти был совершенно закрытым и самостоятельным органом; он не отчитывался даже перед специальными прокурорами, и приобрел славу неумолимого судьи над всеми жителями Венеции. Членами Совета десяти становились обычно представители самых богатых и знатных венецианских родов.

У Андреа словно отнялся язык. Он шел, машинально переставляя ноги, но почему-то считал шаги. Юноша был уверен, что его ведут в тюрьму, но вот в какую именно, он пытался вычислить по расстоянию от аптеки – город Андреа мог пройти с закрытыми глазами, тем более что ему часто приходилось бродить по нему в сплошной темноте, возвращаясь домой от очередной любовницы.

Тюрем в Венеции было несколько. Но главными и самыми страшными считались три – Пьомби, Поцци и Карчери. Тюрьму Карчери строил архитектор Антонио да Понте сто лет назад, и стояла она на набережной Скьявони, рядом с каналом Рио де Палаццо.

Карчери таила немало страшных тайн. Узников там не только пытали, но еще и содержали в нечеловеческих условиях: мрак, сырость, крысы размером чуть поменьше собаки и мощные чугунные решетки – вот все, что видели несчастные, находясь в этой тюрьме.

Две остальные находились во Дворце дожей – Палаццо. Поцци была подземной, а Пьомби находилась под самой крышей. Свое имя «Поцци» подземная тюрьма получила потому, что ее камеры представляли собой колодцы – pozzo. Андреа холодел от ужаса, представив, как его бросают в этот каменный мешок.

Из рассказов бывалых людей Андреа знал, что Поцци была ничуть не лучше тюрьмы Карчери. Там находилось девятнадцать ужасных подземных темниц, куда обычно заключали преступников, заслуживающих смерти. Эти подземные камеры и впрямь напоминали колодцы, потому как на их дне всегда плескалась морская вода, попадающая через крохотное зарешеченное отверстие, откуда проникал в камеры дневной свет.

Узник, если он не предпочитал стоять целыми днями по колено в соленой воде, должен был сидеть на козлах, где лежал его тюфяк и куда ему на рассвете ставили кувшин с водой и клали кусок хлеба. Его нужно было съесть сразу, иначе жирные и нахальные морские крысы могли вырвать хлеб из рук.

Андреа облегченно вздохнул – ему предстояло сидеть в Пьомби. Дворец дожей нельзя было не узнать; возле него всегда было многолюдно.

Значит, не такой уж он и страшный преступник, по которому плачет каменный колодец в тюрьме Поцци. А возможно, кто-то из Совета десяти решил, что негоже сына известного и всеми уважаемого в Венеции провизора Галеаццо Гатари сажать в темницу, где обычно находятся государственные преступники. Но в чем его вина?

Эта мысль не покидала Андреа с того момента, как он переступил порог крохотной комнатушки под самой крышей Дворца дожей, крытого свинцовыми листами. Юноша, благо времени на размышления ему предоставили достаточно, усиленно ворочал мозгами, пытаясь найти хоть один свой проступок, достойный столь страшной участи – заключения в Поцци. И не находил.

Он жил и грешил как все венецианские юноши – ни больше ни меньше. Тогда почему его схватили полицейские ищейки? За что?!

Ответ пришел спустя двое суток. Андреа не сомневался, что отец уже оббил все пороги во Дворце дожей, пытаясь помочь сыну, но у него ничего не вышло. И это сильно тревожило юношу. Отца даже не пустили повидаться с ним, что настораживало Андреа.

Это говорило о том, что обвинения против него выдвинуты очень серьезные. Правда, питание у него было, как для тюрьмы Пьомби, вполне сносным – свежий хлеб, хорошая, не стоялая вода и кувшин доброго вина на день. Большего не полагалось.

Но если учесть, что тюремщики обычно разбавляли вино, полагающееся узникам, водой, а хлеб, который они покупали по весу, был сырым и отвратительного качества, то это значило, что отец всучил им мзду.

Камеры на чердаке Дворца, под самой крышей, покрытой свинцом (отсюда и их название piombo, что означает свинец), конечно, не заливала вода, как в тюрьме Поцци, но ее узники страдали летом от жуткой жары, а зимой от холода и сырости. Жара уже давала о себе знать, но юноша был настолько потрясен случившимся, что практически не обращал на нее внимания. Его голова буквально раскалывалась от мрачных мыслей и самых невероятных предположений.

Почему он здесь, за что?! С какой стати его приравняли к государственным преступникам? Ведь тех, кто не был замешан в государственной измене, – убийц, разбойников, воров, мошенников и прочих негодяев – обычно сажали в тюрьму Карчери, где и происходило дознание.

Дверь тюремной камеры отворилась с ужасающим скрипом ближе к обеду, на третий день заключения. Андреа связали руки, надели на голову черный колпак и куда-то повели, поддерживая под руки, чтобы он не свалился со ступенек.

Вскоре пахнуло сыростью, цвелью, и юноша понял, что они спустились в подвал, скорее всего, в пыточную камеру тюрьмы Поцци. У него внутри все обмерло. Его будут пытать!

«Святая Мадонна! – мысленно взмолился Андреа. – Спаси и защити меня, ни в чем не повинного!»

Колпак сняли. Андреа осмотрелся, подслеповато щурясь. Он угадал – его доставили в пыточную.

В дальнем углу достаточно просторного подвала горел очаг, похожий на кузнечный горн, и кряжистый палач, единственной одеждой которого были длинный кожаный фартук и красные шерстяные шоссы – штаны-чулки, плотно облегающие ноги, ворочал в нем кочережкой, разогревая докрасна пыточный инструмент.

Камера была освещена тремя факелами, и в их зыбком колеблющемся свете помертвевший от ужаса Андреа увидел столик, за которым сидел одетый во все черное судейский писец. Перед ним лежала толстая тетрадь, в которую он что-то записывал аккуратным мелким почерком.

Охранники, которые привели Андреа в пыточную, застыли темными изваяниями у двери, скрестив руки на груди. Они были огромными и казались каменными колоссами.

Но вот скрипнула дверь и в камеру вошли три патриция, судя по их дорогим фиолетовым плащам, которые были отделаны мехом. У каждого из них на груди находилась золотая цепь с подвеской в виде льва святого Марка – символа не только Венеции, но и большой власти этой троицы.

Лев святого Марка фигурировал не только на гербе Венецианской республики, но и в гербах городов и территорий, подчинявшихся Венеции. Его обычно изображали с раскрытой книгой, на страницах которой можно было прочесть надпись: «Pax tibi Marke Evangelista meus»[50].

Во время военных действий книга в лапе льва, вышитого золотыми нитями на флаге республики, заменялась на меч. Именно меч присутствовал на все трех подвесках с изображением льва у патрициев, скорее всего, членов Совета десяти. Он был символом неотвратимости наказания.

Расположившись за длинным столом в креслах с высокими спинками, главный из трех патрициев – судя по всему, прокурор – поправил черную шапочку на своих длинных седеющих волосах, а затем кивнул писцу. Тот немного гнусавым голосом объявил, что Андреа Гатари, сын провизора Галеаццо Гатари, обвиняется в отравлении мессера Доменико Гримани, члена Большого совета.

Андреа словно кто-то ударил обухом по темечку. Он… отравил?! Уважаемого патриция Доменико Гримани?! Который всегда поддерживал семейство Галеаццо и был добрым другом отца!

– Что вы можете сказать в свое оправдание, Андреа Гатари? – чересчур мягким голосом, чтобы можно было поверить в его благосклонность к юноше, спросил один из трех членов тройки – тот, который сидел слева от прокурора.

Андреа пригляделся к нему – и обмер. Это был муж Габриэллы, престарелый Лоренцо Тривизани! «Я пропал!» – мелькнула страшная мысль в голове юноши и тут же исчезла, провалилась в грохочущую бездну.

Отмстить любовнику жены с помощью «браво», наемного убийцы, не удалось, и Лоренцо Тривизани быстро нашел другой способ мести, гораздо ужасней. Лучше уж мгновенная смерть от клинка, чем длительные мучения в тюремном застенке под пытками палача.

А в том, что его будут пытать, притом немилосердно, Андреа совершенно не сомневался. Лоренцо Тривизани постарается насладиться местью в полной мере…

Собрав все свои душевные силы, запинаясь, Андреа ответил:

– Мессеры… я ничего дурного… не делал. Зачем мне смерть человека, который был другом моей семьи?!

– Это и нам хотелось бы знать, – жестко сказал прокурор.

– Но я не мог это сделать физически! Мессера Гримани я не видел уже больше года. Да и раньше только приветствовал его издали, потому что кто я, а кто он.

– Значит, вы опровергаете обвинение?

– Опровергаю! Я слишком юн, чтобы участвовать в заговорах! Уверен, что мессера Доменико Гримани отравили его личные враги!

Андреа высказал предположение небезосновательно. Венецианцы славились тайными убийствами. Однажды отец, который имел хорошие связи среди патрициев, по большому секрету рассказал Бартоломео (Андреа конечно же подслушал), что Совет десяти решил отравить какого-то высокопоставленного врага венецианской республики и к нему обратились за ядом, заплатив очень большие деньги.

Поскольку заказ был государственный, Галеаццо Гатари не имел возможности отказаться. Яд предварительно испытали на двух свиньях, он оказался весьма действенным, заказчики остались довольны, расплатились честь по чести, и на том эта история для провизора и закончилась.

Пустили этот яд в ход или нет, и против кого именно, неизвестно.

– Вы можете назвать их имена? – снова вкрадчиво спросил Лоренцо Тривизани.

Он явно торжествовал. Птичка попалась в силки!

– Это мое предположение!

– Ничем не обоснованное… – Лоренцо Тривизани ехидно ухмыльнулся.

«Господи, какой я идиот! – мысленно возопил Андреа. – Габриэлла ведь намекала, чтобы я помог ей отправить мужа на тот свет, и мне пришлось изобразить полное непонимание, чтобы не влипнуть в скверную историю. А зря! Конечно, для этого мне пришлось бы прибегнуть к фамильному секрету, но дело того стоило. И сейчас я не стоял бы перед судом в ожидании пытки…»

Прадед Андреа составил потрясающий по своим свойствам яд. Он был куда действенней «кантареллы», которую сделал юноша по просьбе таинственного незнакомца. Яд представлял собой бесцветную жидкость, прозрачную как самая наилучшая вода. Безвкусный, не вызывающий подозрений, яд был весьма действенен.

Достаточно было всего лишь пяти капель на бокал вина, и человек умирал очень быстро. Если требовалось замаскировать следы отравления, то доза соответственно уменьшалась.

Человек впадал в мрачное состояние духа, постепенно ослабевал, худел, при этом чувствуя сильную жажду и отвращение к еде. Все считали, что он умирает от какой-то неведомой болезни. Излечить его было невозможно.

– Значит, вы не сознаетесь… – Прокурор грозно нахмурился.

«Будут пытать…» Андреа похолодел. Именно этого трухлявый пень Лоренцо Тривизани и добивается.

– Готов поклясться на Священном Писании, что я ни в чем не виновен! – горячо сказал юноша.

– Все так говорят… – буркнул палач, уже готовый действовать.

Он сказал это очень тихо, но все чувства юноши были обострены до предела и он расслышал его бормотанье.

– Тогда взгляните на сей сосуд, – сказал прокурор. – С остатками яда, между прочим. Подойдите поближе!

Андреа глянул – и обомлел. Это был тот самый стеклянный пузырек, куда он заключил яд, изготовленный для таинственного незнакомца по старинному рецепту! По крайней мере, очень похожий.

– Этот сосуд из вашей аптеки! – резко сказал прокурор. – Отпираться бессмысленно.

С этим Андреа был согласен. Отец заказывал для своей фамильной аптеки у стекловаров Мурано пузырьки особой формы – ради рекламы. Андреа, который хотел побыстрее спровадить неприятного заказчика (хотя и щедрого – даже чересчур), как-то об этом не подумал; по молодости и неопытности.

– Похоже, что так… – медленно роняя слова, ответил Андреа. – Но этот факт ни о чем не говорит. Пузырек мог использовать для хранения яда кто угодно. Многие наши клиенты получают в таких сосудах самые разные лекарства.

– У нас есть доказательства, что именно вы приготовили этот яд! – безжалостно отчеканил прокурор.

– Да, в нашей аптеке делают яды – чтобы травить крыс. – Андреа наконец сжал свою волю в кулак и собрался, как перед дуэлью. – Это не запрещено законом. Я и впрямь мог составить яд по заказу клиента, как ученик провизора. Это мои обязанности, которые не входят в противоречие с нашими правилами. Но что я изготовил яд, которым должны были отравить мессера Доменико Гримани, друга своего отца, и знал об этом, – это чистейший бред! Обвинение в том, что я сознательно содействовал отравителю уважаемого патриция (ибо сам был не в состоянии это сделать, как я уже говорил ранее), несостоятельно!

– Надеюсь, палач освежит память этого дерзкого отравителя… – снова вкрадчиво прошелестел голос Лоренцо Тривизани.

«Я пропал… Я пропал! В лучшем случае меня обезобразят, сделают калекой, а в худшем – запытают до смерти!» – словно птица в силках беспомощно забилась в голове Андреа ужасная мысль.

Он знал, что под пытками можно признаться в чем угодно, даже в самых страшных преступлениях, которые никогда не совершал. Боль лишает человека здравого рассудка, и он готов пойти на все, даже оговорить себя и своих близких, лишь бы его не пытали.

– Полагаю, что прежде чем приступить к пытке, необходимо предъявить обвиняемому и другие доказательства, – наконец разомкнул уста и третий участник предварительного следствия.

Он сидел в тени, и Андреа плохо видел его лицо, но голос показался ему знакомым. Но вот третий представитель следствия наклонился немного вперед, и огонь факела высветил лицо дальнего родственника отца, Паскуале Малипьеро.

Он недавно был избран членом Совета десяти. Андреа знал, что мессер Малипьеро долго был на военной службе, затем стал дипломатом, пока его не определили в Совет. Мессер был женат на Джованне Дандоло, имел трех сыновей и дочь, резвую чернявую хохотушку, вместе с которой Андреа несколько раз великолепно проводил время на карнавале. С ней всегда было весело, в отличие от ее серьезных братцев, у которых головы были забиты карьерой и деньгами.

– Резонно, – согласился прокурор; Паскуале Малипьеро был одним из самых уважаемых патрициев Венеции и не прислушаться к его мнению он не мог. – Введите преступника!

Наверное, появись в пыточной сам Вельзевул, и то Андреа не почувствовал бы такой страшный ужас, замешанный на полной обреченности. В руках двух стражей не шел, а висел, тащился, едва переставляя ноги, тот самый незнакомец, который заказал ему «кантареллу» по старинному рецепту!

«О Мадонна, что они с ним сделали?!» – ужаснулся Андреа. Он не видел незнакомца без капюшона. Оказалось, что на голове у него плешь – точно как монашеская тонзура.

Его волосы были подобающей длины, но они свисали до плеч грязными плетями, словно выброшенные на берег водоросли. Он был практически без одежды, лишь в плотно облегающих худые ноги кальсес, поверх которых были надеты короткие штаны с прилипшей на них грязью. Видимо, его содержали в Поцци, подземной тюрьме.

Но на остатки одежды бывшего заказчика Андреа глянул лишь мельком. Его внимание привлек обнаженный торс незнакомца. Он был сложен превосходно, буквально сплетен из мышц и сухожилий; чувствовалось, что ему не чужды упражнения с мечом и другим оружием. По шрамам было видно, что незнакомцу довелось участвовать не в одной битве, однако на данный момент его тело представляло собой обожженный кусок мяса.

Он был сломлен физически, но его прежде холодные глаза, которые в свое время показались Андреа очень неприятными, горели фанатическим огнем. Похоже, незнакомец уже переступил незримую грань между жизнью и смертью и теперь ему все равно, что с ним будет дальше.

– Гастон Сенарега, вам знаком этот молодой человек? – резко спросил прокурор, указывая на юношу.

«Судя по имени, – мельком подумал Андреа, – этот человек гасконец. Но что его привело в Венецию? И почему он отравил мессера Доменико Гримани?»

Не исключено, что этот человек находился в услужении у патриция, возможно, считался одним из приближенных, или даже был его телохранителем. В последнее время у богатых семейств Венеции появилась мода нанимать личную охрану из иноземцев. К ним было больше доверия, потому что венецианцы, подверженные демону наживы, легко шли на любое преступление по отношению к своему господину. Все дело заключалось лишь в количестве золотых монет, которые полагались за убийство патрона.

Что касается иностранцев, то они были вполне довольны приличным содержанием и старались ни с кем не общаться, только с домочадцами хозяина. Иноземные телохранители точно знали, что в случае смерти хозяина подозрение в первую очередь падет на них.

А уж об искусстве венецианских палачей они были наслышаны немало…

Гастон Сенарега медленно перевел полубезумные глаза на юношу, какое-то время внимательно рассматривал его, а затем хрипло рассмеялся. Его смех был настолько неожиданным, что дознаватели несколько опешили, а юноша и вовсе сильно испугался – можно лишь представить, какую ересь способен плести человек, который сошел с ума. Сенарега запросто мог оговорить стюарда в соучастии – чтобы не идти на плаху в одиночестве.

– Молодой глупый петушок… – Голос Гастона Сенареги был хриплым и каким-то натужным; видимо, у него были сломаны ребра. – Да, это он приготовил «кантареллу»… но по моему рецепту. Ему не было известно, для чего мне понадобился столь сильный яд. Его вина состоит лишь в том, что он очень жаден. Кошелек с золотыми дукатами, которые этот молокосос получил за услугу, затмил ему благоразумие.

– Вы подтверждаете показания Гастона Сенареги? – Прокурор остро посмотрел на Андреа.

– Да… – едва слышно ответил юноша и поник головой.

Он понимал, что его признание – это конец всему. Уж Лоренцо Тривизани постарается, чтобы любовник его жены заживо сгнил в тюрьме Карчери. Но отпираться бесполезно – сзади маячил палач, а его инструменты для пыток уже раскалились докрасна.

– Что ж, дело свое мы сделали, пусть теперь их судьбы решает высокий суд, – решительно сказал прокурор.

– Я так не думаю… – Вкрадчивый голос мужа Габриэллы показался Андреа змеиным шипением. – Мне кажется, Гастон Сенарега выгораживает своего подельника. Пусть юношей займется палач. Уверен, что они сообщники.

– Этого делать не стоит! – резко сказал Паскуале Малипьеро. – Семейство Гатари никогда не было замешано в заговорах, тем более – против Республики. А этот юноша вообще слишком молод, чтобы участвовать в политической жизни Венеции. Тем более – таким образом. Во время суда им обоим (и не только им) устроят перекрестный допрос, где выяснятся все детали этого ужасного преступления. Нам вполне достаточно признаний: убийцы в том, что именно он злоумышлял против Доменико Гримани, а синьора Андреа Гатари – что он приготовил для страшного дела яд, поддавшись соблазну корысти. В его годы это естественно.

– Собственно говоря, как и для многих других венецианцев, постарше… – тихо, но с одобрением, молвил прокурор, а затем возвысил голос: – Итак, мнения комиссии, созданной для дознания, разделились. Я присоединяюсь к достопочтенному мессеру Малипьеро. Сим постановляю – следствие закончено! Обвиняемых увести!

На лице Лоренцо Тривизани появилась гримаса дикой злобы, которая тут же спряталась среди благообразных морщин. Но яростный взгляд, который он вперил в Андреа, говорил яснее ясного: тебе все равно не жить!

Суд оказался благосклонным к Андреа Гатари. Ему вменили лишь общественное порицание, но отцу пришлось заплатить крупный штраф в казну Республики. Судьи решили, что провизор не Господь Бог и имеет право на ошибку, тем более – неопытный аптечный стюард. Самый известный и дорогой адвокат города доказал (а юноша подтвердил), что его подзащитный понятия не имел настолько ядовита «кантарелла».

По его словам, стюард решил, что в рецепте указан какой-то новый яд для травли крыс, коих в Венеции расплодилось великое множество. Такие снадобья продавать в аптеках не возбранялось, и если они потом применялись в преступных целях, то нес ответственность не провизор, а клиент аптеки.

Андреа очень боялся, что Гастон Сенарега выложит на суде всю правду – что стюард отлично знал, какую адскую смесь он приготовил за кошелек золотых дукатов. Преступнику ведь терять было нечего, свою судьбу он уже знал.

Но к чести гасконца он не стал тащить за собою юношу. Только когда стража после оглашения приговора (казнь через повешение) выводила отравителя из зала, Гастон Сенарега многозначительно подмигнул Андреа. При этом в его глазах по-прежнему стоял лед.

Но самое удивительное заключалось в том, что он так и не назвал имя своего нанимателя, хотя пытали его весьма изощренно и страшно. Аптечного стюарда он бросил своим палачам, словно кость собакам. Надо же было ему как-то доказать, что пытки сделали свое дело.

Однако что касается отравления мессера Доменико Гримани, то в этом вопросе он стоял твердо, как скала: свершил преступление по личным мотивам. Будто бы когда-то мессер Гримани нанес ему смертельную обиду, а честь гасконца – это не пустой звук.

По здравому размышлению, Андреа решил, что вся разгадка преступного умысла заключена в большой семье Гастона Сенареги, которая после его ареста спешно покинула Венецию. Скорее всего, за убийство мессера Доменико Гримани ему заплатили весьма щедро, но пригрозили, что, если он вольно или невольно выдаст заказчика, его семью найдут, где угодно, и истребят под корень, замаскировав наказание распустившему язык убийце под кровную месть.

То, что такое уже случалось, в Венеции хорошо знали, и Сенарега не усомнился ни на миг, что наниматель свою угрозу обязательно приведет в исполнение. Для самого преступника, который будет болтаться в петле, это уже не имело никакого значения, однако будущие наемные убийцы должны знать, что лучше умереть под пытками, нежели огласить имя заказчика или посредника.

Но все худое в юном возрасте быстро забывается, и Андреа после освобождения из тюрьмы Пьомби снова окунулся с головой в прежнюю жизнь. Лишь одно его сильно угнетало – теперь он не мог встречаться с Габриэллой.

Она больше не появлялась в аптеке, так как сидела взаперти, – отбывала наказание за измену, назначенное рассвирепевшим Лоренцо Тривизани, – а попасть каким-то образом в ее дом не представлялось возможным. Престарелый муж нанял дополнительную охрану, и теперь в его палаццо не могла проникнуть даже крыса.

Удивительно, но именно крыса спасла Андреа жизнь. Иногда он выходил на берег лагуны и слонялся вблизи летнего домика семьи Тривизани, предаваясь сладостным воспоминаниям. Образ Габриэллы постепенно затмил всех его знакомых прелестниц, а продажная любовь начала казаться ему просто отвратительной.

К удивлению Джованни Аретино, он практически перестал посещать бордели и стал проводить много времени в обществе Педро де ла Торре, а также в школе выездки, принадлежавшей городской управе.

Там обучали конной езде всех желающих за небольшие деньги. Такое постановление вышло не по причине чрезмерной щедрости Большого совета. Просто городу требовались хорошо подготовленные всадники для того, чтобы было из кого составлять «копья».

Обычно «копье» состояло из трех человек: двух латников и одного пажа. Первый латник – capolancia – носил тяжелое вооружение и считался ударной силой, второй был оруженосцем – piatto – и, несмотря на более легкий доспех, тоже относился к тяжелой кавалерии. Паж исполнял роль слуги в походе и очень редко – роль вспомогательного бойца на поле боя.

Полное отсутствие в составе «копья» воинов, оснащенных метательным оружием, объяснялось наличием многочисленных пехотинцев, причем оплата арбалетчика была равна оплате латника – четыре дуката в месяц. Венецианское «копье» в среднем получало восемь-десять дукатов в месяц, что было маловато по сравнению с Флоренцией, которая платила своим «копьям» по двенадцать дукатов (ремесленники получали в год не более двадцати пяти дукатов).

Боевой конь стоил тридцать дукатов, а на один дукат можно было купить около четырехсот литров красного вина или пятьдесят килограммов мяса. Кроме постоянной оплаты, для солдат существовали еще и дополнительные деньги – за штурм города, за захваченную добычу и пленных.

Помимо отрядов кондотьеров существовали «lance spezzate» – «сломанные копья». Это когда от «копья» отделялся всадник и нанимался на службу сам по себе. Некоторые записывались в «сломанные копья», чтобы подчеркнуть свою независимость, но в основном эти войска состояли из дезертиров разных армий, в особенности из групп солдат, чей кондотьер был убит.

«Lance spezzate» были вольны назначать командиров по собственному выбору. Они сводились в эскадроны – squadri, обычно состоявшие из двадцати пяти «копий». Внутри скуадра делилась на два-три капральства по десять «копий».

В школе выездки учили обращению с лошадью всех желающих, начиная от юного патриция и заканчивая молодым ремесленником. Андреа был обучен конной езде с детства, но последние годы давно не сидел в седле, поэтому приходилось наверстывать упущенное.

Зачем он это делал, юноша сам себе не мог ответить на этот вопрос. Просто ему хорошо думалось, когда он мчался на быстроногом коне. Дурные мысли выветривались из головы, а на смену им приходило умиротворение и жажда приключений, которых он был лишен благодаря своей профессии.

Временами ему хотелось все бросить, создать свое «копье» и записаться в кондотту[51] знаменитого кондотьера Бартоломео Коллеони[52], чтобы повидать мир и испытать свое воинское искусство. В последнее время Педро де ла Торре продолжал обучать его не только хорошо владеть шпагой, но и другим оружием, которое может понадобиться на войне.

Однако на следующий день после вызвавших душевный подъем конных скачек Андреа, выбросив свои дурацкие мечтания из головы, уже прилежно обслуживал клиентов аптеки семейства Гатари, и только где-то в глубине его души притаилась какая-то странная печаль…

Огромная крыса, чем-то напуганная, бросилась под ноги Андреа, и он невольно отскочил в сторону. Обычно венецианские крысы, хорошо откормленные на объедках, которые выбрасывались в каналы, на людей не нападали. Эти умные твари не обижались, что их травят, а даже, по мнению Андреа, приветствовали уменьшение крысиного поголовья.

Слишком обильным было у них потомство, и большое количество голодных ртов сообществу крыс совсем не нравилось. Они словно понимали, что если их количество превысит разумный предел, венецианцы постараются извести крысиное племя под корень.

Крыса глянула на Андреа совершенно разумным взглядом и неторопливо убежала, скрылась в водостоке. И только тогда юноша заметил, что на уровне его груди в стволе дерева, под которым он совсем недавно стоял, торчит… стрела!

Андреа мигом нырнул в кусты, достал шпагу и затаился. Он быстро прикинул, откуда был произведен выстрел, и, подняв немного голову, увидел в отдалении фигурку человека, который быстро бежал по направлению небольшой рощицы. Там начинались сады, где можно легко спрятаться.

На него покушались! Это открытие поразило молодого человека до глубины души. Он совершенно не сомневался, что стрелок выполнял заказ Лоренцо Тривизани. Этот истовый «законник», ни мало не смущаясь, ступил на скользкий путь преступления (что, собственно говоря, для венецианских патрициев было неудивительно), лишь бы тот, кто наставил ему рога, ушел в мир иной.

Видимо, старый пень поклялся отомстить за поруганную честь и приступил к действиям.

Андреа осторожно приблизился к дереву, оглядываясь по сторонам, и выдернул стрелу из древесного ствола. Как он и предполагал, она была отравлена; ее острие было покрыто зеленоватым налетом, в котором поблескивали оранжевые крупинки. И он даже знал, каким ядом, – это была «кантарелла».

Достаточно было всего лишь мелкой царапины на теле, чтобы спустя недолгое время на берегу остался лежать его хладный труп. Похоже, Лоренцо Тривизани благодаря своему высокому положению в Совете десяти сумел воспользоваться остатками «кантареллы», которые сохранились в стеклянном пузырьке.

Месть оскорбленного мужа и впрямь была весьма коварной; убить нарушителя семейного спокойствия его же ядом…

Первым делом изрядно напуганный Андреа помчался к Педро де ла Торре. Они сильно сдружились за последнее время. Испанец уже знал, за что Андреа продержали больше месяца в тюрьме Палаццо дожей.

Когда юноша рассказал ему все, ничего не утаивая, Педро де ла Торре помолчал, а затем изрек с видом мудреца: «Услуга, оказанная негодяю, обязательно обегнется пготив того, кто ее оказал».

Андреа тогда лишь тяжело вздохнул в ответ.

– Меня хотели убить! – выпалил он, едва они уединились.

Школа никогда не пустовала. В данный момент она тоже полнилась лязгом железа и криками сражающихся учеников. У мастера клинка редко когда выпадала свободная минутка во время тренировок, но, глянув на Андреа, на котором лица не было, Педро де ла Торре передал бразды правления учебным процессом своему помощнику, тоже испанцу (на взгляд Андреа, он был типичным наемным убийцей), и они прошли в небольшую комнатушку, где хранилось оружие.

– Что случилось? – спросил Педро де ла Торре.

Андреа сбивчиво рассказал. Его до сих пор трясло. Одно дело встретиться с врагом лицом к лицу, а совсем другое – постоянно ждать подлого удара в спину. Притом в любое время дня и ночи.

А ведь кроме наемных убийц, которые хорошо владели холодным оружием и арбалетом, существовали и те, кто использовал в своих целях яд. Кубок вина или кусок поджаренного каплуна в таверне вполне могли стать последней трапезой по пути на тот свет.

От всего не убережешься.

– Сквегно… – Мастер клинка сокрушенно покачал головой. – Вы стали дичью, мой друг.

– Но что же мне делать?! – в отчаянии воскликнул Андреа.

– Бежать, – просто ответил Педро де ла Торре. – Мир большой, и в нем всегда найдется место мастеру клинка. А вы им уже стали. Так что кусок хлеба вам обеспечен.

– Бросить семью, любимую женщину… и уйти в никуда?

– Именно так я и поступил. У нас в Испании, если тебе объявлена вендетта, то лучше бежать, сломя голову, куда подальше. Вендетта – это приглашение на казнь. Без права на помилование.

– Но куда же мне податься?!

– Одно время я учился в Падуанском университете. Да, да, мой юный друг, перед вами бывший студиоз. Мне пришлось оттуда уходить, так как меня нашли там мои кровники, но кое-какие связи в Падуе у меня остались. Я напишу вам рекомендательное письмо. Вас примут с дорогой душой.

– Что ж, это выход…

Но что сказать отцу? Эта мысль обожгла Андреа словно кипяток. Он ведь может и не отпустить, несмотря на все доводы; Галеаццо Гатари всегда отличался упрямством. И потом, без денег в Падуе долго не проживешь. А деньги может дать только отец. Да и чем там заниматься?

Андреа не стал говорить испанцу о своих сомнениях. Но тот, проницательно взглянув на юношу, сказал:

– Денег я вам, мой друг, ссужу. Немного – я не богат – но на первое время хватит. А уж дальше вам придется выплывать самостоятельно.

– Благодарю от всей души! – горячо сказал Андреа. – Но, я думаю, отец не откажет мне в кредите… – Он немного помялся, а затем продолжил: – У меня есть к вам большая просьба…

– Я весь внимание.

– Нужно передать письмо… м-м… одному человеку…

Педро де ла Торре улыбнулся.

– Я так понимаю, вашей любимой женщине, – сказал он уверенно.

– Именно так! – уже смелее ответил Андреа. – Габриэлле… Но сделать это будет непросто! Она находится под замком. И главное – упаси Бог, чтобы это письмо попало в руки ее мужа!

– У меня есть надежный человек, который пролезет в любую щель. Вы его знаете, это мой помощник Жозе. Он мастер на такие штуки.

«Кто бы сомневался…» – подумал Андреа, вспомнив тонкого в талии и гибкого, как лоза, Жозе. Ему приходилось сражаться с ним в тренировочных поединках, и он нисколько не уступал Педро де ла Торре в мастерстве владения шпагой.

А уж его страшный огненный взгляд, особенно когда Жозе проигрывал, разил почище острой стали. Казалось, что перед тобой сам дьявол…

Разговор с отцом получился длинным. Конечно же старый Галеаццо не хотел, чтобы младший сын скитался где-то далеко от дома. У него были на Андреа свои виды. Галеаццо уже приискал сыну невесту из богатого патрицианского рода, и теперь дело оставалось за малым – познакомить их и поставить молодых перед свершившимся фактом. Брачный договор в Венеции был дороже денег, и воле отца никто перечить не мог.

Но обстоятельства и впрямь были серьезными. Галеаццо Гатари слишком хорошо знал мстительный нрав Лоренцо Тривизани, чтобы усомниться в словах сына. Андреа был прав – ему нужно было на некоторое время покинуть Венецию. Но с пользой для семейного дела! Андреа должен поступить в Падуанский университет, чтобы получить серьезное медицинское образование.

Пришлось ему смириться с наказом отца, хотя к учебе у него душа не лежала. И спустя неделю после покушения Андреа уже ехал по каменистой дороге в направлении Падуи, и лошадка под ним была превосходная.

Она была всем хороша, но юноше хотелось, чтобы отец купил ему боевого коня. Однако прижимистый Галеаццо даже слушать об этом не хотел.

«С какой стати?» – резонно спрашивал он сына. Зачем Андреа нужен мощный жеребец, с которым можно только на одном корме разориться? Не говорря уже о дорогой сбруе. Боевой конь, в отличие от скромной лошадки, требовал особого ухода и особых кормов. Их покупка была необременительна лишь для capolancia, латника «копья», или его оруженосца, которым платили большие деньги.

Андреа погоревал немного, а потом решил: если ему понадобится боевой конь, он всегда его может купить – отец отсыпал монет в кошелек сына вполне достаточно, чтобы прожить безбедно в качестве студиоза не менее полгода.

Обучение медицине всегда было дорогим удовольствием, и Галеаццо Гатари это знал…

Падуя встретила юношу толпами школяров и студиозов. Они весело праздновали начало учебного года. Стать школяром было просто. Вступительные экзамены в университет отсутствовали, и Андреа всего лишь представился университетским властям, а затем ему осталось записаться к одному из преподавателей в его школу и заплатить вступительный взнос, что он и сделал.

Он попал на факультет Universitas Artistarum, где преподавались философия, астрономия, диалектика, грамматика, медицина и риторика. На другом факультете, Universitas Iuristarum, преподавалось право и богословие.

В своей основе магистры (преподаватели) и студиозы повторяли структуру ремесленных мастерских: схолары (школяры) соответствовали ученикам; бакалавры (студиозы, помощники преподавателей) – подмастерьям; лиценциаты, магистры и доктора, полноправные члены коллегии преподавателей, – мастерам.

Покончив с формальностями, Андреа уже выступал в качестве полноправного «studiosus vulgaris», – студиоза – поэтому мог и в ус не дуть. Учиться ему не хотелось, преподаватель ему попался не из лучших – зануда, и он большую часть времени, которое необходимо было использовать для того, чтобы грызть гранит науки, шатался по Падуе, не забывая навещать особо полюбившиеся ему таверны.

Собственно говоря, таких шалопаев, как он, в Падуанском университете хватало.

Падуанский университет был основан в 1222 году преподавателями и студентами, оставившими Болонский университет из-за конфликта с начальством, и считался одним из старейших в Европе. В именных гербах преподавателей и ученых Падуи непременно присутствовал старинный университетский дворик «дель Бо» – «Бычок». Так фамильярно студиозы называли свою alma mater. В старину на месте университета находились бойня и мясной рынок.

Поселился Андреа неподалеку от учебного заведения в гостинице «Под знаком Быка». Это было удобно – не опоздаешь на занятия, даже если полночи прошляешься по питейным заведениям и проснешься в последний момент, когда еще можно успеть занять свое место на скамье. В противном случае преподаватель долго и нудно будет объяснять, как это нехорошо опаздывать, тем самым отвлекая занятых людей от постижения высоких истин.

Занятия проводились обычно в утренние и послеобеденные часы. Утром читались обязательные лекции, посещавшиеся почти всеми студентами; начинались они очень рано, по сигналу колокола, призывавшего на рассвете к молитве, и продолжались до девяти часов утра.

После обеда читались дополнительные лекции, посещавшиеся по желанию. Длилось каждое занятие полтора-два часа, причем для лектора считалось дурным тоном не только читать лекцию по заранее написанному конспекту, но и просто повторять один и тот же материал из года в год, что и делал преподаватель Андреа.

Внешний облик помещения для занятий, называвшегося «школа», был весьма непритязателен: обычная комната, в которой находилось кресло лектора, скамьи для студентов, столы с книгами, шкафы вдоль стен и пол, покрытый соломой. Комнаты эти нанимались преподавателями в частных домах за свой счет. Иногда занятия проходили в церковных школах, а то и под открытым небом.

Бедные школяры, не имевшие собственного капитала или состоятельных родителей, вынуждены были подрабатывать, наниматься в услужение к более богатым студентам или попрошайничать на улицах. Последнее не считалось зазорным, и даже существовали особые наставления и руководства по этому ремеслу.

Были и очень богатые студиозы, которые нанимали многочисленный штат прислуги и даже покупали себе собственных рабов. Основная же масса школяров была детьми торговцев, ремесленников, врачей, юристов и учителей.

Образование было практически единственной возможностью для талантливого, но не знатного человека пробиться наверх. Простолюдин, добивавшийся ученой степени, почитался в обществе больше, чем рыцарь, и причислялся вместе с верхами дворянства к сильным мира сего.

Многие студиозы стремились получить образование у самых знаменитых ученых, что вынуждало их отправляться за многие мили от родного очага. Те, кто хотел преуспеть во многих науках или в ком был силен бродяжий дух, меняли университеты по несколько раз. Подобные путешествия за знаниями называли «академическими пилигримками», а тех, кто пускался в них, – вагантами, или, просто, бродягами.

Школяры большей частью представляли собой пеструю толпу обманщиков, шутов, певцов и шарлатанов и причиняли много беспокойства почтенным горожанам. Нередко между студиозами и жителями городов происходили драки и даже кровопролитные побоища. От наиболее отъявленных бузотеров старались избавляться сами университетские власти, и они вынуждены были отправляться в другие города, чтобы продолжать учебу.

Андреа, как и положено, прошел обряд посвящения в студиозы. Ему пришлось выставить богатое угощение для всех своих новых товарищей, а также отведать доброго леща от «аббата», который стоял во главе церемонии посвящения. Андреа снял берет и ему врезали по голове так сильно, что в мозгах загудели шмели; разозлившись, он едва не схватился за нож – на занятия шпаги и мечи студентам носить запрещалось.

Но его быстро успокоили, и началась дружеская пирушка…

Больше всего в Падуе юноше нравилась огромная площадь Прато-делла-Валле – «Луг в долине». На этом месте и впрямь когда-то находился луг, поэтому местность там была топкая, несмотря на то что для осушения площади был прорыт вокруг нее канал в форме огромного эллипса.

На Прато постоянно царила веселая толкотня, проводились церковные праздники, устраивались представления, выставки, ярмарки и скачки. Да и таверны на площади были недорогими – в расчете на тощие кошельки школяров и студиозов, коих в городе насчитывалось большое количество.

Правда, вино и еда в этих тавернах была предназначена в основном для луженых желудков школяров и простонародья. Дорогие таверны тоже были на Прато, но там пировали в основном состоятельные граждане и военные.

Город был обнесен новой укрепленной стеной, которую построили в прошлом веке, в которую гармонично вписаны развалины более древних стен и башен. Главные рынки города Пьяцца-делла-Эрбе (травяной) и Пьяцца-делла-Фрутта (фруктовый) были всегда многолюдны, и Андреа слонялся по ним с большим удовольствием.

Они чем-то напоминали ему главный рынок Венеции на площади Святого Марка. Травяной и фруктовый рынки были разделены большим и красивым зданием Палаццо-делла-Раджоне, где заседал городской суд.

Именно в этом районе и произошла встреча Андре с таким же шалопаем, как и сам. Его звали Федериго Корнаро. Он оказался родом из Венеции и попал в Падую, так же как и Андреа, не по своей доброй воле. Федериго Корнаро тоже был школяром, только изучал не медицину, а риторику. (Как позже выяснилось, болтуном он и впрямь был первостатейным.) Все беды Федериго заключались в его мече, который покидал ножны, когда ему заблагорассудится, нимало не заботясь о последствиях.

Так уж вышло, что он повздорил с каким-то важным чинушей из Палаццо дожей и в отсутствие разумных доводов, недолго думая, прибегнул к выяснению отношений с помощью острой стали. Патриций был тяжело ранен, а Федериго Корнаро, который принадлежал к семье обедневших аристократов и за которого некому было заступиться (то есть занести кошелек с золотыми дукатами кому требовалось), ударился в бега, потому что его ждала тюрьма Карчери.

Этот момент жизни двух юношей и сблизил их, хотя недоверчивый Андреа не рассказал своему новому другу всей правды. Да она Федериго особо и не интересовала.

Знакомство с Федериго Корнаро круто изменило жизнь Андреа – еще круче, чем после бегства из Падуи. Дружеские отношения между двумя молодыми бретёрами просто не могли не наделать бед.

Однажды по Падуе проезжала процессия какого-то важного герцога. Впереди бежали слуги и пажи, бесцеремонно расталкивая народ, который наполовину состоял из школяров, готовых подраться с кем угодно в любое время дня и ночи. И, понятное дело, в процессию полетели камни. Герцогу уступить бы буйным студиозам, смирить гордыню, но он приказал давить их лошадьми.

Тут-то все и началось…

Ни охрана герцога, ни его вооруженные холодным оружием пажи, ни слуги с дубинками не могли устоять супротив школяров, которые вошли в раж. В конечном итоге герцогу пришлось спешно ретироваться в Палаццо-делла-Раджоне, а количество его раненых, увечных и убитых слуг перевалило за полтора десятка. И конечно же в первых рядах школяров дрались Андреа и Федериго.

Начались разбирательства, и вскоре полицейское дознание определило, что недавно испеченные друзья были едва не главными закоперщиками кровавого побоища. К тому времени Андреа обзавелся слугой, лентяем, каких поискать. Звали его Чезаре[53] – Мохнач. Он был под стать своему имени – мохнатый, как обезьяна. А спать любил как сурок. Иногда казалось, что он дремал на ходу.

Чезаре подкупил Андреа тем, что попросил за свою работу половину того, что обычно платили слугам в Падуе. Его больше интересовала еда и крыша над головой.

Несмотря на все свои недостатки, Чезаре был тертый калач. Он сменил много хозяев, пока не прибился к непритязательным школярам. Как раз Мохнач и посоветовал им во избежание суда и прочих неприятностей (оскорбление персоны герцога могло выйти боком) записаться в «вольный отряд» кондотьера Гаттамелаты. Вскоре намечалась какая-то серьезная заварушка и ему требовались новые «копья». А в «вольном отряде» их не достанут ни полицейские sbirri, ни суд.

– Идея хорошая, но… – мрачно сказал Федериго Корнаро, показав тощий кошелек, где бренчало несколько монет. – На вино и еду пока хватит, но чтобы купить коня и снаряжение… Эх, ну зачем я два дня назад потратил кучу дукатов по пьяному делу на распутных девок? Посадят нас теперь, как пить дать, посадят! Доносчики уже немало бумаги извели, чтобы всю вину за содеянное перевести на нас с тобой, Андреа.

– Деньги есть… – отвечал Андреа весь в сомнениях. – Да вот только примет ли нас сам Гаттемалата? Ему нужны опытные воины, а мы с тобой мастаки разве что по девкам бегать. У нас нет никакого военного опыта.

– Синьоры, насчет этого не переживайте. – Чезаре широко осклабился во весь свой широкий щербатый рот. – Я найду человека, который замолвит за вас словечко. Есть у меня на примете один синьор… – И добавил осторожно: – Надеюсь, мессер Андреа, вы возьмете меня в качестве пажа?

Молодые люди, несмотря на подавленное настроение, дружно расхохотались. Просьба Мохнача им была понятна. Ему не столько хотелось поучаствовать в сражении, подвергая себя разным опасностям, сколько пограбить побежденных и наесться вдоволь – «вольный отряд», особенно «копья», кормили очень хорошо. А то, что Гаттемалате всегда сопутствует удача, знали все.

Собственно говоря, Гаттемалата, или Пятнистый Кот, было прозвищем известного кондотьера Эразмо да Нарни. Он был выходцем из простонародья – сыном пекаря. Военную карьеру начинал солдатом у кондотьера Чекколо Броглиа, а позже перешел на службу к кондотьеру Браччо де Монтоне, который в 1416 году стал правителем Перуджи и даже некоторое время управлял Римом.

Свое прозвище Эразмо да Нарни получил за потрясающую хитрость и изворотливость. Ведь всем известно, что кошки, в отличие от собак, могут менять хозяев как испанские идальго перчатки и всегда падают на все свои четыре лапы. Он сумел услужить многим: был солдатом на службе у папы, затем у правителей Флоренции и, наконец, стал генеральным капитаном Венецианской республики.

Запись в «копье» прошла на удивление гладко. Похоже, время Гаттемалату и впрямь поджимало и в «свободный отряд» брали всех подряд, лишь бы «копье» находилось в полном составе из трех человек и имело подходящее вооружение.

Естественно, Андреа Гатари стал capolancia – первым латником, командиром своего маленького подразделения, ведь львиная доля денег на покупку лошадей и снаряжение была из его кошелька. Федериго Корнаро стал piatto – оруженосцем, а счастливый Чезаре принялся ревностно исполнять обязанности пажа.

Он неплохо владел дубинкой и пращой (с которой браконьерствовал в охотничьих владениях герцога, за что лесники едва не вздернули его на первом попавшееся суку), но конечно же принимать участие в кровопролитных схватках у него не было ни малейшего желания.

Срок службы в «вольном отряде» еще век назад составлял три-четыре месяца, но Андреа со своим «копьем» заключили кондотту на полгода; так теперь было принято. Часть жалованья им выдали авансом, что изрядно порадовало Гатари и Федериго, а в особенности обжору Чезаре.

Он сильно затосковал, когда увидел, что кошелек его хозяина стал похож на вымя выдоенной козы, и ему пришлось перебиваться с хлеба на воду. А уж о добром вине можно было только мечтать.

Но Андреа больше привлекала перспектива, ведь за подвиг не только кондотьер, но и любой член «копья» мог получить награду, например, серебряный шлем, приличную пенсию или даже дворец. Такие случаи бывали, тем более что Андреа вознамерился в будущем стать капитаном и набрать свой «вольный отряд», благо считал себя сильным воином.

О молодость с ее глупыми мечтаниями! Они нередко разбиваются о подводные камни обстоятельств при столкновении с прозаической действительностью, – как галера, которая подошла слишком близко к берегу и напоролась на рифы.

Андреа с его «копьем» сразу же бросили в полымя одного из самых кровопролитных сражений, которое случилось 2 июня 1424 года при Аквиле. Оно положило конец очередной войне между двумя враждующими кланами Неаполитанского королевства: королевы Джованны, которую поддерживал папа Мартин V, и короля Альфонса.

Городок Аквила был осажден войсками Браччо да Монтоне, у которого было пятнадцать эскадронов. Против него стояли войска Аттендоло Сфорца, одного из лучших кондотьеров Италии. И они были более многочисленны.

Под пятым номером в весьма скромной по численности армии да Монтоне значился эскадрон Гаттамелаты. У него числилось около полутора тысяч «копий» против почти трех с половиной тысяч «копий» Атендоло Сфорцы. Помимо этого у Браччо было еще двести «копий» и триста арбалетчиков, которые сопровождали обоз и охраняли знамя генерала-кондотьера – черный баран на желтом поле.

Небольшая армия Браччо, разделенная на несколько подразделений, постоянно сменяющих друг друга, целый день изматывала противника. А под вечер да Монтоне, собрав все свои эскадроны в один кулак, обрушился на врага. Победа вышла полной. Малатеста, генеральный капитан войск папы, попал в плен вместе с тремя тысячами солдат и был казнен. Браччо сделал ставку на своих немногочисленных, но дисциплинированных кавалеристов, и выиграл битву.

Но следующий день принес одни огорчения. Пока Браччо сражался со свежими войсками противника, которые подошли к Аквиле ранним утром, пятьсот аквиланцев вышли из осажденного города и ударили ему в тыл.

Разгром был ужасный. Раненый Браччо да Монтоне, которому на тот час как раз исполнилось пятьдесят шесть лет, попал в плен вместе с большинством своих соратников и спустя несколько дней умер под пытками.

Что касается Андреа, то его «копье» спаслось от верной гибели благодаря хитрецу Чезаре, которому совсем не хотелось погибнуть, во-первых, голодным, а во-вторых, почем зря, потому как полностью жалованье им так и не заплатили.

Он все разведал, и когда пришла пора давать деру, посоветовал прорываться в замок Паганика вместе с «копьями» кондотьера Пиччинино, который был еще тот хитрец и вполне мог дать фору самому Гаттемалате.

План Чезаре, за неимением лучшего, показался Андреа Гатари вполне приемлемым, так как «копья» Эразмо да Нарни были размазаны по всему фронту и собрать их в кулак не представлялось возможным.

И Андреа последовал совету слуги.

Каким же было его удивление, когда оказалось, что в замке находится казна, где хранилось около семидесяти тысяч дукатов! Как пройдоха Чезаре это проведал, одному Богу известно.

Поскольку превосходящие силы врага уже приближались к замку, а ценности ни в коем случае не должны были попасть в загребущие руки Аттендоло Сфорцы, спрятавшиеся в замке немногочисленные латники, среди которых было и «копье» Андреа Гатари, взломали замок на дверях сокровищницы, набили походные сумки доверху золотыми монетами и под покровом темноты исчезли в неизвестном направлении…

На неприметной улочке Падуи, неподалеку от Прато, притаилась невзрачная аптека мессера Андреа Гатари. В ней имелось всего лишь одно широкое окно, возле которого в углу находилась печь с вытяжным шкафом, от печи по стенам тянулись полки, заставленные банками, колбами и склянками с непонятными простому человеку надписями, а под окном солидно высились две больших ступки из прочного зеленого базальта для истирания минералов в порошок.

Посреди помещения находился стол с песочными часами, на столе теснились бронзовые ступки меньших размеров, чем те, что стояли на полу, лежала огромная морская раковина – совершенно бесполезная с медицинской точки зрения (правда, очень красивая; дамы ею восхищались), какие-то бумаги, несколько манускриптов и письменные принадлежности.

А над столом под потолком висело чучело крокодила. Оно должно было, как и диковинная морская раковина из южных морей на столе, внушать посетителям доверие к продаваемым в аптеке снадобьям. Ведь все знали, что органы рептилии и заморских моллюсков используются в приготовлении очень действенных лекарств и по утверждению провизоров обладают магическими свойствами. Кроме того, чучела крокодилов считались непременными атрибутами чернокнижников и алхимиков.

Андреа очень хотелось достать где-нибудь голову носорога, а еще лучше – рог единорога, которому приписывали потрясающие целебные свойства. Считалось, что рог единорога, перетертый в порошок, спасает от лихорадки, чумы и порчи. Кроме того, он помогал выявлять яд в пище, запотевая при приближении к отраве.

Увы, если голову носорога еще можно было купить за большие деньги (и то если сильно повезет; мавры не очень охотно расставались со столь ценной добычей, которая служила подтверждением их мужских достоинств), то за рог единорога (который чаще всего был поддельным) требовалось отсыпать столько золота, сколько он весит сам. На это расточительство прагматичный Андреа пойти не мог.

В аптеке имелась еще и задняя комната для приготовления лекарств и микстур, хотя с отцовской лабораторией в аптеке «Alla Testa d’Oro» она не шла ни в какое сравнение. Скромное помещение было загромождено ящиками с целебными кореньями, корзинами с сухими лекарственными травами, бутылями, оплетенными лозой, склянками и бутылками всевозможных форм и размеров, жаровнями и горшками, ручной мельницей и весами, перегонным кубом, которым Андреа практически не пользовался, так как не обладал достаточными познаниями в алхимии, разными хитрыми инструментами, которые при небольшой доли фантазии можно было посчитать принадлежностями палача, и тряпьем.

Над входом в аптеку Андреа прикрепил скульптурное изображение черного лакированного эфиопа с широко открытым красным ртом. Это была своего рода вывеска его заведения и называлась она «гапер», что на языке голландцев означало «зевун». С некоторого времени и аптеку с барельефом эфиопа в народе начали именовать «гапер». «Гаперы» стали одним из символов фармации.

Произошли они от трюка, который использовали восточные торговцы для привлечения покупателей. Сарацинские купцы устанавливали на площадях городов сцены, где для прохожих разыгрывались настоящие театральные представления.

Торговец красочно расхваливал при большом стечении народа новую микстуру или серную палочку, которая будто бы спасала от чумы, после чего темнокожий раб, искусно изображавший смертельно больного, широко открывал рот, высунув красный язык, получал снадобье и прятался за ширмой. Спустя какое-то время он появлялся в расшитых одеждах и тюрбане, демонстрируя толпе свое чудесное исцеление.

В Падую Андреа возвратился лишь после того, как его «копье» лишилось Федериго Корнаро. Он умирал на его руках, и Андреа ничем не мог ему помочь. Слишком тяжелы были раны Федериго.

Возможно, в домашних условиях его piatto – оруженосец и смог бы выжить при надлежащем уходе и с теми лекарствами, которые имелись в отцовской аптеке «Alla Testa d’Oro», но в пылу сражения, когда враг наседает, хватило времени только наложить на раны целебную мазь и прикрыть ее чистой повязкой. Конечно же это не помогло, и Федериго Корнаро сгорел как свеча.

Андреа честно исполнил свой договор-кондотту – прослужил под началом Гаттамелаты полгода, затем еще полгода, и наконец, целый год, получив при этом несколько легких ранений, – и покончил с ролью наемного capolancia. Как ему тогда казалось – навсегда.

Возвращаться в Венецию он не рискнул – муж Габриэллы, престарелый Лоренцо Тривизани, скрипел, как трухлявое дерево, но не падал. Наверное, его удерживала на этом свете месть по отношению к неверной жене; он хотел протянуть как можно дольше, чтобы ее молодость увяла, и Габриэлла никому больше не была бы нужна. А значит, его по-прежнему нужно было остерегаться.

И Гатари остался в Падуе. Он снова поступил в университет, но на этот раз учился столь прилежно, что его начали ставить в пример другим. К тому же, как человек уже бывалый, он выбрал себе в преподаватели одного из лучших профессоров Universitas Artistarum.

Андреа от природы был любознателен, обладал недюжинным умом и схватывал все на лету. К тому же он имел весьма солидную медицинскую подготовку, которую прошел под руководством отца Галеаццо Гатари, опытнейшего провизора.

Падуанский университет не готовил провизоров. Он давал лишь общее медицинское образование, которое Адреа не очень-то было и нужно. Ему всего-навсего хотелось получить официальный статус медикуса.

Но в Падуе начали создавать сад лекарственных растений, и его профессор неоднократно читал лекции прямо на природе, в садовой оранжерее, объясняя студиозам целебные свойства представленных там образцов. Это ответвление медицинской науки очень интересовало Андреа Гатари – хотя бы потому, что отец уделял много внимания целительным силам живой природы и учил этому сыновей.

Денег у Андреа было гораздо больше, чем требовалось для учебы. Баталия у Аквилы с последующим бегством и грабежом латниками казны в замке Паганика сделала его весьма состоятельным человеком. Большую часть денег смекалистый Андреа пустил в оборот – ссудил известному купцу, получая при этом неплохой процент от сделок, а на остальные купил помещение под аптеку с квартирой на втором этаже и восстановился в университете.

Он принципиально не попросил у отца на обучение в Падуе ни единого дуката. Старый Галеаццо Гатари и так был крайне недоволен решением Андреа создать «копье» и подписать кондотту. Он уже практически вычеркнул непутевого младшего сына из своей жизни, решив передать семейное дело старшему – Бартоломео, хотя тот и был несколько туповат. Прежде на месте главного провизора «Alla Testa d’Oro» отец видел Андреа, но тот не оправдал его надежд.

Обычно студиозам, в особенности школярам, в некоторых случаях предоставлялось жилье (у Андреа оно уже было) и денежная помощь, но только на год. Решение о продлении помощи принималось основателями приюта.

Но бедным студиозам за бесплатное обучение приходилось задарма переписывать церковные рукописи, а также они должны были читать семь псалмов за упокой души покойного жертвователя учебного заведения. Более обеспеченные студенты должны были вносить залог золотом, чтобы получить рукопись, а также платить за ее использование, причем плата зависела от числа страниц в манускрипте.

Андреа Гатари таки вопросы мало волновали. Он купил себе все необходимые книги (и даже больше), хотя они стоили немалых денег, и уделял внимание не только обучению, но большей частью налаживанию дел в своем «гапере». Ближе к окончанию университета его аптека стала модной. И на то были веские причины.

Он сотворил удивительное лекарство. Притом совершенно случайно, слушая в таверне болтовню подгулявших датчан.

Один из них рассказал про невероятные свойства лекарства короля данов Олафа Хакоссона, сына норвежского короля Хакона Магнуссона и Маргариты Датской. Будто бы личный лекарь Олафа сотворил настоящее чудо – составил снадобье, двух-трех капель которого хватало для того, чтобы мужчина стал в постели гигантом. А еще этим чудодейственным бальзамом лечили многие болезни, не поддающиеся ухищрениям ни врачей, ни знахарей.

У Андреа от такой новости даже уши зашевелились. Да ведь это те самые знаменитые «капли датского короля», о коих жужжали дамы, еще когда он был в Венеции! Тогда он лишь отмахнулся от этой новости, – какие глупости! уж ему-то точно это подозрительное снадобье нужно как корове седло, – но теперь внимательно вслушивался и старался запомнить все, что плел пьяненький датчанин.

Похоже, иноземец был или аптекарем, или врачом у купца, который вел торговлю с Венецией.

Датчанин обстоятельно рассказал, что входит в состав «чудодейственных» капель, хотя за язык его никто не тянул. Что с пьяного возьмешь… Он был уверен, что его товарищи в аптекарских делах не смыслят ни бельмеса, поэтому говорил свободно, ничего не утаивая. Видимо, ему захотелось хоть чем-то их поразить, коль уж он не смыслил ни в торговле, ни в военных делах.

Андреа старался не пропустить ни единого его словечка. Некоторые составляющие «чудодейственных капель» в изложении хмельного дана звучали странно, непривычно для уха венецианца, но Андреа все старательно запомнил, а затем поторопился записать, едва вернулся домой, и расшифровать. Спустя какое-то время он решил изготовить капли короля данов, но поначалу у него ничего не получалось.

Вроде делал все так, как рассказывал датчанин: и выжимку из лакричного корня в настойку добавил, и нашатырь, и анис, и еще много других составляющих бальзам частей, а лекарством, то, что получалось, можно было лечить лишь простуду. И только несколько позже, когда он добавил в густую зеленоватую жидкость масло фенхеля, которое он нечаянно упустил из виду, все у него получилось.

Фенхель был вообще удивительным растением. Древние саксы относили фенхель к священным травам и вешали его веточки для защиты от колдовства и злых духов. В Древней Греции и Древнем Риме растение использовали для придания дыханию свежести, а телу – силы. Римские легионеры жевали семена для утоления голода, а христиане – в дни поста. Греки считали фенхель символом успеха. Он оказался именно той составной частью настойки, которой не хватало.

Слава чудодейственного лекарства безвестного аптекаря разнеслась по всей Падуе. Он едва успевал выполнять заказы, а ведь еще нужно было постигать и премудрости медицинской науки.

Андреа спал не более четырех часов в сутки и совсем извелся. Он разрывался между желанием приумножить свое богатство и пройти курс медицинских наук. Правда, профессор смотрел на то, что он редко посещает его лекции, сквозь пальцы. Все дело заключалось в том, что он знал, чем занимается его студиоз, но главное – Андреа дал ему свои «чудодейственные капли», после чего семейная жизнь преподавателя пошла на лад.

На факультете Universitas Artistarum многие знали боевое прошлое Андреа, что было большой редкостью для студиозов, предпочитавших не махать мечом, рискуя жизнью, а шляться по тавернам и беспутным девкам. Поэтому вскоре Андреа получил прозвище «Lancia Spezzada» – «Сломанное Копье».

Прозвище это было взято не с потолка. Помимо отрядов кондотьеров существовали войска из так называемых «сломанных копий». Это когда от «копья» отделялся всадник и нанимается на службу сам по себе. Многие записывались в «lance spezzate», чтобы подчеркнуть свою независимость. Но в основном эти воинские подразделения состояли из дезертиров разных армий, а также из тех солдат, чей кондотьер был убит.

К счастью, Эразмо да Нарни – Гаттемалата или Пятнистый Кот – здравствовал и пользовался в Падуе большим влиянием. Тем не менее, коль уж крохотное подразделение Андреа Гатари приказало долго себя помнить, сам он и впрямь стал «сломанным копьем», так как оставил своего кондотьера и поступил в университет, который с некоторой натяжкой можно было считать новым отрядом.

Прозвища практически во всех университетах Европы считались обязательными. Школяр, который отучился в Падуанском университете год, должен был избавиться от своего настоящего имени, а затем выступить с неким заявлением, которое его товарищи должны были оспорить.

Если ему удавалось победить в споре, двое недавно переименованных новичков приносили бадейку воды, чтобы водой очистить нового кандидата в студиозы, облив его с головы до ног, и присвоить ему прозвище. После этой церемонии школяры и студиозы провозили нареченного новым именем по городу верхом на осле.

Прозвище (или новое имя) Сломанное Копье студиозы дали Андреа не без участия вездесущего Чезаре. Избежав верной смерти во время сражения под Аквилой, Мохнач решил, что никогда не расстанется с таким счастливым хозяином. Ведь после того как они бежали из замка Паганика, его кошелек изрядно потяжелел. Теперь он ходил за Гатари как приклеенный, словно свиной хвостик, и благодарил Мадонну за привалившее ему счастье.

Когда Андреа Гатари прикупил аптеку, Чезаре начал исполнять роль стюарда, которая очень ему понравилась. Еды и вина Мохначу вполне хватало, даже с лихвой, а уж собеседников у него было – хоть отбавляй. Особенно девиц и дам разных возрастов, семейного и общественного положения. Чезаре заливался соловьем с утра до вечера и был ужасно доволен и счастлив тем, что имеет отношение к провизорскому делу.

Он быстро усвоил необходимые для аптекарского слуги познания и распоряжался в «гапере» как у себя дома (которого никогда не имел). Жил он в каморке, рядом с комнатой хозяина на втором этаже.

День не предвещал никаких событий. Был он ясным, солнечным, настроение у Андреа было великолепным, благо теперь он получил лицензию провизора и с Падуанским университетом уже не имел никаких связей. За исключением дружеских посиделок с бывшими студиозами, которые остались в Падуе и работали докторами.

Где-то ближе к обеду в аптеку неожиданно вломились несколько полицейских, которые без лишних объяснений взяли его под руки и увели в неизвестном направлении. Андреа едва успел сказать Чезаре, чтобы тот срочно послал гонца в Венецию, к отцу, ведь «гапер», в который он вложил немало денег, нельзя было оставлять без присмотра. Андреа уже прошел «тюремные университеты», поэтому точно знал, что его могут задержать надолго, хотя никакой вины за собой он не чувствовал.

На удивление Андреа, его привели не в палаццо Палаццо-делла-Раджоне, где заседал городской суд и находились камеры для тех, кто был под следствием, а в довольно мрачный трехэтажный дом практически без привычных украшений на фасаде, который стоял в дальнем конце площади Прато. Sbirri завели его в просторный вестибюль и оставили на попечение двух верзил, одетых во все черное. Судя по всему, с ужасом подумал Андреа, он попал в железные лапы инквизиции!

Но с какой стати, почему?! Его никак нельзя было обвинить в богохульстве или в ереси. Андреа старательно посещал все церковные службы и старался никогда не говорить на темы, касающиеся веры. В последнее время это было чревато большими неприятностями.

Самое страшное заключалось в том, что суд инквизиции был тайным. Обвиняемый не знал имен свидетелей, их показания предоставлялись ему в сокращенном виде, чтобы он не мог угадать, кто явился против него свидетелем. Обвиняемый обязан был говорить всю правду и указать участников преступления, а для получения признания трибунал обычно прибегал к пытке.

Оправдательный приговор у отцов-инквизиторов был крайне редким явлением. Упорствующие еретики приговаривались к смертной казни на костре, причем кающиеся в последний момент подвергались удушению, а потом сожжению.

На решения инквизиции нельзя было жаловаться, да и некому. Даже папский легат не имел права вмешиваться в ее дела. Инквизиция могла отменять законы, мешающие ее деятельности, отлучать от церкви магистратов, а представители светской власти обязаны были ей повиноваться.

Андреа, который в сражениях никогда не трусил, почувствовал слабость в ногах. Что может быть постыдней для воина умереть не в бою, а быть замученным в подвалах инквизиции или сожженным на костре, как последняя падаль?

Ожидание долго не затянулось. На ступеньках, которые вели на второй этаж, появилась худосочная фигура монаха с постной физиономией; он сделал приглашающий жест, и верзилы подтолкнули Андреа к первой ступеньке. Он поднимался наверх и представлял себя Христом, который шел на Голгофу.

Его душевные страдания достигли предела, когда Андреа очутился перед широкой двустворчатой дверью, украшенной двумя позолоченными крестами. А над дверью был написан девиз монахов-доминиканцев, «псов Господних», которые и составляли корпус святой инквизиции: «Laudare, benedicere, praedicare» – «Восхвалять, благословлять, проповедовать».

На удивление Андреа, который ожидал увидеть трибунал в полном составе, в просторном помещении находился всего один человек – судя по властным манерам, не последнее лицо среди инквизиторов Венецианской республики. Он долго разглядывал Гатари, словно пытаясь своими черными глазищами прочитать все его потаенные мысли, а затем небрежно указал на стул с жестким сидением у широкого стола, на другой стороне которого сидел сам инквизитор в кресле с высокой спинкой.

Андреа не сел, а буквально рухнул на сиденье, потому что ноги его уже не держали. Все это время он лихорадочно перебирал в голове все свои проступки и не находил ничего предосудительного. Стул, на котором он сидел, казался ему жаровней палача.

– Синьор Гатари, как вы полагаете, по какой причине вас сюда доставили? – Голос инквизитора был мягким, слащавым, а от этого вдвойне неприятным.

Ответ вылетел, как стрела из арбалета; тут и думать было нечего:

– Я ни в чем не виновен, ваша милость!

– Невиновные в Дом трибунала святой инквизиции не попадают, смею вам напомнить.

– Тогда объясните, в чем меня обвиняют?!

– В отравлении всеми уважаемого мессера Лоренцо Тривизани, члена Сената Венеции.

Андреа словно обухом ударили по голове. Неужели у Габриэллы не хватило сил терпеть выходки старого ревнивца и она решилась на крайнюю меру?!

Но к смерти ее мужа он не имеет никакого отношения! Ему вполне хватило несчастий, свалившихся на его голову после того, как он изготовил по старинному рецепту «кантареллу», которой Гастон Сенарега отравил мессера Доменико Гримани.

Когда Андреа оставил военную службу и восстановился в университете, они с Габриэллой начали встречаться довольно часто. У нее в Падуе жили тетушка в годах, которая обещала после кончины оставить прелестной Габриэлле приличное наследство, так как детей она не имела и была вдовой.

Что касается Лоренцо Тривизани, то он пребывал в блаженном неведении, думая, что любовник ее жены все еще бряцает железом на поле брани, где каждый день мог оказаться последним в его жизни.

Это обстоятельство очень утешало старого ревнивца, он утратил присущую ему бдительность, и с легким сердцем отпускал ветреную жену в Падую. А как не отпускать, если муж тетки Габриэллы был одним из богатейших купцов Венецианской республики? И его наследство никто не мог оспорить, ведь более близких родственников, чем Габриэлла, у старушки не было.

– Ваша милость, здесь какое-то недоразумение… – Язык стал деревянным и Андреа прилагал немало усилий, чтобы его речь была членораздельной. – Я не имел чести быть знакомым с мессером Лоренцо Тривизани. Мало того, я ненавижу отравителей и считаю их исчадием ада. С какой стати я должен был свершить такой страшный грех? Мессер Лоренцо Тривизани ничего плохого мне не сделал, мы принадлежим к разным слоям общества, наконец, он живет… жил в Венеции, а я нахожусь в Падуе.

– Что значат расстояния для двух влюбленных сердец? – Инквизитор впервые изобразил улыбку на своем каменном лице, которая тут же превратилась в хищный оскал. – Но не будем ходить вокруг да около. Насчет знакомства с мессером Тривизани вопрос остается открытым, зато вы хорошо знаете его жену, синьору Габриэллу. Что скажете на это?

Андреа молчал. Он уже не был наивным юношей, который предстал в свое время перед Советом десяти, когда ему вменили в вину содействие в отравлении мессера Доменико Гримани. Тюремные «университеты» и военная служба избавили его от многих иллюзий.

Но они дали ему то, чего у него не было раньше, в молодые годы, – душевную стойкость, силу духа. За короткую паузу в разговоре он просчитал ситуацию, и когда инквизитор сказал, высказывая нетерпение:

– Мне бы хотелось услышать ваш ответ!

Андреа достаточно спокойно молвил:

– Мои отношения с женой покойного мессера Тривизани, по моему уразумению, не проходят по вашему ведомству, так же как и дела, связанные с отравлениями и прочими убийствами. Это первое. И второе: принимая во внимание пункт первый – мою связь с Габриэллой, – нужно быть не совсем в здравом уме, чтобы отравить мужа своей возлюбленной, потому что подозрение в убийстве падет в первую очередь на меня, как на провизора, который может приготовить любой яд. А то, что ваши ищейки следили за мной и Габриэллой, я давно знаю. – Это Андреа сказал наугад и попал в цель.

Физиономия инквизитора пошла красными пятнами.

– Но-но, не забывайте, где вы находитесь! – процедил он сквозь зубы.

– Как тут забудешь… – буркнул Андреа. – Ваша милость, вы скажите прямо, что вам от меня нужно? Чем я могу быть полезен святому престолу? Нам и впрямь нет смысла темнить.

Какое-то время инквизитор оценивающе присматривался к Андреа Гатари. А затем тихо молвил:

– Умен… Это несомненно. Имеет военный опыт. Может в трудный момент собраться и найти выход из трудного положения. Хорошо образован, медикус, провизор – это просто великолепно! – превосходно владеет не только оружием, но и пером. Да, да, я читал ваши поэтические опусы. В общем, рекомендации, которые вам дали, соответствуют истине. Вы нам подходите по всем статьям, синьор Гатари.

– А как же убийство мессера Лоренцо Тривизани? Это правда или?..

– Истинная правда. Он и впрямь был отравлен… – Тут инквизитор выдержал эффектную паузу, а затем продолжил: – Своим поваром, который приготовил ему несвежую рыбу. Следствие уже все выяснило. Его организм был сильно изношен и не смог справиться с отравлением, которое обычно заканчивается долгим сидением на ночном горшке. Но! – Инквизитор многозначительно поднял указательный палец правой руки вверх. – Не исключено, что прокурор ошибся и мессера Тривизани все-таки отравили…

Андреа все понял. Если он откажется выполнить некую миссию (судя по всему, очень серьезную), то может возобновить свое знакомство с тюремными казематами. Мало того, ему предоставят возможность «познакомится» с палачом инквизиции.

От этой мысли у Гатари пошли мурашки по коже. Святые отцы были весьма изобретательны по части пыток и казней. Чего стоила только одна железная клетка, которую инквизиторы для устрашения еретиков подвешивали на внешней стороне городских стен, на больших площадях, на зданиях судов, ратушах, кафедральных соборах, крупных перекрестках. Часто в ряд располагалось несколько клеток. В Венеции их развешивали на Большом мосту и на стене Арсенала. Иногда в клетки помещали только отрубленные головы, но это были редкие счастливцы; большинство несчастных ждала страшная смерть.

Обнаженный или почти обнаженный узник, запертый в клетке, погибал от голода и жажды, реже замерзал зимой на ледяном ветре или летом от перегревания и солнечных ожогов. Очень часто перед такой казнью осужденных подвергали пыткам и уродовали их тела, чтобы еще больше устрашить зрителей. Разлагающиеся трупы обычно оставались в клетке до тех пор, пока из нее не начинали сыпаться кости распадающегося скелета.

– Я готов послужить Святому престолу верой и правдой! – твердо заявил Андреа Гатари.

– Иного мы от вас и не ждали… – На лице инквизитора появилась елейная улыбка, и он на миг превратился из каменного истукана в благодушного синьора, с которым можно приятно провести время. – Слушайте и запоминайте…

Это он уже сказал мрачным тоном, остро сверкнув своими черными бездонными глазами.

Полуостров Таврика, который в начале новой эры переименовали в Готию, всегда считался жемчужиной древнего Понта Эвксинского – Гостеприимного моря. Правда, прежде древние греки, которые начали заселять своими колониями берега Таврики, считали его Понтом Аксинским – Негостеприимным морем. Они были поражены суровостью новых земель. Греки двигались вдоль берегов и не отваживались выходить в открытое море, где их утлые суда топили частые шторма. Их пугали неистовые зимние бури и дикие племена, населявшие побережье.

Много неприятностей грекам-мореходам доставляли фракийцы, которые занимались прибрежным разбоем. Они нападали на корабли, которые буря выбрасывала на их берег. Но фракийцы были не очень опасны для греческих мореходов. Собственных кораблей они не имели и сидели на берегу, терпеливо ожидая очередную бурю.

А вот в горах полуострова обитали племена тавров, которых считались самыми отчаянными разбойниками Древнего мира. Как и фракийцы, они тоже спускались к воде и подбирали добро, оставшееся после кораблекрушений. Но тавры не довольствовались только ролью обычных грабителей. Они строили быстрые суденышка – миопароны, на которых выходили в пиратские рейды. И горе было тихоходной торговой посудине, которая имела несчастье оказаться вблизи побережья Таврики, отбившись от каравана купеческих судов, которые охраняли военные корабли.

Тавры нападали на греков, внезапно появляясь из укромных бухточек. Особенно плохой популярностью славилась бухта с узким входом, которую они называли бухтой Символов[54]. Во время сражения миопароны тавров охватывали греческие корабли полукольцом. Подойдя вплотную к будущей жертве, тавры перепрыгивали на палубу чужого корабля, и начиналась жестокая немилосердная резня. Незавидной была судьба и тех, кто попадал к таврам в плен.

Пленников обычно приносили в жертву богине Деве. Несчастных убивали ударом огромной дубины, потом у трупов отрезали головы и насаживали их на шесты, которые втыкали у входа в хижины. Чем большее количество таких шестов стояло у дома воина-тавра, тем больше он почитался и уважался в племени.

У разных народов и племен море имело разные названия: персы именовали его Ахшайна, древние киммерийцы – Киммерийским, тавры – Таврическим, некоторые именовали его Сурожским морем, были и другие названия, но в описываемые времена оно чаще всего обозначалось на морских картах-портоланах как Русское или Черное море.

После падения под натиском крестоносцев в 1204 году Византийской империи, она потеряла ранее принадлежавшие ей территории. Так случилось и с Готией. Византийские владения полуострова попали в руки венецианцев, позже туда пришли генуэзцы, которые основали город и порт Каффу[55] на месте древнего аланского поселения Ардабда, а та часть земель, которую не смогли прибрать к рукам итальянские купцы, так и осталась небольшим христианским княжеством Дори или Феодоро.

Держава Феодоро располагалась на юго-западе Готии и тянулась от Чембало[56] до Алустона[57]. В начале XV века с юго-восточной стороны ее отрезали от моря территории генуэзцев, на севере находились обширные татарские владения, а с западной стороны часть территории Феодоро омывали воды Русского моря.

Столицей княжества стал город Мангуп (ранее он назывался Дорос), который вскоре получил еще одно наименование – Феодоро. Население княжества в основном составляли потомки тавроскифов, аланы, готы, греки, которые называли себя ромеями, подчеркивая этим свою связь с Византией, анийские армяне – жители города Ани, подвергшиеся разрушительному нападению турок-сельджуков, восточные славяне и русы; все они исповедовали православие.

Феодориты имели превосходные сады, обширные виноградники, огороды. Почти в каждом селении давили виноград и делали вино. Конечно, оно было хуже критского, но все равно пользовалось большим спросом. Жители Феодоро занимались ткачеством, делали керамическую посуду, мыло из глины, обрабатывали металлы, шкуры зверей и домашних животных.

Однако среди всех ремесел, которыми владели феодориты, особое место занимало строительство. Благодаря местным умельцам в княжестве возводились крепости, христианские святыни, появились собственноручно сделанные корабли с превосходными мореходными качествами.

В 1427 году князь Алексей построил крепость Каламиту[58], в переводе с греческого – Хорошую Пристань. Благодаря ей удалось обеспечить безопасность порта феодоритов Авлиты[59], расположенного на Великом шелковом пути. Авлита быстро разрасталась, там строились лавки и склады феодоритских купцов.

Все это вызывало негодование генуэзцев, которые контролировали торговлю, а значит, и денежные потоки юго-запада Готии. В то время как Каффа теряла свою главную торговую роль в Русском море, княжество Феодоро укреплялось, торгуя с Московским государством, странами Средиземноморья, с Закавказьем, Малой Азией. Знатные феодориты покупали дорогие ткани, ювелирные изделия из драгоценных металлов, стеклянную посуду, оружие…

Эти сведения теснились в голове Андреа Гатари, который стоял у борта тяжело нагруженной галеры и с огромным волнением смотрел на постепенно возникающие в утреннем туманные скалистые громады гор таинственной Готии. Именно таинственной – то, зачем его послал святой престол на этот полуостров, было тайной первостепенной важности, доверенной ему, скромному провизору из Падуи, которому приятели-студиозы присвоили прозвище Сломанное Копье.

Как раз то, что Андреа Гатари был «сломанным копьем» и служил конным латником под началом знаменитого кондотьера Эразмо да Нарни, которого прозвали Гаттемалата, и послужило причиной тому, что на него обратили внимание церковные прелаты. Избрав своим орудием инквизицию, они быстренько собрали на Андреа порочащие сведения и принудили его отправиться за тридевять земель, дабы он нашел в Готии и привез в Италию ценнейшую христианскую реликвию.

Как оказалось, разговор с главным магистром-инквизитором Венецианской республики Лауренцио Салюцци вышел тяжелым и напряженным. Его рассказ потряс Андреа Гатари до глубины души.

Мыслимо ли такое, чтобы Золотая Колыбель самого Спасителя, которую три волхва Мельхиор, Каспар и Валтасар принесли в дар младенцу Иисусу и Деве Марии на Рождество, находилась в Готии! В этом диком краю, населенном варварами и частично христианами, которые не признают главенство светлейшего папы римского!

– …Да, это мы уже смогли доказать, – продолжал свою речь магистр-инквизитор. – К слову, как вам уже, надеюсь, понятно, тайна сия велика, и те, кто ею владеют, уже не принадлежат себе, а только церкви, Святому престолу.

«Что ж тут непонятного… – думал ошарашенный Андреа. – Я попал в мельничные жернова. Ежели где-нибудь сболтну лишнее, моя кончина будет страшнее мук, которые испытывают самые закоренелые грешники в аду. С инквизицией шутки плохи. А спрятаться от ищеек в сутанах не удастся даже на дне морском».

– В 1204 году, когда столица Византии была взята христовым воинством, – продолжал Лауренцио Салюцци, – по указанию логофета секретов Никиты Хониата святыню сначала спрятали, а затем гвардеец императорской этерии, рус Василько, – как позже выяснилось, полоцкий княжич, – под покровом ночи вывез Золотую Колыбель из уже захваченного пилигримами и венецианцами Константинополя и исчез в неизвестном направлении. Однако нашим доверенным людям все-таки удалось проследить дальнейший путь Золотой Колыбели. Поначалу мы думали, что святыня находится в Полоцке. Но затем выяснилось, что княжич и не думал возвращаться на родину. И тогда мы обратили внимание на Готию, где находится православное княжество Феодоро. Именно туда держала курс византийская хеландия с Золотой Колыбелью. К сожалению, все попытки проникнуть в Феодоро и что-либо разузнать о судьбе святыни оказались безрезультатными…

– И вы считаете, что именно я смогу свершить то, что не смогли сделать до меня ваши люди, обладавшие гораздо большими знаниями, опытом и навыками в таких делах, нежели ваш покорный слуга?

– Вот! Как раз это сомнение и выдает ваши незаурядные умственные способности. Со слов мессера Эразмо да Нарни, вы мужественный человек, великолепный воин, блестяще владеющий всеми видами оружия, но никогда не лезете на рожон, что подразумевает расчетливость и хитрость. Эти качества очень вам пригодятся в будущей вашей миссии. Но и это еще не все – вы ученый человек, медикус и провизор. Именно такую личность с большим усердием подыскивает генуэзский кондотьер Карло Ломеллино, избранный предводителем армии, которая в следующем, 1434 году отправится на завоевание Готии, а значит, и княжества Феодоро. Запомните – Золотая Колыбель должна принадлежать Венецианской республике! Ее ни в коем случае не должны захватить генуэзцы.

Рыцарь Карло Ломеллино! Об этом знаменитом общественном деятеле Андреа Гатари был наслышан немало. Сын Феодоры Негро и правителя Корсики Наполеона Ломеллино, он был пятым среди семнадцати братьев и сестер. Его отец был банкиром, купцом и судовладельцем, активно торговал с Левантом, Фландрией и Англией.

Но у Карло интерес к торговле, общий для всей семьи, так и не проявился, из-за чего он был отстранен от всех коммерческих дел и изгнан разгневанным родителем из отчего дома. Правда, Карло все-таки унаследовал от отца великолепное палаццо с лоджией в престижном районе Генуи.

Характер у Карло Ломеллино был и впрямь неугомонный. Авантюрный пятый сын правителя Корсики в 1408 году купил себе добротный корабль, нанял команду головорезов и занялся пиратским промыслом. Но его одиссея морского разбойника продолжалась недолго.

В Тирренском море корабль Ломеллино был захвачен известным пиратом Сарди, который отвез его на Сицилию и заключил в крепость. Узнав, какая драгоценная рыбка попала ему в сети, Сарди решил хорошо заработать на выкупе знатного пленника.

Но не тут-то было. Карло Ломеллино каким-то образом ухитрился сбежать из неприступной крепости. Он умыкнул на пристани лодку с парусом и скрылся в неизвестном направлении.

Спустя полгода бывший капитан пиратского судна объявился в Генуе уже в качестве нобиля, обладавшего большими капиталами. Как он их раздобыл, можно было только гадать. Скорее всего, ему досталась вся пиратская добыча, припрятанная им самим и командой его пиратского корабля, которую поглотила морская пучина (Сарди отличался жестокостью к конкурентам, и изводил их, что называется, на корню), на одном из мелких островков Тирренского моря.

Уже в 1420 году Карло Ломеллино считался в Генуе важной шишкой. В 1423 году он дал взаймы значительную сумму денег муниципалитету для вооружения флота, который под руководством Гвидо Торелли был отправлен в Неаполь для поддержки восстания против Альфонсо V Арагонского. Затем он некоторое время находился на дипломатической службе и благодаря своим заслугам на этом поприще был возведен в рыцарское достоинство.

Вскоре Карло Ломеллино примкнул к сильной партии гвельфов[60] и занял одно из первых мест в Совете Генуи. Его политическая карьера росла как на дрожжах. Авантюрный характер Ломеллино позволял ему успешно продвигаться по служебной лестнице, и когда в 1433 году встал вопрос, кого назначить капитаном морской экспедиции для завоевания генуэзской крепости Чембало в Готии, которая была захвачена феодоритами, ни у кого из членов Совета его кандидатура не вызвала ни малейших сомнений и возражений, хотя как военачальник он не мог сравниться с выдающимися кондотьерами того времени.

К тому времени благодаря союзу с византийским императором и монголами генуэзцам удалось обосноваться в ключевых пунктах Русского моря. Им принадлежало практически все его южное побережье, начиная от Готии, Таны[61], Мавролако[62] и заканчивая устьем Тираса[63]. А еще Генуе принадлежали Амастрия, Самсун и фактории в Синопе и Трабзоне. Кроме того, генуэзцы обосновались в Галате, тем самым взяв под контроль северную часть Константинополя.

Все эти успехи Генуи произошли от победы над пизанским флотом при Мелории в 1284 году и над венецианцами при Курцоле в 1298 году. Это были времена полного генуэзского господства во всем Великом море.

Записаться в армию Карло Ломеллино для Андреа Гатари не составило большого труда. Опытный врач и провизор в одном лице, тем более имеющий боевой опыт, оказался очень кстати. Никого не удивило то, что он венецианец, – кондотьеры меняли своих хозяев как перчатки. Тем более что Андреа принадлежал к «сломанным копьям», а уж им и вовсе было безразлично, кому служить.

Все дело заключалось лишь в достойной оплате. Ему должны были платить десять дукатов в месяц, как полноценному «копью», а Чезаре (куда же без него?), которого Гатари представил в качестве своего незаменимого помощника и слуги, определили размер жалования почти как солдату армии Карло Ломеллино – четыре дуката в месяц.

Мохнач был на седьмом небе от радости. Это же надо как ему свезло, что он стал слугой столь уважаемого и достойного мессера! О миссии своего господина он понятия не имел, но узнай Чезаре, какая судьба ему уготована, если Андреа найдет Золотую Колыбель, его радость сменилась бы на ужас. Лауренцио Салюцци сказал Гатари, как отрезал: «Никто не должен знать, что святыня в ваших руках! Даже ваш слуга. А если так случится, то он должен умереть. Незамедлительно!» Это был приказ, который обсуждению не подлежал…

Карло Ломеллино был избран командиром эскадры, снаряженной для карательного рейда в Готию, в октябре 1433 года в Генуе под торжественный звон колоколов и ликующие возгласы толпы. Это Гатари узнал со слов генуэзцев, которые носились со своим новоявленным флотоводцем как с писаной торбой. Андреа очень сомневался, что Ломеллино, который имел совсем мизерный боевой опыт, удастся отвоевать Чембало у феодоритов, которых поддерживали татары, обладающие обширными пространствами на полуострове и многочисленной конницей.

Конечно, генуэзцы никак не могли уступить Чембало феодоритам. Эта крепость с судостроительными верфями и удобной гаванью, куда могли заходить корабли во время плавания вдоль северных берегов Русского моря, была важнейшим звеном в цепи укреплений генуэзской Газарии[64]. С захватом Чембало присоединение феодоритами прибрежной Готии становилось вопросом времени.

Попытки вернуть Чембало силой уже были. Летом 1433 года из Галаты, генуэзской крепости на Босфоре, в Готию был направлен военный флот под командованием Барталомео ди Леванто. Но феодоритский гарнизон Чембало и местные жители оказали столь ожесточенное сопротивление, что генуэзцам пришлось с позором ретироваться.

Несмотря на то, что Генуя после неудачной войны с Венецией была сильно истощена, ее власти взяли в Банке Святого Георгия ссуду для снаряжения кораблей и вербовку наемников. Это была огромная сумма. Только жалованье наемников составило около шести миллионов аспров[65]. А ведь еще нужно было платить владельцам кораблей, матросам, командирам, да и сам Карло Ломеллино стоил очень дорого.

Флот был готов к походу к началу марта 1434 года. Он состоял из десяти галер, девяти галей[66] и галиота[67], к которым позже присоединился еще один галиот. Карло Ломеллино прежде всего направился к Хиосу. Здесь продолжилась вербовка морских и сухопутных команд. Общая численность экспедиционного корпуса составила более восьми тысяч наемников и матросов – весьма внушительная по тем временам сила.

И вот наконец прямо по курсу галеры показалась крепость Чембало, ради захвата которой и была организована экспедиция Карло Ломеллино. Небо прояснилось, солнце припекало немилосердно – шли первые дни июня месяца – и каменные громады прибрежных гор Готии показались во всей своей дикой красе.

На их крутых склонах цвели кустарники и воздух был настолько прозрачен и чист, что хотелось не просто дышать им, а пить его. У подножий гор были расстелены ковры изумрудно-зеленой травы, которые располагали к приятному времяпрепровождению и неге, но на галерах слышался звон доспехов, в которые обряжались воины, команды военачальников, и дымились фитили орудийной обслуги.

У Андреа даже ладони вспотели от огромного напряжения, когда генуэзская эскадра подошла к крепости. Она была расположена на склоне высокой горы и казалась совершенно неприступной. Вход в бухту преграждала толстая железная цепь. Ее защищали также две сторожевые башни, на которых происходило какое-то движение.

Похоже, феодориты были предупреждены о появлении в прибрежных водах чужеземного флота. Видимо, это сделали рыбаки – многочисленные парусные лодки были рассыпаны в прибрежных водах как горох.

На вершине утеса находилась цитадель, окруженная с одной стороны обрывом, а с другой мощными стенами с восемью башнями, причем две башни стояли особняком и не были соединены со стенами. Она называлась Городом Святого Николая – Верхним городом. Андреа уже знал, что прежде, когда Чембало владели генуэзцы, внутри цитадели находился консульский замок-башня, массария (таможня) и церковь, служившая усыпальницей знатных жителей города-крепости.

На склоне горы находился Город Святого Георгия – Нижний город, в котором жила большая часть горожан – ремесленники, торговцы, рыбаки. Нижний город был также окружен стенами с шестью башнями, а с юга был защищен еще и обрывом. Внизу, под горой, в бухте, размещался большой порт и рынок.

Консул Чембало избирался в Генуе сроком на год и являлся главной исполнительной и судебной властью города. У него были помощники: кастелян, два казначея, судья-викарий, епископ, несколько старейшин и рассыльный. Вместе с кастеляном цитадели консул был еще и начальником гарнизона, состоявшего из сорока арбалетчиков, в состав которых входили цирюльник, два трубача и полицейский пристав. Кроме того, существовала еще и личная гвардия консула, куда входили несколько татарских кавалеристов.

Как там обстоят дела сейчас, кто правит городом-крепостью и какие порядки в Чембало, Андреа конечно же понятия не имел. Крепость, как таковая, его интересовала меньше всего. Возьмут ее генуэзцы приступом – отлично, нет – ну и ладно. Андреа Гатари – Всадник Сломанное Копье, как он должен был подписывать свои тайные послания Лауренцио Салюцци, – имел совсем другую цель. Он должен был проникнуть туда, куда не мог добраться никто из бесславно сложивших головы шпионов святой инквизиции.

Для этой цели Лауренцио Салюцци не пожалел средств – в личном багаже лекаря лежал мешок золотых дукатов. Еще с древности было известно, что осел, нагруженный мешками с золотом, возьмет любую неприступную крепость. Видимо, до этого монахи-доминиканцы, сторожевые псы веры, составлявшие костяк святой инквизиции, больше уповали на святое провидение и свою хитрость.

Но с феодоритами, у которых была иная вера, пронырливости святых отцов оказалось недостаточно. Владетель Феодоро и Поморья, энергичный и умный Алексей де Лотодеро, на нюх не переносил папских посланцев, и если они появлялись в землях феодоритов, за ними всегда устанавливалось тщательное наблюдение.

То, что в самой столице феодоритов Золотая Колыбель не может находиться, уже было установлено. Святая инквизиция даже знала примерное место, где ее прятали. Она хранилась в неприступных горах Готии, где находились пещерные православные монастыри, коих было там великое множество.

Однако увидеть ее могли лишь люди, чистые сердцем. Нечестивцев она калечила и делала безумцами. Зато тех, кого Золотая Колыбель принимала, кто к ней прикасался и остался при этом в полном здравии и при своей памяти, она награждала завидным здоровьем и долголетием.

Возможно, это была всего лишь легенда, но Андреа сильно опасался, что встреча с Золотой Колыбелью может закончиться для него трагически. Он никак не мог считать себя безгрешным. Тем более что в его намерениях было умыкнуть святыню и доставить ее в Падую. А уж воровство любая вера считала большим грехом. Но пойти против воли святой инквизиции это точно значило обречь себя на верную смерть…

На ночь корабли встали на якорь, а с рассветом Карло Ломеллино приказал спустить на воду шлюпки, которые направились в бухту с целью освободить вход. Громыхнули орудия феодоритов, установленные на башнях, несколько шлюпок было потоплено, и крики тонущих генуэзцев, которых тяжелое железо панцирей неумолимо тянуло на дно, огласили тихий утренний час.

Завязался жестокий бой. Галеры окутались пороховым дымом, и ядра генуэзцев начали крушить не слишком прочные укрепления феодоритов.

Наконец команда смельчаков добралась до цепи и, неся большие потери, все-таки сумела разрубить одно из ее звеньев. Цепь ушла под воду, сторожевые башни были полуразрушены, а их защитники скорее всего погибли. Корабли генуэзцев вошли в порт и заняли наиболее выгодное расположение для дальнейших действий. А они обещались быть тяжелыми и кровопролитными. Уж в этом-то Андреа, который немало повоевал под началом опытных кондотьеров, знал толк.

Но ему было не до созерцания развернувшейся баталии. Начали поступать раненые и увечные, и к работе приступили опытные хирурги и костоправы. Главной задачей Андреа было решать, какое лекарство применить в каждом конкретном случае.

Конечно, у него уже было подготовлено все, что должен иметь под рукой военный лекарь и провизор во время боевых действий, но иногда приходилось кое-что изобретать на ходу, особенно при тяжелых ранениях. Одному хватало живительной настойки для облегчения страданий, другой просил дать ему побольше крепкой виноградной аква-виты[68], третьему приходилось вставлять в рот деревянную чурку, чтобы он сжал ее зубами и не орал, как оглашенный, от боли, когда над его раной трудился хирург…

К вечеру боевые действия затихли. Противники присматривались друг к другу, оценивая возможности сторон. Совсем потерявший силы Андреа буквально рухнул на палубу возле одного из раненых, которого сам же и перевязывал. Тот с благодарностью посмотрел на него и сказал Гатари, протягивая ему фляжку:

– Хлебните, мессер. Это отменно критское вино. Не то паршивое пойло, которым потчует раненых корабельный виночерпий.

– Сердечно благодарю… – Андреа припал к горлышку керамической фляги.

Вино оказалось густым и крепким, немного терпким на вкус, и его употребление превзошло все ожидания – Андреа буквально ожил на глазах. Усталость словно растаяла, вытекла из тела и исчезла, просочившись сквозь щели в настиле палубы, а его потухшие глаза заблестели как обычно.

– Вы впервые в этих краях? – полюбопытствовал раненый воин; судя по специфическим мозолям на его руках, он был баллистарий – арбалетчик.

– Да, синьор…

– Томазо Риччи, с вашего позволения.

– Эти места мне неизвестны, синьор Риччи, – признался Андреа. – Красота вокруг необыкновенная, но, увы, мы не гости, а совсем наоборот.

– Да уж, война… – Томазо сокрушенно покрутил головой. – И вот скажите мне, ваша милость, какого дьявола меня вновь понесло воевать с феодоритами? Даже если мы одолеем эту крепость, победы нам все равно не видать.

– Почему?

– А потому, что вам еще незнакома татарская конница. Это союзники государя Алексея де Лотодеро, владетеля Феодоро и Поморья. Стрелы татарских лучников летят дальше, чем болт моего арбалета, и могут попасть даже между пластинами панциря. А уж в плен им лучше не попадаться. Жизнь раба в Генуе – это рай по сравнению с тем, как обходятся со своими невольниками татары.

– Значит, вам уже приходилось бывать в Готии… – У Андреа вдруг проснулся интерес к еще недавно совсем незнакомому ему человеку.

Судя по его речам, баллистарий был неглуп, – скорее всего, недоучившийся студиоз – и мог многое рассказать Андреа о местных нравах и обычаях. Если, конечно, прожил в Готии достаточно долго.

– Еще как приходилось! Я прослужил три года в Солдайе[69] и пять лет в Каффе. Благословенные были времена! Особенно в Каффе. Богатейший портовый город! Его ворота не закрывались всю ночь, до самого рассвета. Арбы, нагруженными виноградом и фруктами, телеги, полные огурцов, дынь и арбузов, так громко скрипели и грохотали по камням мостовой, что первое время я не мог уснуть. Правда, когда приходила моя очередь идти в ночную стражу, это здорово бодрило, почище глотка доброго вина. Как ветеран, мой десятник имел право выбирать, где заступать на пост. И конечно же он предпочитал въезд в город. Караваны верблюдов из дальних земель, которые тащили на своих горбах огромные тюки, задевали своды каменных ворот, и их приходилось разгружать прямо под стенами. Вот тут-то и проливался на стражников, охранявших въезд в Каффу, золотой дождь. Каждый купец норовил быстрее попасть на городской рынок, чтобы занять место получше, поэтому старался всучить начальнику стражи богатый куш, чтобы его верблюды разгружались в первую очередь и чтобы ему дали арбу, которая повезет излишки, вынутые из тюков. Городские возницы всегда дежурили у ворот, но без разрешения ночной стражи их волы не могли ступить и шагу. Сменившись, мы всю мзду честно делили поровну, и в моем кошельке всегда приятно звенели золотые дукаты. Да-а, были времена…

Томазо Риччи вздохнул, сделал добрый глоток вина из своей походной фляжки и снова передал ее Андреа.

– Рынок в Каффе – это что-то! – продолжил он свой рассказ. – Соль, рыба, икра, зерно, воск, дорогие ткани – восточная камка, мосульская парча, витрийский бархат, шелк, аксамит, беличьи, лисьи, куньи и горностаевые меха, бычьи, бараньи и козьи шкуры… А уж ковров столько, что глаза разбегаются! Ну и, конечно, на рынке продают и невольников. Порт там немаленький, но и он едва вмещает сотни купеческих галер со всех концов света. В Каффе живут греки, итальянцы, армяне, евреи, славяне, караимы, татары… Представьте себе, мессир, – в Каффе около двадцати тысяч домов и палаццо, свыше ста церквей и мечетей, более сотни фонтанов, множество колодцев и бассейнов для сбора дождевой воды. Чудесный город!

Воспоминания заставили Томазо Риччи забыть о своей ране (по правде говоря, она была пустяковой); глаза баллистария светились, и казалось, что в них появилось изображение так полюбившейся ему, судя по его речам, Каффы. Но она меньше всего интересовала Андреа. И он задал вопрос, который давно вертелся на кончике его языка:

– Говорят, будто где-то в Готии хранится некая особо почитаемая святыня, связанная с именем Господа нашего…

– А! – воскликнул изрядно приободрившийся Томазо Риччи. – И вам, мессир, уже известна эта местная история, больше похожая на досужий вымысел. С какой стати в этом диком краю могла появиться Золотая Колыбель нашего Спасителя? Да чушь все это!

– Но мне рассказывали, что в храмах Феодоро много изображений Золотой Колыбели. Иногда ее называют просто Чашей. Она присутствует даже на гербе княжества. С чего бы?

– Ну, не знаю… Может, в этом и есть что-то. Нашим святым отцам больше известно, нежели нам, простым людям. – Баллистарий немного помялся, затем нехотя продолжил: – В прошлом веке княжество Феодоро оказалось на краю гибели. На него напали татары Мамая, а это большая сила. Чтобы не потерять такой лакомый кусок Готии, наши правители, призвав в Каффу лучших по тому времени кондотьеров, пошли на княжество войной. Сражения шли отчаянные. Феодориты, которых было гораздо меньше, чем их врагов, защищались долго и упорно. Видать, им помогали высшие силы…

Тут Томазо Риччи запнулся и наморщил лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. Спустя недолгое время оказалось, что так оно и было.

– А ведь и впрямь война с нашей стороны шла не только за землю! Генуэзцы пообещали феодоритам, что прекратят войну, если им отдадут… Золотую Колыбель!

– Ну и как, отдали?

– Раскрывай рот пошире! Кто ж отдаст врагу свою святыню? Да еще такую… Лучше голову сложить, больше чести будет. И Божье благословение. Когда крепость уже готова была пасть, князь феодоритов вместе со своей семьей и священной реликвией укрылся в горах, в одной из пещер, где находился монастырь. Туда вела тайная тропа, о которой знали очень немногие, в основном монахи. Феодориты – а среди них тоже хватает любителей выпить и поболтать – рассказывали, что воины внесли Золотую Колыбель в глубь извилистой пещеры и оставили князя одного. Став на колени, он обратился к духам гор: «Могучие духи! Я и народ мой вверяем вам самое дорогое, чем мы обладаем. Его хотят отнять алчные соседи – генуэзцы, чтобы лишить нас имени, чести и свободы. Мои воины бьются с ними сейчас не на жизнь, а на смерть. Если они не сумеют одолеть жестокого врага и погибнут, прошу вас: примите под свою охрану нашу святыню и сохраните ее для грядущих поколений, для тех, кто исповедует нашу веру». Кто мог это подслушать, остается только гадать. Может, это и выдумка. Но дети князя, воины и монахи, которые ожидали его снаружи, узрели нечто ужасное. Из пещерного храма вырвалось огненное облако, горы дрогнули, раздались сильные подземные удары, страшный грохот, и все укрепления и постройки монашеской обители были разрушены землетрясением. Золотая Колыбель, охраняемая духами, так и осталась в этой таинственной пещере, и никому доступа туда нет…

Баллистарий снова припал к фляжке – он сильно выдохся от слишком долгой речи. Его рассказ заставил Андреа задуматься. Он сильно встревожился; если Золотую Колыбель и впрямь завалило в пещере, то она будет там лежать до скончания века! Попробуй, потом докажи инквизиции, что ты не просто имел наглость не исполнить высочайший наказ главного магистра-инквизитора Венецианской республики Лауренцио Салюцци, а всего лишь столкнулся с непреодолимыми препятствиями в виде груды камней, закрывших вход в пещеру.

Такие завалы могут разобрать разве что титаны…

Ночь для Андреа Гатари выдалась тревожной. Он почти не спал. Раненым требовалась смена повязок, а значит, и его целебные заживляющие мази.

Галера казалась преддверием ада. На нее снесли многих раненых и увечных. Своими стонами на разные лады, скрипом зубов от боли, а то и горестными воплями, когда кто-нибудь из них узнавал, что хирург отпилил ему одну, а то и две ноги, раздробленные ядрами, они казались страшными грешниками, которых вот-вот возьмут демоны на раскаленные вилы и бросят в котел с кипящей смолой. Даже потеря руки не считалась чересчур большим горем. А вот стать обрубком было горше смерти.

На следующее утро – это был воскресный день – солдаты сошли с кораблей и попробовали овладеть крепостью штурмом. В результате жестокого сражения погибло много людей, однако взять Чембало так и не удалось. И опять Андреа Гатари вместе с хирургами трудился в поте лица.

Роль военного лекаря была для него необычной и обременительной. Он с гораздо большим удовольствием полез бы на стены крепости, чтобы драться с неприятелем, благо воинского опыта, сноровки и силы у него хватало. А ему приходилось возиться с окровавленным тряпьем, промывать и перевязывать раны, употребляя при этом такие дурно пахнущие мази, от которых и его, привычного к запахам аптечной лаборатории, едва не выворачивало наизнанку.

Наконец в понедельник Карло Ломеллино поступил так, как это сделал бы на его месте любой опытный кондотьер. Он приказал снять с кораблей орудия, установить их на берегу и начать обстрел крепостных стен. Построенные генуэзскими фортификаторами укрепления не были рассчитаны на применение артиллерии. Поэтому в тот же день одна из башен, которую построил известный архитектор Барнабо Грилло, была разрушена. Той же участи подвергся и немалый участок стены, примыкающий к башне.

После артиллерийского обстрела, длившегося весь понедельник, утром следующего дня генуэзцы, чье численное преимущество было подавляющим, вновь пошли на штурм. Боевой дух защитников Чембало к тому времени уже был сильно подорван. Тем не менее феодориты сражались отчаянно.

Особенно сильным в бою оказался небольшой отряд русов. Тяжелые мечи облаченных в ярко начищенную броню воинов разбивали щиты генуэзцев в щепки, а уж потом от разящих ударов русов не было никакого спасения.

Но все равно в ходе утреннего штурма осаждавшим удалось захватить главные ворота, так как прилегавший к ним участок стены был разрушен огнем из пушек днем ранее. Сначала генуэзцы захватили Город Святого Георгия – Нижний город. Около семидесяти защитников Чембало во главе с сыном князя Алексея, который носил тюркское имя Олу-бей (видимо, из дипломатических соображений, ведь феодоритов поддерживали татары) смогли укрыться в цитадели Города Святого Николая – Верхнего города.

Сражение за верхний город продолжалось недолго. Среди укрывшихся в цитадели было много раненных. Да и свои резервы осажденные почти исчерпали. Наемники Карло Ломеллино овладели и этим рубежом обороны. В городе началась страшная резня. Генуэзцы не могли простить феодоритам множества своих убитых и раненых.

Пощаду получил лишь Олу-бей, сын князя феодоритов, возглавлявший защитников Чембало, несколько его приближенных и один кандиот[70]. Их отвели на галеры и заковали в цепи.

Карло Ломеллино приказал доставить к себе хотя бы одного живого руса. Видимо, он хотел не просто допросить его, а содрать кожу живьем. Слишком многих лучших воинов Генуи они положили. Но к его удивлению, ни среди пленников, ни среди погибших, их не нашли. Они словно сквозь землю провалились. Это было огромной тайной, ведь уйти из цитадели незамеченным невозможно.

Некоторых феодоритов пытали, дабы хоть что-то узнать про этот небольшой отряд русов, но даже под страшными пытками никто из них не мог рассказать что-либо толковое. Русы держались особняком и подчинялись только самому государю Алексею де Лотодеро, сыну князя Стефана, владетелю Феодоро и Поморья.

Они не жили постоянно в Чембало – уходили из города и приходили туда, когда им вздумается. Однажды Олу-бей попытался их приструнить, но стоявший рядом с ним церковный патриарх что-то шепнул княжичу на ухо, и тот сразу сменил гнев на милость.

Андреа Гатари, не принимавший участие в резне горожан и разграблении города, внимательно прислушивался к допросам жителей Чембало. Что именно его заинтересовало в их многословных россказнях (под пыткой даже косноязычный человек становится записным оратором), он и сам не мог понять.

Иногда Андреа сам себе казался охотничьим псом, который уже почуял запах дичи, но пока не знает, где она находится. Это было странное чувство, оно преследовало его даже во сне.

Кто бы мог подумать, что спустя короткое время после окончания экспедиции Карло Ломеллино, которая закончилась полным разгромом генуэзцев, Андреа Гатари окажется одним из самых востребованных и уважаемых лекарей княжества феодоритов? Он был вхож во дворец, лично знаком с аутентом[71] Феодоро и Параталассии[72], князем Алексеем де Лотодеро, лечил его жену и детей, а также многих знатных людей Дороса (так прежде называлась столица феодоритов).

Поход Карло Ломеллино оказался бесславным. Собственно говоря, Андреа ничего иного от него и не ждал. Как опытный солдат, он замечал все прорехи в организации достаточно большого и хорошо оснащенного войска. Но мудро помалкивал – всяк сверчок знай свой шесток.

Однако ухо держал востро, тем более что у него была совсем иная миссия в этой карательной экспедиции, не совпадавшая с планами Высшего Совета генуэзцев. Если солдата в любой момент может ждать тяжелая рана или смерть, то ему необходимо избежать нелепых случайностей и тяжких превратностей войны. У него была высокая Цель (куда уж выше!), и он просто обязан был ее достичь.

В первом своем послании магистру-инквизитору Лауренцио Салюцци он описал штурм Чембало, приукрасив его цветистыми подробностями. Но второй его отчет оказался почти траурным:

«…Девятого июня часть галер вышла из Чембало и высадила пехоту около Каламиты, требуя от жителей этой местности сдаться. Они ответили, что если им будет дана пощада со всем их имуществом, то на другой день вечером они сдадутся. Десятого июня, утром, многие из оставшихся в Чембало солдат отправились сухим путем в Каламиту. Заметив, что никто из осажденных не показывается, солдаты приблизились к Каламите с лестницами и прочими приспособлениями для штурма. К своему удивлению, не встретив никакого сопротивления, воины вошли в Каламиту и увидели, что жители убежали, унеся с собою все свое имущество. Тогда солдаты предали огню все дома. От города остались одни торчащие стены.

После этого Карло Ломеллино отдал приказ идти по побережью Готии и производить набеги. В субботу двенадцатого июня в Каффе был собран военный совет, и в понедельник объявили войску, что солдаты пойдут на Солхат[73], богатый торговый город, который принадлежал татарскому хану Хаджи-Гирею.

В понедельник утром, двадцать второго числа этого же месяца, все войско построилось в боевой порядок. Во главе находился сам капитан Карло Ломеллино вместе с шестью десятками всадников и тремя развернутыми знаменами. Первым было знамя Генуи (красный крест на серебряном поле), вторым – герцога миланского Филиппа Мария Висконти (змея, пожирающая человека, на алом поле), третьим – капитана Карло Ломеллино (две равные части поля, красного и золотого цвета). Выезжая из города, знаменосец штандарта Генуэзской республики сломал древко об арку ворот. Знамя заменили, но неприятный осадок остался.

При звуках труб воины тронулись – кто пешком, кто на возах; последних насчитывалось шестьсот двенадцать. Так как было очень жарко, солдаты погрузили на них все свое вооружение и снаряжение: арбалеты, запасы болтов к ним, защитное облачение, лестницы, бомбарды и прочие необходимые вещи. Особенно радовались этому обстоятельству павесарии[74], о чем им несколько позже пришлось сильно пожалеть.

Пройдя десять миль, войско достигло местности, отстоявшей в пяти милях от Солхата, которая называлась Кастазония. Неожиданно на вершине одного из холмов показались пять всадников-татар. Вскоре они скрылись из виду, но вдруг появились другие, – уже десяток, – которые начали пускать в наше воинство стрелы из своих луков. Солдаты переполошились, ведь все они были практическим безоружными и без панцирей, так как их снаряжение лежало на возах. Все бросились в бегство. Татары, которых оказалось великое множество, преследовали солдат и рубили их, и не наступи ночь, не спасся бы ни один человек. Очень, очень мало наших людей спаслось от смерти бегством в Каффу. Многие солдаты прятались среди трупов, притворяясь мертвыми.

Греки и татары после победы вернулись в Солхат, набрав много возов добычи, и устроили великолепный праздник. На следующей день татары вернулись на поле битвы и у всех трупов отрубили головы, взяв себе с них все, что было можно – оружие, одежду, латы (у кого они были). Хаджи-Гирей приказал нагрузить много возов головами и перевезти в указанное заранее место, где из них по примеру великого полководца Тамерлана были сложены две башни в качестве зловещего предупреждения жителям Каффы.

Двадцать седьмого июня около двухсот конных татар прискакали к воротам Чембало, требуя от гарнизона сдаться им с оружием. Генуэзцы ответили, что желают вести с ними переговоры. Татары согласились. Генуэзцы обещали отправить к ним своего посланника, после чего татары ушли обратно. Объявлено было перемирие. Из Каффы в Солхат был направлен посланник с предложением выкупа пленников. Ему ответили, что сделают это охотно, если за каждого пленного низшего сословия, например гребца на судне, будет уплачено шестьсот аспр. Что касается лиц других сословий, то им предлагалось выкупить самим себя.

На последнее предложение наши военачальники ответили, что пленных такого рода нет ни одного. Переговоры продолжались до тринадцатого июля. Наконец под Солхатом был заключен мир. Жителей Каффы, попавших в плен и за которых было уплачено по две тысячи аспров за каждого, нашлось всего двадцать пять человек. В самой Каффе разоружены были две галеры и еще одна галера патрона Бабилама ди Негро, после чего флот не замедлил поднять якоря. Таковы события, о которых здесь сказано, во всех подробностях»…

Главными подстрекателями к войне с Крымским ханством были власти Каффы, полагавшие, что настал удачный момент, чтобы расправиться с ненавистным ханом, противником генуэзской Готии, который находился в союзных отношениях с господами Феодоро. Командиры кораблей и военные советники высказались против этой авантюры, тем более что Хаджи-Гирей хотел пойти на уступки и отправил в Каффу посольство с предложением заключения мира на выгодных для генуэзцев условиях.

Однако под давлением богатых горожан, которые решили, что наступил благоприятный момент свести счеты с татарами, Карло Ломеллино согласился принять участие в походе на Солхат. Это решение было его большой ошибкой, превратившей победу в бесславное поражение.

Послания Андреа магистру-инквизитору немедленно уносила небольшая галера-зензила – узкая, быстрая и маневренная. Когда Гатари должен был отправить очередное донесение Лауренцио Салюцци, он сообщал об этом монаху-доминиканцу – скромному и незаметному человечку в изрядно потертой рясе, который сопровождал войско, – и буквально спустя два-три дня после этого разговора галера возникала в предутреннем тумане, словно призрак, и так же незаметно покидала генуэзское побережье Готии.

Письма Андреа сначала попадали в торговую колонию Генуи. Это он точно знал. Колония находилась на северном берегу бухты Золотой Рог. После возведения здесь императором Феодосием II Галатской башни город стал называться Галата, а генуэзцы переименовали его в Пера. Там его послание ждал очередной почтовый корабль, чтобы срочно доставить письмо по назначению.

Андреа Гатари, как провизор и врач, обязан был находиться вместе с войском. Но как Всадник Сломанное Копье, уже достаточно опытный воин, служивший под началом опытных толковых кондотьеров, прекрасно понимал, что эта безумная затея может выйти боком. Поэтому вперед он не рвался, не стал снимать защитное снаряжение, несмотря на адскую жару, и приказал не делать это своему слуге Чезаре.

Конечно же Мохнач выразил неудовольствие и даже попытался перечить хозяину, но Андреа, вместо увещевания, молча хлестнул его нагайкой, и спор на эту тему прекратился мгновенно. Чезаре хорошо знал, что, несмотря на свою мирную профессию, его господин обладает железными мышцами и недюжинной силой, которая не раз выручала его в сражениях. К тому же Андреа очень не любил, чтобы ему перечили.

Естественно, поначалу Мохнач обиделся на хозяина за столь непривычное обхождение с ним, но зато потом поставил в церкви свечу за его здравие и пожелал долгие лета. Ведь он остался в живых только благодаря своему весьма предусмотрительному господину.

И Андреа, и Чезаре ехали на лошадях. Своего коня Гатари пристроил на огромный неф, предназначенный для перевозки животных, дав мзду матросу, распоряжавшемуся погрузкой, а для Чезаре прикупил в Каффе небольшую, но быструю и выносливую татарскую лошадку. Как раз лошади и помогли им избежать смерти или пленения, когда на войско генуэзцев налетела татарская конница.

Мохнач даже успел свершить первый в жизни подвиг (с испугу) – своей большой дубиной, окованной железными шипами, он вышиб из седла догонявшего его татарского наездника, который явно не ждал от неверного такой прыти. Ведь остальные солдаты даже не пытались сопротивляться.

На счету Андреа было двое татар. Он расправился с ними быстро и хладнокровно, как бывалый воин, несмотря на то что они дико визжали и корчили страшные рожи, явно пытаясь его напугать.

Затем Андреа развернул коня и пустил его вскачь, стараясь побыстрее убраться с места побоища; опытный солдат в любом сражении должен, прежде всего, наметить удобные пути отхода на исходную позицию. Что он и сделал ранее. Стрелы, пущенные обозленными татарами ему вдогонку, отразили превосходные латы и небольшой кавалерийский щит, перекинутый на спину.

Что касается Чезаре, то он просто испарился с поля боя, обогнав на своей татарской лошадке почти всех высокопоставленных всадников, сбежавших вместе с капитаном Карло Ломеллино, хотя кони у них были первостатейные. По идее, слуга-оруженосец должен был прикрывать спину своему синьору, да уж больно круто все обернулось для генуэзского воинства. Когда идет такая свалка, когда нарушен строй и царит полная неразбериха, каждый должен прежде всего думать о своей жизни.

Но Андреа не был к нему слишком строг, хотя Мохначу конечно же несколько добрых пинков прилетело…

Разгромленная армия Ломеллино вновь оказалась в Каффе. Генуэзцы были вынуждены запросить у Хаджи-Гирея мира и прекратить все военные действия в Готии. Хан Хаджи-Гирей согласился на мир при условии выплаты Каффой ежегодной дани, на что генуэзцы вынуждены были согласиться.

Многие солдаты-генуэзцы были ранены и потеряли свое оружие. Дальнейшая их судьба была незавидной. Они лишились всего своего достояния и вернулись домой неимущими. Остатки генуэзского воинства прибыли в Геную больными и увечными, и вместо славы, как солдаты и военачальники надеялись еще совсем недавно, они получили всеобщее презрение. Никто не любит побежденных…

Только Андреа Гатари не торопился поскорее увидеть родные места, хотя его со страшной силой тянуло к Габриэлле. У него был совсем иной план, составленный еще в Генуе магистром-инквизитором.

Для начала он, используя средства, предоставленные Лауренцио Салюцци, открыл в Каффе аптеку, которая вскоре стала пользоваться широкой известностью. При всем том Андреа был превосходным провизором и свое дело знал отменно. А спустя год к нему неожиданно поступило весьма лестное предложение от самого государя Алексея де Лотодеро, у которого неожиданно скончался лекарь.

Кто подсказал аутенту Феодоро и Параталассии, что в Каффе появился выдающийся целитель, неизвестно. Зато Андреа Гатари был уверен, что смерть лекаря Алексея де Лотодеро не была ни Божьим провидением, ни нелепой случайностью.

Длинные руки святой инквизиции могли достать кого угодно и где угодно, даже в этих варварских краях…

Конечно же Андреа согласился на предложение. Тем более что владетель Феодоро дал ему превосходное помещение под аптеку и необходимые средства на закупку лекарств, целебных трав и минералов и вообще всего того, что необходимо для оборудования солидной аптеки. Кроме того, Гатари получал весьма приличные деньги от двора аутента на свое содержание. Не был забыт и Мохнач, которого Андреа представил как аптечного стюарда, своего помощника.

Чезаре, который в Италии не имел ни кола ни двора, был несказанно счастлив. В отличие от бедных солдат армии Карло Ломеллино, которые вернулись домой нищими и перебивались случайными заработками, он тешился звоном золотых монет в своем кошельке, который становился тяжелее месяц от месяца, и уже мечтал по возвращении домой затеять какое-нибудь собственное дело и наконец жениться.

По здравому размышлению, Андреа в конечном итоге понял, почему выбор аутента Феодоро и Поморья пал именно на него. В том, что многие правители варварских государств нанимали на службу лекарей и провизоров Италии, не было ничего странного. Ученые врачи были большой редкостью, и никого не интересовало их вероисповедание. Но главной причиной приглашения провизора Андреа Гатари в Феодоро послужило то, что он был венецианцем.

Несомненно, у Алексея де Лотодеро были в Каффе свои шпионы, которые и сообщили ему о новом лекаре. А то, что Генуя постоянно воевала с Венецией, лишь послужило ему отменной рекомендацией…

Ранним утром, когда не так сильно донимала жара и воздух был напоен ароматами разнотравья, Андреа обычно совершал прогулки по городу-крепости. Он внимательно изучал все его улицы и переулки и прикидывал, как можно незаметно убраться из него в случае опасности.

Город был небольшим, но весьма приятным на вид. Его строили мастера-греки по византийскому канону, поэтому новые здания, особенно общественные, были не хуже, чем в Генуе.

Дворец князя был двухэтажным и просторным. В южной стене находился вход, украшенный изящной аркадой, а парадный зал делился на три равные части двумя двойными аркадами на двадцати четырех столбах. К северной стене дворца была пристроена мощная, высокая башня, на которой камнерезы высекли герб Алексея де Лотодеро – византийского двуглавого орла.

На плато неподалеку от княжеского дворца высилась большая и красивая базилика, отделанная мрамором, в честь святых равноапостольных царей Константина и Елены. Выглядела она традиционно: прямоугольное здание делилось двумя рядами колонн на три нефа, крыша была двускатной, а на восточной стене выступали полукружия апсид.

Пол в центральном нефе был выложен тщательно подогнанными шлифованными плитами, а в боковых нефах украшен великолепной мозаикой. С южной и северной сторон к храму пристроили галереи, где в тени часто собирался народ, чтобы узнать новости и потолковать о житье-бытье.

Жилые кварталы хитросплетением узких улиц и переулков напоминали паутину. Дома горожан большей частью были двухэтажными, отгороженными от улиц каменными оградами. Северная часть города была застроена теснее, здесь городские усадьбы располагались одна над другой террасами.

В городе и его предместьях находилось множество церквей, часовен и монастырей. Часть города внутри укрепления оставалась незастроенной; в ней находили убежище жители близлежащих селений во время вражеских нашествий.

Дома феодоритов утопали в зелени, а в каждом дворике обязательно стоял пифос с запасом воды. Кроме того, зажиточные горожане имели еще и выдолбленные в скале цистерны.

Тщательно собиравшаяся дождевая вода использовалась для хозяйственных нужд, а питьевая вода доставлялась с источников воды, которые находились в скалах, хотя плато было выше окрестных гор. Городские укрепления имели двое ворот – в северной и восточной части. Их охраняли высокие башни.

Андреа больше интересовали не дома горожан и общественные здания, а крепостные стены Феодоро. Гатари мечтал найти ту единственную лазейку, через которую он мог бы незаметно улизнуть из города. Но это была еще та задачка.

Город находился между холмов и горных проходов на высоком плато шестиугольной плоской горы. Его стены большей частью представляли собой отвесные скалы, созданные самим небесным Творцом. Гора, на которой построили город-крепость, с трех сторон – западной, южной и восточной – защищали высокие обрывы. И чтобы спуститься вниз, нужны были разве что крылья.

Оборонительные рубежи столицы княжества состояли из трех поясов. Первый, самый ранний, оборонял наиболее уязвимых места на мысах. Вторым поясом служила линия стен и часто поставленные восемнадцать башен, каждая из которых имела открытую тыльную сторону, что облегчало ее связь с защитниками города. Третьей линией обороны были стены и донжон[75] цитадели, которую называли «Пойка».

Важный узел обороны представлял собой княжеский дворец с донжоном. При захвате врагами укреплений второй линии с защищенной зубцами и бойницами башни донжона можно было обстреливать ворвавшихся в город захватчиков. С ее верхней площадки просматривались все укрепления второй линии, поэтому с нее удобно было руководить обороной Феодоро.

Многочисленные укрепленные поселения, замки и монастыри, не уступавшие по защищенности крепостям, протянулись по всем границам княжества и защищали пути сообщения на перевалах горных гряд. Феодоритам, чтобы чувствовать себя в безопасности, приходилось нести бремя больших военных расходов. Сельские общины тоже опоясывали оборонительные сооружения, за которыми можно было ненадолго укрыться от внезапно появившегося противника.

Население столицы княжества Феодоро насчитывало около двадцати тысяч человек. А больше и не требовалось, благо мощную крепость с тремя линиями обороны, которые строили на протяжении многих веков аланы, готы и хазары, взять ни лихим наскоком, ни длительной осадой не представлялось возможным.

Столицу княжества, которая в V веке называлась Дорос и была столицей Готфии, страны Дори, а затем Мангуп, теперь именовали Феодоро – в честь святого Феодора Стратилата, который происходил из богатой византийской семьи Гаврасов. Члены этого семейства стали первыми владетелями города и сумели объединить под своей властью территорию горной Готии.

Первым владетелем Феодоро был князь мангупский Дмитрий (тогда его называли «ханом манлопским»), принявший участие в сражении, состоявшемся в 1362 году у реки Синие Воды, на Подолье, вблизи крепости Торговица, между войсками великого князя литовского Ольгерда и монголо-татарами хана Мурада. Против литовских войск сражались золотоордынцы из крымских улусов и мангупский князь, который был их союзником; скорее, невольным.

Монголо-татары были разгромлены, и князю Дмитрию потом пришлось несладко. Но с тех пор между татарами обширного ханства Готии и немногочисленными феодоритами (всего их насчитывалось чуть больше двухсот тысяч), занимавшими небольшой участок побережья и часть гор, в основном царили мир и согласие.

– Синьор доктор! Вы, я вижу, ранняя птичка. Солнце еще не проснулось, а вы уже на ногах.

Андреа невольно вздрогнул и обернулся. Сзади стоял Никон, который в аптеке исполнял обязанности слуги.

Его отец был грек, а мать происходила из племени аланов. Такие браки в Феодоро заключались сплошь и рядом. Конечно же Андреа не испытывал никаких иллюзий по поводу Никона, которого навязали ему в услужение. Гатари был уверен, что Никон состоит в тайной службе Алексея де Лотодеро и приставлен к нему для надзора.

К иноземцам в Феодоро всегда относились настороженно. Но одно дело, когда феодориты общались с ними по торговым делам на побережье, а совсем другое, когда в самом сердце княжества, в столице, находится провизор-лекарь из Венеции, притом католик, вхожий к самому правителю.

Кто знает, что у него на уме…

– Тот, кто рано встает, тому Бог дает! – весело ответил Андреа. – Какие прекрасные виды! – Он обвел руками горизонт. – Даже в нашей Италии подобные красоты встречаются нечасто. Днем многое скрывает марево, а вот в утренние часы, когда воздух абсолютно прозрачен, все видно превосходно.

Они разговаривали на греческом – точнее, ромейском – языке, принятом в Феодоро наравне с татарским и готским, очень похожим на немецкий. Феодориты – народ разноязыкий, и иногда (особенно на рынке) трудно было понять, о чем идет речь. Впрочем, все население южного побережья Готии, несмотря на свое разноплеменное происхождение, считало себя ромеями-греками.

Андреа знал греческий в совершенстве – этот древний язык наравне с латинским считался обязательным для изучения в университете. Поэтому никаких трудностей в общении с феодоритами у него не возникало.

– А вот я, синьор, предпочитаю поспать подольше, но – служба… – Никон развел руками. – Поутру обычно мне снятся красочные сны, однако нужно подниматься и заниматься аптечным огородом. Ведь поливать целебные растения нужно утром и вечером, чтобы их солнце не пожгло. Вы сами так наказывали…

– Совершенно верно. Особенно летом.

– Ну, огородничество мне хорошо знакомо. У прежнего хозяина я немало поработал на земле. У него, кроме огорода и сада, был еще и большой виноградник. Вот там забот хватало! А сейчас мне, можно сказать, здорово повезло… благодаря вам, ваша милость. Живу – не тужу.

«Это точно…» – скептически подумал Андреа.

Сады и виноградники у феодоритов были обширными и просто великолепными. Особо широкое распространение в княжестве получило виноделие. Вина Феодоро были превосходными на вкус, их с охотой покупали иноземные купцы. В каждой крепости, монастыре, и в каждом населенном пункте обязательно находились давильни для винограда и подземные хранилища вина.

Действительно, крестьянских работ в княжестве было много, только Андреа очень сомневался, что Никон гнул спину на огороде или возился с виноградником. Грек был неплохо образован, умен и начитан. Это как-то не очень соответствовало его наигранно простым манерам.

– Сегодня в Феодоро праздник, – заметил Андреа. – Будут освящать новую церковь – святого Иоанна Готского. Так что радуйся – я освобождаю тебя от твоих обязанностей до конца дня. Нельзя ведь истинно верующему человеку пропустить такое торжество.

– Спасибо, синьор! – просиял Никон. – Конечно, Иоанн Готский достоин гораздо большего храма, а не просто церквушки, но государство у нас маленькое, небогатое, поэтому делаем все, что в наших силах.

– А чем он знаменит? – полюбопытствовал Андреа.

– Это было давно, шестьсот лет назад, когда Дорос, будущий Мангуп, был под властью Хазарского каганата. Местные христиане восстали против хазар, а возглавлял их епископ Иоанн. Он был внуком византийского солдата, переселившегося в Готию с малоазийского берега. Увы, войскам каганата, на время выбитым из горных районов, вскоре удалось одержать верх над восставшими христианами, а епископ Иоанн был схвачен и брошен в тюрьму, где спустя четыре года скончался. Его тело было погребено на самой высокой горе Готии, в храме Святых Апостолов Петра и Павла, который возвели ранее под началом самого епископа Иоанна.

Никон ушел, обрадованный вынужденным бездельем, а Гатари повернул к рынку. Площади в Феодоро были небольшими, но рыночная своей обширностью напоминала медузу, щупальца которой представляли собой улицы и переулки, отходящие от рынка в разные стороны.

В рядах торговали в основном готы, аланы и татары. А лавки держали более состоятельные греки и анийские армяне – жители города Ани и его окрестностей, подвергшихся разрушительному нападению турок-сельджуков.

С собой они привезли замечательные торговые и ремесленные традиции, а также открыли приходы армянской апостольской церкви во многих городах и населенных пунктах как генуэзской, так и феодоритской части Готии. В основном именно армяне обеспечивали феодоритов гончарной, кузнечной и ткацкой продукцией.

Что касается строительства, то здесь верховодили греки-византийцы. В этом деле у них не было равных. Строительство велось на средства городской общины, которую возглавляли сотники.

Кроме городских зданий, строители соорудили на территории княжества целые пещерные города. Они расширили и увеличили многие из древних пещер и высекли новые. В основном в них были обустроены монастыри и церкви. Иногда пещеры использовались как жилье. Рядом с ними находились наземные хозяйские постройки. А часть пещер служила казематами – как тюремными, так и для военных нужд.

Жилые пещеры, монастыри и церкви, кроме внутреннего убранства, имели окна и балконы. Для благоустройства поселений строители вырубили лестницы и сгладили поверхность улиц и площадей там, где скалы выходили на поверхность.

Феодориты поддерживали торговые связи с Малой Азией, Закавказьем, странами Средиземноморья, русскими землями. Находясь в конце одного из караванных путей, ведущих из Китая и стран Средней Азии, феодоритские князья расширяли свое участие в международной торговле и с течением времени стали серьезными конкурентами генуэзцев. По мере роста благосостояния феодоритов богатые и знатные семьи вслед за членами княжеской семьи носили одежду из шелка и парчи, покупали дорогие восточные ювелирные украшения и оружие.

Государь Александр де Лотодеро имел и свой небольшой флот, состоявший из легких военных кораблей. Наличие торговых портов в Херсоне, а затем и в Каламите вынуждало их охранять торговые пути от пиратов и противников во время боевых действий. Флот княжества состоял из небольших военных кораблей – малых дромонов и хеландий, бывших парусно-гребными судами.

Рынок, как обычно, был многолюдным. Кого там только не встретишь! Аланы в вышитых разноцветными нитками распашных кафтанах обычно светло-коричневого цвета, коротких штанах, и вязаных чулках большей частью торговали горным медом и воском. Их отличительной особенностью были конусообразные шапки с наушниками, высокие сапоги из мягкой кожи, а в особенности пояс с металлическим набором, у которого обязательно висел нож с широким клинком.

Готов можно было узнать по длиннополым рубахам навыпуск с вышивкой у горла, понизу и на рукавах. Ремни у них широкие, кожаные, а узкие штаны они заправляли в обувку, состоящую из множества ремешков. Большей частью готы привозили на рынок свежие овощи и фрукты.

Тавроскифы носили кожаные штаны, войлочные колпаки и короткие кафтаны, расшитые бисером. Почти у каждого возле пояса висел короткий меч, больше похожий на большой нож. Некоторые не расставались с арканами, сплетенными из конского волоса. Их главным занятием была торговля лошадьми.

Самый пестрый наряд был у анийских армян. Сшитая из шелка цветная рубашка-шапик с низким воротом и боковой застежкой и широкие штаны-шальвары из шерсти, чаще всего синего цвета. Штаны были подпоясаны ходжаном – широкой тесьмой с узором и кистями на концах. Поверх рубашки армяне надевали архалух – распашной кафтан с низким стоячим воротником, который доходил до колен. Поверх архалуха они накидывали чуху с откидными рукавами, подпоясанную наборным серебряным поясом с пряжкой. Армяне в основном торговали металлическими и ювелирными изделиями.

Но Андреа в этот день интересовал ряд, где торговали татары. Его можно было не только увидеть, но и услышать – татары трещали, как сороки, зазывая покупателей. Они продавали баранину, говядину и козий сыр, а также бараньи шкуры и меховые тулупы.

Там Гатари хотел повстречаться с разбитным Ахметкой, пронырливым малым. По словам татарина, он хорошо знал те места, которые интересовали Андреа. Мало того, Ахметка был до неприличия жаден, что Андреа было на руку.

Завидев Андреа, низкорослый смуглолицый татарин расплылся в щербатой улыбке. Приближенный самого князя Феодоро, ученый лекарь, был для него не только большим начальником, но и постоянным клиентом. Гатари старался покупать мясо только у него, платил щедро (не без задней мысли), и Ахметка всегда оставлял ему лучшие куски.

– Эфенди![76] Как я рад вас видеть! – воскликнул татарин. – Только что мне подвезли молодого барашка, а мясо у него – пальчики оближете. Да что я вам говорю! Вы и сами это знаете.

Ахметка был сильно кривоногим, поэтому ходил, словно катился. В его сухом, жилистом теле, казалось, не было ни капли жира, а хитрые всегда прищуренные узкие глазки скрывали потаенные мысли, которые точно не были глупыми. Это Андреа уже успел выяснить в разговорах с татарином.

Тот излагал свои соображения по тому или иному поводу достаточно складно, при этом демонстрируя неплохое знание греческого языка. В конечном итоге Гатари даже заподозрил в нем шпиона хана Хаджи-Гирея (что его никак не смущало; ворон ворону глаз не выклюет).

Пока хан боролся за независимость от Золотой Орды, союзницей которой являлась генуэзская Каффа, татарскому хану было выгодно, чтобы у генуэзцев, ведущих монопольную морскую торговлю, появился соперник, с помощью которого можно обуздать их непомерную алчность.

Но время шло, и сосед-союзник в любой момент мог превратиться во врага. Тем более что генуэзцы и феодориты оттеснили татар в глубь Готии, перекрыв им благодатное побережье с великолепным климатом и возможностью торговать с другими странами без посредников.

– У тебя и впрямь мясо самое свежее. А уж вкус и вовсе отменный.

– А все потому, что мои овечки пасутся не на равнине, где трава сухая и жесткая, а на горной яйле. Трава там всегда зеленая и сладкая – как мед. Поэтому и моя баранинка пользуется успехом у людей знающих, – не выдержал, чтобы не побахвалиться, Ахметка.

– Хорошо бы побывать в горах… – забросил крючок Андреа, мечтательно прищурив глаза.

– Ах, эфенди, чего проще! Ваш конь, мой конь, садимся и едем до гор. Конечно, там придется спешиться, зато какие красоты вас ждут! Я знаю горы, как свою ладонь. Пройдем в самые заповедные места. И это будет стоить вам совсем немного монет.

Лукавый взгляд татарина, который он бросил на Андреа исподлобья, рассмешил его. Ну конечно же задарма Ахметка и шагу не ступит. Так же, как и его конь, который жевал сено возле коновязи неподалеку от мясного ряда. А он, между прочим, был первостатейным – в местных лошадях Гатари уже успел хорошо разобраться.

Лошади татар Готии вели свою породу от невысоких, но удивительно сильных, быстрых и выносливых коней, которыми славилась Золотая Орда. Они могли за день пройти до сотни римских миль[77].

Кони были прекрасно обучены. Зимой в походе татарские лошади питались мерзлой травой, разгребая копытами снег, они не знали подков, лишь иногда к их копытам привязывались куски рога. Кони татар Готии настолько превосходили породы, известные у соседних народов, что хан Хаджи-Гирей запретил их продажу на вывод.

А уж у Ахметки жеребчик и вовсе был превосходным, хотя с виду смотрелся неказистым. Он стоил больших денег, и Андреа очень сомневался, что простой торговец бараниной мог позволить себе столь дорогого коня.

Купив мяса, он нагрузил им полусонного Чезаре, который был очень недоволен, что его так рано разбудили, поэтому всю дорогу ворчал позади, как старый дед, и отправился домой. Там он взял свою лекарскую сумку, в которую положил целительный бальзам, и пошел во дворец.

У младшей дочери князя неожиданно объявилась крапивница, и Гатари усиленно занимался лечением любимого дитяти Александа де Лотодеро. Хвала Господу, его лечение оказалось весьма успешным. Волдыри уже прошли, и осталось лишь привести нежную девичью кожу в надлежащее ее возрасту состояние.

Это была вторая дочь князя Феодоро. Первую, Марию, в 1429 году князь выдал замуж за знатного понтийского вельможу, деспота Давида Комнина, ставшего впоследствии Трапезундским императором. А старший сын Алексея Иоанн несколько раньше (около 1425 года) женился на Марии Палеологине. После заключения этих двух браков между Алексеем I (Старшим), князем Феодоро, и императором Трапезунда Алексеем IV установились дружественные отношения.

Этот брак сильно повысил политический престиж княжеского дома Гаврасов. Чтобы подчеркнуть свое родство с Константинопольским императорским домом Палеологов, князь Алексей на посвятительных плитах стал выбивать изображение двуглавого орла в качестве государственного герба. Теперь владетели княжества Феодоро, будучи родственниками Великих Комнинов и Палеологов, могли претендовать как законные наследники на все бывшие владения Византии в Готии.

Вскоре Иоанн из-за распри с отцом был вынужден покинуть Феодоро и уехать в Трапезунд, где и находился до конца своей жизни. После этого право престолонаследия к началу лета 1434 года получил средний сын Алексея де Лотодеро, носивший два имени – Алексей и Олу-бей.

На первых порах генуэзцы относились к Алексею де Лотодеро с великим почтением, даже угодливо. В 1411 году они выплатили князю в виде подарка около полутора тысяч аспр. Это были как бы отступные деньги за побережье. И они ежегодно выплачивались властями Каффы до 1422 года.

Но затем генуэзцы, поняв, что князь Алексей не удовлетворится отступными подарками, усилили оборонительную мощь своих крепостей и увеличили их гарнизоны. Торговля приносила властям Генуи огромные прибыли, поэтому они старались всеми силами не допустить появления греческих конкурентов в лице поданных князя Алексея.

Алексей де Лотодеро, видя тщетность переговоров с генуэзцами, в 1422 году освободил Чембало от их присутствия, но не смог удержать города. В том же году генуэзцы под командованием Пьеро Джовани Майнери отбили город назад. Военные действия продолжались, и князь Алексей сумел освободить Алусту, Партенит и Гурзуф. Генуэзцы вынуждены были держать флот из галер для охраны портов Чембало и Судака.

Теперь уже князя Феодоро они называли мятежником. Чтобы наказать его, Генуя снарядила в пиратский набег галеры под командованием нобиля Негроно ди Негро, который внезапным налетом пытался захватить и разграбить Каламиту. Но этот рейд генуэзцев окончился неудачно.

По дороге во дворец Андреа Гатари неожиданно столкнулся с небольшим отрядом русов. Хорошо вооруженные, рослые воины шли, вежливо отвечая на приветствия феодоритов, которые относились к ним с огромным почтением. Возможно, это были те самые русы, которые обороняли Чембало, а затем исчезли, словно их проглотила бездна. Но почему подданные Алексея де Лотодеро относятся к ним с таким пиететом? Ведь у князя была еще и сильная дружина, однако ее воины были «своими» и их практически не замечали в людском водовороте.

А русы казались чужаками (даже одежда у них была иная), тем не менее на них феодориты едва не молились. Здесь явно была какая-то тайна, но что она собой представляла?

Справившись с делами, Андреа некоторое время пребывал в раздумьях, а затем решительно направился в самую непритязательную харчевню города, где обычно собирался народ простой и говорливый. Там его высокий статус не имел никакого значения, и он с удовольствием окунался в атмосферу непринужденного веселья, внимательно вслушиваясь в болтовню гуляк, изрядно поднагрузившихся дешевым местным вином. Таких бездельников хватало и в Италии, хотя феодориты конечно же народ трудолюбивый и обвинить их в праздности никак нельзя было.

Харчевня находилась на отшибе, неподалеку от городских ворот. Здесь, как и на рынке, можно было встретить и аланов, и готов, и греков, и даже татар, хотя их вера запрещала употреблять горячительные напитки. Тем не менее в городе они чувствовали себя свободными от правил и старались вкусить всех прелестей жизни неверных.

Андреа уселся за дальний стол по соседству с пьяненьким греком, который нес совершеннейшую чушь. Обрадовавшись новому собеседнику, тот начал изливать ему свои горести, на что Андреа сочувственно кивал головой и поддакивал.

Похоже, у грека закончились деньги, и он с надеждой посматривал на кувшин вина, который принес лекарю юный служка.

Его чаяния были вознаграждены. Андреа наполнил еще одну чашу и предложил своему соседу. Тот с благодарностью схватился за нее, как утопающий за соломинку, и припал к краю чаши, как теленок к коровьему вымени.

Сделав несколько глотков, забулдыга представился:

– Андроник… ик! – Он звучно икнул, но при этом прикрыл рот ладонью.

Похоже, из него еще окончательно не выветрилась благовоспитанность, и он старался держать марку даже под изрядным хмельком.

– Андрей, – ответил Гатари, почти не погрешив против истины.

– Будем… знакомы.

– Будем, – согласно кивнул Андреа и приязненно улыбнулся.

Он знал свойство своей белозубой широкой улыбки мигом располагать к себе людей и нередко пользовался этим тайным «оружием». Именно благодаря ей он втерся в доверие к князю Феодоро, который по натуре был человеком весьма подозрительным. Поэтому его шпионы присутствовали везде: и среди феодоритов, и в генуэзских колониях, и даже (что вообще было практически немыслимо) в Кырыме, главном городе татар Готии.

Но Андреа Гатари пользовался благосклонностью Алексея де Лотодеро. Возможно, потому, что его превосходные лекарства уже несколько раз помогали и членам семьи князя, и некоторым придворным.

К тому же Андреа внешне никогда не проявлял никакого интереса к политике и военному делу феодоритов, что чаще всего делали шпионы генуэзцев, оказавшись в столице княжества. Обычно это были солидные купцы или какие-либо мелкие торговцы.

Поначалу за Андреа следили. Притом весьма искусно. Несколько человек топали за ним повсюду, меняя обличья и одежду.

Он же изображал беззаботность и большей частью толкался на рынке среди торговцев-аланов, которые, кроме меда и чистейшего воска, привозили на рынок различные целебные травы и коренья. Андреа и впрямь интересовался лечебными приемами местных знахарей, открывая для себя совершенно неожиданные свойства знакомых и незнакомых горных трав Готии.

Со временем шпионы князя оставили его в покое; правда, не совсем – иногда он чувствовал на своей спине чужой настороженный взгляд. Но сегодня это ощущение исчезло.

Если кто-то и топал за ним, то соваться в харчевню ему было не с руки. Ведь местному люду были известны многие шпионы князя в лицо, их конечно же терпеть не могли, поэтому тот, кто шел за Андреа, вполне мог нарваться на добрый кулак какого-нибудь изрядно подгулявшего феодорита.

Нечаянные «приятели» снова выпили, – за знакомство – и Андроник начал долго и нудно рассказывать Андреа о своих горестях и бедах. Тот с пониманием кивал, поддакивал, чем и вовсе расположил к себе говорливого грека. Все это время у него на языке вертелся один-единственный вопрос, и он, в конце концов, все-таки рискнул его задать.

– Я тут видел на улице отряд воинов-русов, – небрежным тоном сказал Андрея. – Они что, служат в дружине князя? Что-то я не замечал их раньше…

– Ц-с-с! – Андроник приложил палец к губам и испуганно оглянулся. – Ни звука! Это опасно!

– Почему? – удивился Андреа.

– За такие вопросы можно запросто угодить в княжескую тюрьму! – шепотом ответил Андроник, трезвея на глазах.

– Странно… – изобразив недоумение, ответил Андреа и поторопился наполнить чашу Андроника.

Тот мигом ее осушил, словно его замучила жажда, а затем, склонившись к Андреа, прошептал:

– Ты, как я уже понял, человек здесь новый, но наш – грек. Поэтому тебе скажу… – Андроник стал говорить так тихо, что Андреа пришлось изрядно поднапрячься, чтобы расслышать его речь. – Русы не имеют никакого отношения к дружине князя. Они сами по себе и большей частью живут в пещерном монастыре. Русы охраняют главную нашу святыню, которая спрятана где-то в горах.

– И что она собой представляет? – рискнул спросить Андреа.

– Это знает только наш государь, князь Алексей, да продлит Господь его лета… – Тут грек истово перекрестился. – Но смотри! Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал!

– Я буду нем, как могила!

– Хорошо сказано, – одобрительно закивал Андроник. – По этому случаю плесни мне винца…

Андреа посидел еще немного, заказав второй кувшин вина, но больше из Андроника он не смог выдавить ничего существенного. Грека сильно развезло, и он понес околесицу. Тогда Гатари тихо удалился, оставив Андроника наедине с почти полным кувшином (чему тот был только рад). Оказавшись на улице, Андреа вздохнул полной грудью и широко, с удовлетворением, улыбнулся. Русы!

Он нащупал след…

Государь Феодоро сидел в глубоком кресле возле окна своих покоев и пребывал в горестных раздумьях. Сколько было сделано за последние два десятилетия и все пошло прахом! Сын Алексей, его надёжа и опора, в плену у генуэзцев, которые не хотят и слышать о выкупе, что было очень странно, Чембало снова во власти Генуи, а немногочисленный и слабый военный флот феодоритов прячется в потайных бухтах, и корабли не смеют высунуть носы из-за скал, чтобы не быть замеченным большими мощными галерами генуэзцев, которые патрулировали прибрежные воды Поморья. Порушена вся морская торговля феодоритов, что сразу же сказалось на благосостоянии подданных князя.

Алексей де Лотодеро вспомнил, в какие непростые времена он занял трон Феодоро. В последние два десятилетия прошлого века Готия стала одним из мест столкновения двух могущественных держав – Золотой Орды и Маверанахра, которым правил эмир Тимур. Хан Золотой Орды Тохтамыш в 1387 году мобилизовал всех подвластных ему правителей-вассалов. Не избежал этой участи и князь Феодоро Стефан отец Алексея. Война, длившаяся четыре года, закончилась поражением Тохтамыша.

Но неугомонный потомок Чингисхана спустя четыре года снова собрал силы подвластных ему владетелей и выступил против Тимура на Северном Кавказе. Огромная разноплеменная армия Золотой Орды, в которую входили и отряды из Готии, вступила в решающее сражение с наемной армией Тимура на берегу реки Терек и 14 апреля 1395 года была наголову разгромлена.

Преследуя бежавших татар, наемники эмира Тимура вторглись в Московское княжество, сожгли упорно сопротивлявшийся город Елец, а затем повернули на юг. В нижним течение Дона одна часть его войска осадила крепость Азов, а вторая ворвалась в Готию, которая подверглась страшному опустошению.

Особенно пострадали христиане, так как Тимур объявил им джихад – войну против неверных. Десятки тысяч христиан Готии были убиты. Воины Тимура складывали отрубленные головы в пирамиды, уничтожали посевы, сады, сжигали поселения. Часть населения угнали в рабство, кому повезло, бежали в горы. Главные христианские города греков Феодоро и Херсон – древний Херсонес – были разгромлены, а их защитники перебиты.

Отчаявшись, престарелый князь Стефан передал правление княжеством Алексею, и вместе с сыном Григорием отправился в Московское государство за помощью. Там было у него, где остановиться и к кому обратиться – в Москве жил князь Готский Степан Васильевич Ховра. Вскоре князь Стефан принял в Москве монашество под именем Симон, а после его кончины сын Григорий основал монастырь, названный в честь отца Симоновым.

Борьба с генуэзцами за византийские владения в Готии началась еще при князе Стефане. Итальянцы, имевшие сильный военный флот, методично захватывали одно за другим греческие поселения побережья, оставив княжество Феодоро без портов. Генуэзцы захватили Чембало, Судак и Алусту. Феодоритам для связи с морем остается только обезлюдивший Херсон, наполовину лежавший в руинах, известный к этому времени как местопребывание митрополита Херсонского.

У князя Алексея и феодоритов недоставало сил, чтобы восстановить город и защищать его от врагов. На тот момент своей главной задачей князь посчитал остановить продвижение генуэзцев с побережья в глубину Горной Готии и удержать за собой несколько небольших укреплений побережья, где сумели отбиться от напористого противника.

Напротив захваченных генуэзцами на Южном побережье городов и крепостей феодориты возвели свои укрепления, которые противостояли итальянцам. Из этих форпостов князь Алексей вел военные действия против генуэзцев, старавшихся сохранить контроль над побережьем, которое они назвали «Капитанство Готия».

Но княжеству все равно был необходим большой торговый порт, способный заменить разрушенный еще воинами эмира Ногая, а затем уничтоженный эмиром Едигеем Херсон, который превратился в рыбацкий поселок. Феодориты, имевшие лишь несколько легких военных кораблей, не могли возродить торговый порт Херсона, где у генуэзцев была торговая фактория.

Тогда князь обратил свой взор на Каламиту. На месте старых укреплений феодориты воздвигли стены и башни, под защитой которых оказался новый морской порт. Но так как он был мелководным, то далее от него к выходу из бухты была построена пристань Авлита.

Открытием торгового порта, ставшего конкурентом генуэзцам на Черном море, князь приобрел смертельного врага и соседа в лице консула Каффы, рассматривающего приморскую торговлю в Северном Причерноморье, как исключительное право генуэзцев. Но итальянцам пришлось это стерпеть, так как князь Алексей заручился поддержкой крымского хана Хаджи-Гирея, боровшегося за независимость от Золотой Орды, союзницей которой была генуэзская Каффа.

Крымскому хану было выгодно, чтобы у Каффы появился соперник в морской торговле, с его помощью можно обуздать непомерную алчность генуэзцев, которые монопольно вели морскую торговлю.

Итальянцы до поры до времени не решались напасть на княжество Феодоро, так как силы князя Алексея и Хаджи-Гирея превосходили генуэзские. Крепость, построенная на скалистом обрыве горы возле устья реки Черной, продолжала укрепляться. Кроме мощных оборонительных стен, она имела шесть башен, а прямо в скале был высечен ров. Вокруг крепости разрослось поселение из людей, занятых в обслуживании порта. Количество торговых судов феодоритов стало расти, так как морская торговля была очень прибыльным делом, привлекала к себе солидные средства и содействовала процветанию княжества.

Со временем князь Алексей усилил нажим на генуэзцев и закрепил за собой Алусту, важную крепость в цепи итальянских владений на Южном берегу. Феодориты присоединяли к себе одно за другим греческие поселения побережья, бывшие у генуэзцев, что привело к постоянным военным конфликтам между феодоритами и генуэзцами.

В руках генуэзцев на Южном берегу оставался только крепость-порт Чембало и несколько приморских укреплений, население которых тяготилось господством итальянцев и ждало удобного случая, чтобы перейти на сторону князя Алексея.

В борьбе против генуэзцев Алексей де Лотодеро пользовался поддержкой не только Трапезунда и хана Хаджи-Гирей, но и государства Московского, где его родственники Гаврасы занимали видное положение. Обеспечив себе поддержку крымского хана, князь Алексей решил снова отбить у генуэзцев Чембало.

Через своих шпионов он начал настраивать горожан крепости к выступлению против генуэзцев. Правление генуэзцев в Чембало, население которого в подавляющем большинстве состояло из греков, было очень жестоким.

Консул города-крепости ввел в обычай отбирать за бесценок товары и имущество у местных жителей в счет процентов за долги. Положение жителей Чембало к тому времени сильно ухудшилось из-за трехлетней засухи и эпидемии чумы, вспыхнувшей в 1429 году в Каффе и перекинувшейся в Чембало.

Наконец князь Алексей, подготовив жителей Чембало к бунту против генуэзцев, в 1433 году потребовал от консула Каффы синьора Батисты де Фаранри возвращения города Чембало. Так и не дождавшись от него ответа, князь через своих людей поднял восстание в Чембало и в окрестных поселениях, которое увенчалось успехом. Восставшие с помощью отряда Алексея, сына князя Феодоро, выбили генуэзцев из крепости Чембало.

И вот снова очень важный для феодоритов город-крепость в руках генуэзцев… Было отчего предаться отчаянию. Князь Алексей был уже стар, его силы таяли с каждым днем, и не будь лекаря-венецианца Андреа Гатари с его чудодейственными снадобьями, поддерживающими изрядно изношенный организм, он уже давно ушел бы к праотцам.

Но все равно, этот момент близился – от смерти не сбежишь, от нее не излечишься, не схоронишься, разве что чудом, а в чудеса князь не очень верил. И теперь его главной заботой было вернуть из генуэзского плена сына Алексея, достойного наследника, хорошего воина, изрядно поднаторевшего в дипломатии.

И сегодня он ждал человека, который должен был привезти из Каффы ответ на послание князя, в котором говорилось о судьбе сына и о будущих взаимоотношениях генуэзцев и феодоритов.

Обстановка в Готии после поражения генуэзцев сложилась не в их пользу. Старый союзник Генуи император Византии был недоволен действиями генуэзцев, так как считал себя покровителем всех греков. Так же относились к генуэзцам и в Трапезунде. Между княжеством Феодоро и струхнувшими генуэзцами уже был заключен ряд соглашений, по которым враждующие стороны признавали старые границы.

Но оставалось самое главное – князь настаивал, чтобы генуэзцы отпустили из плена его сына Алексея с приближенными, увезенных в Геную кондотьером Карло Ломеллино, как можно раньше.

– Князь… – Придворный появился в опочивальне как тень.

– Что там? – невольно вздрогнув, недовольно спросил Алексей, которого отвлекли от невеселых мыслей.

– Вернулся наш посол из Каффы…

– Зови!

– Сюда?

– Нет, в Зал Приемов. И помоги облачиться!

Зал Приемов княжества Феодоро поражал византийской пышностью. Трон князя был сделан из мореного дуба с золотыми рельефными вставками. Потолок в зале блистал позолотой, а мозаичный пол покрывали великолепные татарские ковры. Трон стоял на возвышении и к нему вели ступени, отделанные драгоценными камнями Готии. Различные занавеси и шторы были сделаны из баснословно дорогой золотой и серебряной парчи, резные двери в зал украшала перламутровая мозаика с вкраплениями драгоценных камней, а подсвечники поражали изяществом отделки. Их изготовили венецианские мастера в качестве подарка владетелю Феодоро и Поморья.

В качестве посла в Каффу князь отправил сотника Чичикию. Это был могучий зрелый муж, старый воин, в жилах которого текла кровь не только греков, но и славян.

В Зал Приемов он вошел, будто приготовился к параду: дорогое облачение, вышитое золотой нитью и украшенное драгоценными каменьями, длинный прямой меч у широкого пояса, окованного позолоченными пластинами с рельефным изображением баталий, красные высокие сапоги из сафьяна, а на груди – знак его высокого достоинства. Он представлял собой толстую золотую цепь с бляхой, на которой был отчеканен византийский орел в окружении лавровых листьев.

Степенно поклонившись владетелю Феодоро и Поморья, Чичикия произнес соответствующие моменту официальные фразы, а затем передал пергаментный свиток с печатью консула Каффы асикриту – секретарю князя, тщедушному греку, слывшему большим книгочеем.

Тот было начал читать, но от длинных витиеватых фраз генуэзского консула Алексей де Лотодеро сначала нетерпеливо поморщился, а затем решительным взмахом руки приказал асикриту заткнуться.

– Расскажи на словах, как обстоит дело с моим сыном! – приказал он Чичикии.

– Генуэзцы готовы подписать с нами мирный договор и вернуть княжича Алексея без выкупа и на приемлемых для нас условиях. Но для этого требуется некоторое время…

– Сколько? – отрывисто спросил князь.

– Консул Каффы синьор де Фаранри отправил посыльное судно в Геную, и как только оно вернется, все будет слажено. Он совершенно не сомневается, что договор будет одобрен Большим Советом.

– Еще бы… – буркнул князь. – Капитан Карло Ломеллино, уверен, уже рассказал, что с нами лучше жить в мире. А что касается Чембало… посмотрим. Этот город мы вернем! Обязательно!

– Крепость нужна нам позарез, – согласился сотник. – Без Чембало мы утрачиваем контроль над Поморьем. Что касается флота, то в этом вопросе нам поможет Трапезунд. Генуэзские галеры как гончие псы шныряют у побережья. Не худо бы несколько штук пустить на дно. Всего лишь нужно под покровом ночи, когда вражеские галеры прячутся по бухточкам, сжечь их «огнем ромеев». Да вот только где найти таких храбрецов…

Князь и сотник переглянулись и оба воскликнули одновременно, потому что подумали в этот миг об одном и том же:

– Русы!

– Кроме них некому, – авторитетно заявил Чичикия. – Русы могут пройти там, где мышь не проскочит.

– Хорошо, что ты завел разговор о галерах генуэзцев. Я жду княжича Романа. Он должен появиться совсем скоро. Ты можешь быть свободен. Прими мою благодарность за твои радения, а это тебе награда…

С этими словами Алексей де Лотодеро передал сотнику Чичикии вышитый бисером кошелок, наполненный золотыми дукатами. Тот низко поклонился князю и оставил его в полном одиночестве.

Андреа мигом отскочил от двери, которая вела в Зал Приемов, и перевел дух. Эта неприметная дверь, закрытая ширмой, вела в княжеские покои. Сегодня Гатари принес лекарство для одного из высших придворных, который убедил себя, что он смертельно болен, а заодно посетил выздоравливающую дочь Алексея де Лотодеро, которая уже радостно порхала как мотылек.

На самом деле придворный просто пал духом и злобился на князя, у которого по какой-то причине впал в немилость и был отлучен от княжеской «кормушки». Андреа приготовил ему сильное успокоительное, и теперь придворный больше наслаждался красотами природы, нежели принимал участие в государственных делах. Он постоянно улыбался и всегда находился в приподнятом настроении.

Подслушав, что князь ждет русского княжича – видимо, именно ему подчинялся отряд русов, – Андреа решил взглянуть на руса, а заодно узнать, какие дела привели его в Феодоро. Ведь, судя по рассказам пьяненького грека из харчевни, русы вели практически монашескую жизнь вдали от столицы княжества, только не носили соответствующее одеяние, а были воинами-защитниками некой святыни, имеющей для феодоритов огромное значение.

Что это было, можно только догадываться, но Андреа почему-то уверовал – речь шла о Золотой Колыбели…

У него было одно заветное местечко на чердаке под крышей дворца, которое невольно подсказали ему шаловливые дети придворных. Мальчики часто устраивали военные игры, и когда князя не было в Феодоро (иногда он объезжал свои прибрежные и горные владения), они забирались на чердак, где всегда царила таинственная полутень и где можно было предаваться мечтаниям и прятать свои игрушки.

Андреа нашел туда лаз и убедился, что в некоторых местах очень хорошо слышно все, что происходит в Зале Приемов, где князь, который строго придерживался византийского обычая, всегда устраивал тайные совещания.

Будь у Андреа чисто шпионская миссия, он мог выдать генуэзцам многие замыслы феодоритов, но его интересовала только Золотая Колыбель. Остальное для Гатари не имело никакого значения.

Он как был, так и остался венецианцем до мозга костей, и проблемы Генуи, которая всегда враждовала с Венецией, его мало касались. Главной задачей Андреа было исполнить наказ Лауренцио Салюцци, чтобы избежать суда святой инквизиции, и воссоединиться с Габриэллой, которая почти каждую ночь являлась ему во снах.

Со всеми предосторожностями пробравшись на чердак (настолько это опасно, Гатари вполне отдавал себе отчет; если он попадется страже дворца, то прежде чем его повесят, ему предстоит выдержать страшные пытки, а затем с него сдерут кожу), Андреа оказался как раз над тем местом, где находился трон повелителя Феодоро.

Гатари осторожно вынул пробку из отверстия, которое с большими предосторожностями сверлил в потолке Зала Приемов два дня (потом пришлось под каким-то предлогом попросить у князя аудиенции и незаметно убрать древесные крошки, которые упали на пол), и весь превратился в слух.

Как раз в этот момент князь принимал посла хана Хаджи-Гирея. Но к их разговору можно было даже не прислушиваться. Татарин по-восточному цветисто и витиевато зашел издалека, но Андреа совершенно не сомневался, что он был послан к Алексею де Лотодеро, чтобы в очередной раз напомнить князю о грозной силе татарских войск, которые помогли феодоритам справиться с нападением генуэзцев и попросить денег.

Владетель Феодоро и Поморья лишь тяжко вздыхал, приказывая своему казначею выдать несколько мешочков с золотыми дукатами очередному татарскому посланнику. С каждым годом Хаджи-Гирей становился все напористей и напористей, если не сказать наглее, и Алексей де Лотодеро понимал, что вскоре может прийти тот час, когда феодоритам придется сражаться на два фронта – с генуэзцами и татарами.

И тогда придется уповать разве что на помощь Господа и величайшую святыню Феодоро, которую спрятали, что называется, от греха подальше – в горной пещере…

Именно о святыне и зашел разговор, когда в Зале Приемов появился русский княжич. Андреа буквально прилип глазом к отверстию в потолке. Он хорошо видел и князя, и руса и слышал их разговор. Княжич Роман уже был в годах, но обладал завидными физическими данными, был бодрым и быстрым в движениях, а его зычный голос, похоже, не раз звучал на полях сражений.

– Мы все сделали, как было велено, – докладывал он Алексею де Лотодеро. – Места там совершенно дикие, путь туда знают лишь мои избранные люди. Там могут пройти разве что горные олени да волки. Пришлось кое-где вырубить ступени, чтобы добираться до места было полегче. Вот тропа, по которой нужно идти, – княжич Роман развернул перед владетелем Феодоро и Поморья пергаментный свиток, похожий на примитивную карту, но нарисованную талантливым художником. – Она начинается у источника Черные воды. Татары называют его Аджи-Су. А это пещера, где хранится святыня, завещанная православным Готии нашим предком, князем Василько… царствие ему небесное. – При этих словах рус истово перекрестился.

Андреа так и впился глазами в план местности. Память у него была отменная, но что сейчас с нее толку? Он понятия не имел, где находится нарисованная на пергаменте местность.

Тем не менее он постарался запомнить мельчайшие детали изображения. Гатари был уверен, что он найдет место, где расположена пещера со святыней. Тем более что он уже слышал краем уха об источнике Черные воды, который считался священным и у татар, и у феодоритов.

Этот источник имел три выхода воды – «три головы», расположенные достаточно близко друг от друга. Верхний выход источника Аджи-Су давал превосходную чистую пресную воду и питался от высокогорных ручьев. А вот вода двух других выходов, находившихся примерно на пятьдесят-семьдесят шагов ниже первого, была горько-соленая на вкус и щипала за язык, так как в ней было много газов. Похоже, эти две «головы» питались водой, которая поступала откуда-то снизу, с большой глубины.

Вода из этих двух источников считалась целебной. Местные лекари и татарские знахари-шаманы лечили водой из этих источников боли в спине, болезни суставов и связок, язвы и разные кожные заболевания. А еще воды источника Аджи-Су пили при разных внутренних болезнях. Помогало ли такое лечение, Андреа Гатари не знал, да и не особо интересовался.

Ему было не до того…

В разговоре ни князь Алексей, ни княжич Роман так напрямую и не назвали святыню, но Андреа не сомневался, что речь шла именно о Золотой Колыбели. И этому предположению у него уже имелось немало подтверждений.

Первым было то, что Лауренцио Салюцци поведал ему о взятии Константинополя крестоносцами в 1204 году, и как гвардеец императорской этерии, полоцкий княжич Василько под покровом ночи вывез из тайника во дворце Золотую Колыбель в быстроходной хеландии, след которой привел ищеек святой инквизиции в Готию, и именно в княжество Феодоро.

Но и это еще было не все. На фресках многих храмов феодоритов практически везде находилось изображение золотой Чаши! Андреа пришлось посетить множество православных церквей (Святого Евграфия, Успения Богородицы, Иоанна Предтечи и других), и везде он наблюдал один и тот же сюжет – изображение ребенка в Золотой Колыбели в виде большой чаши, у которой совершают службу ангелы и святые отцы.

Мало того, Золотая Колыбель в разных храмах земель княжества феодоритов была изображена как под копирку! Со всеми самыми мелкими деталями, одного размера, даже драгоценности, которые ее украшали, были одни и те же и в одинаковом количестве.

То есть художник-мозаичник (не исключено, что это был один и тот же человек) видел Золотую Колыбель воочию, а не просто выдумывал и домысливал, как она выглядит. Ладно бы только это, но в одной из феодоритских церквей новой постройки Андреа просто остолбенел. Там находилась весьма искусная мозаика, на которой художник изобразил все семейство Алексея де Лотодеро вокруг Золотой Колыбели!

Сомнений практически не оставалось – огромной ценности святыня хранится в горах Готии, и ее охраняет отряд русов, наследников бывшего наемника гвардии императора Византии, полоцкого княжича Василько. Эти обстоятельства не просто создавали большие трудности для Андреа в его тайной миссии, но и вообще не оставляли надежды на ее выполнение.

Покинув пределы дворца, Андреа с огромным облегчением вздохнул. Он торопился домой – чтобы по свежей памяти нарисовать карту местности, по которой проходила тропа к заветному месту, и план пещеры, которая напоминала своими ходами и ответвлениями щупальца осьминога.

Проходя мимо площади, где обычно собирался народ, чтобы послушать последние новости, Гатари замедлил шаг и заинтересованно уставился на благообразного слепого старца с длинной седой бородой. Он сидел на высоком камне, откуда произносили речи все, кому не лень, и те, кто обладал хорошо подвешенным языком.

С утра разные городские сплетни можно было узнать на рынке, но ближе к обеду в Феодоро прибывал торговый люд, и вести, которые приносили купцы издалека, были куда интересней и серьезней тех, о которых плели языками рыночные торговки. В поводырях слепца был шустрый мальчонка с огромными черными глазищами. Когда он с жалобным видом подходил к зевакам, окружавшим сказителя, рука сама тянулась в кошелек за монетой.

– …А жила на свете прекрасная правительница Сугдеи по имени Феодора, в которую были влюблены два брата-близнеца Ираклий и Константин. – Голос у старца был сильным и хорошо поставленным, несмотря на весьма преклонные годы. – И каждый из них добивался ее благосклонности своим путем: Константин – преданностью, Ираклий – хитростью и обманом. Ираклий пообещал генуэзцам открыть ворота в Сугдею, если они после захвата крепости отдадут ему плененную Феодору. Но предательский план Ираклия не удался. Когда генуэзцы овладели городом, Феодоры и Константина в нем уже не было. Они бежали вместе с отрядом защитников на запад, в Алустон…

Тут сказитель закашлялся, и мальчик быстро подал ему объемистую флягу, явно с вином. Подкрепившись несколькими глотками, старик продолжил:

– Но через два дня генуэзцы появились и там. Их влекли драгоценности, которые захватили с собой беглецы. Алустон оказался ненадежным убежищем, и тогда Феодора с верными людьми ушла на гору Кастель[78], где находилась крепость. Вершина горы была неприступна, непересыхающий родник давал воду, а провианта воины взяли с собой в достаточном количестве. Почти неделю генуэзцы пытались взять Кастель штурмом, но только погубили многих своих воинов. Они даже не могли подступиться к стенам крепости. Тогда Ираклий, похожий как две капли воды на Константина, обманным путем проник в Кастель, убил брата и открыл путь врагам. Завязалась страшная битва. Феодора сражалась наравне со своими воинами и погибла в бою. Багряные потоки крови стекали вниз по отвесной скале и застыли там навеки…

«О боги! Мне кажется, что вся наша прошлая жизнь состоит из сказок, – скептически думал Андреа, торопливо спускаясь по длинной каменной лестнице к своему жилищу. – Я наслушался их и в Венеции, и в Генуе, а уж падуанские ученые болтуны таких историй о древности наговорили, что в голове все смешалось, – и грешное, и праведное. Вижу, феодориты не исключение. Все грезят былым величием Византийской империи, которая и породила княжество. А толку? Жить нужно будущим, а не замшелым прошлым…»

С высоты «Отец-горы», как называли феодориты место, где находился город-крепость Мангуп-Феодоро, можно было обозреть почти все княжество феодоритов. Если стать лицом на запад, то видна часть бухты, куда впадает река Черная, и крепость Каламиту. Она построена на отвесной, местами нависающей над рекой скале, в которой высечено множество пещер. За бухтой далекий морской горизонт сливается с небом, а на сверкающей водной глади видны черные точки и белые паруса бороздящих ее кораблей.

Левее бухты виднелась приподнятая над морем длинная и неровная сине-серая полоса суши. Это Гераклейский полуостров. Издревле принадлежал он византийскому Херсону. Еще левее на фоне неба темнел силуэт главной башни Чембало. Крепость и бухта были кровным достоянием Мангупа.

Для феодоритов это был вожделенный выход в морские просторы, но пришельцы из-за моря, коварные генуэзцы, завладели этим алмазом в короне государя Алексея де Лотодеро (который конечно же не смирился с захватом Чембало и уже лелеял замыслы, как отбить крепость у врага).

Чуть правее Чембало и много ближе до Феодоро белели над лесом скалы, на которых угнездилась неприступная старая крепость – убежище предков. Там находились многочисленные пещерные храмы и большая древняя базилика не хуже новой, построенной в Феодоро, – с мраморными колоннами, изящной византийской резьбой и цветными стеклами.

Еще левее темнела лесистая гора с тучными пастбищами, а за ней, на неприступной высоте мыса, скрывалась крепостца, похожая на орлиное гнездо. Она была замкнута с трех сторон неприступными горами, а с четвертой – головокружительным обрывом с короткой и тесной – далеко-далеко внизу – полоской песчаного берега, заливаемой пенистым прибоем.

Сверху к берегу вела тропа, расположенная в узком ущелье. По ней можно было спуститься к воде – искупаться, половить рыбы, но это когда море безмятежное и тихое, что бывает очень редко. У мыса часто дули сильные ветры. Под обрывами постоянно бурлили волны, там много опасных подводных скал, и в плохую погоду направить свое судно или челн к берегу может разве что безумец.

Южнее мыса с крепостью начинается Тавр – главная гряда гор Готии. За узкой яйлой[79] с тремя ее перевалами, скотопрогонными дорогами и пастушьими кошарами высилась гора Святого Ильи. Там стоял монастырь имени этого святого, а у подножья горы находилось крупное поселение, где жили скотоводы и землепашцы.

Еще ниже, в открытой к морю котловине, раскинулись небольшие выселки земледельцев, в основном безымянные. Все это вольные общины, которые не очень признавали князя Феодоро.

Но их вольностям постепенно приходил конец. Их зажимали соседние княжеские владения, да и свои разбогатевшие соплеменники прибирали к рукам то поле, то пастбище. Но несколько общин загородились стенами; князя над собой не знали, но признавали – не владычество, нет! – старшинство монастыря и чтили его патрона, громовержца Илью, дающего дожди пастбищам и нивам.

Грязевое озеро с самой целебной в Готии грязью (по крайней мере, так утверждали местные шаманы и знахари) находилось в плоской, как стол, долине. Начало ему давал высоченный грязевый вулкан, от которого к озеру тянулся, словно язык, длинный и широкий грязевый поток.

Как объяснил Ахметка, вулкан сейчас дремлет, но извержение можно ждать совсем скоро. Ведь уже прошло почти сто лет, как вулкан добавил в озеро большую порцию целительной грязи. А пробуждается он раз в столетие. Татары называют такие вулканы «вершинами, которые текут».

Ахметка сразу всех предупредил, чтобы никто не вздумал ходить по застывшей грязи. Грязь быстро высыхает и растрескивается, покрываясь белыми налетом. На первый взгляд прочный и надежный грунт, хоть и потрескавшийся, может оказаться смертельно опасной западней, потому что под его верхним слоем находятся глубокие ямины с вязкой грязью. Грязевая пучина нередко засасывала домашних и диких животных.

Как опытный провизор, Андреа быстро определил примерный состав свежей грязи, которую дружинники добыли для исследования из грязевого озера. В ней содержалось большое количество буры, соды и еще одной целебной субстанции[83], о которой знали только алхимики и провизоры. Воздух возле грязевого вулкана, а в особенности над озером, был настолько насыщен ее парами, что в горле першило. Гатари точно знал, что ее свойства просто потрясающие.

Субстанция (или эссенция) не имела определенного названия, ее находили очень редко в горячих водах Везувия и на острове Вулькано в Тирренском море. Она представляла собой желтоватые кристаллики, великолепно обеззараживала раны и превосходно лечила разные воспаления кожи. Стоила субстанция очень дорого, ее ценили буквально на вес золота.

Получив добро, дружинники быстро наполнили грязью кожаные мешки и поторопились убраться из долины, потому что места там были опасные, возле грязевого озера не было никакого подходящего укрытия, и в случае нападения разбойников или татар, которые никогда не упускали случая поживиться за счет беспечных путешественников, им было бы несдобровать.

В 1430 году к великому литовскому князю Витовту отправился посол Каффы Дарио Грилло, который хотел не только успешно провести переговоры, но и заняться торговлей. Но по дороге в Литву его ограбили подданные татарского хана Улу-Мухаммеда. При этом у Грилло, невзирая на его посольский сан, отняли товары, лошадей и деньги.

Нанесенный ущерб составил примерно две тысячи четыреста генуэзских лир. И, как обычно, татары вышли, что называется, сухими из воды. В общем, генуэзцам пришлось этот конфликт замять…

Ближе к вечеру кавалькада осликов уже двигалась по горной тропе. По совету Ахметки (которому Андреа изложил свой замысел; естественно в общих чертах, не назвав главной цели своего предприятия), путники решили возвращаться в Феодоро по более короткому пути. И на это была веская причина – Андреа и татарину нужно было каким-то образом оторваться от дружинников, при этом не вызвав никаких подозрений.

Ахметка лишь многозначительно подмигнул Гатари – мол, господин, все будет сделано в лучшем виде. Андреа посулил ему кошелек полновесных аспров, если он проводит его к заветной пещере, за что татарин готов был душу заложить джинну Иблису, который был врагом Аллаха.

Постепенно оба заговорщика отстали от каравана и плелись далеко позади. Дружинники на это не обращали никакого внимания – было не до того. Им предстояло пройти самый опасный участок горной тропы, где часто бывали обвалы. К тому же они торопились побыстрее оказаться в городе, под защитой его крепких стен.

Даже монах Кириак, который постоянно шпионил за Гатари, и тот прибавил прыти, уверенный в том, что никуда лекарю князя уже не деться.

Татарин снова подмигнул Андреа и начал карабкаться по скалам вверх с удивительной прытью. Добравшись до нужного места, он подождал, пока ослики с грузом и воины отойдут подальше, и обрушил вниз большой камень. Вскоре в горах загремело, и вниз покатилась лавина.

Она завалила тропу, и в поднятом лавиной огромном облаке пыли Андреа и Ахметка благополучно исчезли, предоставив дружинникам гадать, что же случилось с проводником и лекарем самого Алексея де Лотодеро; уж не похоронила ли их под грудой камней лавина? По их понятиям, потеря была невелика, но ведь получалось, что они не справились со своими обязанностями, не уберегли Гатари.

Андреа лишь посмеивался, представляя, как они чешут в затылках, глядя на нагромождение скальных обломков и щебня. Он был уверен, что дружинники будут долго совещаться, прежде чем двинуться дальше.

Их проблема была ему понятна – ковыряться в камнях, разыскивая тела лекаря и татарина, или плюнуть на все и следовать дальше, даже если их ждет в Феодоро серьезное наказание от князя…

Только теперь Андреа понял, как сложно и тяжело идти по горам Готии. Все, что было раньше, когда они добирались до грязевого озера, теперь казалось ему легкой прогулкой. Татарин вел Гатари к намеченной цели такими крутыми тропами, что стоило сделать один неверный шаг, и можно было свалиться в пропасть.

На узких карнизах, по которым они передвигались большей частью, с трудом размещалась ступня. Иногда приходилось тесно прижиматься к скале, чтобы удержать равновесие.

В такие моменты Андреа хотелось слиться с камнем; иногда его охватывал ужас, и не будь подбадривающего голоса Ахметки, который шел впереди, он, наверное, перестал бы судорожно цепляться за малейшие выступы в скале и улетел вниз, как птица.

– Это ничего, эфенди, – подбадривал его татарин. – Подержитесь еще маленько, и мы доберемся до древней тропы, по которой может проехать даже арба.

– И когда она появится, эта тропа? – не сказал, а простонал обессилевший Андреа, – не столько от физического напряжения, сколько от страха перед бездной, по дну которой с шумом неслась горная река.

– Скоро, скоро, – утешал его Ахметка. – Сегодня Аллах к нам благосклонен, погода стоит – загляденье, ни ветра сильного, ни дождя, так что мы обязательно дойдем туда, куда вам нужно.

Когда Андреа рассказал татарину, куда тот должен его провести (до этого он отделывался только намеками), обрисовав словами основные приметы местности на плане, проводник посмотрел на него очень серьезным взглядом и молвил:

– Как раз там находятся пещеры, где хан, о котором я говорил, спрятал Золотую Колыбель. Это проклятое место, эфенди! Нет, нет, туда я вас не поведу!

– Я удваиваю плату за эту услугу, – спокойно произнес Андреа, прекрасно зная, чем можно взять Ахметку. – Золотая Колыбель – это сказка. Искать ее я не собираюсь, – соврал он, не моргнув глазом.

– Тогда что вам нужно в той местности?

– По моим сведениям, в той стороне произрастает чудодейственное растение, корень которого исцеляет все болезни.

– Эфенди, таких гор, как в том проклятом месте, в Готии сколько угодно!

– Ошибаешься. Именно там оно растет. И только там! Уж так угодно было небесным силам.

– Что же собой представляет это чудо? – с недоверием уставился татарин на Андреа.

Недолго думая, Гатари описал ему внешний вид корня мандрагоры[84]. Он точно знал, что в Готии ее днем с огнем не сыщешь, поэтому врал со спокойной душой. Татарин вряд ли где-нибудь мог видеть мандрагору, или знать что-либо о ней. Трава и есть трава; главное, чтобы она была зеленой и сочной, дабы овечки нагуливали жирок. Не более того.

Ахметка почесал в затылке и неохотно согласился с доводами Андреа. Видно было, что он опасается местности, на которую указал Андреа. Но жадность к деньгам преодолела все разумные доводы, которые могли прийти ему в голову, и татарин повел Гатари к заветной пещере.

Осликов они уже давно оставили. Теперь животные были свободными и паслись где-нибудь на лужку у горного ручья. Их поклажу пришлось взвалить себе на плечи. Она оказалась тяжеловатой. А если добавить к ней вес оружия и кольчугу, которую Андреа не снял, то ему и вовсе было нелегко.

Но к Гатари постепенно возвращалась выносливость, которую он выработал в отряде кондотьера Гаттемалаты – Пятнистого Кота. Иначе в походе не выжить. Не говоря уже о сражениях, которые могли длиться с раннего утра и до темноты.

Поэтому он чувствовал себя довольно бодро, хотя изрядно ныли мышцы ног, которые находились в постоянном напряжении.

Наконец Ахметка вывел Андреа на вожделенную тропу. Она и впрямь оказалась достаточно широкой и хорошо утоптанной копытами лошадей, ослов и ногами людей.

– Люди здесь много ходят, – сказал Ахметка. – Притом с очень давних времен. И те, кто верит в вашего Бога, и кто преклоняется перед Аллахом.

– И в чем тут причина? – полюбопытствовал Гатари. – Ведь ты говорил, что здесь проклятые места.

– Так-то оно так… Но гора эта, которую ты, эфенди, мне обрисовал, издревле пользовалась у жителей Готии большим почитанием. Многие приходят к ней, совершая разные старинные обряды, которые являются большой тайной. Если они делают что-то не так, подземные духи гневаются, и гору сильно трясет. Не приведи Аллах оказаться в этот момент где-нибудь на перевале! Все знакомые тропки обычно разрушаются и нужно искать новые. На это уходит много времени и сил. Да и удача не помешает…

Шли по тропе с большими предосторожностями. И Андреа, и татарин понимали, что опасность может подстерегать их на каждом шагу. И вряд ли от разбойничьей шайки. Андреа с удивлением обнаружил, что в горах на подходе к заветной пещере создана целая система фортификационных сооружений, преграждавших путь к ней со всех направлений. А на одной из гор высился мощный замок, обнесенный внушительной стеной с двумя оборонительными башнями.

Кто находится в этом замке, кому он принадлежит? Андреа не выдержал и спросил об этом татарина.

Ахметка нахмурился, затем почему-то плюнул через левое плечо, отгоняя таким образом нечистую силу, и неохотно ответил:

– Сильные воины там…

– Феодориты?

– Не совсем. Русы.

– И что они тут делают? – сделал удивленное лицо Гатари.

Татарин пожал плечами и недовольно сказал:

– Кто их знает… Живут – и все тут.

– А князю Алексею русы подчиняются? Ведь это земли феодоритов.

– Вот чего не знаю, того не знаю. Но ведут себя они вольно, никто из дружины князя не имеет права задержать кого-нибудь из них, а неверные… – Тут он осекся, искоса глянул на Андреа, но фразу все-таки закончил: – А неверные на них едва не молятся.

– Почему?

– И я хотел бы это знать. Может, потому, что примерно два века назад в Феодоро прибыл бежавший из Константинополя князь Василько, который собрал вокруг себя всех русов, проживавших в Мангупе и на побережье, и увел их в горы. Там русы построили несколько замков и пещерных храмов, и стали очень ревностными хранителями веры Христовой. Теперь у русов князь Василько почти как святой. О жил так долго, что его хорошо помнил мой почтенный отец. Годы князя совсем не брали. И умер он не на постели, а в битве… – Татарин опять замялся, но все же сказал: – В битве с венецианцами…

Он уже знал, что Андреа родом из Венеции. Поначалу, до появления в Готии генуэзцев, всем побережьем владели венецианцы, с которыми православным беглецам из захваченного крестоносцами Константинополя немало пришлось повоевать.

Андреа встрепенулся. Золотая Колыбель дала своему верному защитнику многие лета жизни! Ведь Лауренцио Салюцци рассказывал, что в 1204 году, когда столица Византии была штурмом взята пилигримами, именно гвардеец императорской этерии рус Василько, полоцкий княжич, под покровом ночи вывез Золотую Колыбель из уже захваченного крестоносцами Константинополя.

Ищейки святой инквизиции в конце концов узнали, куда держала курс византийская хеландия с Золотой Колыбелью – в Готию! Получается замок на горе и другие фортификационные сооружения охраняют место, где спрятана наиглавнейшая христианская святыня.

Он на верном пути!

Но как пройти его? И чем этот путь закончится: успехом или безымянной могилой в лучшем случае, а в худшем – упокоением на дне глубокого ущелья, где его останки растащат дикие звери. Так что на Страшный суд его будут собирать по частям. Веселенькое дельце…

Вскоре на пути Андреа и Ахметки начали попадаться жилые пещеры. В некоторых из них горели очаги, и дым от них расстилался по ущельям сизой пеленой.

Татарин стал очень осторожным. Они сошли с главной тропы и пробирались по узким боковым стежкам. И эта предосторожность не оказалась напрасной.

Однажды послышался топот копыт, и едва они нырнули в кустарник, как мимо них проехал небольшой конный отряд русов. Все всадники были в полном воинском облачении, и, судя по тому, как они внимательно смотрели по сторонам, это была горная стража.

Ночевать чаще всего приходилось под открытым небом. Ночи в горах прохладные, несмотря на летнее время, но зажигать костер невозможно было ни в коем случае. Лишь однажды им сильно повезло – они наткнулись на заброшенную пещеру, где когда-то жили люди.

Пол в пещере был выровнен, неизвестные насельники даже соорудили подпорные стены, подтесали своды, и виднелись гнезда для балок перекрытий и навесов, которые со временем превратились в труху.

В стенах неизвестные обитатели пещерного жилища вырубили гнезда и выступы, а Гатари даже нашел ветхую деревянную висячую лестницу, по которой можно было подняться на следующий ярус.

Но рисковать он не стал. Вокруг пещеры располагались вырубленные в скале могилы-усыпальницы явно знатных людей племени. Андреа и Ахметка забрались в пещеру по узкой тропке, держась за выступы скал и корни деревьев. В самом обширном гроте находился очаг с вытяжкой, и впервые за долгое время они блаженствовали, греясь у костра.

Татарин, почему-то посмеиваясь, достал из своей походной сумки кусок странного на вид мяса и сноровисто приспособил его над костром. От мяса несло тухлятиной, и Андреа невольно поморщился.

Однако когда Ахметка дал ему кусок жаркого, изрядно проголодавшийся Гатари жадно умял его за милую душу. Мясо оказалось вполне съедобным, вот только вкус у него был странным.

Насытившись, Андреа спросил:

– Что это, протухшая баранина?

– Хех! – хохотнул татарин. – Эфенди в первый раз ест вяленую конину?

– А чтоб тебя! – в сердцах ругнулся Андреа, подумав, что сейчас он извергнет содержимое желудка.

Но ничего такого не произошло. Желудок не пожелал избавиться от конины; скорее, наоборот, – он блаженно урчал.

– Вяленая конина долго хранится даже в жару, – назидательно просветил его татарин.

– Вот только дух от нее… фу!

Ахметка снова рассмеялся.

– Так ведь ее готовили по старинному обычаю, – сказал он, с удовлетворением поглаживая себя по тощему животу.

– Это как?

– Очень просто. Конину режут на тонкие пласты, подкладывают под седло и скачут до тех пор, пока конь совсем устанет и будет взмылен; это значит, почти целый день. Мясо пропитывается соленым лошадиным потом, а затем его немного подвяливают в тени под навесом. Вот и весь секрет. Так всегда делали воины Золотой Орды.

– Что ж, теперь мы почти побратимы… – Андреа через силу улыбнулся.

Ахметка посмотрел на него странным взглядом, но ничего не ответил. Он отвернулся и принялся устраиваться на ночь…

На следующий день Андреа явилось чудо. Едва проклюнулся рассвет, над одной из горных вершин неожиданно появился луч света и устремился в небесную бездну.

Еще не совсем рассвело, горный воздух был прохладен, чист и прозрачен до невероятности, и ошеломленный Гатари, который вышел в такую рань из пещеры по нужде, от дикого изумления открыл рот и выпучил глаза, которые, казалось, еще немного и выскочат из орбит.

Диво дивное! Свет, который исходил от луча, был голубоватым, каким-то неземным. От него словно исходили невидимые глазу волны. Андреа почувствовал, как кожа на открытых участках тела словно покрылась мириадами мелких иголочек, которые кололи, но не больно, а приятно. Необыкновенная бодрость пронзила его с головы до ног, хотя из пещеры он вышел полусонный.

Ему вдруг показалось, что он устремился вслед лучу и перед ним открылся многоцветный мир, в котором все было прекрасно, но незнакомо. Это наваждение длилось совсем неголго, но врезалось в память до мельчайших подробностей.

Луч исчез так же быстро и внезапно, как и появился. Ошеломленный Андреа Гатари сел на плоский камень возле входа в пещеру и устремил свой взор в ту сторону, где только что находилось истинное божественное чудо.

Он мысленно прикинул расстояние до горы, откуда вырвался луч, затем, чтобы не ошибиться, начертал прутиком на пыльной поверхности старой тропы план, сопоставив приметы нужной ему местности (благо рассвет наступил быстро и стало хорошо видно) с местонахождением таинственной пещеры, ходы и ответвления которой напоминали щупальца осьминога, и с душевным трепетом сказал себе – есть!

Это та самая гора странной формы, тщательно прорисованная неведомым художником на плане княжича Романа, который тот показывал Алексею де Лотодеро!

Черные воды! Источник Аджи-Су! Именно там начинается тропа, которая приведет Андреа и Ахметку к заветной пещере. И к ней осталось идти всего ничего – полдня пути…

Долина, в которой проистекали Черные воды, была очень живописной. Ее окружали холмы, а чуть дальше – к югу и юго-востоку, откуда пришли Андреа и Ахметка, – возвышались отроги главной гряды гор Готии. Собственно говоря, начало тропы к источнику Аджи-Су искать им не было нужды. Ведь они зашли с другой стороны. И теперь перед ними красовалась гора с таинственной пещерой внутри во всем ее великолепии.

Но к огромному удивлению Ахметки, который бывал в этих местах раньше, ведь многие татары, в особенности старики и раненые воины, лечились водой и грязями Аджи-Су (там даже остались развалины древних римских терм; уже тогда люди знали, настолько целебны Черные воды), он не ожидал встретить здесь укрепления разного рода. А уж Андреа – и подавно. Хотя, конечно, он предполагал нечто подобное…

У главной тропы, которая вела к пещере, стояла грозная башня, выше по склону были сложены стены с бойницами, а вот входа в пещеру, который был там раньше (по словам Ахметки), вообще не существовало! На его месте находился завал, образованный лавиной – то ли естественного происхождения, то ли рукотворный. Тогда что охраняла башня и крепостные стены?

А ведь там под солнечными лучами время от времени посверкивали латы стражи, а несколько в стороне горел костер. Его не было видно за камнями, но горячий воздух над ним был плотнее, он подрагивал и менял очертания деревьев и кустарников.

– Однако… – Смущенный Ахметка почесал в затылке. – Эфенди, может нам лучше вернуться? Что вы там забыли на той горе? Ее вон как охраняют…

Он бросил быстрый, вопрошающий взгляд на Андреа, в котором ясно читалось, что татарин давно раскусил его намерения. И Гатари ответил почти честно:

– На этой горе я рассчитывал найти целебные корни удивительного растения. Но это было лишь одно из моих намерений. А другое… Дело в том, что в пещере горы находятся несметные сокровища. Поющую Колыбель, которую спрятал хан в подземном тайнике, вряд ли удастся отыскать, но вот золота, по моим сведениям, спрятано в пещере очень много. Доберемся до него, поделим пополам. Ты станешь богаче, чем сам хан Хаджи-Гирей!

Глаза татарина жадно блеснули. Золото было для него иконой, на которую он молился каждый день (хотя в его вере и не было принято изображать святых и пророков). И Ахметка заглотнул наживку, предложенную Андреа, как глупый карась, – без колебаний и раздумий.

– Есть еще один вход… – Татарин задумчиво оглядел окрестности горы. – Но нам придется лезть на скалы. Вход находится высоко, о нем знают немногие, большей частью наши старики, да вот только добраться до него будет непросто.

– Идти к пещере напролом совсем худо. Там все под присмотром, мы никак не сможем подняться к вершине по удобной тропе незамеченными.

– Верно. Поэтому придется идти в обход… – Тут Ахметка горестно вздохнул. – А по тем скальным уступам прыгают только дикие козы.

– Так ведь другого выхода у нас нет.

Татарин снова вздохнул и молвил в ответ:

– Аллах нам в помощь…

Андреа помощи у Господа просить не стал. Кто знает, как Он отнесется к тому, что Золотая Колыбель попадет в жадные руки отцов-инквизиторов? Если, конечно, удастся ее найти и привезти в Италию. Ведь священные реликвии попадают к людям по воле Божьей, и места их нахождения, похоже, строго определены.

Если Золотую Колыбель вывезли из Константинополя в варварскую Готию, значит, это для чего-то нужно было. Кто знает Божьи помыслы?

Гатари невольно содрогнулся, вспомнив утреннее явление светового луча. Это явно был знак, но что он предвещал – худое или доброе? Конечно же благодаря этому явлению Андреа был совершенно уверен, что священная реликвия находится в чреве горы. В этом у него уже не оставалось никаких сомнений. Теперь нужно до нее добраться. Но даже это не было основным в его предприятии. Главные трудности ждали Андреа впереди.

Во-первых, нужно было избавиться от Ахметки. Естественно, татарин знал, какую ценность представляет Поющая Колыбель; она была дороже горы золота. И заполучить ее для своего народа для него было не только эпическим подвигом, но и возможностью стать ханским придворным сановником.

А уж на этой должности золото само польется к нему широким ручьем. Уж что-что, но татарин точно был не дурак. А то, как он управлялся со своей кривой саблей, у которой был острый колющий конец, заставляло относиться к нему как к змее, затаившейся в траве возле тропы.

Во-вторых, нужно добраться до быстроходной галеры, которая ждет его в одной из потайных бухт генуэзского побережья. Это тоже была еще та задачка. Хорошо, если горная стража русов не всполошится раньше времени (а в том, что Золотую Колыбель охраняют именно русы, потомки княжича Василько, гвардейца императорской этерии, Андреа совершенно не сомневался). Иначе они догонят похитителя святыни и смерть его будет страшной.

И в-третьих, необходимо без приключений оказаться в Падуе, что тоже было очень непросто. Коварные ветры Русского моря, с которыми часто не бывает сладу, неожиданно налетающие шторма, когда моряки не успевают опомниться, как судно переворачивается и идет ко дну, унося их с собой в мрачные глубины рыбам на корм, и, наконец, морские разбойники.

Как оголодавшие волчьи стаи, в поисках наживы они рыщут вдоль побережья на пути следования купеческих судов до самого Трапезунда. Даже самая быстроходная и хорошо вооруженная галера-скалоччио, которую Лауренцио Салюцци прислал за Андреа, могла угодить в ловушку, подстроенную пиратами.

Путь к вершине горы, где и должен был находиться еще один вход в пещеру (на плане княжича Романа он не был отмечен, это Андреа точно помнил), оказался не просто тяжелым, а ужасно тяжелым. По скалам Гатари лазать был не мастак, и его выручала только большая сила в руках и цепкость, в отличие от татарина, который прыгал по уступам легко и свободно, точно горный козел. Ахметка находил тропу даже там, где ее в принципе не могло быть. Или у него было удивительное чутье на сей счет, или…

Это самое «или» все время не давало покоя Андреа. Создавалось впечатление, что Ахметка уже преодолевал этот подъем. Значит, он уже искал Поющую Колыбель татарского хана, спрятанную в недрах горы?

Вполне возможно. Потому-то татарин и согласился стать проводником в эти нехорошие места, надеясь, видимо, что у лекаря есть надежный план, на котором указан тайник с ценнейшей реликвией.

В то, что в пещере хранится еще и много золота, Ахметка уверовал сразу и бесповоротно. Он не мог себе представить, что хан бежал, захватив с собой лишь одну Поющую Колыбель. С его точки зрения, это было просто немыслимо. В этом вопросе Андреа вынужден был мысленно согласиться с хитроумным татарином.

Наконец они достигли того места, где находился неизвестный вход в пещеру. Это была узкая нора, похожая на барсучью, только выдолбленная в скале, которая вела куда-то в глубь горы.

Приготовив загодя припасенные факелы и длинную веревку, Андреа, не колеблясь, протиснулся в узкий лаз… и оказался в достаточно просторной пещере. Следов пребывания человека в ней он не заметил, но его смутили два ответвления, два хода, которые вели в разные стороны. По какому из них нужно идти?

Судя по всему, они были естественного происхождения, только чуть-чуть подправленные человеческими руками. Андреа заметил, что на стенах кое-где были видны следы долота, но мастеров каменных дел уже давно проглотила пучина времени. И кто они были, оставалось лишь гадать.

Тем не менее пещера явно была непростой. Получается, что она имела не только вход, но и тайный выход, что при ее защите являлось несомненным преимуществом обороняющейся стороны. Андреа почему-то не сомневался, что внутри пещеры где-то есть источник пресной воды. Ведь без нее долго не продержишься, даже имея солидный запас провианта.

– Ну и в какую сторону нам податься? – спросил Андреа, указывая на черные зевы ходов.

Татарин беспомощно развел руками. Правда, при этом он с хитрецой посмотрел на Гатари. Андреа вдруг понял, что Ахметка в свое время обследовал оба входа, но безрезультатно, и теперь татарин ждал, что скажет господин. Похоже, он был уверен, что у Гатари есть план подземных ходов.

Конечно, план был, Андреа держал его в голове, но как попасть в нужное место, он понятия не имел. Им добраться бы до одного из «щупалец» пещеры-«осьминога», нарисованных на пергаменте, который показывал Алексею де Лотодеро княжич Роман…

– Давай-ка перекусим, – вдруг предложил Гатари татарину, который издергался, наблюдая за озабоченным видом господина, который явно усиленно размышлял; собственного говоря, так оно и было. – Неизвестно, куда заведут нас подземные ходы и как долго нам придется пробыть под землей в полной темноте. А здесь хоть какое-никакое освещение имеется, – указал он на отверстие, «кротовую нору», откуда сеялся бледный дневной свет.

На этот раз еда их была скудной: несколько ломтиков вяленой баранины, зачерствевшая лепешка и горсть сухофруктов. Все это они запили дешевым кислым вином. Пока работали челюсти, с усилием перемалывая жесткое мясо (впрочем, и сушеные фрукты жевались тяжело), Андреа напряженно размышлял, мысленно вырисовывая в воображении план пещеры.

Вход, через который они проникли в пещеру, где-то должен был соединиться с самым длинным «щупальцем». Но где именно и которым из двух своих подземных коридоров-ответвлений?

Наконец он принял решение. Озарение пришло неожиданно, словно ему кто-то невидимый подсказал, да так тихо, что Ахметка не услышал.

– Поднялись! – решительно молвил Гатари. – Идем в этот ход, – показал он на коридор с левой стороны.

– Почему в этот, эфенди? – не без удивления спросил татарин.

– С чего-то ведь надо начинать, – коротко ответил Андреа, не вдаваясь в подробности.

И уже спустя недолгое время он убедился, что был прав. В неверном, колеблющемся свете факелов трудно было что-то разглядеть; тут бы не споткнуться о камни под ногами. Но Гатари пропустил Ахметку вперед (теперь он решил всегда так поступать; от удара ножом в спину не убережешься по-иному, а татарин начал казаться ему все более и более подозрительным) и больше внимания обращал не на то, что находится под ногами, а на стены подземного хода.

И в какой-то момент он едва не закричал «Эврика!» – как Архимед, который сделал важное научное открытие (какое именно, Андреа понятия не имел). На камнях Гатари поначалу заметил следы копоти от факелов (правда, они были очень давними), а затем в расселинах скал примерно через равные промежутки ему попался на глаза затекший туда темный воск от самодельных свечей из самого дешевого воска. Значит, в недалеком времени такие свечи горели здесь постоянно, освещая дорогу насельникам пещер.

С факелами всегда имелись проблемы – они светили недолго и затухали, когда им заблагорассудится, в отличие от свечей, время горения которых определялось довольно точно. К тому же отыскать темный воск в горах не представлялось сложным – уж чего-чего, а пчелиных семей там хватало, благо в Готии почти все теплое время года что-нибудь цвело. Огарки свечей в определенный момент меняли на новые свечи, используя для этого отсчет времени по песочным часам, и подземный тоннель всегда был освещен.

Впрочем, такие моменты явно были не частыми. Наверное, в пещере большей частью царила темень, и только когда начинались какие-то важные церемонии, на которые сходились посвященные, тогда и зажигали восковые свечи, ведь главный вход в пещеру был завален.

Но кто были эти люди? Скорее всего, русы, притом княжеского рода; и члены семьи Алексея де Лотодеро. Ведь созерцание Золотой Колыбели и моления возле нее было уделом избранных.

Однако это были всего лишь домыслы Андреа. Главное он знал почти точно: где-то впереди, во мраке, находится та самая святыня, за которой его послали…

Тупик. Длинный ход закончился тупиком. Уставший Андреа уселся прямо на пыльный пол, в отчаянии глядя на скалу, которая преградила им путь.

Позади тяжело дышал Ахметка. На его скуластом темном лице нельзя было заметить никаких эмоций. Видимо, он ожидал такого конца. Но не стал огорчать господина раньше времени. Да и незачем это было делать, иначе Гатари мог бы заподозрить татарина в двойной игре.

А в том, что простой мясник с рынка далеко не прост, Андреа убеждался все больше и больше. Похоже, Ахметка был шпионом Хаджи-Гирея. Притом не из худших. В отличие от других татар, которые были в основном туповатыми степняками и пригоняли в Феодоро гурты лошадей, быков и овечьи отары на продажу, он находился в столице княжества постоянно и вращался в рыночной среде, где слухи мигом обрастали интересными подробностями.

От людей в довольно скученном пространстве трудно что-либо утаить, поэтому новости из дворца Алексея де Лотодеро хитроумный Ахметка узнавал одним из первых. Как говорится, на людской роток не накинешь платок, а где можно поболтать всласть о всякой всячине, как не на рынке, средоточии общественной и культурной жизни Феодоро?

Но в данный момент Андреа было наплевать, что татарин шпионил за феодоритами. По сравнению с Венецией, где соглядатаев, доносчиков и шпионов было пруд пруди, княжество вполне могло считаться тихой заводью.

Конечно, люди князя Алексея постоянно были настороже и усиленно выискивали, особенно среди приезжих, всех тех, кто был послан генуэзцами и в меньшей мере Хаджи-Гиреем, чтобы собирать сведения военного характера. Проверки шли постоянно. Судьба шпионов везде и всегда была незавидной, а уж в Готии – тем более. С ними особо не церемонились.

Тем не менее Ахметка чувствовал себя в Феодоро как рыба в воде. Его тоже неоднократно проверяли, но ничего предосудительного не нашли. Видимо, он был шпионом высокого ранга – «спящим».

Скорее всего, его нацелили на поиски Золотой Колыбели, которую татары называли Поющей Колыбелью. А в том, что она существует и принадлежит роду Гаврасов, из которого происходил и князь Алексей, у хана Хаджи-Гирея сомнений не оставалось. Да и как им быть, если этой святыне в Феодоро поклонялись, а на церковные праздники жена князя всегда появлялась, держа Чашу – Золотую Колыбель в руках? Конечно, это была всего лишь копия, но от этого ее святость меньше не становилась.

И все же опять-таки это были всего лишь домыслы Андреа Гатари, хотя внутри таинственной горы у него голова заработала так, как никогда прежде. Все, о чем бы он ни подумал, тут же появлялось перед его мысленным взором в цветном изображении и в деталях.

Он даже рискнул вызвать образ своей любимой Габриэллы и при этом сильно испугался – ему показалось, что она соткалась из темноты подземного хода и явилась перед ним во всей своей божественной красе.

– Возвращаемся? – наконец подал голос Ахметка.

– А что еще остается делать? – мрачно ответил Андреа.

– О-о! – простонал татарин. – Боюсь, что и следующий ход закончится тупиком. Шибко устал, совсем притомился…

«Собака! – с ненавистью подумал Андреа. – Ведь тебе все было известно заранее! Ты преднамеренно потащил меня на вершину горы и загнал в этот тупик, чтобы отбить охоту заниматься поисками Золотой Колыбели!»

Подумал, но промолчал. Чтобы хоть как-то выплеснуть злость, которая скопилась у него в душе, он схватил валявшийся под ногами камень и запустил его изо всех сил в скалу, которая преграждала ему путь к вожделенной Чаше. Осколки камня брызнули в разные стороны, Андреа инстинктивно закрыл лицо рукой, а когда снова глянул в сторону преграды, то едва не потерял сознание от неожиданного открытия.

Скала оказалась рукотворной перегородкой, которую покрывала штукатурка, весьма искусно имитирующая поверхность скалы!

Камень отбил часть штукатурки, которая обвалилась, обнажив кладку. Камни кладки были сложены на глине и разобрать их не представляло большой сложности. Это Андреа определил сразу.

Но затем его больше заинтересовала реакция Ахметки на нежданное открытие. Его квадратная физиономия, обычно улыбчивая и добродушная, вмиг превратилась в маску злобного сатира.

Андреа хорошо понимал татарина. Видимо, и он, и другие татары бывали в этой пещере и никто из них не догадался, что перегородка в тупике искусственного происхождения.

– За работу! – скомандовал Гатари, и озлобленный татарин начал отводить душу на разборке перегородки.

Практически он один разрушил кладку, и Гатари оставалось лишь аккуратно сложить камни под стеной хода – чтобы они не помешали им, когда они будут возвращаться обратно. И Андреа очень надеялся, что он будет с Золотой Колыбелью в руках.

За перегородкой находился уже не просто узкий подземный ход, а целый широкий тоннель естественного происхождения. Видимо, они попали в одно из «щупалец», и Андреа даже примерно определил, в какое именно. Теперь вскоре они окажутся в самом центре горы, в большой пещере, обозначенной на плане маленьким красным цветком.

И он, и татарин сильно волновались. Ахметка вообще задышал, как загнанная лошадь, хотя до этого его дыхание было ровным даже во время подъема в гору.

Андреа опять пустил его идти впереди, чтобы татарин торил путь среди камней, валявшихся на полу подземного хода, что тот и делал, но явно с большой неохотой. Похоже, его больше устраивала позиция за спиной господина. Она была очень удобной для разящего удара кинжалом или саблей.

Но Гатари был наготове. Он незаметно передвинул меч вперед, чтобы выхватить его молниеносно, и попробовал, как выходит кинжал из ножен – не мешает ли что-то.

Наконец они оказались в большой пещере. Это Андреа почувствовал сразу. Свет факелов не мог пробить темноту, но чувство огромного объема пещеры появилось немедленно; да и воздух в пещере не был таким спертым, как в подземном ходе.

Где-то тихо журчала вода; значит, и впрямь подземные насельники, которые когда-то здесь жили, имели свой источник, что было очень важно. Ведь продуктами можно запастись впрок и надолго, а вот с водой во время осады всегда худо.

Немного помедлив, Андреа ступил вперед. Ахметка шел рядом, при этом он переместился по левую руку Гатари. Тот лишь мысленно рассмеялся. Татарин понятия не имел о «дестрезе», где тщательно продуман способ защиты и нападения именно в таком случае – когда противник находится рядом, притом с неудобной стороны, когда нет времени принять защитную стойку.

Источник оказался большим бассейном. Вода в него вливалась из ключа, который пробил себе дорогу через скалу, а выливалась тонким ручейком, который исчезал под дальней стеной пещеры.

Но на бассейн Андреа едва глянул. Его внимание привлекли росписи стен пещеры. Судя по изображениям разных святых, это был подземный храм! Гатари быстро разобрался, где у него находится главное место алтарь и престол, и направился туда в сопровождении Ахметки, который теперь не отставал от него ни на шаг.

На алтаре что-то стояло, прикрытое красивым, но изрядно запыленным покрывалом из дорогой узорчатой ткани. Андреа осторожно приблизился к алтарю, перекрестился и сдернул покрывало.

Стоявший позади Ахметка ахнул – перед ними блистала и переливалась драгоценными каменьями Золотая Колыбель!

– Эфенди… – ошеломленно пробормотал татарин. – Я сплю или все это вижу наяву?!

– Я и сам не знаю, – признался Андреа, которого проняла дрожь с головы до ног.

Он благоговейно прикоснулся к Чаше, и что-то необычайно теплое, доброе и ласковое вошло в его плоть. Волна невыразимого блаженства охватила все естество Андреа Гатари; он вознесся в иные миры, прекрасные и благоухающие.

Но в какой-то миг он вдруг почувствовал смертельную опасность. Она разбила вдребезги его видения, и опустила на грешную землю.

И вовремя. Он едва успел резко отпрыгнуть в сторону, и острая сабля татарина только пропорола рукав его кафтана.

– Ты что, Ахметка! – вскричал Андреа, мигом выхватив свой меч. – С ума сошел, что ли?!

– Гяур[85], неверный, здесь ты и умрешь, как поганый пес! – прорычал татарин. – Поющая Колыбель повелителя аллаховых джиннов не должна покинуть Готию! Место Колыбели здесь, и ничьи грязные руки больше ее не коснутся!

Куда девался разбитной смешливый малый, торговец мясом на рынке столицы княжества Феодоро? Перед Гатари стоял очень опасный воин, свирепый и весьма умелый, в чем Андре успел убедиться ранее. Они скрестили клинки, и по пещере пошел звон. Ахметка был очень быстр и подвижен. А еще – неутомим.

«Отменные “мясники” у хана Хаджи-Гирея», – не без иронии подумал Андре, который пока лишь успешно защищался. Ему нужно было понять, какими приемами владеет татарин.

Судя по всему, Ахметка предпочитал натиск и бешеную рубку, но вот насчет уколов – а ведь его сабля имела острый конец – понятия у него были слабоватыми. Скорее всего, татарин, как прирожденный степняк, привык сражаться саблей, сидя на коне.

Гатари решил схитрить. Пора было заканчивать схватку. Что, если в пещере остались насельники и они прибегут на шум? Только этого не хватало…

Андре сделал вид, что начал уставать, и немного подался назад. При этом он вроде невзначай взмахнул факелом перед глазами Ахметки (они дрались, не выпуская факелов из рук), отчего тот на какой-то миг ослеп, и тут же последовал неотразимый укол из арсенала приемов «дестрезы». Защититься от него мог только мастер клинка, коим татарин не был, хотя и владел саблей превосходно.

Ахметка уронил саблю и медленно завалился на бок, зажимая рану рукой. Он был еще жив и при надлежащем уходе вполне мог встать на ноги. Но Андреа совершенно не испытывал к нему жалости. Вдруг татарина найдут живым и он расскажет, кто похитил Золотую Колыбель.

Нет, этого нельзя было допустить ни в коем случае!

– Гяур! – Голос Ахметки стал тихим и хриплым. – Во имя твоего Христа и моего Аллаха, прошу тебя – оставь Колыбель в пещере! Своровать ее – страшный грех! Не делай этого! Иначе тебя ждут страшные муки в аду!

– Тебя не спросили… – хмуро буркнул Гатари и резким движением безжалостно вогнал клинок меча в сердце Ахметки.

Подняв факел, оброненный татарином, он прошел несколько дальше и увидел два больших закрытых сундука. Подняв крышку одного из них, Андреа удивленно воскликнул: «Ух, ты!» Удивляться и впрямь следовало. Сундук почти доверху был набит золотыми дукатами. В следующем сундуке хранились драгоценности.

Гатари, совсем потеряв голову от неожиданно обуявшей его жадности, начал торопливо набивать свою дорожную сумку золотыми монетами и драгоценными каменьями. Когда он отдаст Золотую Колыбель магистру-инквизитору Лауренцию Салюцци, ему не нужно будет волноваться об оплате за свои труды.

Со святых отцов много не получишь, это он знал заранее, разве что личное благословение папы. Но на него не купишь ни хлеба, ни вина. В этом вопросе у Андреа Гатари вновь проявился прагматичный венецианец, коим он и был всегда.

Немного погоревав, что ему не удастся забрать из пещеры все ценности, – а как хотелось! – Андреа вернулся к алтарю и решительно взялся за Золотую Колыбель обеими руками. Он хотел положить ее в мешок, припасенный загодя, который дожидался своего часа в походной сумке.

И неожиданно его словно поразила молния. Он так и прикипел к Чаше, которая вдруг начала светиться уже знакомым ему голубоватым светом. Луча не было, как тем памятным утром, но свечение постепенно разливалось по пещере, освещая все ее уголки.

Мрачные лики святых на стенах пещерного храма словно ожили. Их глаза грозно засверкали, а в голове Андреа поначалу раздался хрустальный перезвон, а затем прозвучал тихий, но очень сильный голос: «Оставь святыню в покое, и будешь блажен!» Объятый ужасом, Гатари с трудом оторвался от Золотой Колыбели и бросился бежать, не забыв прихватить сумку с драгоценностями и три запасных факела.

Он совершенно не помнил, как выбрался из пещеры, как спустился вниз, и пришел в себя только у подножья горы, где из скалы бил чистейший родник.

Андреа жадно припал к нему, чтобы утолить жажду, буквально сжигающую его изнутри. А затем лег на спину, широко раскинул руки и уставился в бездонное голубое небо Готии. В его голове все еще звучали хрустальные колокольчики, и голос, который постепенно превращался в эхо: «И будешь блажен… будешь блажен… блажен…»

Что это было?!

Гатари уже понял, мысленно согласился, что Ахметка был прав, – Золотая Колыбель ни в коем случае не должна покидать пещерный храм, а тем более, оказаться в кровавых руках инквизиторов. Священная реликвия принадлежит не только феодоритам, но и всей Готии. Только здесь ей место, и нигде более. И счастлив будет народ, который охранит от многих бед божественная сила Золотой Колыбели.

Неожиданно земля под Андреа дрогнула, раздался грохот, а затем началось сильнейшее землетрясение. Вниз покатились камни, которые начали превращаться в лавины, и Гатари, схватив тяжеленную сумку с золотом и драгоценностями (на содержимое сундуков святость Чаши точно не распространяется, решил Андреа; отказаться от столь большого куша он был не в силах), бросился бежать по тропе, которая вела в долину.

Оказавшись далеко от горы, он обернулся и поразился виду, который открылся перед его взором. Укрепления, защищавшие заваленный лавиной вход в пещерный храм, были стерты с лица земли. А макушку горы в том месте, где находился тайный вход в пещеру – «барсучья нора», – словно срезал огромным ножом великан. Пыль все еще стояла над горой, и Андреа был совершенно уверен, что теперь пещера запечатана накрепко, на долгие века.

Но главным во всей этой истории было то, что он теперь сможет объяснить Лауренцио Салюцци, почему не смог добыть святыню. Местоположение горы с пещерой конечно же ему придется указать, но теперь забраться внутрь пещерного храма не сможет никто и никогда.

Что именно в этом месте произошло сильное землетрясение, святые отцы, естественно, разузнают, в этом Андреа совершенно не сомневался. Несомненно, они проверят все его показания – и останутся с носом. Этот вывод его подбодрил, он вздохнул с огромным облегчением и пустился в обратный путь…

Спустя три недели после событий в пещерном храме феодоритов Андреа стоял у борта галеры, которая взяла курс на Трапезунд. Он был изрядно изможден скитаниями в горах Готии, но держался бодро и смотрел вперед с надеждой. Мыслями он был уже в Падуе, где его ждала любимая Габриэлла. О предстоящей встрече с магистром-инквизитором он старался не думать, чтобы не омрачать превосходное настроение.

Галера-скалоччио, предоставленная в его распоряжение Лауренцио Салюцци, была очень быстроходной. Она буквально летела над поверхностью моря, подгоняемая попутным ветром. Гребцы с удовольствием отдыхали, занимаясь своими делами. Весла судна были длиннее, нежели у галеры-зензили, поэтому на каждой банке сидело по четыре гребца.

Галера имела две мачты с «латинскими» парусами – большим и малым. На корме возвышалась капитанская беседка, покрытая тентом из бархата. В ней нашлось место и для Андреа, как для особого важного пассажира.

Обычно команда галеры состояла из каторжников, невольников и волонтеров. Каторга на галерах могла быть вечной и временной. Осужденных секли предварительно плетьми и клеймили каленым железом.

Каждому каторжнику выдавали на два года плащ из толстого сукна и кафтан из красной пряжи, подбитый белым холстом, две рубахи, две пары нижнего белья, пару чулок и красный шерстяной колпак. У гребцов-каторжников висел на шее кусок пробки – кляп. По команде: «Кляп в рот!» – всякие разговоры между гребцами прекращались.

Начальником гребцов был галерный пристав, имевший двух помощников, вооруженных бичами из бычьих сухожилий. Гребцов кормили сухарями и бобовым супом – через день. Гребцы – их называли шиурмами – разделялись на три вахты, но нередко они трудились без перерыва все без исключения по десять часов. В течение этого времени им клали в рот хлеб, смоченный вином. Это предотвращало обмороки.

Гребцов-каторжников приковывали цепью за левую лодыжку до окончания срока ссылки, а рабы и волонтеры приковывались только на ночь. В свободное от гребли время они помогали команде перетаскивать грузы, чинили снасти и паруса. Во время боя волонтерам давали оружие, и они принимали участие в абордажных схватках.

Все эти подробности Андреа узнал, едва ступив на палубу галеры. Его сразу же предупредили, что общаться с гребцами он не должен. Но если прежде Гатари был совершенно безразличен к страданиям посторонних людей, тем более каторжников и рабов, то теперь его сердце полнилось жалостью к этим несчастным.

Он иногда встречал их взгляды, в которых читалась тоска и безысходность, и тогда в душе Андреа поднималась целая буря. За время, которое он провел в пути, он возненавидел жестоких надсмотрщиков, которые немилосердно хлестали своими бичами и провинившихся гребцов, и других – за компанию.

Гатари старался поменьше находиться в палатке капитана, который пьянствовал беспробудно и все старался споить важного пассажира. Андреа пытался вежливо отказаться, но капитан был настойчив, и весь путь до берегов Италии Гатари поневоле находился на изрядном подпитии.

Тем не менее своего мужского достоинства он не уронил, пил практически наравне с капитаном, что было совсем нелегко. И в конечном итоге тот сильно его зауважал.

Когда впереди показались родные берега, Андреа неожиданно прослезился. Боковой ветер сдувал его слезинки, они летели за борт, смешиваясь с соленой морской водой. Гатари наконец почувствовал огромное облегчение в душе, которая совсем исстрадалась за то время, что он провел в пути.

Старое кладбище Падуи, где хоронили в последние годы только людей богатых и знатных, напоминало один огромный розовый куст. Там были и другие цветы, но розы превосходили их своей красотой и их было гораздо больше. Убеленный сединами мужчина, годы которого определить не представлялось возможным, сидел на скамейке возле одной из могил.

Это был Андреа Гатари, бывший Всадник Сломанное Копье, а теперь всеми уважаемый и богатый провизор, известный далеко за пределами Падуи, который держал самую большую и красивую аптеку в Италии. Он никому не отказывал в помощи: ни богатым, ни бедным, даже нищим, которым нечем было оплатить дорогие лекарства; он лечил их бесплатно. Все у него было: и деньги, и почет, и уважение сограждан. Вот только его любимая Габриэлла давно упокоилась и лежала под надгробной плитой из мрамора.

Годы Андреа почти не брали. Они все же соединились с Габриэллой в браке и прожили до конца ее дней в любви и согласии. Ему было невыносимо больно наблюдать, как увядает ее краса, как она становится старой и беспомощной. Андреа Гатари оставался почти таким же, как прежде, когда ступил на берег Италии после своих приключений в Готии, – статным, суровым, немало повидавшим и пережившим на своем тогда еще недолгом веку мужчиной, воином, волосы которого едва тронула седина.

Габриэллы не стало, а он продолжал жить. Но это не приносило ему радости. Андреа понимал, что долгой жизнью его наградила Золота Колыбель, но зачем она нужна ему без любимой? Он не мог и не хотел общаться с другими женщинами, хотя многие богатые и красивые падуанки согласны были заключить с ним брачный союз.

Чезаре давно умер – ушел вслед за Габриэллой, так и не женившись; ему все было недосуг, хотя он стал вполне обеспеченным человеком, – и теперь в помощниках у Гатари находились другие стюарды и слуги, совершенно чуждые ему по духу, хитрые и двуличные. Но что поделаешь, не у всех людей чистая совесть, открытая душа, и не все обладают искренним человеколюбием и порядочностью.

Андреа гладил рукой мраморную надгробную плиту, из его глаз лились слезы, а губы страстно шептали: «Любимая, забери меня к себе! Забери! Попроси Господа о такой милости!..»

Но хладный мрамор был молчалив и безразличен к его страданиям. Андреа ответил лишь сильный порыв ветра, который поднял в воздух множество лепестков роз и осыпал ими его самого и могилу прекрасной Габриэллы.

Апсида – полукруглая ниша со сводом.

Спафарий – придворный титул. В Византии существовала одна из самых развитых бюрократий. «Табель о рангах» в X веке насчитывал следующие основные титулы (в порядке убывания): 1) вне классов – патриарх Константинополя, кесарь, новелисим, куропалат, василеопатор, зоста патрикия (высший женский титул), ректор, синкелл, архиепископ Болгарии; 2) I класс – анфипаты, патрикии, протспафарии, дисипаты; 3) II класс – спафаро-кандидаты; 4) III класс – спафарии; 5) IV класс – ипаты, страторы, кандидаты, мандаторы, веститоры, силенциарии, апоэпархи.

Протовестиарий – старший вестиарий; высокая должность. Протовестиарий – чиновник, ведавший императорским гардеробом и особой казной.

Севастократор – высший придворный титул в поздней Византийской империи. Ранг выше цезаря и рассматривался как второй император.

Пилигримы – паломники. Пилигримами именовались также участники крестовых походов, в частности, рыцари, принявшие крест.

Марка – денежная весовая единица средневековой Германии. Могла иметь разные веса (и стоимость) в зависимости от княжества, ее выпустившего. К примеру, нюрнбергская марка весила 255 г, кёльнская – 233,855 г.

Дан – датчанин.

Инглины – англичане.

Кулпинги, колбяги, кульфинги – собирательное название народов севера (финнов, карелов и др.).

Равдухи – полицейские агенты.

Эпарх – в Византийской империи гражданский и военный руководитель провинции (епархии), а также градоначальник Константинополя.

Обол – название монеты и единицы веса. Бронзовая монета Византии, равная 1/2 медного фоллиса или 20 нуммиям.

В германо-скандинавской мифологии «чертог убитых» – находящийся на небе замок, принадлежащий Одину, жилище павших в бою храбрых воинов, которые там пируют, пьют неиссякающее медовое молоко и едят неиссякающее мясо вепря. В замке павшим воинам и Одину прислуживают девы-воительницы – валькирии.

Симандр, било, клепало – ударный сигнальный инструмент из дерева, камня или металла, используемый в христианской традиции наряду с колоколом для созыва на богослужение, а также (в монастырях) – на трапезу. В Византии XII и нач. XIII в. продолжали использовать симандры, несмотря на появление колоколов.

Фалеры – медные, серебряные или золотые крупные бляхи, иногда украшенные геммами, драгоценными камнями или смальтой, служившие почетными знаками воинов. Чаще всего носились на ремне, но иногда, во время особо торжественных церемоний, они крепились и на панцирь.

Pour le diable – к дьяволу (фр.).

Юиссье – суда для перевозки лошадей морем. В византийских документах они значились как дромоны, триремы и хеландии, мусульмане называли их тарида, ушари и паландари, а хронисты христианских стран западной Европы именовали такие суда юиссье, уксера, паландра и саландрия.

Стопа – старинная русская единица измерения. Использовалась как единица счета писчей бумаги, а также как мера длины и объема. Стопа равна 28,8 см. Аналогична футу.

Льё (лье) – старинная французская единица измерения расстояния. Как и морская миля, льё привязано к длине земного меридиана. Сухопутное льё равно 4444,4 м, морское – 5555,5 м, почтовое – 3898 м (2000 туазов). Сухопутное льё представляет собой оценку расстояния, проходимого за один час пешком, морское – на весельной шлюпке.

Корабль, неф – вытянутое помещение, ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн, отделяющих его от соседних кораблей.

Киборион, киворий – в христианских храмах дарохранительница, позже алтарная сень, поддерживаемая колоннами и богато украшенная.

Наос – центральная часть христианского храма. С востока к наосу примыкает алтарь – важнейшее помещение храма, где располагается престол и совершается литургия. Алтарь в православных храмах отделен от наоса завесой и иконостасом. С запада к наосу присоединяется притвор, по-гречески нартекс.

Нартекс, нарфик – притвор, входное помещение, примыкавшее обычно к западной стороне христианских храмов. Предназначался для лиц, не имевших права входить внутрь главного помещения для молящихся.

Пропонтида – древнее название Мраморного моря.

Асикрит – секретарь.

Скрипторий (от лат. scriptorium от scriptor – писец, переписчик) – мастерская по переписке рукописей, преимущественно в монастырях.

Локоть – единица измерения длины, не имеющая определенного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. Греческий локоть равен 46,3 см.

Готия, Таврика – древнее название Крыма.

Феодор Гаврас Трапезундский (1050–1098) – византийский полководец эпохи Комнинов. Представитель армянского аристократического рода. За отказ отречься от Христа был замучен турками. Причислен к лику святых – воителей за веру.

Acqua, acqua fresca – вода, свежая вода (ит.).

Омбра – местное белое и красное вино, древний напиток. Его название означает «тень». Оно восходит к концу XIV в., когда продавцы вина на площади Святого Марка передвигали свои ларьки в тень колокольни, привлекая клиентов.

Сан Джованни Баттиста – святой Иоанн Креститель. Празднование начинается 24 июня и продолжается несколько дней – вплоть до дня святых Петра и Павла (29 июня).

Мессе́р, месси́р – господин (ит.). Обращение к именитому гражданину в средневековой Италии и Франции. В итальянских средневековых городах мессерами именовали рыцарей, судей, докторов медицины и юриспруденции, церковных иерархов. К представителям среднего класса (в том числе нотариям) обращались «сер», а к мастеру цеха, художнику или музыканту – «маэстро».

Гроссо – итальянское название гроша из серебра 944-й пробы. Вес гроссо был разным. К примеру, гроссо романино весил в пределах 3,875 г – 4,0.

Стюард – помощник аптекаря.

Венецианское заливное – свиные уши и нога, любые мясные обрезки, каплун, куропатка, дрозд, заяц, косуля, фазан. Варили в воде с уксусом, добавив соль, перец, корицу, имбирь, шафран. Сваренное мясо помещали в любой сосуд, выложенный лавровыми листом, и заливали желе, добавляя сладкие специи.

Accade quello che Dio vuole – происходит то, что Богу угодно.

Йоханан бар Захарья – Иоанн сын Захарии (евр.). Пират назвал еврейское имя святого Иоанна Крестителя в качестве издевки. Евреи в Венеции были объектом предубеждений жителей города, движимых предрассудками или жаждой отнять богатство у чужаков. Евреям были запрещены все профессии, за исключением медицины, и все виды коммерческой деятельности, кроме ростовщичества.

Maestro «La Destreza» Comun – мастер «дестрезы», испанской техники фехтования. «Дестреза» является универсальным методом фехтования для таких видов и комбинаций оружия, как шпага (меч) и кинжал (дага), шпага и плащ, меч и щит, двуручный меч и древковое оружие (копье или алебарда).

Хорасанская сталь – на средневековом Востоке лучшие булатные клинки делались в Дамаске и Хорасане, развитом ремесленном городе на севере средневековой Персии, где основное население составляли курды. Курдская знать была вооружена именно таким оружием и разнесла славу о нем по всей Европе благодаря крестоносцам.

Териак – мнимое универсальное противоядие, очень сложный опиат, который должен был излечивать все без исключения отравления, в том числе самоотравления организма, развившиеся в результате внутренних болезней. Несколько позже описываемого времени териак начали считать всесильным средством, дающим своему владельцу долгую здоровую жизнь. Териак представлял собой мягкую темную пасту, по консистенции похожую на мед. Со временем смесь затвердевала, ее можно было резать на куски и изготовлять пастилки.

Дукат – золотая венецианская монета весом 3,5 г. На одной ее стороне изображен Христос, а на другой – коленопреклоненный дож, принимающий из рук святого Марка знамя. Дукат чеканился с 1284 г. и до прекращения существования Венецианской республики.

Готия – под Готией в Средневековье подразумевали юго-западный Крым. В частности, в XIII–XIV вв. генуэзцы называли свои владения в западной части южного берега Крыма Приморской Готией (Gothia Maritima). Готией часто именовалось и княжество Феодоро.

Терс – удар, наносимый с правой стороны клинка противника; кисть руки при этом повернута ногтями вниз.

Ангаже – клинок переносится на другую сторону клинка противника, при этом сильной частью своего оружия касаются слабой части его клинка.

Кроазе – выбивание клинка противника вскользь, мгновенным ударом по его слабой части.

Эспада – испанский меч, предшественник шпаги.

Кабальеро – в Испании в эпоху Средневековья рыцарь, дворянин (идальго). Употреблялось как форма вежливого обращения по отношению к мужчине в Испании и некоторых других испано-язычных странах.

Фланконад – удар, наносимый, когда рапиры соединены левыми сторонами и противник держит руку высоко поднятой. В этом случае, взяв сильной частью своего клинка (то есть ближней к эфесу) слабую часть рапиры противника (то есть ближнюю к острию), колют его в бок, направив удар под руку, не выворачивая кисть.

Pax tibi Marke Evangelista meus – мир тебе, Марк, мой Евангелист (лат.).

Кондотта – договор о найме на военную службу в средневековой Италии. Договор обычно заключался с кондотьером – командиром отряда наемников («вольного отряда»). Кондотьер считал себя не главарем банды, а генералом.

Бартоломео Коллеони – итальянский кондотьер. Был на службе то у Милана против Венеции, то у Венеции против Милана. Венеция воздвигла ему великолепную бронзовую статую работы Вероккио на площади Санти-Джованни-э-Паоло. Бартоломео Коллеони был первым итальянцем, применившим в поле артиллерию.

Чезаре – волосатый, мохнатый (имя).

Бухта Символов – Балаклавская бухта близ Севастополя.

Каффа, Кафа – город Феодосия в X–XV вв.

Чембало – генуэзская крепость на территории Балаклавы, пригорода Севастополя.

Алустон – византийская (позже генуэзская) крепость в Крыму, памятник архитектуры, ныне находящийся в центре города Алушта.

Каламита – современный Инкерман.

Авлита – единственный порт княжества Феодоро. Предположительно, располагался в устье реки Черная или на берегу Килен-бухты.

Гвельфы – политическое течение в Италии XII–XVI вв., представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния папы римского. К гвельфам по большей части принадлежало купечество, торговцы и ремесленники, хотя среди них было немало и аристократов.

Тана – Азовское море.

Мавролако – Геленджик.

Тирас – река Днестр.

Газария – генуэзские колонии в Северном Причерноморье. Укрепленные торговые центры генуэзских купцов и колонии Генуэзской республики в XIII–XV веках. Под Газарией итальянцы подразумевали не только Крым, но и вообще земли, прилегающие к Черному и Азовскому морям, за исключением входивших в состав Византийской империи.

Аспр – серебряная монета Трапезундской империи (1204–1461), рыцарского ордена госпитальеров, генуэзских колоний Северного Причерноморья и других стран Востока. Аспрами в Турции и Крымском ханстве назывались «акче». Вес аспры равен 2,9 г.

Галея – парусно-гребное судно, специально приспособленное для средиземноморских условий плавания. Применялось с IX до конца XVII в. как военное, торговое и транспортное судно, имело узкий и длинный корпус шириной до 10 м и длиной до 50 м, треугольные паруса и обычно по 26 весел с каждого борта. На передней площадке располагались тяжелые пушки, по бортам – остальные. Галея могла вмещать до 500 человек. Существовал целый ряд галей специального назначения, что отражалось и в названиях судна: галея бастарда, гросса, капитана, либера, пианелла, квартье-рата и т. д.

Галиот – средиземноморское парусно-гребное судно, родственное галере.

Аква-вита – «aqua vitae» в переводе с латыни – «вода жизни». Крепкий алкогольный напиток, как принято считать, изобретенный генуэзцами. Они привезли его в Россию в XIV в., направляясь в Литву по торговым делам.

Генуэзская крепость в Судаке.

Кандиоты – греческое население главного города (современное название Ираклион) и всего острова Крит, которые правившие городом и островом венецианцы называли Кандией.

Аутент – владетель, господарь (греч.).

Параталассия – Поморье (греч.).

Солхат – современный г. Старый Крым; золотоордынский город. Находился на древнем торговом пути с Нижнего Поволжья в Египет. В конце XIV в. – политический центр Крымского ханства. В XV в. Гиреи перенесли ставку в Бахчисарай и Солхат стали называть Эски-Къырым. После присоединения Крыма к России в 1783 г. был переименован в Левкополь. Позднее он получил название Старый Крым.

Павесарии – солдаты с павезами – огромными тяжелыми щитами. Ширина павезы составляла 40–70 см, высота – до полутора метров. Павеза часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю.

Донжон – главная башня в европейских феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка донжон находится внутри крепостных стен (в самом недоступном и защищенном месте) и обычно не был связан с ними. Это была как бы крепость внутри крепости.

Эфенди – господин (татар.).

Римская миля (миллиатрий) – равнялась 1482 м.

Кастель – Аю-даг; гора высотой 439 м на южной окраине Алушты. Еще в начале XIX в. крымские татары называли эту гору Биюк-Кастель, что означает «большая крепость». Название горы связано с тем, что на ее вершине в давние времена находились крепостные сооружения (от лат. «кастеллум» – укрепление).

Яйла – летнее высокогорное пастбище (тюрк.).

Хорос – люстра, висячий светильник в виде круга, уставленного свечами.

Кырк-Ор, княжество – в XIII–XIV вв. занимало территорию, охватывающую долины рек Качи, Бодрака и Альмы.

Современное название горы – Южная Демерджи.

Субстанция – под этим названием подразумевается йод. Был открыт только в 1811 г. в золе морских водорослей.

Мандрагора – род многолетних травянистых растений семейства Пасленовые. Мандрагора встречается в Средиземноморье, Передней и Средней Азии, в Гималаях. Корни мандрагоры иногда напоминают человеческую фигуру, в связи с этим в древности ей приписывали магическую силу. В древности корень мандрагоры зачастую использовался в качестве сильнодействующего галлюциногена. Растение часто упоминается в колдовских рецептах Средневековья.

Гяур – презрительное название всех иноверцев у исповедующих ислам (главным образом в Средние века).