Ни за что не поверю, что птицы могут сулить удачу.

Особенно сороки[2]. Только послушайте, как они галдят и стучат клювами по палубе над головой, словно целая армия на цепких когтистых лапках. Каждый день перед закатом одно и то же, но сегодня пичуги разошлись похлеще обычного.

Я поднялась с циновки и постучала по потолку. Клиент, спящий в моей постели, захрапел и перевернулся на другой бок, открыв моему взору исполосованную шрамами спину носильщика-кули[3]. Я не осмелилась снова колотить по потолку, боясь потревожить его и лишиться ожидаемых чаевых. Пусть лучше его разбудят птицы.

Как сороки стали предвестниками счастья? Из-за той легенды, над которой любила лить слезы моя мама? Якобы каждый год в разгар лета[4] сороки соединяют крылья, образуя мост через Млечный Путь, чтобы одинокая Ткачиха могла воссоединиться со своим возлюбленным Волопасом всего на одну ночь.

— Почему она просто не осталась с ним? — всегда недоумевала я. — Почему не попросила птиц сложить мост до земли, чтобы они с Волопасом могли спуститься вдвоем?

И всякий раз мама улыбалась такому вопросу.

— Ох, моя большеглазая Йёнг, единственного дня такого чистого счастья может хватить на целый год. Кроме того, нам же захочется рассказать эту историю и следующим летом.

Сейчас как раз стоял разгар лета. Двадцать шестого в моей жизни. Но где же тот мост, по которому можно сбежать отсюда? Где мой Волопас? А сороки гоготали в ответ: «Это не для девиц с цветочных лодок[5]! Не для шлюх! И уж точно не для тебя, Сэк Йёнг!»

От горьких мыслей меня отвлек далекий бой барабанов: так рыбаки колотят по натянутым свиным шкурам, чтобы загнать рыбу в сети, вот только сейчас неподходящее время суток, и у рыбаков ритм медленный и ровный, а тут торопливый и рваный, как удары трепещущего сердца.

Я накинула на плечи шаль, подошла к смотровому окошку, оперлась подбородком на скрещенные руки и уставилась на свой мирок.

Восемь деревянных хижин парили на сваях над затвердевшей грязью, как и всегда. Когда меня продали сюда в детстве, этой севшей на мель джонки[6] тут не было. Теперь она выглядела такой же иссохшей и сгнившей, как старая лодка, за которую расплатились моим юным телом, ставшим ныне опустевшей гаванью. Дальше илистые отмели простирались насколько хватало глаз, пустынные, если не считать старухи на салазках, собирающей илистых прыгунов, и девчушки с ведром для моллюсков, которая сидела в хижине, когда я вернулась через тринадцать лет.

Морской бриз охлаждал мои пот. В воздухе пахло железом и солью: надвигалась буря. Рыба, должно быть, ушла на глубину. Почему же барабанный бой рыбаков стал громче, беспорядочнее?

Где-то на рисовом поле мычали буйволы, жалобно хрюкали свиньи, им в ответ лаяли собаки, галдели сороки. Я и забыла, как здесь бывает шумно.

Я многое забыла про Санвуй. Маленькой девочке эта узкая бухта казалась разверзшейся пропастью, которая могла бы поглотить мир. Я забыла, каково это, когда все пропитано запахом рыбы: каждая доска, каждый камень. Забыла витающий в воздухе солоновато-кислый запах креветок, сушащихся на стеллажах.

А еще ил, ил, вездесущий ил. Черный и мягкий у кромки воды, но обдирающий в кровь маленькие пальцы, когда выкапываешь моллюсков. Растекаясь в глубь суши, ил становился жестче, его испещряли камни и крабовые норы, но он никогда не высыхал настолько, чтобы с гордостью именоваться грязью, и не отпускал никого и ничего, что засасывал: валуны, коряги, выброшенную на берег рыбачью джонку моего отца.

Никто не знал, где мой родитель, куда делся и жив ли.

В гниющем корпусе джонки не осталось ничего ни от отца, ни от матери, от той семьи, которой мы когда-то были: ни лохмотьев веревки, ни даже знакомого пятна на палубе, лишь пустой остов, на который отец променял мою юность и который покинули духи.

Девчушка, собиравшая моллюсков, шлепала по грязи, размахивая ведром; она наклонилась, чтобы рассмотреть что-то, попавшееся ей на глаза. Я отвернулась, но слишком поздно: воспоминания уже нахлынули.

Много лет назад другая девчушка поставила ведро с моллюсками почти на то же место и подобрала ослепительнокрасный гребешок. Я подумала, что подарю его новорожденному братишке или сестренке, что появится на свет со дня на день. Помню, как со смехом взвизгнула, когда краб-отшельник выставил клешню и пощекотал мне руку; я его отпустила, и он унесся прочь. Я цеплялась за это воспоминание на протяжении долгих лет, проведенных на цветочных лодках, вызывая в памяти тот последний прекрасный момент жизни «до»… но я всегда останавливалась на этом моменте, принималась петь, кричать, делать все что угодно, лишь бы не вспоминать того, что было дальше, кровь на полу этой самой каюты… нет, я не могла вынести этой мысли даже сейчас…

Внезапно все стихло, как будто мир затаил дыхание.

Ни барабанного боя, ни птиц, ни ветра… Воздух всей тяжестью навалился на меня.

Шаль соскользнула с плеч, грубая рука схватила меня за грудь.

Его жаркое дыхание заполнило ухо.

— Еще хочу.

Мое отвращение чуть стихало при мысли о его кошельке. Еще один медяк в копилку, где лежали деньги на приличную лодку, которая на этот раз будет принадлежать мне.

— Придется платить за два раза, — процедила я.

— Первый раз слишком быстро.

— Ну, тут уж я не виновата. — Я выдала самую лучезарную свою улыбку и начала было разворачиваться в сторону клиента, как вдруг что-то привлекло мое внимание.

Мимо мыса крался корабль, массивное трехмачтовое чудище, тварь из темного дерева, с парусами, которые заходящее солнце окрасило в алый цвет. Меня поразили яркие выпученные глаза, намалеванные на корпусе.

Нездешний корабль. У местных кантонских судов на носу очень редко вырезают глаза. У фукинскнх вырезают, но круглые, а эти были вытянутые, чуть прищуренные, как у тигра, готовящегося к прыжку.

Кули дернул меня за руку:

— Слышь, сука? Я сказал «хорошо». Плачу двойную цену.

Второй корабль, потом третий, и все с тигриными глазами. В остальном — не более чем потасканные старые джонки. Но меня не касалось, откуда они взялись, если только команда не искала отдыха, который я могла предложить за наличные. Но пока что мне нужно было утихомирить нетерпеливого клиента. На этот раз он получил больше удовольствия от того, что заставил меня по полной отработать деньги, чем от самих любовных утех. Сначала пришлось искусно потрудиться рукой, чтобы привести его в форму. Затем он пристроился ко мне сзади, сначала хрюкнул, а потом замычал, как бык, и начал двигаться в такт барабанному бою, хлеща меня косицей[7] ^[8] по лицу с каждым толчком. Я издавала подобающие ситуации звуки, а сама представляла, чем побалую себя после работы. Ломтики свежей жареной свинины или чашка сладкого соевого творога, а может, его чаевые позволят мне заказать сразу и то и другое.

Резкий стук в дверь каюты так напугал меня, что я едва не оттолкнула клиента, и тот взвизгнул от боли.

— А-Иёнг! — Это была девочка, собиравшая моллюсков. Она стучала все громче.

О чем она вообще думает?! Глупая девчонка забыла, что во время работы меня никогда и ни за что нельзя беспокоить?! Разве я не была добра к ней? Разве не отвела ей передний трюм? И всегда делилась рисом в обмен на парочку моллюсков! Как она посмела мешать мне?!

Защелка выскочила из паза, дверь со скрипом открылась, а я заверещала:

— Ну-ка, вон!

Кули сорвался с места, стукнулся головой о потолок и запутался в штанах.

— Да не ты! — Я попробовала схватить его за ногу, но он увернулся. — Постой! Сначала заплати мне!

Он едва не опрокинул по пути девчонку.

— Деньги давай, ты, черепашье отродье! Заплати мне!

Я сама чуть не сбила с ног девчонку, пока, спотыкаясь, протиснулась в двери, натягивая на ходу мятую одежду. Я даже не успела застегнуть куртку, а кули уже умчался к рисовым полям.

— Смотри, что ты наделала! — Я ухватила девчонку за полу замызганной рубахи и выволокла на палубу. На лице девочки смешались пот и слезы.

— А-Йёнг, я…

Безошибочно узнаваемый треск мушкетного выстрела пронзил воздух.

Сороки сорвались с палубы, образовав над головой стрекочущий черный смерч, и с пронзительными криками улетели в сторону темнеющих холмов.

Девчонка схватила меня за руку и ткнула в сторону моря:

— Пираты!

Я насчитала пять джонок. Матросы из джонок перелезали через поручни в сампаны[9], другие прыгали прямо в воду. На фоне заходящего солнца они напоминали вырезанные из бумаги фигурки театра теней. Никто не учил меня, что делать в случае нападения пиратов. Они собираются грабить? Убивать? Что они сделают с женщинами и девушками?

— Беги! — завопила я.

Вернувшись в каюту, я открыла сундук, вытащила лучшую шелковую куртку и стеганую жилетку. Что еще уберечь от пиратов? Я порылась в небольшой кучке безделушек — шпильки, медные браслеты, помятое зеркало — жалкие остатки моей прежней жизни. Можно все отдать бандитам, кроме гребня из слоновой кости, который я аккуратно сунула в волосы.

Я оттащила циновку в сторону, сунула руку под половицу и вытащила кошелек, в котором успокаивающе позвякивали монеты.

Девочка закричала с порога:

— А-Йёнг! Они идут!

— Не жди меня! Беги!

Я сунула руку глубже, пока не нащупала тапочки. Вышивка зацепилась за что-то, и пришлось легонько дернуть. Повредила несколько нитей. Я прижала мягкий шелк к щеке, как будто тапочки все еще хранили тепло маминых ног.

Я надела куртку и жилетку, все остальное распихала по карманам, выбежала на палубу и, нигде не задерживаясь, сиганула вниз, на затвердевшую грязь.

Первая партия пиратов двигалась по колено в воде. Все новые и новые налетчики спрыгивали с сампанов и джонок. Уворачиваясь от куч рыбьих костей и выброшенных сетей за рыбацкими хижинами, я догнала девчонку, присевшую на краю рисового поля. Вот дуреха! Почему она не убежала вперед?

Тучи комаров преследовали нас через поле и сдались только после того, как мы ринулись через пальмовую рощу.

Но впереди нас ждало кое-что похуже жалящих насекомых. У деревенских ворот местные жители, вооруженные бамбуковыми шестами, не давали семьям рыбаков укрыться внутри.

Один из селян заметил нас и грозно замахал шестом, и я потащила девчонку за руку, подгоняя ее.

— А-Йёнг, я не могу так быстро!

— Придется, если мы хотим проскользнуть мимо этих пунти!

Рыбаки из соседних хижин пытались прорваться через заграждение, но где уж им тягаться с вооруженными крестьянами.

В толпе защитников деревни я узнавала мужчин, побывавших в моей постели, хотя это мне сейчас никак не помогло бы. Эти крестьяне и мелкие торговцы называли себя пунши, то есть «коренной народ», и для них мы с девчонкой и мои соседи-рыбаки были всего лишь никчемными танка, то есть «людьми, живущими на лодках», и мало чем отличались от пиратов, которые сейчас кишмя кишели на отмели.

— Сколько этих уродов обманывали тебя, когда ты приносила моллюсков? — спросила я.

Девчонка пыталась говорить на бегу.

— Я., не знаю. Много…

— Теперь твоя очередь обхитрить их.

Я потащила ее с тропинки в заросли высоких сорняков. Крестьяне кричали нам вслед, но здесь у нас было преимущество. Чтобы перехватить нас, им пришлось бы пробираться через густую траву, после которой будешь чесаться до конца дня.

В просвете между домом и огороженным свинарником мы смогли перевести дух. Оттуда мы попали в переулок, а потом завернули за угол и влились в толпу, двигавшуюся по рыночной площади. Мужчины тащили на спине пожилых родителей, старшие дети — младших, многие женщины отстали, ковыляя на крошечных ножках-лотосах[10]. Они, может, и изящнее нас, девушек-танка, которые не бинтовали ног, но, по крайней мере, мы в состоянии бежать, чтобы спастись. Все спешили в храм Кун Ям[11], прежде чем ворота захлопнутся,

Я провела девочку по краю толпы мимо лавки, где торговали соевым творогом, а потом мимо кузницы, с трудом протиснувшись через многочисленное семейство аптекаря, чья родня уносила драгоценные травы и грибы подальше от пиратов.

Наконец вдали появился храмовый комплекс, окруженный морем людей.

— Наш единственный шанс — попасть внутрь, — сказала я.

Между нами внезапно влезла женщина с дикими глазами и дернула девочку за волосы — возможно, в поисках своей пропавшей дочери. Я не успела дотянуться до нее, как мне в лицо ударила птичья клетка. Сумасшедшая растворилась в толпе. Я выплюнула перо, и мы ринулись дальше. Молельный зал и чердаки храма были битком набиты, а маленький дворик кишел людьми. Монахи пытались закрыть тяжелые деревянные ворота, но мимо них просачивались целыми семьями, игнорируя крик: «Только женщины и дети!»

Это же мы: ребенок и двадцатишестилетняя женщина.

Я подхватила девочку и бросилась к сужающемуся входу вместе с десятью или двенадцатью другими страждущими, и уже ухватилась за край ворот, когда из меня внезапно выбили дух.

— Танка тут не место! Прочь, шлюха!

Толстый китаец без шеи и с грушевидной фигурой погнал нас прочь. Он не был монахом: просто какой-то местный поборник справедливости. Я отпустила девочку и попыталась обойти его. Толстяк повторил мои движения. Мы продолжали этот танец крабов, а окружающие лаяли на нас, как собаки:

— Ганка-шлюха! Ганка-шлюха!

Девочка пнула толстяка по ногам.

— Иди в храм, — приказала я. Вместо этого она вонзила ногти в его плоть.

Толпа глумилась все громче.

— Ганка-шлюха! Курица[12], живущая на воде!

Толстяк решил ткнуть девчонку шестом. Я схватилась за палку, пытаясь лишить противника равновесия, но он размером и темпераментом напоминал разъяренного буйвола.

— Шлюха! Грязная тварь…

Ворота храма закрывались. Всего три-четыре шага влево, и я смогу проскользнуть внутрь. Буду в безопасности. Буду свободна. Но как же девчонка? Пока я оторву ее от ноги толстяка, ворота уже закроются, оставив нас обеих на милость пунши и приближающихся пиратов. Я не виновата, что девчонка совершила такую глупость, и все же она пыталась спасти меня.

Крики вонзились мне в уши, пробирая до костей. Я поднырнула под качающийся шест, сорвала девчонку с ноги обидчика и буквально швырнула в сужающуюся щель между воротами и стеной, после чего сама бросилась следом, но было слишком поздно. Ворота захлопнулись перед самым моим носом, зажав рукав куртки огромными деревянными челюстями. Я стучала и пиналась, едва слыша собственный голос:

— Откройте! Я вам заплачу!

Ответом мне был грохот засова, который вставили в паз.

Теперь я стала мишенью для любой кары, которой возжелал бы для меня толстяк-пунти. Я повернулась к своему мучителю, но он растворился в бегущей толпе.

В дальнем конце переулка в лучах заходящего солнца в деревню хлынули пираты.

Я попыталась высвободить рукав, но шелк не поддавался. Упершись одной ногой в ворота, я наконец выдернула куртку, оставив в шелке зияющую рану.

В нескольких шагах появился первый пират в черной повязке. Стоявший рядом старик замахнулся на него палкой. Свист ножа, после чего трость и удерживающий ее кулак скрылись в брызгах крови. Мимо протащили за волосы женщину. Куда бежать? Переулок превратился в бурлящий котел, где сталкивались множество тел, хаотично двигаясь в разных направлениях.

Увидев какого-то парнишку, протискивающегося в узкую щель между домами, я рискнула и рванула сквозь толпу. Переулок был угольно-черным, и здесь жутко несло выгребной ямой, зато можно было спрятаться до конца налета. Я поскользнулась на чем-то жирном, рухнув на кучу мусора, когда на стенах заплясал свет факелов.

Я свернулась калачиком, зажмурилась и затаила дыхание. Какой-то парень с клочковатой бородой поднял фонарик и заглянул в переулок, оскалив зубы, словно заметил меня.

Я обдумывала защиту: вонзить ему ногти в глаза или резко ударить кошельком? Комок мусора в лицо, вероятно, лучшее решение.

Второй пират похлопал бородатого по плечу, и через мгновение они скрылись.

Я, спотыкаясь, вышла с другого конца переулка на затянутую дымом улочку, залитую красным светом. Две женские фигуры выбежали из горящего дома, за ними гнались бандиты. Бумажное окно в нескольких шагах от меня вспыхнуло. Где-то внутри молила о пощаде женщина.

Все стало ясно. Мужчины налетчиков не интересовали. Половину девушек взяли с цветочных лодок и отдали на потеху пиратам. Но я не собиралась туда возвращаться. Лучше уж умереть.

Голоса заполонили переулок у меня за спиной. Отступать некуда. Я жалась к стенам, пробираясь сквозь сумерки подальше от костров, и чуть не провалилась через открытую дверь в темную пустоту, где явственно пахло жареной курицей. Это был чей-то задний двор.

Я подергала дверь с другой стороны, но обнаружила, что она крепко заперта.

— Я ев деревни. Впустите меня! — Но в ответ на стук лишь истерично залаяла одинокая собака.

Полуразрушенная каменная стена служила грубой лестницей, ведущей на крышу. Легкий дождь слегка увлажнил черепицу. Просунув пальцы сквозь щель, я смогла подтянуться, выбраться на крышу и лечь плашмя. Черепица больно колола в грудь. А нет, это мое сердцебиение. Помедленнее, сердце. Здесь ты в безопасности.

С крыши я могла видеть рыночную площадь и разворачивающуюся внизу адскую драму. Одни пираты выбегали из лавок с мешками награбленного, другие гнали женщин по грязному переулку. Собаки, встревоженные пожарами, мчались в разные стороны.

Я так вцепилась в черепицу, что даже оторвала одну. Я боялась, но меня пугали не пожары и не судьбы людей, которых я узнавала в зареве огня. Даже в детстве деревня казалась мне чужой. Достаточно вспомнить насмешки, которыми меня осыпали: «Грязная танка! Растет без матери! Дочь пьянчуги!», «Оставь рыбу и проваливай. Нет, больше я тебе не заплачу». Из новенького появилась только «шлюха-танка», но смысл не особо изменился. Местные всегда относились ко мне с презрением. Так что при виде пожарищ у меня в душе ничего не дрогнуло. Я боялась только за себя.

Где-то внизу закричала женщина. Я знала, что лучше не высовываться, но подползла к краю крыши и посмотрела вниз.

Крупный мужчина повалил девочку-подростка на землю, а двое других бандитов стаскивали с нее брюки. Отвращение к мужчинам было сильнее, чем жалость к девушке: она была пунти и в обычных обстоятельствах бросила бы в мою сторону осуждающий взгляд. Так или иначе, у меня не было возможности что-то изменить.

Черепица сломалась у меня в руках. Мне так и хотелось скинуть ее и посмотреть, как острый осколок падает прямо на башку бандита. Если этот здоровяк подойдет чуть ближе, а я вовремя отпряну…

Чья-то рука обхватила меня за лодыжку и чуть не оторвала мне ногу.

— Спускайся! — раздался хриплый мужской голос. — А не то они тебя заметят!

Я попыталась вырваться, но он вывернул ногу так, что едва не сломал. Маленькие поросячьи глазки буравили меня в полумраке.

— Тогда пустите меня внутрь! — шепнула я.

— Ну, если бы ты не была шлюха-танка… — Мужик говорил так, словно я его отвлекла от распития вина. Он выкрутил мою несчастную лодыжку еще сильнее.

— Пустите меня! Я вас бесплатно обслужу!

— А это не тебе выбирать. Ты меня в любом случае обслужишь. — Он потянул меня за ногу.

Я поехала по скользкой от дождя крыше.

— Отпустите. Я сама.

— Лживая шлюха! Обмануть меня решила?

Он потянулся ко второй ноге. Затем раздалось удивленное хрюканье.

Гора темной плоти скользнула вниз; одна рука у него болталась, другая крепко сжимала мою лодыжку. Я пыталась схватиться хоть за что-то, надеясь удержаться, но слишком поздно поняла, что все еще держу в руках обломок черепицы.

Мужик всей тяжестью рухнул в темноту, волоча меня за ногу.

— Отпустите!

А потом цепляться уже было не за что. Ноги болтались в воздухе, кругом полыхало размытое пламя. Я поняла, что падаю. Казалось, падение никогда не закончится. Если раскинуть руки, смогу ли я полететь, как птица?

Головой я ударилась обо что-то ни твердое, ни мягкое. Жизнь утекала в темноту и тишину.

Так вот ты какая, смерть.

Тьма. Оцепенение.

Что-то ткнуло мне в спину. В ушах зазвенел чей-то смех. Щеки вспыхнули. Ко мне вернулось зрение. Глаза сфокусировались на пламени: кто-то поднес факел мне к лицу.

— Богиня свалилась с небес! — Один из пиратов рывком поставил меня на ноги, а второй наклонился поближе и осклабился.

Меня окружали мужчины, все в черном, если не считать молоденького паренька, который выделялся своей фиолетовой повязкой. Он что-то подхватил с земли и помахал у меня перед носом. Гребешок из слоновой кости! Я попыталась выхватить его, но руки мне крепко скрутили сзади. Паренек рассмеялся и сунул гребешок в складку повязки, намотанной на манер тюрбана.

— Повезло, что ты приземлилась на него, а не наоборот, — хмыкнул пират.

Я не понимала, о чем он толкует, пока меня не развернули посмотреть.

Мужик, напавший на меня на крыше, лежал скорчившись на земле, сломанная черепица застряла у него за ухом.

— Нам всем повезло, — сказал пират, могучий, как ствол дерева. Он кивнул своему приспешнику, который связал мне запястья за спиной и подтолкнул вперед. Деревня горела вокруг, и даже дождь был не в силах потушить пламя.

Смерть была огнем.

Мой похититель подогнал меня к веренице шаркающих женщин. Нет! Я не хочу снова быть рабыней. Лучше даруйте мне настоящую смерть!

Я пиналась, пытаясь попасть ему между ног, но тщетно, зато в ответ меня наградили парой оплеух и ударом колена под зад. Остатки сил утекали из меня, как ледяная река.

Смерть была льдом.

Смерть была камнями и обломками, вонзавшимися в ступни. Смерть была кулаками и пиками, толкающими меня вперед. Плечи пульсировали от боли, спутанные волосы падали на лицо, но я не могла откинуть их назад. А еще я видела распластанные фигуры, освещенные масляно-золотым сиянием, — одни двигались, другие лежали неподвижно, словно бревна.

Я слышала шипение змей — или это были смех призраков и шипение капель дождя, падающих на раскаленные угли.

Смерть насмехалась надо мной, когда я проходила мимо последних домов, где у меня над головой сороки, одураченные пожарищами и принявшие их за второй закат, весело загорланили на деревьях.

Буря поглотила луну и звезды. Крики пронзали тьму при каждом рывке корабля. На палубе под проливным дождем и ветром теснились около пятидесяти женщин и девушек. Я догадалась по качке, что мы стоим на якоре за отмелью у северного мыса в бурных водах, слишком далеко от берега, чтобы уплыть.

Некоторые женщины жались друг к другу и рыдали, а другие, в том числе и я, сгорбились у парапета, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды.

Я приготовилась к очередной гигантской волне, хотя ничего не могла поделать, кроме как вонзить ногти в щели в досках настила. Волна с силой ударила по поперечной балке, окатив пленниц холодными брызгами и накренив корабль под визг женщин и завывания ветра. Морская вода на щеках на вкус напоминала слезы.

Обо мне нигде и никто не станет скучать. У меня нет родных, чтобы потребовать выкуп, так что пользы от меня не больше, чем от кормовой рыбы: считайте, уже покойница. В лучшем случае стану «кормовой рыбой» для очередного борделя. Надо выбираться отсюда, пусть даже я рискую утонуть.

Вспышка молнии вдалеке позволила мельком увидеть берег, но это продлилось слишком краткий миг, чтобы наметить ориентиры и прикинуть расстояние. Хватит ли у меня сил доплыть? Маловероятно в такую погоду, даже если я смогу найти направление в темноте и если течение не унесет меня.

Желтоватый свет залил главную палубу внизу. Какая-то фигура пробежала через нее и исчезла в переднем люке. Что-то глухо стукнуло, и свет исчез. Пираты укрылись внутри, а значит, можно попробовать украсть сампан; правда, потребуется помощь.

Я подняла ноющее тело и оперлась о перила. Все мысли о побеге растворились в дожде и брызгах, вонзавшихся в кожу лица. Белая пена на воде потянулась ко мне, как пальцы, маня в глубины.

Но я была умнее девушек с цветочных лодок, которые делали такой ужасный выбор. Не знаю, трусость или храбрость удержали меня от этого шага. Пока что нужно быть начеку. Когда подвернется подходящий случай, я выберу между трусостью и мужеством и в любом случае обрету свободу.

Ветер и ливень утихли, и корабль слегка покачивался. Внизу снова появились огни. На этот раз я жаждала темноты.

Люди с факелами заполонили ют с обеих сторон, выкрикивая скабрезности. Женщины наталкивались друг на друга, бросаясь к противоположному ограждению. Те, что сидели, цеплялись за соседок и кричали, обращаясь к небесам.

Пора прыгать? Но смогу ли? Я спрятала лицо и скрылась в тени.

Пират с длинной косматой бородой склонился надо мной, сжимая в одной руке факел, и протянув вторую, как клешню.

— Симпатичная, — сказал он, но имел в виду не меня.

Молодая женщина рядом со мной взвизгнула, как мышка, когда он схватил ее за челюсть.

— Кто твой муж, красотка?

Она сжала зубы и застонала. Косматая Борода потянул ее за подбородок, заставив подняться.

— Как его зовут?

Она задыхаясь прошептала:

— Чань.

— Ну что, госпожа Чань, и чем занимается твой муженек? Пока пираты столпились вокруг пленницы, я неуверенно отползла в сторонку на четвереньках.

Другой пират ударил извивающуюся женщину.

— Отвечай! Чем он занимается?

— Он дрово… — Она сглотнула. — Дровосек…

Косматая Борода запрокинул башку и скривился.

— И сколько же стоит хрупкая молодая жена благородного дровосека Чаня? Посмотрим товар лицом.

Он разорвал на ней куртку и поднес факел к обнаженной груди.

— Как считаете, братья? Хватит сотни серебряных монет, чтобы вернуть эти спелые плоды их хозяину?

Я проползла еще пару шагов. Деревянные ящики в углу могли стать неплохим укрытием.

В последний раз я видела ту девушку перекинутой через плечо мужчины, спускавшегося по лестнице. За ним последовали другие, волоча за собой женщин, которые пинались и царапались, пока их похитители смеялись. Пришлось шевелиться быстрее. Я ползла на четвереньках, пока густая тень ящиков не оказалась всего в двух-трех шагах от меня.

Девушка не старше тринадцати лет выскочила передо мной и одним прыжком преодолела расстояние до ограждения. Будучи пунти, она, разумеется, не умела плавать. Какой-то мужчина бросился к ней и схватил за воротник, но воротник остался у него в руках, а девушка с криком исчезла за бортом.

Повезло девчушке. Тот же мужчина обратил внимание на меня. Я оставалась вне его досягаемости, но прятаться было слишком поздно. Вдалеке показались слабые очертания холмов. Скоро взойдет солнце. Придется рискнуть и плыть.

Я напрягла мышцы — сейчас или никогда.

Голова, шея и плечи вспыхнули от боли. Кто-то рывком поднял меня с палубы.

— Кто эта нежная маленькая бабочка, готовая улететь?

Я нацелилась коленом в пах похитителя, но тот вовремя отпрыгнул. Пират потянул меня за волосы с такой силой, что едва не вырвал их с корнем, и прижался своим лицом к моему.

— И куда это ты собралась, бабочка?

Губы, похожие на слизняков, растянулись в отвратительную ухмылку, а глаза превратились в узкие щелки.

Я цапнула его ногтями по лицу и ожидала, что в ответ получу ножом в живот. Вместо этого он рассмеялся и отвернул мою голову в сторону.

— Больше похожа на разъяренную змею. Как считаете, братья? Имеет ли смысл…

Мой кулак врезался ему в кадык. Пират ослабил хватку и отшатнулся. Я бросилась к просвету, откуда только что сиганула за борт девушка-пунти.

Еще два шага…

Кто-то поставил меня на колени, а к горлу прижали кинжал.

— Вы хотите зарезать ее, капитан? Или позволите мне…

Налетчик лезвием подтолкнул мою челюсть вверх, пока я не встретилась взглядом с человеком, которого только что ударила. Итак, он капитан этой жалкой джонки, потерявший лицо перед всей командой из-за меня.

Капитан пиратов кашлянул в кулак, потом посмотрел на свои пальцы, медленным движением вытянул руку в сторону, откинулся назад и повернулся всем телом, как при замахе топором. Костяшки врезались мне в череп. Палуба и небо поменялись местами. Я ударилась головой о деревянные доски.

Капитан встал надо мной и сплюнул.

— Отнесите эту суку-змею в мою каюту.

В каюте пахло плесенью и прогорклым маслом. Лучи восходящего солнца просачивались сквозь щель в ставнях, едва освещая тесное помещение, единственным украшением которого был алтарь сзади. Большая фарфоровая фигура покровительницы моряков Тхин Хау, прищурившись, взирала на меня сквозь сумрак. Толстые балки висели так низко, что мне пришлось бы наклониться — если бы я вообще могла встать.

Я лежала, свернувшись калачиком, со связанными руками и ногами, как краб на рынке, пытаясь унять зуд под мокрой одеждой, а каждое касание ребрами о голый пол вызывало боль в боку. В горле пересохло, гортань распухла, и я с трудом дышала.

Дико хотелось пить. Вот бы сбежать, прыгнув с корабля или провалившись в сон. Мне хотелось заглушить стук и крики, которые не стихали прямо над головой.

Скрипнула защелка. Дверь отворилась. Капитан вошел, даже не взглянув в мою сторону. Сгорбившись под низким потолком, он приблизился к алтарю, воскурил благовония, поклонился и забормотал молитвы. Ароматный дым обжег мне горло.

— Ты строптивая, бросил капитан через плечо. — И красивая. Кто твой муж? — Приняв мой кашель за грубый ответ, он бросился на меня. Кинжал в ножнах подпрыгивал у него на бедре. — Ну-ка быстро. Имя мужа! — Он рывком усадил меня и наклонился ближе. От него воняло, как после ночной пьянки.

Я хотела было выдумать себе мужа. Но что произойдет, когда приспешники сообщат капитану правду? Он меня убьет или, что еще хуже, оставит при себе.

— Говори, сестричка! — Он схватил меня за подбородок.

Я попыталась вывернуться, но он сильнее сжал руку.

— Развяжи меня, — прохрипела я.

— Сначала скажи. Ответь на вопрос.

— Развяжи меня!

Я дернула головой в сторону и вонзила бы зубы ему в запястье, если бы не его молниеносная реакция.

Я даже не успела заметить движение, с которым он отвесил мне оплеуху, затем еще раз и еще. Я упала, брыкаясь и натягивая веревки с криком:

— Развяжи меня! Развяжи меня! Развяжи меня! — Затем мой вопль превратился в неконтролируемый кашель.

За дверью раздался чей-то голос:

— Капитан! Казначей говорит…

— Не сейчас. Принеси кувшин с водой.

Глаза у меня слишком опухли и воспалились, чтобы держать их открытыми, да и не хотелось видеть злорадство, которое явственно сквозило в голосе моего мучителя. Я слышала, как он сдвинул глиняную крышку, как с журчанием полилась жидкость. Капитан запрокинул мне голову, прижал миску к губам. Так кормят на фермах больную скотину. Я зажмурилась и крепко сжала губы. Вода потекла по подбородку.

— Развяжи… — Я приготовилась к очередной пощечине.

— Сними с нее путы, — распорядился истязатель.

— Капитан…

— Слышал, что я сказал?

— Hо…

— Немедленно!

Матрос ослабил веревку. Я сжимала и разжимала руки, чувствуя, как они возвращаются к жизни.

Капитан снова окунул миску в кувшин с водой, а другой рукой разжал мне челюсть. Затхлая вода наполнила рот.

Я открыла глаза, чтобы прицелиться, и выплюнула жидкость ему в лицо.

— Собака! Отпусти меня!

Матрос замахнулся абордажной саблей, но капитан жестом остановил его, вытер глаза и, к моему удивлению, осклабился.

— Твой муж, должно быть, силен как бык, если может совладать с такой дикой змеей.

— Нет у меня мужа. Семьи нет. И денег для тебя нет.

— Такая сногсшибательная красотка — и без мужа? — Он посмотрел на свой сломанный ноготь и отгрыз его.

Я покрутила головой в сторону иллюминатора. Матрос присел у входа, прожигая меня взглядом.

— Эти коровы там, наверху… — Капитан возвел глаза к потолку. — Теперь все они принадлежат мне. Если никто не заплатит выкуп, я продам их своим ребятам. Сорок серебряных монет за самых красивых. — Его ладонь коснулась моей груди. — За тебя, думаю, восемьдесят.

— Я заплачу, — предложила я, наклоняясь вперед, чтобы выдержать его взгляд и отвлечь внимание от выпуклых карманов жилетки. — Дам сто, только отпустите!

— Ты же сама сказала, что нет ни семьи, не денег.

— Она лжет, — буркнул матрос. — Просто отымей эту бесполезную суку и скорми ее рыбам.

— Серебро у меня дома, — соврала я. Если удастся убедить их доставить меня на берег, то что? Об этом я подумаю после. — Дам тебе двести — все, что у меня есть.

Капитан взглянул на матроса:

— Что скажешь?

— Что она лживая дрянь.

Капитан кивнул и положил руку на ножны с кинжалом. Он жестом велел матросу выйти, затем вытащил кинжал и швырнул на пол на такое расстояние, чтобы я не могла дотянуться, а потом погладил меня по бедру.

Раньше я уже видела подобный взгляд десять тысяч раз: разыгрывающий соблазнение со сквозящей угрозой, приглашающий сделать следующий шаг, разжигающий желание. Мы оба притворялись, будто у меня есть выбор. Если я доведу игру до окончательного триумфа капитана, даст ли он шанс моей лжи? Что-то опасное кипело за толстыми губами, пряталось за каменным подбородком и скулами, устремленными к небу.

Он провел пальцами по моему носу и погладил губы, его дыхание увлажнило мои щеки. Я очень медленно откинула голову назад, округлив губы и выгнув язык наподобие орхидеи, манящей пчелу. Два грубых пальца скользнули мне в рот.

Я с силой укусила их.

Кожа у капитана оказалась горькой, обгрызенные ногти царапали язык. Я впилась в пальцы зубами, зажав костяшки между плотно сжатыми челюстями. Я словно превратилась в животное, не думающее ни о смерти, ни о последствиях, только об освобождении.

Насильник занес вторую руку для удара, но у меня-то обе руки были свободны, и я вывернула ему предплечье. Горло заполнилось соленой кровью и слюной, я задыхалась, но челюсти сжались сильнее. Он ударил меня коленом в живот, лишив нас обоих равновесия. Голова капитана с громким стуком ударилась об пол, а моя уткнулась ему в грудь. Он воспользовался удобным положением, чтобы с силой дернуть меня за челюсть. Каждый мускул на шее горел огнем, моля, чтобы я сдалась.

Я двинула себе кулаком в подбородок.

Зубы вонзились в кости и сухожилия. Крик пирата показался мне глухим шипением питона.

Кто-то выкрутил мне руки за спиной, едва не сломав плечи. Я открыла рот, а матрос уперся мне коленями в живот.

— Я же говорил, надо убить ее, — проворчал он.

Капитан встал на колени рядом, осмотрел свою руку и вытер окровавленные костяшки о мою щеку. Его лицо было скрыто в тени, я видела лишь черные щелочки глаз и волчью ухмылку.

— Прекрасна, как бабочка, свирепа, как тигр!

Он прижался своими губами к моим и задушил меня сухим поцелуем.

— Скажи ребятам, что я нашел себе жену.

Меня оставили наедине с мухами.

Судя по пробивающемуся через ставни свету, сейчас был полдень. Кто-то вставил в щеколду окна клин, явно чтобы не дать мне сбежать. Но им не стоило беспокоиться: любая попытка шевельнуться отдавалась острой болью в спине, словно в меня втыкали мечи. Голова распухла и казалась пустой, как рыбий пузырь. Я снова провалилась во тьму.

Аромат свежего риса ударил в ноздри. Я открыла глаза и увидел миску, зажатую в костлявой руке, а потом мой взгляд скользнул вдоль выцветшего серого рукава до морщинистого лица старухи. Желудок заныл. Сколько дней я уже не ела? Старуха помогла мне облокотиться о плетеную подушку и сунула миску в руки. Я с жадность поглощала рис и вяленую рыбу, почти не жуя и не переводя дыхание, но потом в горле застряла кость, и пришлось откашляться прямо на коврик.

— Значит, ты жена.

О чем она толкует?

Тут я вспомнила и покачала головой. Уже не первый раз мужчина заявлял о своем намерении взять меня в жены, обычно осипшим от выпивки голосом, но забывал об этих словах к следующему визиту. Я собрала пальцем остатки рисовых зернышек с краев и слизнула их.

Старуха развязала мешочек с нитками и иголками, затем расстелила на коленях алый платок. На нем виднелась незаконченная вышивка — желтый цветок. Она продела в иголку желтую шелковую нить.

— Говорить-то умеешь? — поинтересовалась она.

Я выплюнула рыбные кости себе на ладонь.

— Ничья я не жена.

— Ха! Тебе повезло, что это Ченг Ят, а не одна из его обезьян.

— Значит, так зовут этого выродка!

Старуха рассмеялась, не отрывая взгляда от вышивки.

— Ты о нем не слышала?

— О ком? С чего мне знать о каком-то мелком морском бандите?!

— Поосторожнее, девочка. Он у нас большой человек. Слыхала о Ченг Синг-кунге?

Я собрала остатки риса с брюк.

— Патриот династии Мин, — пояснила старуха. — Выгнал рыжеволосых дьяволов[13] с Тайваня. Но его называли пиратом. Он прапрадедушка Ченг Ята по отцовской линии.

Я пожала плечами: не нужны мне уроки истории, лучше дайте сампан, чтобы добраться до берега.

Старуха раскудахталась: мол, никогда не встречал человека более невежественного, чем я.

Увы, последняя порция риса не задержалась во мне и вернулась обратно в миску. Я отставила посудину и поковыряла в зубах ногтем.

— Не слишком-то с тобой весело. Не разговариваешь, только блюешь. — Она выхватила вышитый тапочек у меня из кармана. — Это что у тебя такое?

— Отдай!

Она изучила зацепку на вышивке и полезла в свой мешочек.

— Давай починю.

— Нет! — Как посмела незнакомая старуха даже просто прикоснуться хоть к одному волокну того, что досталось мне от матери! Я сунула тапочки в карман, а потом закрыла лицо рукавом. Будь проклятая эта старая ведьма, заставившая меня плакать.

— Рукав порвался. Может, позволишь мне зашить, пока ткань совсем не разъехалась…

— Помоги мне выбраться отсюда, — прошептала я, пытаясь сдержать мольбу в голосе.

— Ах…

— Серьезно. — Я похлопала по другом карману, где лежал кошелек. — Я заплачу.

— Не глупи! Женщине не так уж плохо на таком корабле. Лучше, чем там, откуда ты родом.

— Что ты имеешь в виду?

Старуха усмехнулась.

— Ты живешь на воде, как и мы. Это понятно с первого взгляда. Но твои руки… — Она погладила мою кожу, словно щупала ткань в лавке. — Такие длинные и гладкие пальцы. Не знавали мозолей от грубых веревок и порезов от рыбьей чешуи. Зато у тебя полный кошелек! Догадываюсь, к какой лодке ты привыкла. Плаваешь на спине, верно?

Я швырнула миску через всю каюту, и осколки разлетелись по полу.

— Глупая пат куа[14]! Убирайся!

Моя стражница скривилась и продолжила вышивать.

— Девочка, нет ничего постыдного в том, чем ты занималась. — Она сделала узелок на нитке, убрала вышивку и по дороге к двери собрала осколки фарфора, взглянув на меня на прощание. — И быть женой морского капитана не стыдно.

Я зажмурилась, из глаз покатились слезы. Что старая ведьма могла знать о стыде?

Впервые я познала стыд в семь лет.

На пляже были только я и кулики, а во время отлива — еще и прыгуны. А-ма[15] называла этих рыбок, которые всю жизнь прожили в грязи, родственными душами. В тот день она выставила меня из дома, сказав, что к тому моменту, как я вернусь, у меня может появиться братик или сестричка.

Мне предстояло наполнить ведро моллюсками, но я не спешила. Хотела собрать побольше всяких красивых штучек: камешек такого синего цвета, что он мог бы сойти за драгоценный, ярко-красную раковину морского гребешка.

А-ма понравится. Она повесит украшения на балку, и получатся крошечная луна и миниатюрное солнце, чтобы осветить наш дом. Или же я подарю их новорожденному брату. Я надеялась, что это будет брат.

Я подняла раковину и завизжала со смехом, когда краб-отшельник вытянутой клешней пощекотал мне ладошку.

Потом ветер донес издалека мое имя.

Женщина из соседнего дома на сваях махала мне рукой. Я потащила тяжелое ведро, но соседка жестом велела поторопиться. Что-то было не так. Тогда я бросила моллюсков и побежала.

С порога я почувствовала запах крови и услышала слабый стон матери.

Отец кричал и топал ногами. Лицо А-ма белело на фоне матраца, по которому растеклось большое темное пятно. Рядом с ней лежало нечто, завернутое в окровавленную тряпку.

Отец заорал мне:

— Это твой брат! Смотри, что она наделала!

А-ма попыталась заговорить, но он перебил ее:

— Не надо было так сильно тужиться! Не могла дождаться! Эти тетки… Чой-тай, будь она проклята! «Тужься!» — все, что они могут сказать. Зачем так торопиться? Мальчику нужно подготовиться к выходу! Почему ты послушала этих ведьм? — Он схватил А-ма за плечи и встряхнул, как мешок, словно надеялся извлечь из нее другого сына.

Я оттолкнула отца и ударила его в грудь.

— Мама не виновата!

А-ба[16] оттолкнул меня, потом сел в углу и принялся бить себя кулаками по голове.

— Хочу сына[17]!

Я ни разу не видела, чтобы отец плакал, но сейчас он был близок к этому.

Остаток дня я убиралась, а отец валялся на палубе, заливая горе вином. Кровь текла между ног А-ма и остановилась только под утро.

Весь следующий день я сидела рядом, по ложечке подливая маме в рот бульон. Потом легла рядом, не смея пошевелиться, пока мамины пальцы слегка поглаживали мои волосы.

Ближе к ночи она прошептала что-то о пакете под половицей. В лунном свете я развернула пыльную бумагу и нашла пару красных вышитых тапочек.

А-ма с трудом втянула воздух, а потом ее голос зашелестел, словно ветер сметал пустые раковины:

— Наденешь на свадьбу.

В мои семь лет последние слова матери казались пустой тратой времени. Свадьба означала семью, такого мужчину, как отец, и короткую жизнь, как у матери.

Я вышла, чтобы сообщить А-ба печальную новость. Он разбил винный кувшин о палубу.

— Чем, скажи на милость, мне заплатить за два гроба?!

Но это, старуха, было лишь самое начало стыда.

А-ба называл меня Тай-тай. Такое прозвище часто давали дочерям наши соседи. Оно означало «приводящая младшего брата». Отец произносил его с радостью, почти граничащей с нежностью, но даже маленькой девочке вроде меня был ясен смысл: я стала препятствием на пути к рождению сына. Мое имя служило заклинанием. Я была не я.

Отец не забыл это прозвище и спустя долгое время после того, как оно утратило смысл и я осталась единственной из его родственников. Он называл меня Тай-тай, пока обучал навыкам, которым в других обстоятельствах обучал бы сына.

Он показал мне, как ловить рыбу. А еще — как ориентироваться в море, правильно сушить сети и обмазывать их яичным белком, если есть лишние деньги, которые отец не проиграл и не спустил на выпивку.

А-ба также научил меня предсказывать погоду: карканье вороны сулило сильный ветер и дождь, гусиное перо на воде говорило о приближении бури.

Предзнаменования были сплошь дурными, что-то запрещали, заставляли чего-то бояться.

Я гордилась тем, что умею орудовать гребным веслом-юлиу. Иногда мне приходилось вставать на цыпочки, чтобы при сильных течениях развернуть лодку. Но в штиль и на мелководье я гребла не хуже мальчишек в два раза старше меня.

Тем не менее, я ненавидела море. Работа была тяжелой, напряженной и скучной одновременно. Солнце нещадно палило. Шквалистый ветер грозил утопить. Акулы были врага-ми, дельфинов и черепах вообще запрещалось трогать. А еще ритуалы: молитвы и подношения морю и небу, благодарность за попутный ветер, за каждый мыс и поворот реки. По крайней мере, на воде А-ба мог винить в своих бедах проклятых богов. Он навеки был заперт в своем темном мире.

Близилось мое тринадцатилетие. Свадьба маячила впереди, как приближающийся ураган, который унесет меня прочь, но мы с отцом никогда не обсуждали ее. А-ба говорил, что мы предназначены друг другу судьбой, хотя эти слова меня раздражали. Каждое упоминание о судьбе было похоже на прогноз погоды: выбор между просто плохим и худшим.

Судьба не имела ничего общего с богами в тот вечер, когда он завалился домой пьяный, крича, что его обманули пунти. Ничего необычного, ведь отец почти каждый день злился на несправедливость, с которой столкнулся у торговцев рыбой или во время игры в фан-тхан[18]. Но в тот вечер А-ба отказался от еды и заперся в каюте. Всю ночь я слышала, как он что-то крушит.

Два дня отец не высовывал носа и не разговаривал со мной.

Я оставляла еду под дверью. Иногда он забирал ее, в других случаях птицы добирались первыми.

Затем к нам явились двое мужчин и выбили дверь. Отец умолял их и что-то обещал, хотя я не понимала, что происходит. Потом раздался хруст, и отец издал крик, обжигающий горло.

Я нашла его лежащим на полу с опухшим лицом, из носа текла кровь. Один палец болтался, как сломанная ветка.

— Тай-тай, попроси у соседей рыбий желчный пузырь, — пробормотал он. Средство от боли.

— Что ты натворил? — спросила я.

Я сунула тряпку в воду и вытерла окровавленную губу отца. Что-то в его обиженном и злом лице навело на мысль о попавшемся в ловушку животном, которое готово с потрохами сожрать своего спасителя.

— Ты играл в азартные игры, — догадалась я.

Он крепко зажмурился.

— Сколько ты проиграл? Сколько остался должен?

Слеза пробежала из-под сомкнутых век.

— Ну-ка говори! — потребовала я и заставила отца повторить ответ четче.

— Лодка. Я проиграл ее. Это все, что у меня есть…

Затем он исчез, и я не видела его еще три дня. Те мужчины вернулись, но, обнаружив, что отца нет, удалились, не сказав ни слова. Он вернулся перед рассветом, взялся за снасти и проплыл мимо мыса, прежде чем поднять паруса. Мы двигались вверх по течению, в дельту, а не в сторону привычного места для рыбалки. Мы пускаемся в бега? Но где нам жить? Где рыбачить?

— Они нас найдут, — с уверенностью сказала я.

Отец велел мне натянуть лучший наряд, который я надевала на Новый год и который сейчас стал маловат, сунул мне в руки мешок и сказал держать при себе.

Утром он подплыл к лодке, стоящей на якоре в притоке реки. Это было не рыболовное судно, скорее оно напоминало джонку с квадратными парусами, на каких перевозили по рекам скотину. Из-под навеса появилась женщина и помахала рукой.

Дальше я плохо помню. Какие-то люди бегали за мной по палубе, загоняя, как свинью. Я замахивалась на них мешком, они в ответ только смеялись. Чьи-то сильные руки подняли меня. Женщина раздвинула мне челюсти и с явным удовольствием оценила зубы, продемонстрировав собственные, желтые и щербатые.

Отец стоял спиной к нам и пересчитывал серебро в кошельке.

Женщина вырвала мешок у меня из рук и покопалась внутри. Потом вынула мамины тапочки.

— Это мое! — Я бросилась к ней, но женщина подняла тапочки так, что я не могла их достать, и приказала:

— Внутрь!

Кто-то толкнул меня. Я рухнула во мрак под навес, а там сидели по меньшей мере пятеро девочек, сгорбившись и обхватив колени, наблюдая за мной равнодушными глазами.

— Верните тапочки! — взмолилась я.

Темная фигура поставила ногу мне на грудь и втиснула меня между двумя девочками. Тапочки упали мне на колени.

Я звала отца. Он наклонился и встретился со мной взглядом. Я не расслышала, что он сказал, но прочла по губам: «Тай-тай».

Мог бы назвать меня настоящим именем, прежде чем отвернуться от меня навек.

Я мельком увидела, как он стоит на палубе, прижимая к груди кошелек, а на лице у него застыла хмурая грусть.

Ну что, старуха, хватит тебе? Это ведь еще не все.

Стыдно было не в первый раз, когда мужчина пронзил меня до крови. И не следующую тысячу раз, когда клиенты совали в меня свои вонючие члены, хотя мне не исполнилось и пятнадцати.

Среди показного веселья цветочных лодок стыд был запрещен.

Прошло тринадцать лет — половина моей жизни, — прежде чем мне сообщили, что я выплатила свой долг. Точнее, отцовский.

Меня пригласили остаться. Даже умоляли. По их словам, я была лучшей из лучших: красивая, хитрая, страстная и уравновешенная. Я знала, как возбудить мужчину и удержать его на пике достаточно долго, но не дольше необходимого. Мои клиенты всегда возвращались. У тебя впереди еще много лет, сказали мне. Я смогу оставлять себе все деньги за вычетом арендной платы и трат на духи, косметику и противозачаточные травы, а также на еду, напитки и чаевые прислуге. Если экономить, то однажды я куплю себе девочек, буду сама заправлять цветочной лодкой и вести легкую жизнь. Так устроен наш мир.

Вместо этого я вернулась на Санвуй, намереваясь найти и наказать отца. А в итоге нашла старую джонку, пустую и затонувшую в грязи, и ни следа человека, продавшего мою жизнь; ни слуху ни духу, словно остальные обитатели нашей водной деревни не хотели ни единого вздоха потратить на мерзавца, способного на такое.

В лодке мне казалось, что я очутилась в собственном чреве. Тем не менее там я впервые стала хозяйкой своей жизни. У меня не осталось ни долгов, ни обязательств, надо мной не было ни отца, ни хозяйки борделя, ни надсмотрщиков. Никто не мог купить меня без моего согласия. Ни один мужчина не имел права продать меня или проиграть в фан-тхан.

Пока меня не похитил Ченг Ят.

Вот, старуха, что такое стыд. Никогда больше не говори мне о стыде.

Казалось, взор богини Тхин Хау следовал за мной повсюду, куда бы я ни переместилась внутри каюты. Легенда гласит, что она была дочерью настоящего рыбака, совсем как я. Она спасла отца и всю его команду во время тайфуна, не дав им утонуть, и с тех пор рыбаки поклонялись ей. В итоге девушку возвели в ранг божеств и она стала бесспорной защитницей всех, кто обитает в море.

Если это правда, то какие молитвы Тхин Хау я упустила из тех, что могли бы спасти жизнь моей матери? И разве отца уберегли его ежедневные подношения и мольбы? И сможет ли теперь богиня избавить меня от беды?

Но я не стану молиться полой фарфоровой кукле на лакированном троне с облупленным головным убором, предлагающей лишь пустые надежды.

Мое спасение в моих руках.

Иллюминатор был приоткрыт так, что едва можно просунуть ладонь. Сколько я ни дергала, затвор не сдвинулся с места. Пальцы ныли от попытки вырвать клинышек, удерживающий его. Нужно взять какой-то подручный инструмент: сгодится железный прут или даже мушкетный стержень, если дерево окажется достаточно твердым.

Может быть, что-нибудь найдется в сундуке капитана — у дальней стены стоял громоздкий короб резного красного дерева. Ключ остался в латунном замке. Я тихонько подняла крышку.

Кошельки, набитые серебряными или золотыми слитками, были завернуты в бумагу и шелк и сложены в стопки. Пират даже не заметит пропажи пары кошельков, но сначала нужно придумать, как убежать.

Мой взгляд остановился на свитке, который напоминал официальный указ. Я вытащила его из вышитого футляра, но деревянная планка, к которой крепился сам свиток, была слишком толстой, чтобы служить рычагом. Свиток развернулся у меня в руках и покатился по полу. Я, конечно, не умела читать — да и надписи не были похожи на китайский, — но я узнала квадратные красные печати, какие ставят чиновники. Когда я вернула свиток на место, мой взгляд привлекло нечто еще более многообещающее, что таилось на дне: ярко-желтая коробка с нарисованным слоном в окружении еще более странных надписей. Судя по весу, внутри было что-то из цельного металла, возможно кинжал. Я открыла защелку и обнаружила внутри большую бронзовую печать с выгравированным именем. На ощупь она показалась мне холодной, словно ее достали со дна моря. На гравировке остался след засохшей красной туши: печатью пользовались, причем не так давно.

С чего вдруг пирату хранить атрибуты государственной власти? Может, они принадлежали его знаменитому предку? Или, что более вероятно, их украли у какого-то незадачливого чиновника, давно переваренного акулами? Если это добыча, почему пират их не продал? Свиток и печать явно имели какую-то ценность.

Однако ни то, ни другое для меня не годилось: печать тоже оказалась слишком широкой, чтобы использовать ее в качестве рычага.

Входная дверь затряслась.

Я бросилась обратно к сундуку. Пока я торопливо возвращала содержимое на место, голова пульсировала, а мочевой пузырь протестовал.

И тут я улыбнулась. А вдруг есть другой выход? Я постучала в дверь:

— Мне нужно по нужде!

Ответа не последовало. Тот, кто дергал створку, входить не собирался.

Я постучала еще раз, уже сильнее, и повторила свое требование.

Человек снаружи откашлялся и сплюнул.

Я снова и снова пинала дверь. Мне и правда нужно было в туалет.

— Хорошо, — процедила я. — Сам передашь капитану, что из-за тебя мне пришлось сходить по-большому прямо на циновку, или мне сказать ему?

Защелка снова загрохотала и на этот раз открылась.

В каюту сунулся тот же коренастый матрос, который спасал от меня капитана, и вытащил меня за дверь.

— Убери лапы! — буркнула я.

— Ченг Ят приказал…

— Мне плевать, что он там приказал. Еще раз ко мне прикоснешься — и я тебя укушу!

Вопреки моим ожиданиям, уже почти наступил вечер, воздух начал остывать, но даже сейчас свет резал глаза. Я облокотилась на поручни сходного трапа и осмотрелась. Корабль стоял на якоре, сквозь пелену тумана вдалеке проступали очертания суши. Внизу простиралась главная палуба, напоминающая базарную площадь, только вместо скота торговля здесь шла людьми. Пленницы ютились в кустарном загоне ближе к носу корабля, в то время как мужчины в черных повязках стращали пленников с непокрытыми головами — видимо, пунти. — заставляя их передавать трофеи через планширы. Хор мужских голосов сосчитал от одного до трех, и на палубу рухнула визжащая свинья.

Тут же сидели кружком женщины-пиратки, одетые, как и мужчины, в черные брюки и куртки. Они плели веревки и штопали паруса. Странно было слышать, как женщины болтают и смеются, словно вся эта суматоха является для них совершенно обыденным делом, хотя, разумеется, так и было.

Матрос подтолкнул меня к лестнице со словами:

— Ты вроде сказала, что тебе надо…

— Я и собираюсь! Лапы убери!

На нижней ступеньке я едва не натолкнулась на женщину-пунти, которая тащила ведро с водой.

— Сюда! — буркнул пират и показал, что нужно подняться на платформу, торчащую наподобие узкого крыла. Подо мной качался на воде сампан, набитый испуганными крестьянами. Видимо, те, за кого уплатили выкуп, ждали возвращения домой. Выкрикнули чье-то имя, и еще одна рыдающая женщина перелезла в лодку.

Если хорошенечко прицелиться, я могу приземлиться между сидящими и спрятаться у них под ногами. Если крестьяне, конечно, позволят мне это сделать. И если прыжок не произойдет на глазах у пятидесяти пиратов. И если я не сломаю шею при падении.

Охраннику хватило мозгов прочесть мои мысли, он схватил меня за руку и подтолкнул к отхожему месту. На самом деле там была просто дыра посреди деревянной платформы. Если присесть за вертикальной планкой высотой по пояс, создавалось подобие уединения.

— Ты меня собрался держать, пока я опорожняю кишечник?

Пират позволил мне перелезть через планку одной, но предупредил:

— Без фокусов.

Я присела над дыркой и подумала, что план мой совершенно безнадежен. То есть, по сути, никакого плана у меня и вовсе нет.

Раздался свист, и сампан отплыл. Гребец развернул его в сторону суши. Лодчонка качалась на волнах, унося прочь мужчин, получавших мое тело за несколько медяков, и женщин, плевавших мне под ноги. Но все они только что купили свою свободу, расплатившись серебром или свиньями. Хоть бы сампан перевернулся и утонул.

В каюте меня ждала дымящаяся миска. А рядом я увидела иголку с ниткой, воткнутую в обрезок ткани, почти точно совпадающий с материалом моего рукава.

Сквозь щель в иллюминаторе уходящий сампан было не разглядеть: лишь открытая вода, простор небытия…

Я вытащила тапочки матери из кармана, погладила их носки, пытаясь заправить оборванную нить и разгладить еле заметную рябь на шелке, чтобы хоть одна моя драгоценность снова стала безупречной. Нужно было найти для них безопасное место. Под матрацем слишком заметно. Позади алтаря густая сажа. Я отодвинула тяжеленный сундук из красного дерева от стены, сунула тапочки в щель и вернула сундук на место.

Потом я уселась перед миской с рисовой кашей, глядя, как пар поднимается и исчезает, и мое сердцебиение заполняло всю каюту.

И тут грубая рука скользнула мне под куртку.

Обгрызенные ногти царапали соски.

Я не видела капитана в темноте, но чувствовала его вонь: смесь винного выхлопа, рыбы и дыма. Он спустил мне брюки ниже колен. Пуговицы впились в ребра.

Я не была готова принять его, но пират раздвинул мне ноги и пронзил мою плоть, как разъяренная оса, а уже потом плюнул себе на ладонь и увлажнил меня. Он вошел внутрь, потом отпрянул и снова вошел.

По тринадцатилетней привычке из горла у меня вырвался стон, но я даже не пыталась придать ему подобие удовольствия. Тяжелое дыхание пирата бурей клокотало у меня в ухе.

Все быстро кончилось, и он захрапел.

Иллюминатор остался открытым. Я встала на колени и оперлась на раму. Созвездия заполняли сверкающее небо, сливаясь с редкими островками облаков.

И тут, будто повинуясь моему призыву, звезда полетела вниз, оставляя, прежде чем исчезнуть, мерцающую полосу: краткий и тщетный миг красоты, тихой и одинокой.

Глаза распахнулись навстречу серому рассвету. По каюте расползались жгучий дым благовоний и песнопения.

Я видела спину Ченг Ята, который склонился перед богиней. Церемонию вел пухлый мужчина в блестящем черном халате, которого я видела накануне, когда он подсчитывал пленников. Я предположила, что это корабельный казначей. А между ним и Ченг Ятом стоял еще один пират, которого Ченг Ят называл тхаумук, то есть старший помощник капитана. Лицо тхаумука казалось сшитым из кожаных лоскутов.

Закончив песнопения, казначей сверился с книгой, лежавшей у него на коленях:

— Благоприятный день для путешественников. Вас обрадует, что особенно удачным направлением считаются юг и юго-запад.

Тхаумук бросил на меня холодный взгляд и что-то пробормотал остальным. Ченг Ят проследил за его взглядом.

— Ну наконец-то проснулась, — проворчал он, будто я опоздала к важному делу. Остальные явно ждали, когда же я уйду. Я была рада оказать им услугу.

Никто не охранял дверь. Никто не пытался меня остановить. Дул свежий ветерок, тучи развеялись, небо прояснилось. Мы стояли на якоре на том же месте, возможно, в паре ли[19] от берега. Я спустилась по трапу, протискиваясь между мужчинами и женщинами, которые были заняты работой, и присоединилась к толпе у алтаря на угловой палубе. Кто-то пробормотал: «Капитанская жена». Простая констатация факта, ничем не примечательная, словно разговор шел о погоде, что раздражало еще сильнее. Но при этих словах мужчины отошли в сторону, давая мне дорогу.

За ограждением уборной я увидела сампан — уже пустой, дрейфующий на конце троса. Правда, весла-юлоу не было, а значит, толку мало. Две местные рыбацкие лодки держались чуть поодаль от пиратских джонок.

Болезненные ощущения между ног напомнили о куда более серьезной проблеме. Ублюдок оставил во мне свое семя.

Я обыскала каждый угол палубы в поисках старухи. Я даже не знала ее имени, чтобы спросить, где она. Теперь корабль казался огромным, хотя от кормы до носа насчитывалось не более сорока шагов.

Из соседнего трюма выбралась женщина с кипой свернутых циновок. По возрасту она вполне могла быть супругой какого-нибудь моряка, но еще слишком молода для вдовы. Я преградила ей путь и прошептала:

— Сестрица, помоги! Мне нужны противозачаточные травы.

Ее презрение было очевидным, ведь я была одной из пленниц, движимым имуществом.

— Я заплачу. — Я вытащила кошелек из кармана, что еще больше встревожило ее. Может быть, она решила, что я украла деньги.

— Я жена капитана, — пришлось сказать мне, и слова даже на вкус показались ненавистными. Но они сработали: женщина явно слышала новости.

Она огляделась и одними губами прошептала:

— Он убьет меня.

Я сунула ей в руку маленький слиток испанского серебра, за который на суше можно было купить две порции трав Она сунула мне циновки и спустилась в трюм, откуда вернулась с небольшим бумажным пакетом.

Я развернула его и увидела горсть черного пепла.

— Лист логоса?

Женщина кивнула. Что ж, средство не самое надежное, но на худой конец сгодится. Она забрала циновки и поспешила прочь.

Я сунула пакетик в карман и нашла камбуз, где в клубах пара орудовал кок. От аромата свежесваренного риса желудок сжался и заурчал.

— Миска? — Повар протянул руку.

— У меня нет, но…

— Нет миски — нет риса.

Я уж было решила, что он намекает на взятку, и тут из-за печи выглянула знакомая бородатая физиономия. Пират ткнул в меня пальцем:

— Жена капитана.

Повар порылся в закромах, сдул пыль и крылышки насекомых с найденной миски и положил мне каши, а потом устроил целое представление, добавив лишний кусок вяленой рыбы для столь уважаемой посетительницы.

Я поспешила вверх по трапу, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, пусть даже пунти, но верхняя палуба была пуста. Я с горечью подумала, что других пленниц, скорее всего, выкупили родные.

Сидя на ящике и дуя на горячий рис, я смотрела на далекий знакомый берег, который считала домом, невзирая на нищету и беды. И все же здесь, на этом проклятом корабле, трижды за утро волшебные слова «жена капитана» помогли мне добиться особого к себе отношения. На одной чаше весов лежала жизнь грязной шлюхи, а на другой, может быть, своего рода привилегированное заключение. Мне о многом следовало подумать.

Я высыпала половину золы из листьев лотоса в кашу, размешала пальцами, облизала их и сделала большой глоток. Горечь обожгла пустой желудок. Кусочек вяленой рыбы подавил рвотный позыв.

Позади меня раздался мужской голос:

— Ты не собираешься снова откусить мне палец?

Ченг Ят сошел с трапа и поднял руки, притворяясь, что готов обороняться.

Я поспешно глотнула едкой каши через край и накрыла миску руками, чтобы не компрометировать себя содержимым с серыми прожилками. Капитан устроился рядом со мной.

— Какая у тебя фамилия?

Я поднесла миску к губам, слизывая улики. Прежде чем Ченг Ят успел забрать у меня пустую посудину, я уже швырнула ее на палубу.

— Почему ты не разговариваешь? Только драться любишь! — Он ухватил меня за челюсть, крепко, но не больно, и развернул к себе лицом. — Говори со мной как жена, — приказал он.

— Какая по счету?

— В смысле?

— Какая по счету жена? Третья? Пятая? — Я пыталась вырваться, но он сжал руку.

— Это вопросы, а не ответы. И что прикажешь делать? Стукнуть тебя, чтобы ты назвала мне свою гребаную фамилию?

— Не исключено! — Я похлопала себя по левому ребру. — Вот сюда ты меня еще не пинал.

Капитан отпустил меня, откинулся назад и захохотал.

— Сэк, — буркнула я.

— Сэк, — повторил он, кивая. — Боюсь даже спрашивать имя. Прибережем на следующий раз.

— Так сколько у тебя жен?

Он встал и подошел к поручню. Я повторила:

— Сколько у тебя жен?

— Не твоего ума дело!

— Хоть толика правды. Ты прав, меня не волнуют ни ты, ни твой проклятый корабль.

Ченг Ят накинулся на меня, прижав к ящику.

— Отпусти меня, черепашье отродье! — Я плюнула ему в лицо, но промахнулась.

Он склонился надо мной, пока не уперся своим носом в мой, обдав несвежим дыханием. Я пыталась отвернуться, но каждый раз капитан делал так, что наши взгляды встречались. Ченг Ят играл со мной.

Его глаза вспыхнули.

— Мне нравится твой характер. Ты родишь мне сильных сыновей.

Он отпустил меня, шагнул к перилам и помахал кому-то внизу. В ответ раздался свист. Кто-то начал выкрикивать приказы. Сначала что-то затрещало, затем я услышала всплеск. Корабль практически встал на дыбы. Мы готовились к отплытию.

Люди заполнили кормовую палубу и подняли бизань, в то время как грот рванул ввысь, накрыв меня своей тенью. На носу гремели петарды, изгоняя злых духов.

Корабль накренился, рейки скрипели и свистели на ветру Волосы застилали мне лицо. Машинально я поискала под ногами обрывок бамбуковой веревки, чтобы подвязать их.

Но мысли мои витали далеко. Я даже не обратила внимания, как бухта исчезла в тумане. Мой слух услаждали произнесенные Ченг Ятом слова: так на языке долго держат вкусный кусок. Каким бы жестоким и подлым ни был главарь пиратов, этот безобразный преступник, но до сих пор ни один мужчина из десятков тысяч, входивших в мое тело и стонавших мне в лицо, не говорил подобных слов. Клиенты превозносили мою красоту и умения в постели, нахваливали грудь, волосы и зубы. Но никто прежде не отмечал мой характер.

В конце концов я обнаружила старуху в тени на носу. Она штопала черную льняную блузку, а при виде меня подвинулась, приглашая спрятаться от палящего солнца. В углу все еще было сыро и прохладно после утреннего тумана: отличное место, чтобы посидеть спокойно и вынуть из трещин в пятках крошечных белых палубных червей — еще одно из забытых проклятий корабельной жизни.

— Что, красавица, все еще бережешь свои нежные пальчики?

Я осмотрела другую ногу.

— А чем женщины занимаются на этом корабле?

— Тем же, что и мужчины, только мочатся с другой стороны.

— А как тебя зовут?

— Имена ничего не значат. Свое я и сама уже забываю. Можешь звать меня А-и[20]. — Она сунула руку в мешок и вытащила бесформенный черный клубок. — Помоги-ка распутать.

Я нашла обтрепанный конец и продевала его через одну петлю за другой, но каждый раз натыкалась на новый узел. A-и крякнула, видя мою неуклюжесть.

— Вышивать умеешь?

— Тут я вряд ли помогу.

— А зря. За шитьем мы, женщины, можем поболтать. — Она достала из мешка черную холщовую туфельку, украшенную причудливо вышитой розой, но лист еще был незакончен. Мне на коленки упала иголка и нитки трех оттенков зеленого.

Я запротестовала:

— Но я не знаю как…

— Фу! Что за мать тебя воспитала?

Старуха все поняла по моему лицу и задрожавшим губам и после неловкой паузы похлопала меня по колену.

— Не хочешь вышивать, подберем тебе другое занятие по душе. Сможешь кипятить воду? Пусть даже ты и жена капитана…

— Я? Все мне это говорят, но что-то я не припомню никакой свадьбы.

— Да и я что-то не заметила девственной невесты. — Рот старухи растянулся в улыбке, открывая желтые зубы с черным налетом; вместо некоторых и вовсе зияли дырки. — Нам с тобой просто нужно представить и то, и другое.

Я не успела скрыть смешок и послушно взяла тапок.

— И что делать-то?

— Вышивай листок. Одна сторона готова. Нужно скопировать все то же самое и для второй стороны. Видишь? Это легко! Начни с темной нити, вот здесь.

Я была в середине непослушной строчки, когда сверху кто-то запел высоким голосом:

Парнишка в набедренной повязке примостился на грот-мачте, как обезьянка, и возился с креплениями паруса. Я узнала его по фиолетовой повязке. Это он украл мой гребень.

A-и крикнула в воздух:

— Ченг Поу-чяй, ты не знаешь других песен?

Парнишка соскользнул с мачты, приземлился прямо передо мной и поднял босую ногу:

— Сошьешь мне красивые тапочки?

A-и проворчала:

— Я тебе сколько раз говорила…

— А я не про тебя, тетушка. Та, у кого пальцы краше, и тапочки покраше сошьет, только мне нужен вот такой цвет. — Он погладил свою повязку, а потом взъерошил мне волосы легким движением, которое разозлило меня не меньше его последующих слов: — Новая мать корабля. Ха!

Он убежал, оставив меня в настолько расстроенных чувствах, что я уколола палец до крови. Я отшвырнула тапок:

— Проклятый пацан! И тапок тоже!

Что-то в этом пареньке взволновало меня сильнее, чем его дерзкое поведение. Беспечное пение, шуточки, детский смех — кто способен проявлять такую невинную радость в столь убогой обстановке? Только обманщик вроде Царя обезьян[21], которому нельзя доверять.

A-и бросила тапок обратно в сумку.

— Может быть, тебе лучше и дальше работать женой капитана. — Она просунула нитку в отверстие большой иглы и принялась шить, продолжая кудахтать.

Ее глупая шутка расстроила меня еще больше.

— А ты чья жена?

Старуха не сразу ответила. Покопавшись в мешке, она достала малюсенькую бело-голубую фарфоровую чашечку.

— Жена покойника, — сказала A-и наконец, надела чашечку на палец и показала мне: — Это наперсток. Мой муж прихватил его с одного из дьявольских кораблей, плывших из Оумуна[22]. Красиво, да?

Я пожала плечами, поскольку никогда не видела ничего подобного.

— Но не для меня, а для первой жены. — Она постучала по груди наперстком. — Я была женой номер два. Но детей мне боги не послали. Первая жена обращалась со мной как с собакой, и ее дети тоже. Затем солдаты схватили нашего мужа и… — Она чиркнула ребром ладони по шее. — Теперь меня ничего не связывало с этой вонючей коровой.

— И она подарила тебе наперсток?

— Позволь рассказать историю до конца. Мы обе овдовели, и она сделала меня своей рабыней. Однажды ночью я взяла наперсток и показала тхаумуху, мол, моя соперница украла его из корабельного общака. И тогда… — Теперь она провела по шее пальцем, а глазами указала траекторию над бортом корабля.

Пытаясь скрыть ужас, я спросила:

— А дети?

— За несколько слитков достались торговцу солью. По крайней мере, мальчик.

— А была еще девочка?

Горький смех A-и словно нанес мне удар прямо под дых.

— Ты лучше прочих знаешь, что бывает с хорошенькими девочками.

Я помчалась к уборной, оттолкнула ожидавшего своей очереди матроса и нагнулась над дыркой, где простилась со съеденным.

Что-то с грохотом упало на доску рядом со мной.

Гребешок из слоновой кости. Оказывается, мальчишка воткнул его мне в волосы.

Я успела ухватить гребень, прежде чем он успел ускользнуть через дыру в волнующееся море.

Дни перетекали один в другой, как волны в море.

На третье — или четвертое? — утро после отплытия из Санвуй я прислонилась к поручню с миской каши и уставилась вдаль. Внезапно рядом всплыла стая розовых и белых дельфинов. Моряки называют их пак кай, что рифмуется со словом «неудача», как говаривал мой отец. Мужчины нависли над планширами, колотя по корпусу кулаками и шестами, чтобы отпугнуть морских тварей.

И все же никто не осмелился поймать дельфина, чтобы накормить команду. Пак кай считались священными животными, их запрещалось употреблять в пищу. А я-то уже и забыла, какой паутиной противоречивых суеверий окутана жизнь моряков.

Тем временем на борту я познала еще один страх. Занимаясь повседневными делами, все время от времени поглядывали на береговую линию, чтобы убедиться, что суша никуда не делась. Я поймала себя на той же мысли. Всю жизнь я прожила на лодках, но никогда не отплывала настолько далеко от берега и так надолго, заключенная в тиски бесконечных соленых брызг.

Извечный страх моряков — потерять из виду сушу, пересечь невидимую черту, за которой мы попадем из знакомого морского мира в чрево внешнего океана, царство дикой, мифической опасности.

Мой взгляд то и дело метался к туманной береговой линии. Отсюда не было видно ни отдельных крестьянских хозяйств, ни деревень, ни городов, ни округов; суша превратилась в одну длинную черту, обладающую, однако, очень ценным качеством: это была твердь, а не жалкая пиратская джонка.

— Хочу домой, — проворчала я, хотя сама толком не понимала, где теперь мой дом. Член экипажа, смазывавший поручни поблизости, оглянулся и кивнул.

Я целыми днями занимала себя прогулками по палубе, подмечая детали: тридцать четыре шага от рубки до носа, двенадцать шагов по траверзу. Пушки: по пять с каждой стороны, нет двух одинаковых. Пять лебедок, включая рулевую тягу. Восемь сходней. Со вчерашнего дня ничего не поменялось. Или вчера у меня получилось тридцать пять шагов?

Экипаж — сорок человек? Пятьдесят? Как их сосчитать? Трюмы матросов — это тесный лабиринт занавешенных отсеков и узких коек, где, словно жуки под камнями, ютились женщины и дети, которых я еще не знала по именам. Сегодня одна молодая мать назвала меня женой капитана и угостила засахаренными сливами. Я присела и поинтересовалась, как ее зовут и сколько она живет на борту, но девушка извинилась и сказала, что ей нужно помыть ребенка.

Я привыкла, что вся команда употребляет по отношению ко мне титул «жена капитана». Мне он уже почти нравился, поскольку давал основание делить палубу с этими людьми и даже гарантировал некоторые поблажки. Меня словно защищал непроницаемый экран. Обитатели судна слишком широко улыбались, ясно давая понять, что я тут чужая: пусть и рождена на воде, но слишком отличаюсь, чтобы быть одной из них.

Я присоединилась к небольшой группе, которая играла в фан-тхан за импровизированным столом над резервуаром с пресной водой. Перекрикивая друг друга, играющие называли числа, звенели медяки. Мне играть было не на что, а потому никто не обращал на меня внимания и не уступал мне места.

Я сидела в одиночестве в углу рядом с рубкой и смотрела, как шквалистый ветер гонит волны на юго-запад.

Над головой тот же паренек по имени Ченг Поу-чяй пел ту же песню, которую исполнял каждый день утром и вечером: что-то грустное о временах года. Пока солнце медленно выплывало из-за горизонта, я вслушалась в слова:

Поскольку я торговала собой, мне было отлично знакомо ощущение осенней тоски: я тоже ненавидела дожди. Но что за волшебная вещь дружба, о которой поет Чёнг Поу-чяй, выводя высокие ноты?

Судя по положению солнца, мы плыли на юго-запад, и больше я ничегошеньки не знала, поэтому спросила одного из матросов о нашей цели. Он засмеялся и сказал:

— Рыбку ловим.

Пять джонок Ченг Ята напоминали стаю акул, охотящихся за добычей.

Одним ослепительно ясным утром, дней через десять, а то и через двенадцать после выхода в море, раздался крик с мачты:

— Паруса по большому борту[23]!

Прищурившись от яркого солнца, я заметила темное пятно на горизонте, расстояние до которого было таким же, как от нас до суши. Мужчины замолчали.

Тхягмгк приказал своим людям занять свои позиции, а они с Ченг Ятом поднялись по кормовой лестнице.

Капитан с той первой ночи только единожды спал со мной, а больше мы даже не разговаривали. Неудивительно, что он проигнорировал меня, когда я поднялась за ними следом, прислушиваясь к происходящему.

Тхаумук поднес подзорную трубу к своему лоскутному лицу и пробормотал:

— Не выгорит. — А затем ткнул подзорной трубой: — Не гуандунское судно.

Ченг Ят посмотрел в подзорную трубу.

— Видать, зрение у тебя как у орла. Через эту штуковину только туман видать!

Тхаумук крикнул человеку на грот-мачте:

— Эй! Какие паруса? Куда держит курс?

— Три квадратных паруса! Фукинцы! — крикнул в ответ Ченг Поу-чяй, по-обезьяньи цепляясь за мачту. — Курс держат на восток, как мне кажется.

С самодовольной ухмылкой тхаумук постучал себя по лбу.

— Этим глазам не нужна подзорная труба, старик.

— Раз одни тут плавают, то, может, просто рыбалка, — предположил Ченг Ят.

Оба пирата рассматривали судно вдалеке.

— На борту наверняка давно заметили солнце на наших парусах, — сказал тхаумук. — Если судно плывет на восток на таком ветру, да еще крутым бейдевиндом[24], то никакая это не рыбалка.

— Держится подальше от суши — значит, есть что скрывать.

Тхаумук почесал губу и кивнул.

— Может, капитан продавал перец или ласточкины гнезда. Если направляется домой, готов поклясться, у него полный трюм серебра.

— В это время года нет ничего, кроме бобов, — хмыкнул Ченг Ят.

— Будь у него только бобы, мы бы пердеж команды учуяли даже отсюда.

Оба заржали над глупой шуткой. Я не верила своим ушам. Неужели они упустили самый очевидный вариант? За эти годы я ублажала множество морских офицеров корабля, пока они хвастались, что прибыли из Хойнама[25] или Нингпо. Клиенты с радостью делились со мной крохами перевозимых товаров. Весной и летом, если они приплывали с юга, это были сласти вроде красных фиников. С севера доставляли пакетики прекрасного чая. Время от времени я получала блоки соли, которые, по крайней мере, годились для обмена на рынке. Но я всегда с нетерпением ждала нынешнего времени года, за месяц до Праздника середины осени[26], когда мне доставались хорошенькие баночки, наполненные сладкими кристалликами удовольствия.

— Сахар, — подала голос я, а потом повторила громче: — Готова биться об заклад, что они везут сахар.

Наконец мужчины посмотрели в мою сторону. Ченг Ят просто нахмурился, зато тхаумук метнул в меня злой взгляд.

Ну я и дура. Лучше бы помалкивала. Что Ченг Ят сказал о моем характере? Пустые слова пустого человека.

Я осталась на юте после их ухода, сосредоточенно глядя на далекое торговое судно. Я представляла, как корабль захватят, а я во время суматохи тайком прошмыгну на борт и куплю себе проезд до ближайшего порта. Я похлопала по карману, где был спрятан кошелек. Чем дольше я смотрела на торговый корабль и чем четче видела его паруса, тем вернее дикая и неправдоподобная идея превращалась в план.

Корабль встал на крутой гребень воды. Я споткнулась, но удержалась, повернувшись спиной к берегу. Вот только никакого берега не было и в помине.

Наше судно выровнялось. Я протерла глаза и снова бросила взгляд в сторону суши, но там, где она предполагалась, прямая линия между серой водой и небом заслонила весь мир, словно занавесом.

Джонка опять поднялась, а потом рухнула вниз. Я вцепилась в поручни, а затем бросилась на главную палубу, но по пути веревка обвила мою ногу и потащила к открытому люку. Я могла бы упасть на матроса, который баюкал огромное ржавое ядро, если бы другой не оттащил меня в сторону.

— Впервые вижу, чтобы кому-то пришлось уворачиваться от ядра даже раньше, чем его успели зарядить в пушку.

Его акцент мне почти не удавалось понять, и еще труднее было определить, откуда родом матрос; если бы спросили меня, я бы сказала, что из какого-то приграничного города. Мой коренастый и широкоплечий спаситель напоминал ястреба короткими кривыми ногами и шеей шириной с челюсть. Он донес ядро до ближайшей пушки.

Потом Ястреб доковылял назад, сел на большой деревянный ящик и вынул из кармана тлеющую трубку. Второй матрос тем временем вынырнул из трюма с еще одним ржавым черным ядром в руках.

— Ты не поможешь ему? — поинтересовалась я.

— Хороший вопрос, — хмыкнул Ястреб. — Но лично я считаю, что сначала неплохо бы покурить.

Нас швыряло из стороны в сторону на волнах, мы собирались напасть на другой корабль, а этот мужик набивал табаком тлеющую трубку, как будто больше ничего в целом мире его не заботило.

— Кто-то должен взять ядро, — сказала я.

Ястреб, продолжая потягивать трубку, мотнул головой:

— Кто первый предложил, тот и помогает.

Он имел в виду меня? А почему бы и нет? Хоть будет чем заняться.

Ядро оказалось тяжелее, чем я себе представляла. Пошатываясь, я прошла по качающейся палубе, прижимая железный шар к животу, и наконец под одобрительный смех бросила его рядом с пушкой.

— Управляется с ядром в девять катти[27] получше некоторых мужиков! — Ястреб ткнул указательным пальцем себе в нос [28]. — Включая меня.

Мои руки были покрыты ржавчиной. Хлопья металла прилипли к коже.

— Разве ядра не нужно полировать перед зарядкой?

— Ух ты, слышите, девочки? Среди нас есть знаток по боеприпасам.

— Ничего смешного. Не нужно большого ума, чтобы это понять.

— Значит, она еще и ученая. Дай-ка я тебе кое-что расскажу, девочка. Присядь! — Ястреб подвинулся, освобождая для меня место на ящике и затянулся трубкой. — Полируй ядра сколько хочешь, но вряд ли потом ты их запихнешь в ствол, не говоря уже о том, чтобы выстрелить. Если только тебе не нравится, когда в лицо летит горячий металл.

— О чем ты?

Ястреб встряхнул трубку, взметнув по ветру красные угольки, и бросил матросу, выбиравшемуся из трюма:

— Когда пушка в последний раз стреляла?

Тот посчитал на пальцах.

— Не знаю. Может быть, в Тхи Най.

— Два с небольшим года, — кивнул Ястреб. — Мы тогда чистили ствол?

— Не припомню.

Не то чтобы я рвалась в бой, но поведение этой парочки меня возмутило.

— Вы собираетесь атаковать торговый корабль, но вместо того, чтобы прочистить пушку, сидите и курите?!

— Слушай, девочка…

— Не называй меня так! Если сам не собираешься сделать дело, то мне покажи.

Ястреб стряхнул пепел и продул трубку.

— Семечка, ты слышал нашу гостью. Покажи-ка ей, как прочистить забитый ствол.

Семечка покраснел, отчего ярче проступили крупные родинки, разбросанные по одной стороне его лица, благодаря которым парень, видимо, и заслужил такое прозвище. Ястреб командным жестом взмахнул рукой. Семечка встал лицом к орудию и, опираясь на него одной рукой, спустил штаны и помочился прямо в ствол.

— Моча лучше всего разъедает пороховой мусор. — пояснил Ястреб. Еще один матрос передал из трюма шомпол с тряпкой, обернутой вокруг конца, и Семечка прочистил внутреннюю часть ствола.

Ястреб указал на палубу:

— Видишь старую пушку в центре? Там отверстие поуже, подходит для маленьких женских ручек. Я бы дал тебе новую тряпку, но у нас только одна. Семечка, ты закончил?

— Капитан знает, в каком состоянии орудия? — поинтересовалась я.

Канониры усмехнулись.

— Девочка… — Ястреб осекся. — Прости, не знаю, как тебя называть. Смею уверить, мы не станем палить. По крайней мере, не из крупного калибра. — Он кивнул на пушечные ядра: — Мы лишь хотим убедить противника, что можем выстрелить.

Теперь я явственно видела, что перед нами трехмачтовое торговое судно, выкрашенное в зеленый цвет и с нарисованными на носу круглыми глазами в фукинском стиле. Сдюжит ли оно в битве против нас?

— Сколько там может быть пушек?

В трюме раздался смех.

— Нет, ну вы слышали? «Сколько пушек»! Как вы думаете, девочки?

— Да пошел ты! — С меня было достаточно. Я развернулась и потопала прочь.

— Ченг-тай! — окликнул меня Ястреб. Он называл меня госпожой Ченг, но в тот момент обращение не показалось мне слишком почетным. — Давай я тебя научу.

— Тогда зови меня Иёнг. А к тебе как обращаться?

Его товарищи заржали.

— Не могу тебе сказать, как меня кличут другие девушки. Так что зови, как тебе нравится.

— Как насчет Ястреба?

Он задумался.

— Подходит. Мозги у меня птичьи. Ха!

Я снова устроилась рядом с ним на ящике. Он сделал еще одну затяжку и ткнул большим пальцем в сторону торгового судна. Мы быстро сближались.

— Посмотри, корабль не боевой, — пояснил пират. — А если бандитский, то слишком далеко за пределами своей территории, чтобы работать в одиночку. Что скажешь, де… А-Йёнг?

— Я думаю.

Наш корабль накренился так резко, что у меня сжался желудок. Море здесь было глубже, воздух казался густым и холодным.

Ястреб словно и не заметил качки.

— Судно торговое, без сомнения. А ни один торговец не повезет лишний груз, вместо которого можно взять еще товаров. — Он показал трубкой на только что почищенную пушку, снова выпустив целый сноп искр. — Знаешь, сколько катти соли весит эта красота? Тысячи три. Если на том корабле вообще есть крупнокалиберные пушки, то разве что одна. Все упирается в деньги, сестрица. Только в деньги.

И тут все на палубе стихли.

Корабль нырнул в огромную впадину и оказался в новом пространстве. Это был тот самый внешний океан, о котором говорили с придыханием или с фальшивой бравадой. Вода стала более глубокой, сизо-синей, какой я никогда не видела. Волны превратились в горы с белыми вершинами, разделенные глубокими каньонами, где гулял ветер. Только божества и рыбы могли здесь выжить.

— Пора готовить мушкеты. — заявил Ястреб, как будто эта идея только что пришла ему в голову. — Вот они нам точно понадобятся. Можем воспользоваться помощью дамы.

Он закрыл крышку трубки, сунул ее в карман, затем жестом велел мне слезть с ящика, поднял крышку и сунул руку в мешок, а потом вынул, растирая между пальцами черный порошок, и поцокал языком.

— Селитра — вот наша проблема. В этой партии слишком уж влажный птичий помет[29].

Страх, который я испытывала несколько минут назад, был просто ерундой по сравнению с яростью, охватившей меня сейчас. Ястреб курил и рассыпал искры прямо на пороховом складе!

Фукинское торговое судно с провисшими парусами покачивалось на длинных волнах, подставляя палубу со связанными матросами и женщинами безжалостно палящему солнцу. Пиратские сампаны окружили захваченный корабль вместе с десятками тонущих цыплят, выброшенных за борт приспешниками Ченг Ята.

Я оперлась о поручни и наблюдала, как незадачливое судно рвут на части люди со всех пяти кораблей Ченг Ята. Поначалу пираты выглядели организованными, как театральная труппа, когда с криками взбирались на корабль с разных сторон под барабанный бой. Даже команда торгового судна, казалось, исполняла роль, словно переживала подобное тысячу раз.

Затем началось странное разграбление. Пираты побросали за борт мешки с рисом и другими товарами, причем половина груза не попала в сампаны и упала в море. Куриные клетки вылетели и раскрылись на палубе, и пираты пинком отправляли удивленных цыплят в полет через поручни, словно в каком-то грубом спорте.

— Не понимаю, что они делают… — пробормотала я. Ястреб стоял рядом со мной, положив длинноствольный мушкет на поручень.

— Ищут добычу подороже.

Мы вздрогнули, когда через открытый люк вылетел какой-то темный шар. Он ударился о воду, затем вынырнул на поверхность и поплыл.

— Кокосы? — крикнул Ченг Ят откуда-то сверху. — Тхау-мук обещал редкие птичьи гнезда!

В нашу сторону двинулся сампан с двумя связанными пленниками. По пути один из пиратов вытаскивал из воды еще живых цыплят.

Едва сампан стукнулся о борт, на нашу джонку перекинули пухлого лысого мужчину, на котором из одежды были лишь короткие штаны, а за ним последовал его перепуганный молодой товарищ. Наша команда сомкнулась вокруг них таким плотным кругом, что Ченг Яту пришлось протискиваться боком.

Пленники упали перед капитаном на колени; младший не смог скрыть дрожь, в то время как лысый посмотрел вверх, странно спокойный, будто уже много раз бывал в такой ситуации. Совершенно очевидно, он и был капитаном торгового судна.

— Что у вас за груз? — спросил Ченг Ят.

— А сам-то ослеп, что ли? — отозвался Лысый. — Кокосы. Конопля. Куры. Рис.

Пираты хихикали над смесью хокло[30] и кантонского диалекта.

Ченг Ят ткнул абордажной саблей в голый живот пленника — Думаешь, я тебе поверю? Откуда плывете? Хойнам[31]? Аннам [32]? И с таким грузом, что едва хватит приготовить ужин? Где спрятано серебро?

Лысый попытался отвесить церемониальный поклон коу-тоу[33], но абордажная сабля мешала.

— Я плохой моряк. Фамилия Дин. Есть у вас родственники по имени Дин? Может быть, это мы… Ай-я![34]

Сабля дернулась в руке Ченг Ята. По животу Дина стекла капля крови.

Я отвела глаза. Зачем мучить человека? Все это чем дальше, тем больше напоминало представление. Когда я снова посмотрела на пленника, Ченг Ят покосился на меня, и я сразу поняла: спектакль отчасти предназначался мне.

На палубу с глухим стуком упал кошель.

— Вот все, что у меня есть, — сказал Дин. — Пожалуйста, проявите милосердие и оставьте нам хоть пару слитков.

Казначей протиснулся сквозь толпу зевак и высыпал на палубу содержимое, а потом подбросил в руке ярко-желтую монету.

— Двадцать два серебряных ляна, испанский доллар и вот это. Едва ли это вся прибыль после такого долгого перехода.

Глухой крик над водой заставил всех повернуться. Двух женщин под угрозой ножа завели в каюту, а третья, не старше шестнадцати лет, брыкалась и визжала, когда с нее спустили штаны.

Молодой спутник Дина бросился на Ченг Ята, но тут же упал на бок, зажимая рану на руке.

— Возьмите то, что осталось. Только отпустите нас, — взмолился Дин.

— То, что осталось?

— Да там всего несколько катти… — Следующее слово напоминало тихое мычание, и Лысому даже пришлось повторить: — Сахара…

Ченг Ят дико вращал глазами, пока не нашел меня взглядом. Брови у него двигались, словно губы, передающие сообщение, которое нельзя озвучивать.

Все еще глядя на меня, наш капитан опустил саблю и, опираясь на лезвие, присел, пока его голова не оказалась вровень с лицом Дина. Только тогда Ченг Ят отвел от меня взгляд.

— Кого ты обманываешь! — рявкнул он пленнику. — То есть ты говоришь, что у тебя был сахар, но предлагаешь мне жалкие остатки, которые смел с пола? — Он ударил Дина по мясистому лицу. — Собака! Ты же продал сахар! Где остальные деньги?

— Мы…

Молодой человек приподнялся и сплюнул на палубу.

— Да чтоб тебя! Один из ваших уже все украл!

Я видела, как рука Ченг Ята на рукоятке абордажной сабли побледнела и медленно поднялась, словно кобра, вставшая в стойку для нападения. И все же это казалось фальшивкой: отточенные движения, постановочный голос, нахмуренные брови и еще один взгляд украдкой в мою сторону.

Мои глаза ответили ему: «Твое представление меня не впечатлило. Но я ценю попытку».

Внезапная большая волна заставила капитана пошатнуться. Дин воспользовался моментом, чтобы броситься на юношу и прикрыть его собой.

— Можешь меня разделать, как тушу, но умоляю: пощади сына и моих женщин!

Экипаж выглядел разочарованным, когда Ченг Ят опустил саблю. Видимо, пираты предпочитали кровь. Некоторые одобрительно хмыкнули, когда капитан постучал лезвием по подбородку Дина.

— Кто, говоришь, забрал твой сахар?

— Толстый боров, который так пискляво говорит, словно у него оторвали яйца.

Я ожидала ярости, а потому удивилась, когда на лице Ченг Ята расплылась улыбка.

— Он называл себя вице-адмиралом, усмиряющим море?

Дин кивнул:

— Точно.

Ястреб хохотнул мне в ухо.

— Это они о By Сэк-йи.

Ченг Ят встал и оперся на саблю, а потом заговорил притворно-дружелюбным тоном:

— И когда ты имел счастье познакомиться с… э-э-э… моим толстым другом?

— Дня два-три назад. Где-то к югу или юго-востоку от лагуны с шестью островами. Я говорю правду. Сын принесет оставшееся серебро, хотя, клянусь, его немного. Не убивай нас. Пожалуйста, не забирай мою девочку.

Ченг Ят потер подбородок, делая вид, что задумался.

— Мне нужен только сахар.

Толстяк Дин отбивал поклоны, его тело поднималось и снова опускалось, отчего он напоминал червяка.

— Спасибо! Спасибо, господин!

— Я не господин для такого слизняка, как ты, — процедил Ченг Ят.

Он снова посмотрел в мою сторону. Зачем мне его бравада? Сейчас я презирала его сильнее, чем когда-либо с первой ночи. Если унижения этого жалкого человека и его родных призваны произвести на меня впечатление, значит, на мне лежит ответственность за их страдания и их боль. Но я не хотела участвовать в этом и жаждала лишь поскорее вырваться из мерзкого пиратского мира.

Двое матросов подняли Дина и его сына под мышки и повели обратно к планширу. Я нырнул сквозь толпу зевак, убедившись, что все смотрят на пленников. Если бы получилось проскользнуть в сампан раньше пиратов, спрятаться под сетью, купить за серебро молчание гребца…

Путь мне преградила чья-то рука. Человек, считавший себя великим актером, ухмыльнулся мне в лицо:

— Пусть мир узнает о доброте капитана Ченг Ята.

На цветочных лодках девушки вслух мечтали о роскошной жизни, которую могли бы вести, если бы выскочили замуж за одного из корабельных офицеров, часто посещавших их постели: расслабленность, приключения, интересные люди, и все это под соусом обещаний, в очередной раз доказывающих, какими же великолепными сказочниками были моряки.

Если бы я только могла показать им, как все происходит на самом деле… Может, только тюремное заключение воспринималось бы более бесцветным, скучным и кишащим червями, чем долгие дни на плывущем корабле, но, по крайней мере, в тюрьме можно было спрятаться от палящего в конце лета солнца и шквалистого ветра.

Я знала лишь, что мы двигаемся на запад вдоль побережья, но куда именно, не понимала. Море, небо и суша всегда выглядели одинаково.

Великодушие, которое себе приписал Ченг Ят, на меня не распространялось: он проводил все дни с тхаумуком или казначеем с его талмудами, а оба они сразу дали понять, что при мне не готовы обсуждать дела.

Иногда я сидела с A-и, но наши разговоры неизбежно сводились к пустой бабской болтовне: дети, прически, кто кому на борту приходится родственником, — но, к счастью, мою родословную мы не обсуждали. Хотя я наконец научилась вышивать целую строчку более или менее ровными стежками, вторая строчка всегда напоминала птицу в полете, которая приземляется совсем в другом краю.

Но с чего мне создавать красоту? Мне куда интереснее было узнать что-нибудь про оружие. Красота — хрупкая вещь, ее можно использовать и обесчестить. Оружие, напротив же, обладает мощью и целеустремленностью, которых не хватает красоте.

Ястреб помялся, когда я попросила его научить меня военному делу, но вскоре я, скрупулезно повторяя все, что он показывал, убедила его продолжить уроки. Ястреб и два его товарища научили меня определять калибр ствола, рассказали про траектории, затворы, предохранители, курки и огниво. Я научилась прикидывать вес пушечного ядра по виду, поняла, почему гладкая иностранная пушка, украденная при нападении на порт, превосходит грубо отлитые китайские стволы. Мы изучили мушкеты, гингальсы[35], мушкетоны[36] и единственный корабельный пистолет.

Я заслужила доверие своих учителей, уговорив дать мне почистить пушки. На это ушло два дня и бесчисленные ведра «пожертвованной» мочи. Оружие занимало мои руки, в то время как характер, скрытый в глубине, стремился доказать Ченг Яту и его самодовольным приспешникам, что я не просто чья-то шлюха, что я упорная и умная.

Мои ноющие мышцы были готовы сдаться в тот день, когда Ястреб сказал:

— Есть еще работенка.

Он бросил мешок к моим ногам, и оттуда высыпалась целая куча потускневших и незнакомых мне монет.

— Самые лучшие снаряды.

— Вы стреляете деньгами?

— Ну, если можно назвать аннамскую мелочь деньгами.

За них даже горсть свиного навоза не купишь. Там внизу еще есть. — Он продемонстрировал, как продеть веревку через центральные отверстия в монетах, чтобы получились связки. — Если пальнуть из большой пушки такой связкой, на палубе противника будет месиво.

По крайней мере, задание можно было выполнять сидя в тени, чем я и занималась, пока передо мной не вырос Ченг Ят. Он вырвал законченную связку у меня из рук и швырнул в воду.

— Неподходящая работа для жены капитана.

— Да что ты? А что приличествует делать жене такого важного господина? Может, играть на цитре?

Он рассмеялся, как я решила, над моей восхитительной шуткой и отпихнул остальные монеты ногой:

— В ближайшее время они нам не понадобятся.

Я проследила за взглядом Ченг Ята через противоположный борт и рассмотрела на горизонте несколько скалистых островов.

Островки образовывали неровную круглую лагуну в окружении моря. Мы вошли с северо-востока, маневрируя между двумя высокими скалами.

Меня очаровал этот безмолвный, оторванный от остального мира уголок, неподвижная синяя вода и голые скалы, на которых сидели немногочисленные морские птицы. К полудню солнечный свет отражался от поверхности, обжигая глаза, куда ни повернись, и раскалял слабый ветерок. Мужчины охлаждали палубы морской водой, женщины плели себе веера из бамбуковых обрезков. Разгорались нешуточные споры, кому принадлежат права на несколько уцелевших шляп из пальмовых листьев.

Самый большой остров, образованный двумя миниатюрными круглыми холмами, отдаленно напоминал черепаху, охраняющую южную часть лагуны.

Ястреб сообщил, что уже бывал тут много лет назад и остров такой же бесплодный, каким и кажется, за исключением небольшого родника с пресной водой. Возможно, ради нее мы и остановились.

Новость послужила утешением в жару, сулила путь к берегу, шанс сойти с корабля и почувствовать под ногами твердь земли, хотя бы на полдня.

Ченг Ят приказал Ястребу загрузить два мушкета в сампан.

— Возьми меня с собой, — попросила я.

Мужчины нагрузили лодку флягами. Чёнг Поу-чяй прошел мимо, держа над головой юлоу. Я повторила просьбу.

— В сампан влезают только восемь человек, — буркнул капитан.

По его лицу было ясно, какая это ложь: будто я никогда не плавала за свои двадцать шесть лет на таком же сампане. Туда безо всякого риска могли втиснуться и четырнадцать пассажиров. Какую игру Ченг Ят затеял со мной? Он и правда в восторге от моего характера или же я должна быть пассивной шлюшкой? Интересно, он сам-то хоть знает?

— Я умею обращаться с оружием, — заявила я, хотя, возможно, в данном случае слегка преувеличила.

— Женщина, тебе там не место.

Не знаю, почему я так упорствовала. Может, от жары мозги вскипели.

Чёнг Поу-чяй закрепил весло.

— Братишка! — окликнула я его. — Я могу работать веслом не хуже мужчины. Ну чего ты улыбаешься? Правда могу! Как насчет сделки? Поменяюсь с тобой на день: я займу твое место у руля, а ты мое там. — Я указала на каюту.

Поу-чяй густо покраснел, а потом вместе с остальными, кто слышал мои слова, разразился хохотом, включая капитана. Лицо у меня вспыхнуло, непонятно по какой причине.

— Найди цыпочке кинжал, — велел Ченг Ят, — он ей пригодится больше, чем длинный язык, если мы столкнемся с опасностью.

Я сидела посередине, поставив ноги на одну из многочисленных водяных тыкв, которых мы взяли куда больше, чем нужно для дневной прогулки.

Встречный поток чуть не снес нас на скалы, но Чёнг Поу-чяй показал себя сильным гребцом.

Я помогла вытащить сампан на песок рядом с гнилой, выгоревшей на солнце лодкой. Ченг Ят оставил одного человека охранять сампан, а остальные проследовали в глубь суши. Издалека остров казался необитаемым, но мы шли по хорошо вытоптанной тропе в окружении чахлых кустиков, а потом остановились в тенистой лощине, чтобы набрать воды из родника, журчащего у древнего дерева. Ченг Ят и несколько пиратов вознесли молитвы нескольким резным буддам, которые стояли у импровизированного алтаря внутри расщелины, оставленной молнией в древесном стволе.

Нашей целью был небольшой храм в конце тропы. Я плелась в хвосте и была на полпути вверх по склону, истекая потом, когда Ченг Ят остановился и жестом призвал к тишине.

Он подозвал матроса с мушкетом, чтобы тот встал рядом, и крикнул:

— Я ищу толстого негодяя, притворяющегося вице-адмиралом, который умиротворяет море!

Над головами у нас щелкнули фитильные замки. Я нащупала свой кинжал.

До нас донесся писклявый ответ:

— Узнаю этот голос. Уж не тот ли великий морской дракон, что спит с собаками?

— Не завидуй. Собаки и то красивее тебя!

На ступеньках храма нас встретил пухлый бородатый мужчина в синей куртке и синих штанах.

Капитан с торгового корабля упоминал, что By Сэк-йи говорит как евнух, но, как по мне, голос у него был скорее женский.

— Старина Ченг, все такой же уродливый, как обычно. Что тебя привело — дела или счастливый случай?

— И то и другое.

— Ого! А кто эта красавица со станом как у плакучей ивы? — поинтересовался By.

— Моя жена, — сказал Ченг Ят. — Но почему ты заставляешь нас торчать на солнцепеке?

— Ха! Оставайся на месте. А вот женщина твоя пусть войдет.

В храме было сыро и темно, но каменный пол порадовал освежающей прохладой. Незнакомое мне божество взирало с алтаря позади заваленного пустыми чашами стола, как будто ему давно уже никто не поклонялся.

Ченг Ят и By Сэк-йи заняли единственные два стула, а я устроилась прямо на полу в углу.

Когда двое и больше мужчин оказываются в одном помещении, они просто обязаны вместе выпить. Ченг Ят снял печать с одной из тыкв, в которой держали явно не воду.

— Сколько времени прошло? Девять месяцев или год? — By сделал большой глоток. — Пушки все еще грохочут в ушах, а член так и дрожит от тех аннамских шлюх. — Он улыбнулся мне: — Извини. Старый Ченг раскрывает мои худшие стороны. Какая ужасная судьба привела тебя к нему?

Он думал, что дразнит меня. — но засмеется ли мой капитан, если я скажу правду? Я победила его в драке и доказала, что умнее его. «Теперь этот черт меня не отпустит». — подумалось мне.

Но Ченг Ят лишь ответил:

— Я нашел ее у себя в каюте.

Смех толстяка раскатился серебром, будто он проглотил флейту.

— Та же старая история! Мы с тобой похожи, — заявил он мне. — Я был последним парнем, оставшимся в живых, — или, скорее, последним мальчишкой — после того как его банда воров сожгла корабль моего хозяина. Благодаря своей красоте я смог попасть в каюту Ченга. Ха! В конечном итоге один корабль похож на другой, а все капитаны — одинаковые негодяи, я прав, дорогая? Надеюсь, он не делает с тобой того, что делал со мной?

Я попыталась скрыть свою реакцию. Неужели его слова значили именно то, о чем я подумала? By протянул мне тыкву, но я жестом отказалась. Ченг Ят уже раскраснелся от выпитого вина.

— Ты вел себя как дурак, — проворчал он.

— Слава богам, что я уродился таким дураком, — парировал By. — Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить: любой, у кого есть хоть половина мозга, может справиться с такой работой. И я, обладая не меньше чем половиной мозга, при первой же возможности…

— Украл один из моих кораблей!

— Да ладно тебе, адмирал Ченг. — By снова обратился ко мне: Корабль никогда не принадлежал ему. Судно отняли в честном бою у аннамских повстанцев, когда Ченг прохлаждался в Хайфоне. Но для всех мы по-прежнему лучшие друзья.

— Ага, друзья, когда тебе удобно, — проворчал наш капитан.

Улыбка By померкла.

— А если без шуток, друг мой, я предан тебе, как собака, — заверил он, а затем вновь повернулся ко мне: — И всем, кто… с тобой близок, если так можно выразиться.

У меня появилось странное ощущение, что за словами толстяка что-то скрывается. Несмотря на бахвальство и странный писклявый голос, от этого человека исходило определенное обаяние. Но мне было жарко и хотелось пить, а пол был слишком жестким.

— Можно мне воды?

— Ах! Она умеет говорить! А я-то думал, что встретил идеальную женщину, красивую и немую. Не то что мои трое!

— Уже трое? — спросил Ченг Ят.

— Вторая не захотела разлучиться со своей сестрой…

Я взяла фляжку у одного из людей By, прислонилась к стене и стала жадно пить, пока два старых друга вспоминали общих знакомых, корабли и баталии в местах с труднопроизносимыми названиями. Я поняла, что они служили наемниками в Аннаме, край, который был мне знаком только как родина экзотических фруктов. Я вспомнила желтую коробку и медную печать в сундуке Ченг Ята.

Их монотонные голоса, жара и предыдущая тяжелая дорога навевали сон. Я встала, потянулась и отправилась осматривать маленький храм.

Боковую комнатку, которая, возможно, когда-то была кельей монаха, заполняли ящики и бочки. Единственный длинный сундук выглядел братом-близнецом того, в котором на корабле Ченг Ята хранили мушкеты. Дверь в задней части открывалась в маленькую пристройку, где в пыли дремали двое парней, прямо рядом с печью для приготовления пиши, среди вони дохлых крыс.

Я вернулась в главный зал. Древний колокол свисал с деревянной рамы, настолько обветшавшей с течением времени, что я побоялась до нее дотрагиваться, чтобы колокол не рухнул. Алтарь был в лучшем состоянии; по крайней мере, его вместе со статуей божества не так давно перекрашивали. Похоже, какой-то благодетель присматривал за этим заброшенным храмом на краю мира — возможно, тот самый толстый пьяный пират, что сидел сейчас в центре комнаты.

На чердаке над головой стояла целая шеренга святых, а за ними размещался тайник со связанными мешками. Мешки показались мне слишком чистыми, а значит, стояли здесь недолго, однако весили достаточно, чтобы настил под ними прогнулся.

Стоило мне открыть рот, как я поняла, что надо его поскорее захлопнуть и зашить грубой ниткой. Сама не знаю, с чего я вдруг вздумала искать расположения этих неотесанных и жестоких бандитов, но если они ожидали, что я смирюсь с ролью соучастницы их темных делишек, то пусть незамедлительно принимают меня в свои ряды.

— Это сахар? — спросила я раньше, чем успела проглотить опасные слова. — Если интересно, я знаю цены… — Ухмылка By Сэк-йи превратилась в зловещий оскал, не успела я закончить фразу: — …В Гуанчжоу.

На самом деле про цены я услышала год назад, примерно в это же время, причем сведения получила из вторых рук: от работника склада, которому нравилось болтать о своей работе, пока я наглаживала его смазанный маслом член.

— Да что ты? — протянул By. — Уверен, что твое смазливое личико принесет тебе куда лучшую цену на местном рынке.

— Вообще-то…

Ченг Ят топнул ногой:

— Довольно, женщина!

— Где ты ее взял? — спросил By. — Доверяешь ей свои дела в постели, а? И, видимо, мои тоже. Наверное, брыкается, как лошадь?

— Просто любопытная пат куа!

— Хватит болтать! — By снова ухмыльнулся и поднялся. — Присоединяйся ко мне, перекусим на моем скромном корабле. Пельмени со свининой согревают душу.

Ченг Ят покачивался в ярком свете дверного проема. Я ждала, что он скажет что-нибудь или хоть посмотрит в мою сторону, чтобы подтвердить, что меня тоже пригласили. Вместо этого он похлопал одного из сопровождающих матросов по плечу:

— Отвези ее на корабль и возвращайся. Захвати еще вина.

Матрос не отпускал мою руку, пока мы не оказались далеко под храмом. Откуда-то сверху донесся писклявый голос:

— …Пропал, друг мой. Умная жена крадет у мужчины волю.

А как же все то, что украли у меня?

Скука пожирала мой характер. Меня не занимали уроки Ястреба. Работая рядом с A-и, я понимала, что несведуща не только в вышивке, но и в жизни. Большую часть времени я дремала в каюте.

Ни для кого не было секретом, что толстяк By Сэк-йи с девчачьим голосом присвоил себе сахар. Я лишь предложила помощь. Я не бросала вызов мужчинам, не сделала ничего, что стоило бы им лица, просто оставалась глупой шлюшкой.

Но главный вопрос заключался в следующем: зачем я пыталась проявить себя перед парочкой морских воров?

Раньше по водной глади в лагуне проходила еле «медная рябь, теперь ветер совсем стих. Я разделась и обтерлась влажной тряпкой. Тхин Хау из дальнего угла смотрела вызывающе, призывая молиться о спасении, но пока что я еще не настолько впала в отчаяние, чтобы поверить в керамических богинь.

Я снова высунула голову наружу. Все еще утро. Солнце, казалось, застыло посреди неба. Когда оно преодолеет весь свой путь? Я натянула брюки и блузку из грубого хлопка, нацепила широкополую шляпу и открыла дверь.

Люди дремали в тени, едва шевелясь, чтобы дать мне пройти. Я на цыпочках прокралась по раскаленным палубным доскам к поручням в тени грот-мачты, перегнулась через борт и уставилась в прозрачную зеленую воду. Мимо проплыл косяк рыб; на глубине вода, наверное, была прохладной. Крошечные крупинки морской пыли мерцали под поверхностью. Я потянулся, чтобы зачерпнуть созвездие звезд.

— Ну-ка брысь оттуда! — Ко мне сзади подошел тхаумук.

— Я умею плавать.

— А я сказал — отошла!

— Боишься, что я упаду и утону? Капитан тебе спасибо скажет.

— Не он один. — Он вытер лоб и потянулся ко мне.

— Да пошел ты знаешь куда, — пробормотала я, выпрямила руки и с легкостью скользнула за борт.

Грудь и бедра задрожали от внезапного холода, а потом я расслабила мышцы, перестав ориентироваться, где верх, где низ. Сколько я уже тут? Кругом вода, ухватиться не за что.

Я была не в силах дышать и снова превратилась в младенца, безмолвного и свободного, далекого от мирских забот.

Вынырнуть за глотком воздуха было все равно что прервать поцелуй, втянуть чистый, прохладный воздух, торопясь снова уйти на дно. Хотя я ни разу не целовалась ради удовольствия, я догадывалась, каково это, когда тебя опьяняет страсть.

Передо мной болтался конец веревки. Я протерла глаза, но увидела только переплетение вытянутых рук.

— Наверное, ты в обморок упала! — крикнул какой-то мужчина.

Женщина крикнула:

— Хватайся за веревку!

Шляпа плавала на расстоянии вытянутой руки. Я бросила ее в сторону встревоженных лиц над поручнем.

Сделав три глубоких вдоха, я снова погрузилась в пучину, рассекая руками воду, которая затягивала меня все глубже. Я купалась в ярко-зеленой воде в тени корабля. Подо мной были бездонные глубины, вверху — кристально-чистый свет. Кругом поблескивали серебристые рыбы. Я попыталась сделать круг, но одежда облепила тело, и я с трудом могла выпрямиться.

Я вынырнула, легкие горели от нехватки воздуха. Джонка наклонилась под тяжестью команды, столпившейся у одного борта и зазывавшей меня обратно. Ястреб сложил ладони рупором вокруг рта и что-то проорал, но я не смогла разобрать ни слова.

— Умеешь плавать? — крикнула я. — Прыгай сюда! Я тебя научу!

Тхаумук пробился к поручням, схватился за веревку, словно за хлыст, и я услышала его голос:

— Ну-ка быстро на палубу! Если капитан узнает…

Я не сомневалась, что Ченг Ят все равно узнает, и поднесла руку к уху, притворяясь, что не слышу. Тхаумук продолжал орать, перекрикивая всеобщий гвалт и бульканье воды в ушах:

— Купаться запрещено!

Было ли это игрой света? На мгновение лицо тхаумука превратилось в лицо отца. Я вспомнила день, когда А-ба сообщил, что больше мне плавать нельзя: из скромности, в целях соблюдения гигиены, но, самое главное, по традиции девочкам запрещалось входить в воду с того момента, как им исполнялось десять.

Я набрала в рот воды и выплюнула ее фонтаном. К черту традиции! К черту всех папаш и тхаумуков. Руки и ноги до сих пор не забыли движения при плавании.

— Я жена капитана, и я говорю, что купание разрешено!

Я снова нырнула, развлекаясь и скользя в воде, как дельфин. Вдруг рядом со мной поднялся целый столп пузырей: мужчина сиганул в воду неподалеку, свернувшись калачиком, а потом наши головы вынырнули из воды одновременно, он выплюнул воду и засмеялся. Другой ловко нырнул, как рыбак с гарпуном, а люди на джонке смотрели на наши забавы, облокотившись на поручни. Кто-то еще прыгнул с другого борта, и вскоре в лагуне было полно парней, барахтающихся в воде, брызгающихся и подтрунивающих друг над другом, словно их души вырвались наружу.

— Женщинам тоже можно! — закричала я.

С носа раздался крик. В воду спрыгнула жена молодого моряка, потом она вынырнула и забила руками по воде, заходясь криком:

— Не умею плавать! Не умею плавать!

Я подплыла к ней, но прыгунье уже сбросили веревку, однако девушка, уцепившись за ее конец, отказалась лезть обратно, хихикала и бултыхала ногами.

В следующий раз я нырнула глубже, погружаясь в темные воды, пока руки не загорелись, а легкие не запротестовали.

Я выплыла глотнуть воздуха, чувствуя, что лицо охвачено жаром и я почти пьяна. Потом снова нырнула, петляя среди брыкающихся ног, вынырнула и снова ушла в глубину, проплыв под днищем корабля. Затем я вынырнула за глотком воздуха, а потом погрузилась еще глубже, превозмогая себя, не обращая внимания на громкие протесты легких. Я спускалась ниже и ниже, пока тело не сдалось.

Когда я наконец вынырнула, солнце закрыли тучи, холодный ветер прошелся по воде белой рябью. Корабль словно отряхнул с себя дремоту.

Я вылезла из воды самой последней, дрожа и скользя по мокрой от дождя палубе.

Когда небо прояснилось, жара вернулась с новой силой. Я сидела в дверях каюты, расчесывая волосы; давно дремавшие мышцы благодарно ныли. Люди сидели в тени, радостно болтая. Одна женщина подняла на меня глаза и улыбнулась. В воздухе пахло умиротворением, а еще — куриным бульоном с камбуза.

Я вошла в каюту, чтобы оставить в дар масло для волос в святилище Тхин Хау — как женщина она бы меня поняла. Когда я снова вышла, к джонке пришвартовался сампан. Тхаумук замахал руками и принялся что-то кричать Ченг Яту еще до того, как тот поднялся на палубу. Я догадалась, о чем речь.

Множество ног с топотом поднялись по трапу, затем передо мной возник капитан, воняющий потом и вином. Он оттолкнул чашу с маслом.

— В каюту!

Ченг Ят попытался ухватить меня за волосы, но не смог из-за скользкого масла, тогда он преградил мне путь, прижав к поручням.

— Что, черт возьми, ты творишь?!

Спорить с ним было бесполезно, поэтому я отвернулась и принялась яростно причесываться.

— Выкидывать женщин за борт! Подстрекать команду к мятежу!

— Я и не думала…

— Тхаумук говорит, что ты не выполняла его приказы.

— Было жарко! Все подыхали со скуки. Сам спроси! — Народ собрался внизу на палубе, чтобы поглазеть на драму. — Скажите ему! Вы чуть не зажарились на солнце заживо! И прыгнули по собственному выбору.

Один за другим от меня отворачивались лица. Из толпы раздался голос:

— Капитан!

Ястреб шагнул вперед, почесывая затылок. Единственный мой защитник, достойный звания друга.

— Я… короче, плавать не умею, но…

— Тогда твое мнение меня не интересует, — отрезал Ченг Ят, затолкал меня в каюту и захлопнул дверь. — С чего ты взяла, что можешь в мое отсутствие командовать моими людьми?! Отвечай!

— А ты сам где был? Ах да, чую по запаху. Пил со своим жирным евнухом!

Его оплеуха сбила меня с ног.

— От тебя одни несчастья на корабле. Из-за тебя тхаумук — и я тоже! — потерял лицо перед всей командой!

Я попятилась от него в угол, прикрываясь единственным, до чего могла дотянуться, — плетеной подушкой из ротанга.

— После того как ты опозорила меня перед моим побратимом…

— Перед кем? Тем толстым адмиралом? Сахар был прямо у вас над головой. Тоже мне секрет! Ты собирался ему хоть что-то сказать?

— Заткнись! Бревно от гроба не отличишь! Еще одно слово…

— И что? Поколотишь меня?

— Ведьма! — Ченг Ят бросился на меня. Я кинула в него подушку, но он отшвырнул ее в сторону. Тут же его рука сжала мне горло. Я ударила капитана в грудь, одновременно пытаясь плюнуть в него.

— Так избавься от меня, — прошипела я. — Сам же сказал, что мне здесь не место! Высади меня на берег где угодно, мне все равно.

К моему удивлению, он ослабил хватку и даже поддержал меня, пока я не восстановила дыхание, а потом сказал почти извиняющимся тоном:

— Было бы милосерднее перерезать тебе горло прямо сейчас.

— Если иначе никак с корабля не выбраться, то валяй! — рявкнула я, вздернув подбородок.

Но пыл борьбы угас, и Ченг Ят отстал от меня.

— Иди. Беги. Уходи, если настаиваешь, — сказал он. — Или послушай меня хоть раз. Ты же знаешь, что они с тобой сделают, верно?

Кто «они»? Что за историю он собирается мне рассказать? Я взглянула на дверь.

Ченг Ят присел на корточки.

— Ты думаешь, местные не узнают, откуда ты вернулась? Ты танка, но чужая им, и семьи у тебя нет. Ты даже говоришь по-другому. Разумеется, они тебе порадуются, даже обнимут, только потом потащат в ближайший гарнизон, чтобы получить награду за поимку бандитки.

Я не хотела верить этому бреду, но холодная прямота слов Ченг Ята не оставляла места для сомнений.

— Можешь причитать, мол, мерзкий пират силой забрал меня, а потом я просто ела еду, которую он мне давал, спала с ним, а еще разинула рот насчет украденного сахара и приняла на себя командование… но я не одна из бандитов. Нет, нет и еще раз нет. Пунти, конечно, глупы, но не настолько. Знаешь, что они с тобой сделают?

Он вскочил и больно ущипнул меня за бровь. Я поняла: меня ждет смерть от тысячи порезов, а начнет палач со срезания бровей. Я была свидетелем таких казней на городской площади. Но жертвами были убийцы и военные преступники, все до единого мужчины.

Я оттолкнула руку Ченг Ята и стала заплетать волосы в косу, чтобы унять дрожь в пальцах.

— Если ты мужчина, то твою голову водрузят на кол, а женщине… — Ченг Ят навис надо мной, наслаждаясь произведенным эффектом. — Знаешь, что будет? Интересно тебе? Я думал, ты все это видела из окна своего борделя. Интересно тебе, как поступают с бандитками?

Я молчала, яростно заплетая волосы, но Ченг Ят схватил меня за незаконченную косу и оттянул мне голову назад.

— Солдаты тебя свяжут и будут насиловать по очереди. Иногда пытка длится несколько дней. Доживешь ли ты до момента, когда они натешатся? Я не лгу. Тебя продадут с молотка какому-нибудь толстому мусульманскому торговцу, чтобы ты стала частью стада рабынь в западных пустынях. И мусульманин станет спать с тобой, когда ему надоедят козы!

Забытые воспоминания застряли в горле комком желчи. Хозяйка борделя часто пугала нас, девочек, чтобы мы не вздумали сбежать. В ее версии главными злодеями были рыжеволосые варвары, а не мусульманские торговцы, но в остальном истории почти совпадали.

Что скрывалось за словами капитана? Я стоила ему лица, но мой побег обойдется ему еще дороже. Он мог просто вышвырнуть меня. Неужели ему все равно, останусь ли я? Или он предлагает мне выбор? Этот странный человек с манерами кобры мог поколотить или зарезать меня, ни перед кем не оправдываясь, но сейчас он сбил меня с толку.

— Ну? — спросил он. — Выбираешь такую судьбу, вместо того чтобы возлежать на моем корабле, как императрица? Думаешь, кто-то будет обращаться с такой дикой кошкой лучше меня? Я ж тебе потакаю, даже когда ты хлопаешь ресничками, чтобы вынудить моих парней обучать тебя обращению с оружием. Ха! Думаешь, я слеп и ничего не вижу? Что дальше? Я отвернусь, и ты прибегнешь к своей старой профессии? Думаешь, я не знаю, что ты носишь в кармане кошелек?

— Сволочь! — Я всхлипнула и попыталась высвободиться, но Ченг Ят только крепче сжал мою косу, словно душил гуся.

— Ответь мне, жена!

— Зачем я тебе нужна? Я не понимаю! Зачем? Зачем?

Ченг Ят резко отпустил меня. Я повалилась вперед, ударившись подбородком об пол. Он не пытался меня остановить, когда я подползла к двери, толкнула ее плечом и рухнула на трап.

Что-то по касательной задело мне щеку, затем мимо со свистом пролетел еще один предмет: красный мамин тапочек упал на доски рядом со мной.

Я лежала на палубе, глядя на полумесяц. В детстве я страстно желала увидеть лунную небожительницу Сёнг О, самой стать хозяйкой серебристой планеты и проводить дни, играя в небесах с ручным лунным зайцем. Только сейчас я поняла, что мы с Сёнг О похожи: заперты в чуждых нам в мирах, обречены на вечное одиночество.

Я слышала каждый звук в каюте подо мной: гул вечерних молитв Ченг Ята, бормотание до позднего вечера. Потом же, когда ночь вступила в свои права, совсем иные звуки просочились сквозь доски: хихиканье, смех и стоны. Любовные утехи.

Кто эта маленькая шлюшка? Или, может быть, капитан взял одну из молодых жен моряков в наказание за самовольное купание? Если так, то они заслужили наказание. Я дала экипажу повод для веселья, а они бросили меня, как убегающие крысы.

Я не понимала, зачем я здесь. Чем больше я сопротивлялась решению Ченг Ята удержать меня, тем больше он настаивал на том, чтобы называть меня женой. А теперь я должна слушать, как он по-свински визжит безо всякой утайки.

Облака закрыли лунное царство Сёнг О. Я чувствовала приближение дождя, но мне было плевать.

Умереть или быть живым мертвецом. Рабыня мусульманина или наложница морского разбойника. Даже если россказни Ченг Ята были неправдой, какая жизнь ждала меня за пределами этой палубы? Придется снова продавать себя и жить в грязи? Вернуться на цветочную лодку или, может, стать певичкой? Что это за свобода такая?

Может, я вообще неправильно понимаю слово «свобода». Может, свобода без границ — это ловушка. Даже сороки, которые вольны лететь куда угодно, после заката возвращаются на одно и то же дерево. Может, свобода требует границ, забора, крыши. Ограничений пределами корабля. Ограничений обществом бандитов.

Я ощущала свободу, плескаясь в воде, но что потом? Я снова представила свирепый гнев тхаумука, а затем злорадное выражение его лица, словно он победил соперника.

Я села и схватилась за грудь, сердце пульсировало в горле.

Если тхаумук видит во мне угрозу, своего рода соперницу, йё значит ли это, что у меня есть шанс стать именно такой, что я наблюдательна, умна и достойна уважения?!

Ага! Я могу стать настоящей угрозой, серьезным противником, если только пошевелить мозгами. Вместо того, чтобы нести наказание за каждое движение, я кое-что могу урвать для себя в этой короткой и жестокой жизни.

Капли падали на лицо, превращаясь в ласковый беспрерывный дождь, но я больше волновалась о тапочках моей матери, чем о себе. Спеша вниз по лестнице, я чувствовала головокружение от только что обретенной роли. Буду разыгрывать из себя ту жену, о которой мечтает капитан, а сама просочусь во все щели этого стада падальщиков, да так, что они не смогут от меня избавиться при всем желании.

Для начала надо было занять законное место, вышвырнув маленькую шлюху.

Я подергала ручку каюты, но она была заперта изнутри. Я колотила по двери и ждала, колотила и ждала, но стоны не затихали. Тогда я принялась бить по двери ногами и снова кулаком.

— Впусти жену!

Наконец внутри послышалось какое-то шебуршание и кто-то прошаркал по полу. Бряцнул засов, и дверь со скрипом открылась.

Где-то в темноте Ченг Ят откашлялся, а юный Чёнг Поучай, голый и потный, смотрел на меня сияющими глазами, словно кот, набивший брюхо птицами.

— Рулевых вниз!

Восемь или девять изнурительных дней мы торчали в лагуне, и только потом Ченг Ят отдал приказ отплыть. Мы присоединялись к восьми кораблям By Сэк-йи, направлявшимся на юго-запад к базе адмирала в Лойтяу как раз к Празднику середины осени.

В то утро, когда мы покинули лагуну, казалось, приподнялась пелена тумана. Свежий ветер дул в лицо, открытое море волновалось, земля снова пришла в движение — все это будоражило кровь, как глоток крепкого вина. Команда, от которой я держалась теперь на расстоянии, относилась ко мне с настороженной почтительностью, ведь я все еще была на борту и осталась в живых даже после бунта и стычки с Ченг Ятом. Раньше они не понимали, как со мной обходиться, и почти боялись обращаться ко мне по имени. Теперь же меня называли Сэк А-че[37], когда хотели снискать расположение, а когда требовалась услуга, именовали женой капитана, хотя я все еще шарахалась, услышав этот титул. Лишь немногие заслужили право звать меня по имени Йёнг — только мой ближний круг, половина которого составляла орудийный расчет.

Ястреб в течение долгих дней плавания занимал меня рассказами про мушкеты, патронники, бойки, полки в фитильном оружии и порох. Я с головой погрузилась в обучение, несмотря на испачканные жиром пальцы и постоянную ломоту в руках. В первый раз самостоятельно разобрав и собрав кремневое ружье, я смахнула слезы не только от похвалы моих товарищей, но и оттого, что освоила навык, для которого не требовалось лежать на спине, и почувствовала себя полезной. Единственным человеком, которого я не хотела видеть, был Чёнг Поу-чяй, который, казалось, появлялся в трех местах одновременно, как плут из кукольного театра.

Несколько минут назад он вышел из туалета как раз перед тем, как я туда вошла, и вот уже балансировал на одной ноге на планшире, бросая рыбьи кишки птицам.

Я столько раз слышала историю о похищении Чёнг Поу-чяя — от A-и, других женщин, кока, — что она превратилась в легенду. Мальчик с отцом ловили рыбу далеко от берега на маленькой лодке, когда пираты схватили их. Ченг Яту с первого взгляда понравился красивый пятнадцатилетний парнишка в фиолетовой повязке, который не оказал никакого сопротивления на пути в каюту капитана. Вряд ли это можно считать сюжетом для эпического повествования. О том, что случилось с отцом, история умалчивала.

Устав кормить птиц рыбными потрохами, Поу-чяй принимался приплясывать наверху, распевая песни, посвященные морским и небесным божествам. Как в подобных обстоятельствах можно было испытывать такую радость? Я еще понимаю — петь, чтобы отвлечься от скуки и тоски; я тоже обещала себе справиться с невыносимостью собственного положения. Но исполнять песни духам, вознося радостную благодарность?

Если Ченг Ят восхищался характером своего любовника, я не могла его винить. Но зачем тогда капитану я? Ответ очевиден: жизнерадостный парнишка не мог родить Ченг Яту наследника.

Поу-чяй, должно быть, прочитал мои мысли. Я повернулась и увидела, что он согнулся и уперся руками в колени. Его глаза встретились с моими.

— Важным шишкам нравится заводить себе вторых жен, — сказал паренек, а затем ушел, комично рыдая.

Я прижала руку ко рту. Всем известно, что первый раз женятся по долгу службы, а второй — ради удовольствия. Значит, вот как парнишка думал обо мне? И Ченг Ят тоже так думает?

Я вернулась, размышляя, не спросить ли у Ястреба его мнение, и тут звонкий голос Поу-чяя снова прорезал воздух, на этот раз сверху:

— Паруса! Большой флот!

Больше пятнадцати джонок растянулись в цепочку, уходящую за горизонт.

— Как думаете, военно-морская бригада? — сказал Ястреб. — Наши двенадцать кораблей могут их отпугнуть.

Я приложила ладонь козырьком ко лбу, не зная, куда конкретно смотреть, и заметила:

— Говорят, такой конвой бывает при перевозке соли.

За спиной у меня кто-то насмешливо фыркнул. Казначей. Проходя мимо, он снова фыркнул. Мне было плевать, что он думает. Важно, прикажут ли Ченг Ят или тхаумук подготовить ружья и пушки к бою. Я не жаждала настоящего сражения, но мне не терпелось на практике заняться подготовкой крупнокалиберных орудий в пылу атаки.

Самый большой из кораблей, которых я насчитала уже двадцать пять, изменил направление, явно намереваясь пересечь наш нынешний курс с наветренной стороны, а на его грот-мачте змеей извивался длинный вымпел.

— Поднять красный флаг! Сейчас же принести заряженный мушкет! — крикнул Ченг Ят с кормы.

— Твое желание сбылось. Это нам отдают приказ, — успел сказать Ястреб, прежде чем исполнить повеление.

Значит, сражения не будет. Поу-чяй вывесил красный флаг на мачте. Ченг Ят выстрелил в воздух. Из мушкета повалил густой дым. Над водой прогремела пара ответных выстрелов.

— Кто это? — поинтересовалась я.

Семечка удивился:

— Ты не знаешь? Ченг Чхат. Двоюродный брат капитана по отцовской линии.

Значит, я познакомлюсь с семьей.

Однако у Ченг Ята на меня таких планов не было. Сампан рванул к тяжеловооруженному флагману его двоюродного брата.

— Не торопись с ним встречаться, — проворчала А-и, зашивая жилетку. — Или с его женой. Еще та проныра.

Я передала ей ножницы.

— Они в хороших отношениях?

— Кто, Чхат и Ят? Да практически росли вместе. Их отцы — родные братья. Такие же морские бандиты. Семья Чха-та живет на острове Тайюсан, а семья Ченг Ята — в деревне Лэйюмун. Почти соседи.

— А кто старше?

— А-Чхат. Лет на пять-шесть, как мне кажется. — А-и наклонилась ко мне и прошептала: — Зато ты самая красивая! Ай-я! — вскрикнула старуха, случайно уколов иглой большой палец.

Ченг Ят вернулся в сумерках и собрал команду, затем объявил об атаке на соляной порт объединенными силами — мы, корабли его двоюродного брата и By. После этого он передал мне подарок от жёны Ченг Чхата.

Я открыла коробку в каюте: несколько сортов засахаренных сухофруктов. Я съела кусочек и ощутила прилив сладости на языке и в сердце. Это было предложение знакомства, своего рода приветствие нового члена семьи.

Ченг Ят пришел позже обычного, отвесил Тхин Хау быстрые поклоны, рухнул на циновку и снял куртку. Я все еще не знала, как к нему подобраться. Теперь не было ни угроз, ни повышенного тона — с тех самых пор, как той памятной ночью я осознала свое место. Может быть, именно этого капитан и ждал. Он со всеми был не особо разговорчив. Мне оставалось лишь признать, что его скупость на слова, возможно, служит проявлением уважения. Но сегодня вечером задумчивость волнами расходилось вокруг него.

Я предложила ему дольку сушеной дыни, но Ченг Ят отмахнулся.

Тогда я зажгла лампу и подождала, пока он что-нибудь скажет, но ему интереснее было грызть ноготь. Я вылила остатки вина из кувшина, хотя в итоге получилось на донышке чашки. Ченг Ят отпихнул чашку, и она покатилась по полу.

— Мне стоит беспокоиться из-за налета? — спросила я.

В ответ он укоризненно глянул на меня, без слов напоминая держаться подальше от дел, а затем принялся рыться в корзине с одеждой, расшвыривая вещи во все стороны.

Я подняла одежду, которую он разбросал, и огрызнулась:

— Будь ты проклят! Если якобы считаешь меня женой, то и разговаривай со мной как с женой. Что случилось? Что тебе сделал брат?!

— Не твое дело, — проворчал Ченг Ят, а потом, найдя спальный халат, сунул руки в рукава и пробормотал: — Это все его идея.

— Налет?

Он прислонился к стене, опустил голову и обхватил себя руками.

— И это тоже.

— А что еще?

Капитан в ответ фыркнул. Я закончила собирать одежду в корзину и опустилась перед ним на колени, осмелясь спросить:

— Старые обиды?

— Все это в прошлом. Не имеет значения.

— Прошлое имеет значение.

— Не для меня.

Я видела раны на коже Ченг Ята, но не замечала таковых в его душе. Рука инстинктивно потянулась к его щеке, но я отдернула ее, опасаясь, что прикосновение может все испортить.

— Как-то раз я ездил к нему на Тайюсан. Мне было двенадцать. — Капитан сделал паузу, словно ожидая сигнала. Я кивнула со всей возможной осторожностью. — Там один рыбак держал привязанным к берегу плот. Однажды ночью Чхат убедил меня украсть плот и спуститься к бухте; пообещал, что будет ждать меня с сетью. Когда я обогнул мангровые заросли, оттуда выскочили Чхат и тот рыбак, хозяин плота. Неважно. Зачем я тебе это говорю? — Он перевернулся на бок.

Я готова была поклясться, что он никогда никому не рассказывал эту историю, и если я буду молчаливой и терпеливой, то Ченг Ят выложит и остальное. И я оказалась права.

— Меня побили, а Чхат получил признание. Он заявил, что это шутка. Я пожаловался его отцу. А когда проснулся на следующее утро, у меня над кроватью висела мертвая кобра.

— Вы были детьми, — мягко заметила я.

Но, понятное дело, этим дело не кончилось.

Я поняла это, даже не видя двоюродного брата капитана флот у Чхата был больше, и это Ченг Ят отправился к нему, а не наоборот. Видимо, родственничек учинил что-то ужасное, намного хуже, о чем мне рассказал капитан. Похоже, брат принижает Ченг Ята. Даже в этом возрасте они ведут себя как мальчишки.

— Потуши лампу, — велел Ченг Ят.

Он повернулся ко мне спиной и натянул легкое одеяло, а я потушила пламя и устроилась позади него.

К — Это все неважно, — снова пробормотал он. — И чтобы никому ни слова!

Я положила руку Ченг Яту на плечо, затем позволила ладони скользнуть ему на грудь.

В каком-то смысле, которого капитану было бы не понять, именно после этого рассказа я его зауважала.

Я познакомилась с Ченг Чхатом за день до Праздника середины осени.

Высокая фигура в тени каучукового дерева выглядела не только старше своего двоюродного брата, но и крепче сбитой; она тяготела к земле с большей силой, как будто положение слишком близко к планширу могло накренить корабль.

У обоих братьев были одинаковые жесткие подбородки и полные губы, оба носили черные матросские штаны из простого хлопка и куртки. Но, хотя старший излучал властность, как вожак в стае, A-и оказалась права: Ченг Ят превосходил брата в физической привлекательности.

Ченг Чхат окинул меня взглядом.

— Ты, значится, у нас жена.

Я вежливо кивнула и поинтересовалась, не голоден ли он.

— Сыт, — буркнул он, едва шевеля губами, потом хлопнул Ченг Ята по плечу, и они вдвоем молча пошли по пляжу.

Молчаливость и отсутствие хороших манер — это, видимо, у них семейное.

Я присела на корягу и наблюдала, как из сампанов капитаны и команда высаживаются на узкий пляж. By Сэк-йи мимоходом кивнул мне и бросился вдогонку за Ченгами с такой скоростью, на которую только были способны его толстые ноги. Предполагалось, что этот остров, расположенный в тридцати ли от цели, станет точкой сбора. Солнечные лучи разрезали небо, обжигая мне глаза и плечи, раскаляя гальку под ногами. По традиции погода должна была измениться вечером, в Праздник середины осени. Я не могла дождаться хоть какого-то облегчения, пусть даже слабого похолодания.

Одномачтовый ялик обогнул мыс и подъехал почти к берегу. На палубе теснились клетки с курами, видимо для праздничного пира, а гребца я узнала по фиолетовой повязке.

— Король петухов возвращается! — Чёнг Поу-чяй шлепал по мелководью, раскачивая две клетки, в которых сидели не курицы, а перепуганные петушки.

Пираты побрели обратно к пляжу, младшие чины помогли разгрузить клетки, и теперь каждый из них держал петуха. Поу-чяй вернулся, прижимая к себе несколько свертков. Самый большой он передал Ченг Чхату со словами:

— Дядюшка, это вам фонарики на сегодня.

Второй сверток предназначался для Ченг Ята.

Когда Поу-чяй подбежал ко мне, я ожидала очередной шутки, но вместо этого он протянул пакет размером с кулак. Судя по весу, там был вкусный лунный пряник[38]. Потом паренек сунул мне в руку что-то мягкое. Я увидела сложенный шелковый платок с цветочной вышивкой и зажала его в кулаке, чтобы никто не заметил Ткань горела между пальцами, и от этого полыхало лицо. Непристойный подарок мальчика взрослой женщине. Я попыталась всучить платок обратно, но Поу-чяй со смехом умчался прочь.

Пираты уже двинулись по вырубленной в скалах тропе, каждый нес клетку с петухами. Я присоединилась к процессии и петляла, обгоняя впередиидущих, пока не догнала Ченг Ята и Ченг Чхата. Я представляла кровавое жертвоприношение и намеревалась спросить, куда это мы тащим петухов, но братья были слишком заняты, слушая болтовню Чёнг Поу-чяя о поездке на берег. Он переночевал в Тинпаке, соляном порту, на который мы собирались напасть на следующее утро. По запутанному потоку слов Поу-чяя, я поняла, что он ездил в Тинпак не только за птицами и праздничными фонариками.

— Там полно скряг и воров. Ай-я! Они с меня столько содрали за петухов, считай, ограбили.

— Неважно, — бросил Ченг Чхат. — Баржи. Как насчет соляных барж?

— Восемнадцать. Я в этом уверен. Довольно много, хотя я не подходил достаточно близко, чтоб заглянуть под парусину.

— Кто охраняет?

— Двенадцать старых джонок. Вся команда пила полночи. Готовилась к празднику.

— Гарнизон?

Поу-чяй начал рассказывать, как он выдал себя за рыбака и подружился с парой солдат:

— …Похожи на крестьянских мальчишек, а говорят на каком-то диалекте, будто лягушек наглотались.

— Сколько там народу? — спросил Ченг Ят.

— Дослушай историю до конца! Сказал им, что у меня есть заказ на рыбу для их командира, но я тайком притащил…

— Ай-я. — перебил его Ченг Чхат. — от твоего языка у меня уши плавятся, парень!

Поу-чяй расхохотался, как петух:

— Сто сорок четыре человека. Ха-ха! Не повезло им.

— Вот уж правда не повезло, — согласился Ченг Чхат. Дорожка сузилась до узкой тропинки, вырубленной в почти вертикальной скале. Один неверный шаг — и рухнешь на залитые брызгами волн валуны. Сквозь прибрежную дымку смутно виднелся обнесенный стеной гарнизон Тинпака. Наши корабли собирались нанести удар на рассвете, когда солдаты и местные жители утратят бдительность после ночи пиршеств и распития спиртного.

Прогулка закончилась у побеленного храма, вырезанного прямо в скале. Пока матросы расставляли клетки на маленьком дворике, высшие чины поджигали благовония и бумажные подношения[39].

— Я удивлен, что не слышал женского мнения о нашей миссии, — раздался высокий голос позади меня. By Сэк-йи подошел ко мне и воткнул в чашу ароматические палочки. — Или я упустил возможность получать твои милостивые распоряжения?

— Про милосердие ты правильно заметил. Я посоветовала Ченг Яту повязать ленточку на шею, чтобы никто не спутал вас с этими бедными петушками и не отрубил ваши красивые головы. Но, как я вижу, ты предпочитаешь рисковать.

Его девичий смех резанул по ушам.

— Она умная, вот только ничего не знает об этом месте.

Когда другие жертвоприношения закончились, все собрались вокруг петухов, а Ченг Чхат принялся бубнить заклинанне. Затем клетки отперли. Некоторые петухи стали месить грязь, надменно кудахча, другие бросились в кусты, а несколько птиц и вовсе засели в клетках, пока их силком оттуда не вытряхнули. Клетки сбросили со скалы, а птицы разбрелись кто куда.

— Они же уходят! — встревожилась я.

By снова засмеялся.

— Так это специальный остров, чтоб отпустить на волю петушков, красотка. Дай благословение — и получишь благословение. Никаких убийств перед ликом Будды. — Он пинком спихнул зазевавшегося петуха со ступеней храма. — Мы, люди чести, освобождаем пленников. Ха-ха-ха!

Вернувшись на корабль, я присоединилась к женщинам, которые развешивали фонари — круглые или квадратные, из бумаги или рыбьей кожи, красные, желтые и белые, в случайном порядке. После того купания некоторая напряженность между мной и женщинами осталась, но праздничное настроение развеяло ее. Праздник середины осени был моим любимым, сколько я себя помню: множество разноцветных фонариков, свечи, шумные игры, плоды конца лета, липкие конфеты. Я даже не думала, что бандитский корабль может выглядеть так празднично. Но на закате, когда вся палуба должна была превратиться в созвездие светящихся фонарей и свечей, на нашей царила тьма. Ни музыки, ни хлопушек: мы затаились перед утренним налетом.

Небо приобрело оттенок слабо заваренного чая. Над восточной оконечностью острова выплыла полная оранжевая луна. Мы с разделили между детьми плоды помело и карам-болы, и я впервые ощутила чувство общности с этой разношерстной компанией моряков и женщин.

Бумажные фонари шуршали на ветру, легкий сквознячок остужал мне щеки; лето в назначенный час уступало место дыханию осени, которое готовилось охладить разгоряченный мир.

Ветер усилился, облака неслись мимо, луна то появлялась, то исчезала из виду. Волны бились о корпус, раскачивая джонку из стороны в сторону. По палубе прокатилась дыня.

Внезапный порыв ветра сорвал красный фонарь и унес его в ночь. Затем последовал еще один порыв, и тяжелые тучи закрыли луну. Через несколько мгновений на палубу полил дождь, и я помогла остальным унести еду и увести детей в убежище внизу.

Когда я снова вышла, волны плескали на поручни. Сквозь струи дождя я едва видела рубку. Ченг Ят кричал что-то, но я не могла разобрать слов. Слыша визг натянутых тросов и грохот якорной лебедки, я быстро смекнула, что почти полсотни джонок сбились слишком близко друг к другу в раздираемой штормом бухте.

Волна разбилась о борт, обдав меня ледяными брызгами, соленая вода попала в рот и уши. Пока люди бегали за веслами, мне оставалось лишь не путаться под ногами. Я доковыляла до каюты и захлопнула дверь.

Дождь и морская вода хлынули в окно. Я на корточках ползла против течения, плещущегося по полу, но после каждого рывка теряла равновесие. Наступила коленом во что-то холодное: жертвенный цыпленок. Я отшвырнула его в сторону и на гребне очередной волны, ухватившись за раму окна, наконец выпрямилась.

И закричала.

В слабом свете флотилия напоминала движущийся остров. Соседняя джонка боком неслась в нашу сторону.

Сверкнула молния, осветив матросов, цепляющихся за планширы с вытянутыми от ужаса лицами. Неужели они так близко от нас? Гром сотряс воздух. Двое пиратов упали за борт, а потом…

Раздался отвратительный треск.

От удара я пролетела через всю каюту, ударившись головой обо что-то твердое. Алтарь покачнулся, готовясь упасть и раздавить меня. Я откатилась в сторону, но из-за крена корабля соскользнула обратно. Мимо меня летели щепки и осколки фарфора.

Из-за столкновения палуба встала дыбом, и мне не за что было ухватиться, чтобы подняться.

Несколько вспышек молнии осветили урон. Великая богиня Тхин Хау лежала на боку, потеряв одну руку; ее узкие глаза, как обычно, были устремлены на меня.

Ченг Ят насчитал двадцать уцелевших кораблей, тхаумук заявил о двадцати одном. Но какое это имело значение? По моим прикидкам, на восходе солнца из сорока восьми джонок на плаву остались пятнадцать, а еще пять, выброшенные на берег, выглядели подлежащими восстановлению.

Но сколько людей мы потеряли? Трупы вперемежку с обломками судов плавали на мелководье. С каждой палубы струился дым благовоний, некоторые подношения предназначались морским и небесным духам, но в основном — мертвым товарищам.

Да что толку в подношениях? Неужели вчерашняя жертвенная курица оказалась недостаточно свежей или вино слишком слабым? Или же торговцев из Тинпака кто-то предупредил о грядущем налете и они молились высшим божествам? Люди глупы, если полагаются на милость богов. Молитвы сотканы из воздуха, а погода — это лишь ветер и вода.

Нашим главным врагом теперь была усталость. Даже когда к нам присоединились выжившие с потерпевших крушение джонок, чтобы исправить повреждения и вычерпать воду из затопленных трюмов, наша джонка была в плохом состоянии.

Несмотря на рану в икре, я хромала по накренившейся палубе с полным ведром воды, передавала его дальше и, не смея отдыхать в присутствии других, особенно в присутствии тхаумука, тотчас поворачивала назад, чтобы забрать еще одно ведро, которое передавали через люк.

— Мне они не нравятся, — сказал тхаумук где-то позади меня.

Матрос передо мной остановился, и мы с ним обернулись.

Три джонки окружали западную оконечность острова.

— Уж с несколькими рыбацкими лодками мы справимся, — возразил Ченг Ят.

— Если это и правда рыбацкие лодки. — Тхаумук метнул осуждающий взгляд в сторону Чёнг Поу-чяя, который сколачивал треснувшую фок-мачту. Я разделяла подозрения тхау-мука, по неосторожности мальчишка мог что-то ляпнуть, пока разнюхивал обстановку в Тинпаке.

Джонки ускорились и, судя по совершаемому маневру, словно бы собирались забросить сеть. Вот только никакой сети не было.

Ченг Ят пролаял приказ:

— Пушки за борт! Надо выровнять корабль!

Лязгнула цепь. Палуба накренилась. Я отпрыгнула от прокатившейся мимо тушки поросенка. Кто-то успел поймать меня, прежде чем я упала.

— Нужны твои руки, — сказал Ястреб и втиснул меня в толпу людей вокруг ближайшей к средней палубе пушки.

— Нельзя же ее просто выкинуть, — запротестовала я. Я лично смазывала, полировала и нежила эту пушку, словно собственного ребенка.

Ястреб пропустил мои слова мимо ушей.

— Держитесь крепко, ребятки. — скомандовал он. — Постарайтесь не ушибиться. Раз… два…

Я встала между двумя матросами и подсунула руки под ствол. Хотя наш орудийный расчет и подшучивал, что это лишь старый кусок металла, мне было больно участвовать в сталкивании пушки за борт. Сколько дней моей жизни утонут вместе с ней? Да, говорила я себе, может, эта часть корабля и впрямь принадлежит мне.

— Три!

Резкая боль пронзила ноту, когда я напрягла все свои силы. Выщербленный металл врезался мне в плоть, пока не показалось, что сейчас руки и колени переломятся. Я чувствовала, что пушка поддается, но напряжение было слишком велико для всех нас. После следующей попытки раздался громкий хруст, и пушка наконец оторвалась от своего постамента. Руки стали ватными, словно кальмары, которых используют в качестве приманки для ловли рыбы.

— Раз… два… поберегись, ребятки!

Все тут же бросились врассыпную. Две тысячи катти ценного железа перевалились через планшир и исчезли в мутной воде.

Корабль пару раз шатнуло, после чего он почти замер. Стоять стало проще, поскольку палуба выровнялась почти наполовину.

Однако этим проблемы не кончились. Раздался хлопок выстрела, затем резкий свист, и парень в паре шагов от меня упал как подкошенный, а из того места, где раньше была его челюсть, хлынула кровь.

— Берегись! — крикнул кто-то.

Мимо нашей кормы прошел корабль, вдоль поручней которого стояло множество людей в серой форме и с ружьями всех размеров и форм. Это были не рыбаки, а патрульные-пунти, которым вменялось в обязанность истреблять пиратов. Наклонная плоскость палубы делала нас легкой мишенью.

Паника нервировала меня не меньше приближения патруля. Мне нечем было защититься: мушкеты лежали на складе. Пока я сбегаю за ними и заряжу, будет слишком поздно. Прятаться некуда. Рассудок подсказывал, что пунти пришли не за женщинами, но голос в голове вопил: «Тебя казнят, разрезав на тысячу кусочков! Отдадут в рабство пастуху!»

Оставалось только надеяться на милость патрульных.

Нужно сказать: «Я не одна из пиратов, а простая деревенская девушка. Пленница».

Это была почти правда: я не бандитка, а лишь изгнанница среди водных жителей.

И я им не интересна.

Пуля просвистела так близко, что обожгла щеку. Вокруг меня разлетелись щепки. Я метнулась к трапу. Нужно держаться подальше, запереться в каюте, пока нападающие не утолят свою жажду крови. Я побежала наверх, а голоса продолжали дуэль в моей голове: «Тебя отвезут в ближайший гарнизон, чтобы потребовать награду»; «Нет! Я не одна из них!».

Полетели абордажные крюки. Свирепые парни в серой форме лезли на борт. Ястреб передавал ружья по цепочке. Наши ребята палили со сходного трапа с той же скоростью, с какой Ястреб и Семечка успевали заряжать новые мушкеты. Им бы пригодилась помощь, но мне было не пробиться к ним через толпу.

Я уже преодолела половину пути к каюте, когда один из пиратов передо мной выстрелил, и меня окутало густым маслянистым дымом. Я ничего не слышала и не видела, но почувствовала, как сверху свалилось чье-то тело.

Пороховой дым быстро рассеялся, и я увидела, что только что стрелявший пират лежит в растекающейся луже крови. Мускулистый пунти, склонившийся над трупом, обратил внимание на меня и распрямился, держа в руках абордажную саблю, обагренную кровью.

Я отшатнулась к поручням, пытаясь угадать его намерения в покрытом оспинами лице: он хочет схватить меня или убить?

В горле начали складываться слова: «Я не одна из…», но язык отказывался их произносить.

Тем временем в гуще боя что-то изменилось. Звериный крик с трапа заставил меня оглянуться. Ястреб упал навзничь через дыру в ограждении на нижнюю палубу. Патрульный-пунти прыгнул за ним, держа в каждой руке по клинку. Мой противник, как я заметила, тоже отвлекся, наблюдая за происходящим. Я подняла ногу и прицелилась прямо в пах.

Здоровяк сморщился, колени у него подогнулись, сабля выпала из рук.

Внезапно я оказалась на спине, осколки царапали мне затылок, а мой противник сжал мне горло. Я отчетливо чувствовала вонючее дыхание, видела сломанные желтые зубы, искривленный после прошлых драк нос… Больше всего пугали его глаза: красные, круглые и холодные, будто рыбьи.

Сабля должна валяться где-то поблизости. Я принялась шарить вокруг себя. Если только я найду оружие раньше, чем лунтн…

Но ему сабля не требовалась. Он потянулся к поясу, и у меня перед лицом блеснул кинжал.

Ну все, я умру. Если не прямо сейчас, то по приказу деревенского старосты или магистрата.

— Я не одна из них, — выдохнула я, но патрульный не обратил внимания. Кинжал начал описывать дугу вниз.

Я пошарила с другой стороны. Через просветы среди порохового дыма мне было видно, как пиратов гонят на патрульный корабль.

— Я просто…

Острие кинжала укололо меня в подбородок, здоровяк просунул руку мне под плечи и поднял, как тюк, намереваясь унести прочь.

«Солдаты будут насиловать тебя по очереди. Пастух станет спать с тобой, когда ему надоедят козы!» — вспомнилось мне.

Моя ладонь лихорадочно скользила по палубе. Пусто.

— Я просто…

И тут большой палец наткнулся на острый металл. Пунти понял, что происходит, и, отпустив мою шею, потянулся за абордажной саблей, но было слишком поздно. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке, и во венам потекли все гадости, которые пунти мне когда-либо делали, все обидные слова, которые они произносили в мой адрес, их мысли обо мне, а еще все те ужасы, которые они творили сейчас с мужчинами и женщинами, моими соседями по этому треклятому кораблю. Абордажная сабля словно по собственной воле взметнулась в воздух.

— Я просто шлюха-танка, ты, подонок!

Патрульный со стоном повалился на палубу: острие сабли вошло ему в плечо. Я провернула лезвие в ране, потом вытащила окровавленную сталь и побежала.

Я даже не потрудилась подумать, куда бегу, и не понимала, где я. Не слышала звуков, не ощущала жара и крена корабля, а словно мчалась в одиночестве через безмолвный театр, где по обе стороны от меня сражались фигуры-марионетки. На мгновение мне показалось, что я уже умерла и падаю в чистилище.

Знакомый голос вернул меня в мир: Ястреб выкрикнул мое имя — или, вернее, прохрипел сквозь кровоточащее горло. Его грудь и живот покрывали множественные раны, некоторые такие глубокие, что торчали кости. Пунти тащил моего товарища за ноги к противоположному борту от того, где ждала патрульная джонка. Он собирался бросить поверженного Ястреба в море.

Как мне рассказывали позже, я налетела на пунти с диким воплем хищной птицы. Тот упал навзничь, ударившись головой о якорную лебедку. Горячая кровь залила мне руку, и только потом я поняла, что вонзила противнику абордажную саблю в живот. Я схватилась за рукоять обеими руками и рванула вверх, чувствуя сопротивление плоти. Лезвие аккуратно скользнуло между ребер и застряло. Пунти дернулся, после чего испустил дух.

Ястреб корчился на палубе, каждый болезненный вдох тревожил раны у него на груди. Над одним коленом пузырилась кровь. Я попыталась остановить ее рукой и рукавом, но тут вспомнила о шелковом платке от Чёнг Поу-чяя. Я закрепила жгут как раз в тот момент, когда сознание начало ускользать.

Моя рука нашла лодыжку Ястреба; ее тепло, подергивающиеся мышцы, упрямый пульс и грубый, но очень живой кашель успокоили меня.

Сквозь полуприкрытые веки фигура Ченг Ята показалась мне размытой. Он сыпал проклятиями, которые перемешивались с предметами, которые он скидывал на пол.

— Они забрали мою печать! Эти животные забрали мою печать!

Налетчики открыли и разворошили сундук, его содержимое было свалено вокруг. Ченг Ят снова выругался и отшвырнул что-то в сторону.

Я не могла понять, утро сейчас или вечер, прошел один день или несколько; не помнила, как вернулась в каюту и сколько пролежала тут, я лишь знала, что ноги и плечи у меня горят, голова раскалывается, а глаза больно открывать.

Что-то разбилось о стену.

— Какого черта им потребовалась моя императорская печать?!

Должно быть, капитан имел в виду ту штуку в желтой шелковой шкатулке, хотя я ни разу не видела, чтобы он даже взглянул на нее.

Я попыталась перевернуться на бок, но рука заболела. Попробовала заговорить, но горло было забито слизью. Я откашлялась и снова попыталась подать голос.

— Их нет?

Я-то имела в виду пунти, но Ченг Ят, наверное, решил, что речь идет о шкатулке и печати, и это вызвало новый приступ ярости. Он кинул что-то в стену рядом со мной.

— Вот! Оставили твои уродские красные тапки, которые ты и не носишь!

Я крепко зажмурилась, но слезы не остановились. Теперь сна не было ни в одном глазу, хотя я мечтала забыться. Минувшие события проигрывались передо мной, словно на сцене. Вот лезвие мелькает в воздухе, кромсая мясо, пока не застревает в грудине противника. Его последний вздох — я видела его снова и снова — словно агония выброшенной на берег рыбы: голова свесилась набок, широко раскрытые глаза смотрят вниз, в ад, и только я виновата в ужасной смерти пунти.

Неужели это было на самом деле? Я не сплю? У меня не получалось отделить сны от воспоминаний

Влажная тряпка коснулась лба. жидкость потекла по косу. Я позволила миру пробиться ко мне Ченг Ят стоял подле меня на коленях, глядя с необычайной нежностью Он еще paз окунул тряпку в миску и вытер мне щеки. Жидкость пахла чаем.

— Он жив. Серьезно ранен, но ты его спасла..

Но я же видела, как этот негодяй пунти… Я не сразу поняла, что капитан говорит о Ястребе. Значит, я еще и спасла кого-то.

Я задержала дыхание, чтобы подольше не задавать страшный вопрос, потом сглотнула и произнесла:

— Я правда убила человека?

— Вся команда только о тебе и судачит. Те, кто стал свидетелями случившегося, говорят, что никогда не видели такой женской ярости.

— Ответь мне. Я убила человека?

Ченг Ят посмотрел на меня по-отечески и вытер мне губы и подбородок. На тряпке осталось красное пятно.

Наконец он пожал плечами.

— Многие из нас убивали.

Я свернулась калачиком у стены, слушая, как он складывает вещи обратно в сундук, затем открывает кувшин с вином и напивается перед сном.

Неужели жизнь человека ничего не значит? Этот человек был пунти, змеей, пытавшейся убить моего друга. Мне не было жаль врага, но от холода в душе сжался желудок, желчь подкатила к горлу, и я не смогла дышать, когда попыталась сглотнуть. Обратного пути нет. Из всех поступков, что я успела совершить в этой жизни, последний был необратимым, неизлечимым. Его яд навеки пропитал мою душу. Ченг Ят узнал это чувство и своим небрежным отношением признал: внутри меня что-то изменилось.

Я стала убийцей. Стала пираткой. Теперь я одна из них.

Проснулась я оттого, что сквозь окошко брызгал мелкий дождь. Уже рассветало. Ченг Ят сидел на корточках перед поврежденным алтарем.

Жестокий и свирепый боец, так беспокоящийся о своем лице, которого так заботило уважение, молился о медной печати громче, чем о погибших товарищах и кораблях. Боги, молитвы, ружья и петухи не помогли ему. Так что он разбирался сам, как мог… Ченг Ят ни был ни хорошим, ни злым: он просто не стал тем, кем мог бы.

А я стала той, кем могла бы? У меня всегда была цена, но по-настоящему меня никто не ценил. Я принадлежала определенному месту лишь потому, что меня туда продали. Полжизни я мечтала о побеге. Может, пришло время наконец самой отвечать за себя.

Стать одной из них.

Должно быть, я охнула, когда села. Ченг Ят перестал петь молитву и повернулся.

— Хочу свадьбу, — заявила я.

Он кивнул и снова затянул молитву.

Я была прикована к постели в течение нескольких дней, меня мучила лихорадка, а руку закрывала плотная повязка от плеча до локтя. Какую бы еду ни приносила A-и, тело отвергало все, кроме жидкой каши. То же самое я могла сказать о просачивающихся новостях насчет последствий атаки патрульных из Тинпака.

Они захватили три из наших оставшихся кораблей вместе с примерно сотней мужчин и двенадцатью женщинами, не считая тех, кого бросили умирать. Ченг Чхат приплыл на следующий день, в то время как флот By и наш, а также пять кораблей Чхата укрылись в скалистой бухте. Мы ремонтировали суда, используя любые доступные подручные материалы.

— Поешь, — ворчала A-и, ставя миску мне между ног. — Наверное, нескоро теперь курицу отведаешь.

— Мы отплываем? Он мне не сказал.

— Пока никому не сказал. Ешь давай.

Мысль об отъезде возродила аппетит. Курица оказалась нежной, а рис — мягким.

— Он сказал куда? — поинтересовалась я.

— Тунгхой. — A-и улыбнулась, как будто я должна была знать это место, но название мне ровным счетом ничего не говорило. — Лойтяу. Ты не знаешь? Неважно. Все равно заранее не подготовишься.

— Я одно поняла: я вообще ни к чему не готова.

— А я ведь предупреждала.

— Как Ястреб?

— Кто?

— Ну, тот человек, который отвечает за оружие. Он?..

— Ястреб? Имя ему подходит! — Лицо старухи посерьезнело. — Жив. Спрашивает о тебе.

Это все, что мне хотелось услышать. Ноги были ватными, но я спустилась по трапу без посторонней помощи, отказываясь, когда меня пытались поддержать, и пошла прямо на камбуз, где попросила миску рыбного отвара и флягу вина.

От резкого запаха гниющей плоти из переднего трюма я чуть было не повернула обратно, но там находилась каюта Ястреба. Передо мной разбегались во все стороны тараканы, а прямо над ухом жужжала муха.

Его грудь уже не походила на птичью, теперь она была замотана окровавленной тряпкой. Я помнила рану в верхней части живота, но не была готова увидеть его ногу — вернее, то, что раньше ею было. Конечность распухла и превратилась в черную массу, где пировали личинки и откуда в глиняный кувшин капала жидкость.

Увидев меня, Ястреб натянуто улыбнулся, скрывая боль. Я подняла фляжку с вином.

— Думаю, травяные отвары тебе уже надоели.

— Оставь вино для живых.

— Заткнись. Ты слишком упрям, чтобы умереть. Или отказаться от выпивки. — Я плеснула вина ему в рот и увидела, как морщины на лице Ястреба разгладились.

— Или от курева. — Голос булькал, но в нем все еще чувствовалась жизнь. — Вот почему у меня никогда не было жены.

— У такого красавца наверняка было много девушек.

Печать совсем другой боли легла на лицо Ястреба, боли такой глубокой, что она не могла быть физической Неужели ни одна женщина никогда не хотела этого невзрачного, но порядочного мужчину? Я не осмелилась спросить.

Он склонил голову, показывая, что хочет еще вина, и сделал жадный глоток.

— Теперь мне станет легче. А ты садись. Сиди и слушай, потому что довольно скоро мне не с кем будет поболтать, кроме правителя ада. — Он замолчал и перевел дух. — Каждый человек на борту хвастается, что видел, как ты всадила в того парня клинок. Причем неважно, видел он битву на самом деле или нет. Главное — то, как ребята об этом рассказывают…

Его тело внезапно скрутило судорогой, он затряс больной ногой.

Я вскочила.

— Принесу еще вина.

Припадок закончился.

— Нет. Позволь мне закончить. Сестренка, разве ты не видишь? Если сумеешь прикусить свой длинный язык, то сможешь чего-то добиться. Не растрачивай зря уважение пиратов. Это я, Ястреб, тебе говорю. Теперь, если не возражаешь, я все еще наполовину трезв, а это ровно вполовину хуже, чем мне хотелось бы.

Когда я вернулась с вином, глаза у Ястреба были закрыты, а дыхание превратилось в хрип. Осторожно натянув одеяло на его раненую ногу, я села рядом, окунула пальцы в вино и смочила ему рот. Дыхание стало свистящим.

— Мой друг, — прошептала я, желая, чтобы он не открывал глаза, поскольку наверняка воспротивится моим слезам, — мой дорогой друг.

Я наклонилась и поцеловала Ястреба в губы, пожелав, чтобы ему приснилась любящая жена.

Каждый раз, когда сампан подпрыгивал на волне, на гроб попадали брызги: последний привкус морской воды перед тем, как Ястреб навсегда упокоится на бесплодной скале, где соседями ему будут только птицы. Я припала к гробу, который сделали из обломков, оставшихся после той ночи в Праздник середины осени. Ястреб оценил бы юмор: его труп покоится внутри останков корабля.

Один из матросов прыгнул на отмель и вывел сампан на галечный пляж, где пираты уже почти закончили копать могилу. Место вполне подходило по принципам фунг сой[40] — песчаная насыпь вне досягаемости волн, с видом на море.

Я была благодарна за то, что мне выдали один из немногих белых траурных плащей, и натянула капюшон, чтобы защитить глаза от солнца и скрыть слезы от тех, кто стоял по обе стороны от гроба. Процессию возглавлял Ченг Ят, а казначей произносил нараспев молитвы и звонил в колокольчик.

Пустая могила казалась дырой в земле, а не вратами в иной мир. Я поняла, что оставляю своего друга одного, в деревянном ящике на безымянном маленьком острове, отчего стало еще грустнее.

Последний раз я скорбела — по-настоящему скорбела — о своей матери, но опасалась лить слезы, пока отец неистовствовал из-за расходов на могильщиков, наемных плакальщиц, приношения богам, жертвенную пищу и вино. Ему казалось, что было бы честнее по отношению к живым, если бы тела матери и новорожденного брата унесло море. Однако, как всякий рыбак, он был суеверен и боялся утонуть, а потому обеспечил жене и сыну приличные похороны.

Вместе с другими женщинами и детьми я складывала из бумаги маленькие фигурки — серебряные слитки, лодки, еду, одежду. Их полагалось сжечь, чтобы усопшие смогли воспользоваться всем и этими благами на том свете. Я сложила из посеребренной бумаги модельки пушек, чтобы Ястреб мог стрелять по врагам среди призраков. Но что, если там нет ни врагов, ни танка, ни пунти, ни пиратов, ни флотов… Может, там полно денег, кораблей и домов — точно таких же, как те, которые сейчас сгорают, взлетая густыми клубами дыма. Может, обитель духов окажется процветающим и веселым местом, а все сражения и страдания останутся здесь, в нашем мире. Может, эта дыра в земле все-таки станет дверью в лучший мир.

Однако на всякий случай я бросила в огонь восемь блестящих бумажных пушек. Когда я вернулась на корабль, паруса уже залатали, доски проконопатили, балласт сбросили.

Каждый разговор, казалось, начинался со слов: «Когда мы приплывем в Тунгхой…»

За ужином в каюте Ченг Ят был необычно весел, но, как и раньше, не особо разговорчив. Воспользовавшись его настроением, я в пятый или шестой раз спросила:

— А что в Тунгхое?

— Корабли. Гавань.

— Не будь легкомысленным. Это очередной налет? Надеюсь, в этот раз ты продумал операцию получше?

Он собрал из своей миски зелень, которую кок нашел на острове, и ухмыльнулся:

— Похоже, по-твоему, я не способен думать?

— Раз уж ты сам сказал, именно так я и думаю. Какой у тебя план? Мы только и делаем, что дрейфуем, ожидая, когда на пути что-то подвернется.

Овощ, которым кок «украсил» блюдо, был горьким и жестким, как крысиный хвост. Ченг Ят нахмурился, хотя я не понимала, еда или мои слова стали причиной его недовольства.

— Да ты что? Тебе стоит кое-чему научиться, прежде чем делать такие замечания.

— Так научи меня! Ты же никогда не даешь прямого ответа ни на один вопрос. Раз уж назвал меня своей женой — самое время обращаться со мной как с законной супругой!

Капитан поставил миску и придвинулся ближе.

— Тогда и ты меня научи. Как муж и жена должны относиться друг к другу?

Меня нервировала его улыбка, которая ему не подходила. К тому же ее портила зелень, застрявшая в зубах. Я сковырнула ее ногтем мизинца.

— Во-первых, жена не даст мужу выглядеть нелепо.

— Ух ты! Моя женушка меняет курс! Перестанешь выставлять меня в глупом свете? А я-то уж думал, что мои молитвы бесполезны!

— Не увиливай. Я хочу знать, куда мы плывем. Что там? Какова цель — соль, сахар, мыло? Я бы не отказалась от мыла, но хочу знать, как ты планируешь украсть товар и уцелеть.

— Женщина, ты задаешь слишком много вопросов. Даже забавно: ничего не меняется.

Я с грохотом поставила на стол миску и ушла к окну. Луна еще не показалась на небе, звезды скрылись за дымкой. Мы только что похоронили моего друга и верного оружейного мастера нашего корабля, а Ченг Ят настроен шутить.

— Значит, я тебя забавляю?

Я ощутила жар его тела, когда он подкрался со спины.

— Как и всегда, — шепнул он.

— Твою мать!

— Меня сейчас больше интересует другая женщина.

— Ай-я! — Я ударила Ченг Ята в грудь, что, казалось, развеселило его еще сильнее Он перехватил мое запястье, прежде чем я успела влепить пощечину.

— Никогда не видел женщину, в которой бушует такое пламя. Если ты когда-нибудь начнешь относиться ко мне с уважением, я даже буду разочарован.

— Хочешь уважения? Тогда отвечай на вопросы! Ты рассержен из-за случившегося в Тин паке? Тебе грустно из-за того, что ты похоронил товарища? Тебе не стыдно дрейфовать по морю, словно бамбуковая щепка? Разве тебе не хочется чего-то посерьезнее?

— О, боги, на помощь, огонь побеждает! Что ж, порадую тебя ответами. Счастлива? Да, я злюсь! Можно ли прожить эту жизнь без злости? Печаль? Стыд? Никогда о них не слышал. Это водный мир. Выживаем как можем. Ты спрашиваешь, чего я хочу? Я покажу. — Он взял меня за руки и повел к циновке. — Но сначала скажи, чего хочешь ты.

— Я хочу знать, что в Тунгхое.

— Старый друг.

— Кто?

— Да так, один ублюдок.

— Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты рассердился прямо сейчас. Хочу, чтобы ты был очень-очень зол.

Меня охватила вина из-за того, что я смеялась вместе с Ченг Ятом, но налет грусти придал моим чувствам больше искренности, и жажда жизни рвалась наружу.

Капитан потянул меня за одежду, и я подчинилась, усмирив тоску.

Однажды днем — сколько времени прошло? — мои глаза резко распахнулись. Мир вокруг стал ясным и четким. Я вышла на палубу; руки и ноги заныли от удовольствия, пока я поднималась по трапу. Воздух наверху казался целебным.

Если бы сердце не кололо при воспоминании о Ястребе, то все беды могли бы испариться.

Мы двигались по широкому проливу между густой растительностью на западе и болотистой местностью на противоположном берегу со множеством рыбных хозяйств, воды которых переливались красным и золотым в лучах заходящего солнца.

A-и оперлась на перила, выходящие на восток. Как ни странно, она ничего не латала и не шила и смущенно улыбнулась мне, как будто я прервала ее внутренний диалог.

— В этой части мира цвета выглядят иначе, — заметила старуха.

Я уселась рядом с ней, прикрывая глаза от слепящего света:

— Еще далеко до Тунгхоя?

— Да вот же он. — Она кивнула в сторону болот.

Это место казалось слишком унылым, чтобы команда ждала его с таким нетерпением. Единственными признаками жизни были несколько хижин на сваях и попадавшиеся время от времени крестьяне, которые занимались разведением рыбы и привязывали бамбуковые плоты, с которых вытаскивали сети. Одна женщина подняла корзину и что-то крикнула.

— Что она говорит? — спросила я.

— Думаешь, я понимаю их гундосый диалект? Вероятно, называет цены.

— Я-то решила, что Тунгхой — это город.

— Вот! Как я и сказала. — A-и указала на столбы дыма, поднимающиеся за мысом. — Поспеем как раз к ужину.

Мы обогнули мыс и вошли в длинную узкую гавань. Тело гудело от того же волнения, которое я испытывала в детстве, когда отец пару раз в год отвозил нас вверх по реке в торговый порт. Правда, я ни разу не была в таком большом, как этот. Мы вошли в плавучий город, забитый всевозможными джонками, баржами, рыболовными судами и быстроходными шлюпками, причем так плотно, что единственным напоминанием о том, что здесь есть водоем, служили узкие проходы между кораблями, кишащие паромами и плотами, нагруженными всякой всячиной. Торговцы с паромов махали нам рукой, нахваливая свои товары.

Совсем непохожий ни на тесный, многолюдный, надменный Гуанчжоу, ни на какой-либо другой порт, где я успела побывать во время наших путешествий, это был водный мир, незнакомая мне цивилизация. Представив манящий аромат и вкус настоящей лапши, я чуть не потеряла сознание.

Я уселась в передней части сампана еще до того, как корабль встал на якорь. Ченг Ят протиснулся рядом со мной. Чёнг Поу-чяй опустил весло-лмоу в воду, и мне пришлось сдержаться, чтобы не поторопить паренька.

— Подождите! Подождите! — A-и в обнимку с керамическим кувшином для вина плюхнулась на последнее свободное место.

Поу-чяй ловко прошмыгнул между кораблями, не замечая любопытных детей и собак. Пристань напоминала гору мусора, прибитого приливом: крысиное гнездо из досок, сломанных ящиков и бамбука, провисшее под тяжестью зевак. Толпа расступилась ровно настолько, чтобы сквозь них протиснулся седовласый мужчина в зеленом халате.

— Это тот друг, про которого ты говорил? — спросила я капитана. — Как его зовут?

Ченг Ят пожал плечами.

— Он здесь большой человек. Все зовут его Тунгхой Пат. — Можешь звать его Одиннадцатипалый, — встрял Поу-чяй.

Впервые я видела, чтобы Ченг Ят сердился на своего любимчика.

— Не смей так говорить!

Поу-чяй привязал трос. Человек в зеленом халате бросился вперед.

— Ого! У нас тут осы налетели!

Ченг Ят прыгнул на причал и обнялся с мужчиной. Теперь я поняла, откуда взялось прозвище: на левой руке у Одиннадцатипалого был лишний мизинец.

Мы поплелись за Тунгхой Патом и Ченг Ятом по лабиринту закоулков, пока не добрались до харчевни над узким каналом, в котором отражались только что зажженные фонари. By Сэк-йи уже ждал внутри. A-и жестом пригласила меня к столу, и сидевшие за ним три молодые женщины — как я поняла, жены By — захихикали при моем приближении.

— Значит, ты…

— Тс-с! Пусть сама представится!

— Ха-ха-ха! Она слишком хорошенькая, чтобы сидеть с нами, простыми деревенскими девчонками!

Мой восторг от встречи с другими женщинами, занимающими такое же положение, быстро испарился, поскольку они без умолку болтали о шпильках, мазях и незнакомых мне двоюродных братьях. Еда была гораздо интереснее. Две маленькие девочки и хозяйка харчевни метались туда-сюда из кухни, вынося блюда с цзяоцзы[41], дымящиеся тарелки с рыбой, свининой и рисом. Под окнами скользили плоты с фонарями, покачивающимися на шестах. Просто рай после бессчетного количества дней, проведенных нами в море.

Все новые и новые мужчины присоединялись к пиршеству, каждый приветствовал Тунгхой Пата громче предыдущего. Я не могла расслышать ни слова из того, что они обсуждали с Ченг Ятом, но беседующие постоянно посматривали в мою сторону, красноречиво намекая, что, помимо прочего, говорят и обо мне. Взгляд Тунгхой Пата показался скорее оценивающим, чем дружелюбным, а на вид он был грубым человеком с кривой ухмылкой и глубокими морщинами на лице.

Подали последнее блюдо; мужчины теперь налегали на вино, их голоса становились все громче и громче. A-и изобразила зевок и похлопала меня по плечу.

— Ну все, понеслось. Знаешь, как говорят: собака лучше друг, чем человек, потому что собаки машут хвостом, а не языками. — Она жестом дала понять, что нам пора. Жены By Сэк-йи захихикали и попрощались.

Когда я подошла к двери, Ченг Ят сделал вдруг странную вещь: он улыбнулся и помахал мне на прощание.

На улице я спросила А-и:

— А почему только мы ушли? И куда направляемся?

— Прогуляемся по городу. Подышим воздухом.

На улицах и переулках царила тьма, поглощавшая даже тени; людей было мало, из игорного дома валили шум и дым.

— Я так понимаю, что этим городом управляет Тунгхой Пат, — сказала я. — Здесь живут исключительно пираты?

— Только если рыба не клюст, — ответила А-и. — Ты когда-нибудь слышала, чтобы рыбаки хвалили клев?

— Не понимаю. Если все знают, что тут логово пиратов, почему правительственный флот не накроет их?

— Да, ты и правда не понимаешь. — Она засмеялась, потирая кончики большого и указательного пальцев друг о друга. — Адмиралам императора нравится, когда им платят за то, что они командуют красивыми кораблями, не рискуя поцарапать их. А Тунгхой Пат платит щедро! — Старуха захихикала.

Когда мы вернулись на набережную, лодки все еще курсировали по гавани, носильщики-кули тащили товары вдоль набережной, от воды несло гниющей морской живностью и мочой.

— Думаю, смотреть тут особо не на что. Да ты и устала.

— Вовсе нет.

— Ну или заскучала.

— Я не скучала, пока мы не ушли.

— Или хочешь выпить чашку чая…

Я остановилась и поставила ногу на швартовый блок:

— Не хочешь объяснить, что происходит?

Кто-то присвистнул с конца пристани, и Чёнг Поу-чяй подтолкнул сампан к шаткой лестнице.

— Пойдем, — велела А-и.

Я не стала спорить и проследовала за ней в лодку, пообещав, что с утра встану сама и меня не нужно будить. Поу-чяй что-то напевал себе под нос, плеск весла эхом отражался от бортов окружающих кораблей. Отблески от фонарей ложились дорожкой по воде, но эта дорожка вела не к нашей джонке.

— Мы же плывем не туда? — уточнила я.

— Надо кое-что доставить, — пояснила А-и. Мы оказались в тени, которую отбрасывал огромный корабль. Поу-чяй покрутил веслом, и сампан остановился у борта. A-я передала кувшин с вином матросу, перегнувшемуся через перила, а йогом какой-то сверток. Я узнала ее сумку для шитья А-и широким жестом указала мне на веревочную лестницу, перекинутую через борт.

— Это корабль Тунгхой Пата. Мы остановимся здесь, — сказала она. — Не смотри на меня так. Все же знают, что ты попросила капитана устроить свадьбу. У нас всего два дня на подготовку.

Прорицатель как-то раз сказал мне: «Если есть волна, должен быть и ветер».

Смысл его слов стал мне ясен только сейчас. Даже маленькая волна не появится, если ветра со всех уголков неба не сойдутся вместе правильным образом.

Именно так случилось со мной прямо сейчас.

Всю жизнь меня швыряло, как обломок коряги, хлестало течением, разбивало о валуны. Но только посмотрите на меня! Что бы ни привело меня в этот порт, на этот корабль, в эту каюту, суета здесь происходила из-за моего будущего свадебного платья. Свадьба! Я уже давно перестала мечтать о ней. Постарался ли какой-то бог или все решил случайный жребий судьбы, не имело значения. Важно было то, что происходит здесь и сейчас. И сейчас я впервые в жизни получила то, о чем просила.

Корабль Тунгхой Пата казался древним, темным и затхлым, зато был вдвое больше, чем корабль Ченг Ята, а потолок в каюте позволял встать во весь рост без страха удариться головой о балку. Сегодня здесь царили женщины. Хорошенькая юная племянница Тунхой Пата надела на меня недоши-тое платье, а А-и цокала языком и хихикала у меня за спиной. Я не спала всю ночь и сейчас едва стояла на ногах. Но я встала, потом села, потом снова встала, в то время как вокруг меня оборачивали ярко-красные, золотые и желтые шелка; их закалывали вокруг каждого изгиба моего тела, включая те, которых я раньше и не замечала.

Изредка мне мельком удавалось увидеть в медном зеркале прекрасную женщину в красивом одеянии, вокруг которой суетились деловитые улыбающиеся помощницы. Я чувствовал себя принцессой из сказки.

Через каких-то два дня весь водный мир великой гавани Тунгхой соберется, чтобы посмотреть, как я — я, Сэк Йёнг! — выйду замуж за своего мужчину.

Впервые в жизни мир вращался вокруг меня.

На рассвете я выглянула наружу. Все бегали туда-сюда, поднимая на борт жареных поросят, корзины с корнями лотоса, фрукты, грибы, вино. Мужчины на скорую руку сколачивали столы, вешали надписи с благопожеланиями и подметали мусор. Один из матросов споткнулся, когда его ущипнул гусь, и по палубе во все стороны покатились мандарины.

Дверь резко захлопнули у меня перед носом.

— Не сейчас, сестрица. Тебя могут увидеть. — Племянница Тунгхой Пата хихикнула в кулачок.

Я потягивала чай на циновке, наблюдая, как девочки разложили выкройки, прислушиваясь к суете снаружи. Сегодня мне предстояло занять почетное место среди этих людей: ни дать ни взять принцесса в еще пока чуждом королевстве. Перспектива влиться в какое-то сообщество была для меня новой и необычной. Цветочные лодки, где я провела столько лет, даровали лишь изменчивую дружбу без сплоченности, если не считать общего презрения к работе.

Что сказали бы прежние товарки, увидь они меня сейчас в окружении подружек невесты? Сколько раз я слышала, как девушки фантазируют о свадьбе! Ослепительные шелковые платья, музыканты, пятьдесят столов, а то и сто. Насколько красивым был бы жених? Насколько богатым? Кто из клиентов годится на эту роль? Морской капитан, который хвастался своими тремя домами? Торговец, который утверждал, что якобы общается с заморскими дьяволами в Оумуи? Даже если я и питала романтические иллюзии в ранние годы, то потом поняла: брак — это всего лишь слово, которое клиенты предлагают вместо чаевых. Настоящие браки, как я знала, совершались по расчету, когда женщины меняли услуги деторождения на крышу над головой.

Я упорно убеждала себя, что у меня все по-другому. Для большинства женщин удачный брак был целью, ярким счастливым концом в их воображаемом спектакле, кульминацией всех женских желаний: мужчина, дом, семья. Но не для меня. Делало ли меня менее женственной то, что свадьба и семья не имели для меня такого значения? Замужество скорее виделось мне новым началом, рулевым колесом. Хотя нет, назовем это новой жизнью. Сегодня меня ждет перерождение.

Был ли Ченг Ят тем самым мужчиной, которого я выбрала бы для новой жизни? Он жестоко меня похитил, его поведение часто было грубым. Но, несмотря на несправедливость, которую я часто испытывала, в последнее время он обращался со мной лучше, чем можно было ожидать от мужчины. Капитан утверждал, что его восхищает мой характер. Хвалил мою свирепость в бою. Не оттого ли он пошел у меня на поводу, удовлетворил просьбу о свадьбе и даже решил меня удивить? Так он пытается связать мой необузданный дух со своим? Мне нравилось так думать. Брак пойдет на пользу нам обоим. Свадьба по всем правилам станет верным признаком уважения.

Дверь открылась, и внутрь просочилась A-и с такой охапкой одежды, что мне за всю жизнь не перемерить.

— Давай тебя нарядим.

Я не могла даже пошевелиться, пока меня не накрасили. Волосы вымыли, расчесали, смазали маслом, надушили, накрутили на костяные шпильки, а потом украсили гребнями из черепахового панциря и заколками в виде перламутрового веера. Меня облачили в шелка, складки которых тщательно разгладили. К тому времени, когда снаружи забили в барабаны, у меня кружилась голова и хотелось вздремнуть.

— Подождите, что это? — спросила я. Костяные пуговицы на моем наряде казались не такими новехонькими, как все остальное, и даже выглядели знакомыми.

A-и гордо выпрямилась.

— Пуговицы от твоей желтой куртки, той, что была на тебе, когда…

— Нет! — Я начала крутить верхнюю пуговицу, пытаясь высвободить ее из петли.

Старуха схватила меня за руки:

— Ты что творишь?! Уже в барабаны забили!

— Им придется подождать, пока ты не перешьешь пуговицы!

— Ты спятила?

Может, и спятила, но сдаваться не собиралась. Эти пуговицы пришли из моей прошлой жизни, а теперь я словно гусеница, превращающаяся в бабочку. Нужно сбросить всю кожу без остатка!

— Та жизнь кончена. Выкини их!

— Только послушайте эту глупую курицу! — фыркнула A-и. Такой сердитой я ее никогда не видела. — Полагаю, тогда и это тебе не нужно!

Маленькая девочка стояла на коленях подле меня с парой тапочек. Я почувствовала ном в горле. Красный шелк свадебных туфель мамы блестел как новый: ни единой складочки, ни единой торчащей нити.

Девочка опустила голову, как будто собиралась заплакать, я наклонилась и погладила ее по волосам.

— Конечно, нужно.

Никто не понял, кроме меня, что эти тапочки — последняя ниточка, связывающая меня с детством. Сегодня я начну новую жизнь. И похороню человека, который существовал в промежутке от тех дней невинности до нынешнего времени.

A-и поцокала языком и велела мне не двигаться, быстро перешивая пуговицы. Девушка натянула тапочки мне на ноги, и они сели туговато, но терпимо.

Помощницы отступили на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться своей работой.

— Такая красота посрамит птиц[42], — сказала A-и. Все засмеялись, кроме меня. Мне нужно было увидеть себя собственными глазами.

Кто-то поднял ручное зеркальце. Я с трудом узнала богиню, стоящую передо мной, с накрашенными губами и бровями, увенчанную черным облаком из кос, заплетенных в немыслимые фигуры, скрепленные гребнями и цепочками из бисера. Может, зеркало искривляло картинку, но я казалась высотой с корабль в своем мерцающем красном платье, расшитом настолько реальными цветами, что я почти ощущала их аромат. Я попыталась представить свою мать молодой невестой, когда она обладала красотой столь могущественной, что она могла длиться вечно.

Пока глаза привыкали к солнечному свету, а уши — к гонгам и барабанам, я вышла наружу, на трап. Главная палуба превратилась в свадебный павильон с круглыми столами, задрапированными красной тканью, на которых расставили белоснежные блюда. Здесь собрались только женщины. Тяжелая ткань затрудняла спуск по лестнице, но зато делала его величавым. А на берегу тем временем взрывались петарды. За главным столом, сложив руки перед собой, восседала седовласая матрона, которая приветствовала меня.

— Мы станем сестрами. Но сегодня я притворяюсь твоей ужасной свекровью, — сообщила она, хотя игривые слова не соответствовали сухой интонации без намека на юмор.

Я опустила голову в притворном страхе, надеясь рассмешить ее.

— Я старшая жена Ченг Чхата, — сообщила она, а затем ее внимание привлекло первое блюдо, которое подали под крышкой.

Я замерла с улыбкой на лице. А что мне было делать или говорить, когда такой важной даме суп интереснее, чем невеста?

Другие женщины вели себя более учтиво, даже стремились познакомиться со мной, хотя все взгляды, казалось, были прикованы к щедро накрытому столу, а я даже не могла отведать блюда: моя работа заключалась в том, чтобы порхать в толпе гостей, впитывая поток имен, от которого голова шла кругом.

Прошло довольно много времени, прежде чем A-и подала сигнал вернуться в каюту.

— Я думала, это праздник для невесты, — проворчала я, — а в итоге умру с голоду еще до вечера.

Две девушки помогли мне освободиться от тесного платья и захихикали, когда я прямо в белье набросилась на миску с остатками риса.

— Ну-ка поставь! Есть надо меньше мышки, — наставляла меня А-и. — Потом потренируемся.

— Опять?

Безо всякой причины на глаза навернулись слезы. Я была счастлива, голодна и взволнована. Я была свободна. Так много имен, так много вещей, которые нужно запомнить. Например, выражение лица первой жены Ченг Чхата, на котором читалось, что я вторглась на ее территорию. Сплошные новые знакомства, но при этом я чувствовала себя покинутой и одинокой.

A-и присела передо мной на колени и поцеловала меня в лоб.

— Моя дорогая малышка Йёнг! Твоя мама здесь, с нами.

Я чувствую ее дух. А ты?

Да, вне всяких сомнений. Я взяла протянутый носовой платок и вытерла глаза и щеки.

Старуха захлопала в ладоши:

— Хватит рыдать. Последняя возможность потренироваться.

Я переоделась в простые синие штаны и куртку. Служанки повязали мне на талию черный пояс с красной бахромой. Все они, казалось, прекрасно знали церемонию, а я даже и не помню, чтобы присутствовал на свадьбах водных жителей до того, как меня увезли. Перестану ли я быть здесь чужой?

Кто-то постучал в дверь: спектакль вот-вот начнется. На мою голову опустилась тяжелая черная накидка.

Я ничего не видела, пока подружки невесты вели меня на палубу, напевая. Я не видела табуретку, на которую нужно было сесть, и упала бы, если бы меня не поймали. Не различая ничьих лиц, я не могла отделаться от мысли, что все смеются над моей неуклюжестью.

Внезапно щебет женщин прервал мужской голос:

— Все слушайте! Тише. Прошу тишины. Чтобы красавицу-невесту ждала счастливая судьба, все зрители определенных возрастов должны во время церемонии отводить глаза. Дайте-ка я проверю…

Я услышала шелест бумаг. Окружающие перешептывались и хихикали. Мужчина откашлялся.

— Если вам двадцать два, сорок шесть или семьдесят. Есть тут такие бабульки? — Он подождал, пока все засмеялись. Жаль, что я не видела, как он выпендривается. — Мне так не кажется. Короче говоря, если вы девушка двадцати двух лет от роду, пожалуйста, отвернитесь. Если вам сорок шесть… — Он замолчал. — Я вам не верю! Никто из присутствующих не выглядит старше тридцати. Особенно моя жена!

Женщина закричала:

— А то! Вышла замуж за старого быка, когда была еще во чреве матери!

Тут даже я рассмеялась.

— А теперь, поскольку мужчинам запрещено участвовать, мне пора идти туда, где меня тепло примет… — После драматической паузы он закончил — …Горлышко винного кувшина! — Женщины засмеялись, а мужчина удалился, на ходу выкрикивая поздравления.

Кто-то откинул покрывало. Я закрыла рот рукой. Дневной свет угасал. Банкетные столы убрали, и теперь открытую площадку устилали ковры. По обеим сторонам расставили длинные столы, покрытые красной драпировкой; каждый из них был заставлен лакированными ящиками, обтянутыми шелком коробками, бутылками и флягами всех размеров. Разноцветные флажки и фонарики свисали с паутины веревок, тянущихся от мачты к мачте. И все свободное пространство, каждая перевернутая бочка, каждый планшир, каждая ступенька трала были заняты целой армией женщин. Казалось, их больше, чем может выдержать корабль.

В центре сидела первая жена Ченг Чхата. Она сжала губы в тонкую линию, что, вероятно, задумывалось как улыбка.

Ухмыляющиеся липа с широко распахнуты глазами напомнили мне зрителей на казни. Я зажмурилась и приказала мерзкому голосу в голове замолчать хоть сейчас. Все ведь хорошо, напомнила я этому голосу. Как Ченг Ят устроил такое пышное торжество за каких-то два дня? И все ради меня, напомнила я голосу. Неважно, что на самом деле происходит в головах этих хихикающих людей. Я сейчас стану женой, как порядочная женщина. Я вот-вот превращусь в одну из них, а то и лучше. Свадьбу уже не остановить, а с последствиями я разберусь потом;

A-и, одетая в самый красивый черный шелк с вышивной, который я когда-либо видела, подвела меня к столу, окруженному подружками невесты, которые держали огромные свечи. В центре стояли чаши, наполненные прозрачным вином. Я выбрала самую большую и отнесла ее к алтарю рядом с грот-мачтой, где встала на колени перед красной табличкой, символизирующей клан Ченг.

— Еще рано, — прошипела А-и.

Я подождала, пока две девочки накинут мне на голову белую простыню, приговаривая:

— Нельзя, чтобы на тебя светили звезды, помнишь?

Зачем беспокоиться о звездах, недоумевала я. Пусть светила позовут мою маму на небесах, чтобы она тоже посмотрела на меня.

Я трижды подняла чашу за новую семью, потом вылила ее в кувшин рядом с табличкой. Внутри зашевелилось странное чувство, которое ничем не проявляло себя во время вчерашних репетиций. Я перестала верить в семью в тот день, когда отец меня продал. И теперь гадала, каково будет снова стать частью семьи. Это все равно что родиться во второй раз?

Я повторила ритуал у второго алтаря перед свитком, на котором были написаны имена моих родителей. Белая простыня заслоняла меня от небес, и я поднесла вино матери. «На моей памяти ты никогда не пила, — подумала я. — Пожалуйста, сделай уж исключение». Затем я предложила вино отцу: его-то упрашивать не надо.

Мне снова закрыли лицо и усадили на табурет. Я уставилась на красные тапочки, а хриплый женский голос бубнил, что я должна слушаться отца, мужа и сына.

А если не будет никаких сыновей? Я потратила полжизни, чтобы научиться избегать беременности. Никому не нужно знать, что я намерена и впредь придерживаться тех же принципов.

Наконец покрывало слетело. Фонари и факелы отбрасывали круги света на палубу. Подружки невесты, переодевшиеся в светло-зеленые шелка, стояли в сторонке, кивая мне, чтобы я ничего не забыла. Дело шло к заключительному акту. Я встала.

Одна девушка подняла над головой аккуратно свернутую новую циновку и произнесла нараспев:

— Никогда тебе больше не спать в своем девичьем доме.

Вторая подхватила:

— Попрощайся со своей старой жизнью.

Я застыла. Весь день я только и думал о ритуале, но после сложных приготовлений, многочисленных повторений и двух бессонных ночей села в лужу, забыв нужные слова.

A-и махала рукой, пока не привлекла мое внимание, подняв вверх четыре пальца.

Четыре.

Похоже на слово «умереть».

Я вспомнила!

Подняв руку к голове, я притворилась, что теряю сознание.

— Я скорее попрощаюсь с миром живых, чем… — Мысленно я расставила слова в нужном порядке. — …Чем покину теплые объятия семьи. Не брачное ложе приготовь мне, а гроб.

Последовало несколько приглушенных смешков среди зрителей.

Подружка невесты с нашего корабля прогарцевала в мою строну, держа над головой керамическую фляжку.

— Сестрица, я принесла тебе сосуд, чтобы мы могли отправиться в горы и отпраздновать твою свадьбу. — Поставив фляжку на стол, она, шаркая, засеменила прочь.

Теперь я без труда вспомнила положенные действия и сделала вид, будто рву на себе одежду.

— Позволь мне обменять это платье на погребальные одежды. Я бы умерла вместо того, чтобы оставить позади счастливую девичью жизнь.

Мои слова вызвали громкий смех, но смеялись собравшиеся вполне по-дружески.

Может быть, меня никто и не презирал.

Другая подружка невесты выскочила вперед, размахивая чугунным утюжком для одежды:

— Сестрица, это тебе, чтобы освежить праздничные одеяния, когда мы будем праздновать с твоим новым мужем.

Рядом с кораблем начали взрываться петарды. Люди закричали. Какая-то гостья соскользнула с платформы и свалилась на других женщин внизу. Это не входило в репетиции.

— Аи-я! Слишком рано! — расстроилась А-и.

Жена Ченг Чхата поднялась со своего места. Лицо у нее раскраснелось, как панцирь омара в горячем воке. Она подобрала юбки, подошла к планширу и закричала через борт тому, кто запускал петарды:

— Ты, черепашье отродье с собачьей мордой! Я прикажу тебе яйца отрезать и скормить воронам!

Вся публика, включая меня, зашлась хохотом. С этого момента я поняла, что мы подружимся.

— Ничего, ничего! Заканчивайте представление! — А-и махала красным шарфом, пока все не уселись, затем передала его подружкам невесты. Они развернули полотнище на всю длину и побежали с ним вокруг меня, пока я вращалась внутри этого хоровода в противоположном направлении.

Мир превратился в цветные пятна: фонари, флажки, женские платья, ковер подо мной, звезды вверху… Я раскинула руки, кружась, подружки невесты пели, а зрители хлопали. Я кружилась и кружилась на месте. Я стала луной в центре неба, драконом в сердцевине моря.

Конец. Прощай, старая жизнь. Я медленно остановилась.

Новое начало. Превращение во что-то новое.

Шарф положили мне на плечи, подружки невесты поправили вокруг меня зеленую юбку, и та же маленькая девочка помогла мне снова надеть мамины свадебные тапочки, а потом взяла меня за руку и повела на нос, где в конце трапа ждала лодочка, символизирующая переход от девичества к замужеству.

Две самые сильные девушки подняли меня. Мы все боялись, что нырнем в воду, пока они несли меня по узкой доске, и с облегчение рассмеялись, когда помощницы наконец усадили меня на декоративный табурет посреди лодки и ушли.

Все события последних трех дней с силой обрушились на меня. Тапочки жали. Мне было трудно сидеть прямо, и потребовалась вся сила воли, чтобы сохранять самообладание перед женщинами Тунгхой Пата, которые махали с планшира и подбадривали меня, хотя мне не удавалось избавиться от мысли, что все это напоказ и является частью ритуала.

Лодочник взмахнул веслом-латоу, и мы скользнули по водному коридору. Несколько драгоценных мгновений я была одинока и спокойна, в то время как единственный голос, звучавший у меня в голове, кричал беззвучно, но оглушительно, и впервые в жизни — от радости. Красные и золотые отражения мерцали в воде, как феи.

Бракосочетание состоялось на борту джонки Ченг Ята — то есть нашей с ним общей джонки.

Церемония, к счастью, была короткой: снова фейерверки, даосские песнопения, недолгое ожидание, пока жена Ченг Чхата не усядется рядом с мужем, чтобы изобразить родителей молодоженов. Мы с Ченг Ятом опустились на колени у их ног и подали им ритуальный чай.

Затем мы поднялись. Я думала, что все кончилось.

Но нет.

Внезапно раздалось множество хлопков, все вокруг заволокло дымом.

Гроздья из сотен хлопушек свисали с верхушек мачт, извиваясь, как огненные змеи, и осыпая всех фонтанами искр и клочков красной бумаги. Звенели гонги, грохотали барабаны.

Суматоха выплескивалась с одного корабля на другой. Разлетались фейерверки, кругом топали, звенели, били в кастрюли; грохот эхом отражался от бортов, заполняя гавань, а мальчишки устроили импровизированный танец драконов.

Затем шум стих, и я услышала свое новое имя. Женщина на соседнем корабле приложила руки во рту и крикнула:

— Ченг Ят-соу!

Крики летели с палубы на палубу, с одного берега на другой, пока не заполнили всю гавань.

— Ченг Ят-соу!

— Ченг Ят-соу! Поздравляю!

Я встала на ящик, чтобы лучше видеть всю гавань и чтобы собравшиеся видели меня. Каждый корабль в Тунгхое ярко освещали тысячи фонарей. Голоса мужчин и женщин, моих товарищей по плаванию и незнакомцев, молодых и старых кружились в воздухе, как ветер, разнося мое новое имя.

— Ченг Ят-соу! Да здравствует Ченг Ят-соу!

Я покатала имя на языке, проглотила его, вдохнула.

Ченг Ят забрался на ящик рядом со мной и присоединился к крикам, и в его голосе сквозило восхищение — или даже нечто большее?

— Ченг Ят-соу!

Законная жена Ченг Ята.

Я опаздывала на встречу с женой Ченг Чхата. Мне никак не удалось бы поторопить сампан к пристани, разве что взять весло-юлоу самой.

Ладонью я провела по волосам, чтобы проверить, не выбилась ли какая прядка, поправила воротник. Нужно выглядеть как можно пристойнее на встрече тет-а-тет с моей новой родственницей, а также для экскурсии в Тунгхой, впервые с той памятной ночи. Но теперь меня ждала поездка в город, чтобы влиться в ряды местной элиты.

Я повторила вслух свое новое имя: Ченг Ят-соу. Я исполнила желание каждой женщины: вышла замуж за знатного человека, капитана дальнего плавания, командира флота, причем стала не просто очередной наложницей, а старшей женой[43]. Разве солнце не должно светить ярче, а воздух казаться слаще на вкус? Если я и ожидала горы цветов и музыки с небес, то вернулась к реальности, едва мы причалили.

При дневном свете гавань явила мне свое истинное обличье: мутная вода, в которой плавает мусор, а то и что похуже; торговые суда и паромы снуют туда-сюда, с трудом избегая столкновений, а их капитаны обмениваются грубыми словами. Набережная представляла собой сплошной серый кирпич и выгоревшее на солнце дерево.

Я издали узнала жену Чэн Чхата, ожидавшую на набережной. По случаю прохладной погоды она оделась в стеганую куртку до колен поверх черной юбки. С пухлыми щеками и гладким, как тарелка, лицом она скорее походила на жену преуспевающего торговца, чем спутницу пирата, проведшего всю жизнь в море. Она сердечно поприветствовала меня и повела по лабиринту узких улочек Тунгхоя, время от времени жалуясь на какую-то лавку или торговца:

— У этого весы врут. А этот торгует лежалым мясом. К нему не ходи! — Она кивнула мужчине, который чистил жаровню перед бакалейной лавкой: — Эй, Тонг-сан, как дела? Это Ченг Ят-соу. Не смей обманывать ее, иначе сверну тебе шею!

— Разумеется, я знаю Ченг Ят-соу. Кунгхэй[44]! — Он жестом подозвал меня. — Для вас лучшие цены.

Он продал мне жареный батат, пока жена Ченг Чхата заходила к торговцу чаем через дорогу. Ярко-оранжевая мякоть батата выделялись сладким пятном на фоне узкой пыльной улицы. Я не знала, чего ждать от Тунгхоя. Это ведь не совсем город ремесленников, поэтов и ученых. Как я подозревала, здесь не было ни правительственного здания ямэнъ, ни какого-либо чиновника. Просто очередной приморский городок, специализирующийся на пиратстве и ставший пристанищем для беглецов и изгоев. Тунгхой словно скрывал тайну, которой делились шепотом, из-за чего в моем ограниченном мирке это место казалось необычным.

Я успела лишь разок откусить от вкусного батата, и тут банда мальчишек выскочила из-за угла прямо на меня, выбив сладкий картофель у меня из рук. Один из ребятишек поскользнулся на спелом плоде и рухнул навзничь в грязь Пацаненок посмотрел на меня, ожидая возмездия, но я лишь рассмеялась над этим жалким существом с комично выбритым с одной стороны лбом.

— Паскудники! — Из переулка выбежал цирюльник, размахивая бритвой. — Я сделал свою работу, платите!

Мальчик вскочил на ноги, но тут цирюльник схватил его за косичку и потянул обратно, затем резко замер, устремив взгляд куда-то вдаль, и хулиган вырвался на свободу и побежал догонять друзей.

Жена Ченг Чхата вышла из лавки с небольшим пакетиком чая:

— Это скромный подарок от меня, ты… Ай-я! Не-е-е-ет! — Уставившись туда же, куда и парикмахер, она махнула кулаком. — Разрази тебя гром, Чхан Тхим-поу!

Я не увидела ничего необычного, просто несколько джонок, которые плыли через якорную стоянку, разве что, благодаря черным парусам и корпусам из темного дерева, выглядели они так, будто спрятались в собственных тенях.

Жена Чхата схватила меня за руку и потащила обратно к набережной.

— Кто это? — пролепетала я.

— Черное черепашье отродье, вот кто.

Казалось, на набережной собралась половина города. Даже носильщики-кули, несмотря на проливной дождь, бросили свои грузы, чтобы поглазеть на черные корабли.

Жена Чхата расталкивала всех локтями, пока мы не оказались на причале. Она сплюнула в воду, сунула пальцы в рот и свистнула, подзывая свободный сампан.

— Вам на джонку Ченг Чхата? — спросила девушка, управлявшая сампаном. Мою спутницу очевидно все тут знали.

Жена Ченг Чхата, не удостоив ее кивком, процедила:

— Быстрее, а не то не увидишь чаевых.

Мы устроились под навесом лодки и подогнули ноги, спрятавшись от дождя. Я спросила:

— Так, может, скажешь, что это за черное черепашье отродье Чхан Тхим-поу и почему ты так разволновалась при виде него?

— Да я хочу вырвать его поганый язык, прежде чем он поговорит с А-Чхатом! Я обратно в Аннам не поеду!

Я уже не первый раз слышала об Аннаме: обычно его упоминали походя, как некое далекое место, где у многих пиратов были дела.

— Что там случилось?

Жена Чхата с подозрением посмотрела на меня:

— Ушам своим не верю! Он тебе ничего не сказал?

— Если «он» — это Ченг, то наши мужья оба не особо разговорчивы.

Она рассмеялась громче, чем того заслуживала шутка.

— Пожалуй, ты мне нравишься. Пообещай, что примешь мою сторону!

— Может быть, и приму, если узнаю, о чем речь. Этот Чхан аннамец?

— Он невежественный перебежчик-китаец, который, судя по всему, до сих пор работает на жирного императора. Не понимаешь, о чем я? — Она раздраженно выдохнула. — Ты хоть знаешь, где находится Аннам? Жалкое жаркое королевство с плохой едой, которым правит клан Тэйшон. Все благодаря нам! Это случилось пару лет назад. Им нужно было подавить восстание, поэтому они вытащили Чхана с рыбацкой лодки и поставили этого пса командовать их флотом.

Я почти ничего не поняла.

— Китайский рыбак? Командует флотом? Почему?!

— Может, потому, что мы умнее аннамцев? Даже Чхан умнее. По его словам, он потерпел кораблекрушение на одном из пляжей Аннама, и местные власти сразу же признали его бесспорную гениальность и попросили собрать флаг…

Девушка, управлявшая сампаном, перебила ее:

— Чхан Тхим-поу тот еще сказочник.

— Тебя кто спрашивает? Заткнись и греби быстрее! — рявкнула жена Чхата. — В любом случае правда в том, что аннамцы строят чудесные корабли, а вот моряки из них отвратные. Чхану нужны матросы, которые умеют драться.

— Правильно ли я понимаю, что он собирается завербовать Ченг Чхата?

— Разве я такое сказала? Вроде нет. Но да: его и всех, кто умеет ходить под парусом. Чхан явится, будет трясти деньгами и заманивать красивыми титулами — все равно что размахивать свиными костями перед голодными псами. Мой муж-недоумок вдруг стал вице-адмиралом. Даже я поначалу купилась.

А потом Чхат привел своего двоюродного брата, твоего мужа. Они немного повоевали, и через год мы разбили повстанцев.

— Ченг мне никогда не рассказывал. Целый год воевали?

Но победили?

Она покивала.

— Впрочем, зависит от того, как посмотреть. Год военных действий обанкротил правительство, если у него вообще когда-либо были деньги. Именно тогда аннамцы заставили нас делать то, что мы умеем лучше всего: нападать на приграничные порты, угонять торговые суда, контрабандой перевозить рис и железо и так далее. Мы заплатили за всю их презренную страну!

— Не понимаю, — сказала я. — Ты так говоришь, словно вы, пираты, отдавали собственные деньги. Зачем вообще было там торчать?

— Вот что мне в тебе нравится. Ты умная. До мужиков дошло бы через какое-то время. Разумеется, мы получали свою долю и не обязательно декларировали все, что забирали. V нас отличные корабли, и все шло как по маслу. В водах Аннама мы не были вне закона: мы сами были законом! Фу! А теперь это черепашье отродье тут как тут!

Она плюнула в сторону темной джонки из красного дерева. Вблизи стали видны следы многократного ремонта и грозящего корпусу гниения. На палубе слонялись матросы в униформе, подстриженные под горшок. Странный холодок пробежал у меня по спине, когда мы проплыли через тень джонки. Этот корабль повидал войну, возглавлял флот. Приезд Чхана, казалось, сулил какое-то грандиозное приключение.

Украшенная медная печать в сундуке Ченг Ята внезапно обрела смысл. Я почувствовала себя виноватой за то, что посмеялась, когда он рассвирепел из-за ее пропажи. Правда, жена Чхата была полна решимости на корню пресечь любые добрые мысли.

— Ты вообще слушаешь? Как я уже сказала, император умер. А кто занял его место? Нет, ты только представь: его толстозадый десятилетний сын теперь портит воздух в тронном зале! Хотя на самом деле всем заправляет его дядя, брат почившего императора. Набивает себе карманы сокровищами…

У повстанцев появился свой флот: должно быть, они пригласили нескольких опытных китайских моряков. Заранее было ясно, что грядет. Я хотела уплыть оттуда. Умоляла мужа! Но дядя нового императора слишком хорошо знает моего мужа. Повысил его в чине до адмирала. Может, Чхат и проявил бы себя лучше Чхана, но у нас не было возможности узнать: Тхим-поу доставил нас прямо в засаду. Лучший друг Чхата Мо Куан-фу… — Губы ее сжались, глаза заблестели от слез. — а также его жена и красавица-дочь…

Мы поравнялись с кораблем ее мужа Она прижала пакетик с чаем к груди и вышла под дождь.

— Двенадцати лет хватило, будь проклята ута земля Пусть Чхан Тхим-поу умрет, прежде чем я снова увижу его харю!

Двенадцать лет. Почти столько же, сколько я провела на чужбине.

Мы с женой Чхата побежали по скользкой от дождя палубе к каюте. Мужчины вскинули головы, когда мы появились на пороге. Жена Чхата улыбнулась во весь рот, став похожей на козу.

— Дядюшка Тхим-поу! Каким ветром вас к нам занесло?

Высокий сутулый мужчина с гривой жестких седых волос поднял перед ней чарку.

— Госпожа Ченг…

— Прибереги свой тост, — проворчала жена Ченг Чхата. — Что бы ни привело тебя сюда, мы не станем в этом участвовать! — Затем она обратилась к мужу: — Пусть он допивает и проваливает с нашего корабля!

Ченг Чхат впился взглядом в жену. Судя по раскрасневшимся лицам и стойкому запаху спиртного, они уже выпивали какое-то время.

Чхат не выглядел тем чудовищем в человеческом обличье, каким его описала моя спутница, но вел себя как типичный мужлан, пожирая меня глазами, пока я сидела на циновке позади Ченг Ята.

— Повторю для дам. — У Чхана вырвался кашель. — Мы перегруппировались и стали сильнее, чем когда-либо; повстанцы приперты к Фусуану[45]. Им до нас все еще далеко. У нас около двухсот новых кораблей. Под опытным руководством мы сокрушим противника в кратчайшие сроки.

— Иди ищи себе руководителя среди рыб, — отрезала жена Чхата.

— Цыц, женщина! — рявкнул Ченг Чхат, а затем обратился к Чхану: — Сколько заплатишь?

Высокий голос с порога перебил его:

— Кому нужны деньги, когда я чувствую аромат вина? Надеюсь, я не опоздал. — By Сэк-йи отряхнул дождевые капли и втиснулся рядом с Чхан Тхим-поу. — Ну что, старина Чхан, ты еще не помер! Что тебя привело? Твой хозяин-ребенок решил завоевывать Китай?

— Ах, вице-адмирал, который умиротворяет море! Завоевать Китай? Потребуется два флота, чтобы вас окружить.

Чхан налил мужчинам из кувшина что-то вроде сливового вина. Они одновременно запрокинули головы, словно цыплята, пьющие дождь. По ходу разговора я заметила, что единственным, кто не проронил ни слова, был мой муж. Ченг Ят сидел и грыз ноготь, как мальчишка. Я тихонько ткнула его, чтобы он остановился.

Возможно, рассказ жены Чхата повлиял на мое впечатление о Чхан Тхим-поу, но мне почудилось в нем что-то коварное: в его смехе, в том, что он наливал остальным больше, чем себе. Он напоминал кота, играющего с мышами.

А потом кот прыгнул.

— Вам не приходило в голову, что ни один из вас, парни, никогда официально не отказывался от титулов офицеров имперского флота Аннамской империи? Ваши бронзовые печати надежно спрятаны, верно? Понимаете, к чему я? Вы все еще официально подчиняетесь его величеству.

— Очень забавно, — сказал By Сэк-йи, рассматривая свою чарку. — Может быть, я недостаточно выпил, чтобы понять этот бред.

Чхан налил ему еще.

— Ну да, некоторым это мажет показаться забавным. Другим же… пожалуй, будет слишком громко называть это изменой, если вы не вернетесь. Вот почему мы предлагаем…

Вмешалась жена Чхата:

— На моем корабле никто тебе не подчиняется. Нам без тебя лучше, так что собирай свои…

Муж ткнул ее локтем под ребра, и в этот момент он показался мне гораздо более ненавистным, чем Чхан Тхим-поу.

Прежде чем кто-либо успел вставить еще хоть слово, Чхан опрокинул свою чарку и заявил:

— А скажите мне вот что, братья. Вы думаете, я не вижу? Не умею считать? Сколько кораблей у вас на двоих? Где горы сокровищ, накопленных после возвращения в свой земной рай по эту сторону границы? Я пытаюсь рассмотреть здесь людей, достаточно состоятельных, чтобы отказать императору, но вижу лишь стаю воронов, довольствующихся объедками.

Братья Ченг и By Сэк-йи переглянулись. По крайней мере, теперь Ченг Ят был не единственным, кто проглотил язык. В словах Чхана, как бы оскорбительно они ни звучали, видимо, скрывалась горькая правда.

— Уберите этого пса с моего корабля, — прорычала моя невестка.

— Женщина, будь повежливее с гостем, — рассмеялся Ченг Чхат. — Просто старые друзья выпивают и болтают. Ничего особенного. Поверь мне, женушка. — Он коснулся ее плеча, но она отстранилась.

— Поверить? Да меня от вас тошнит. — Жена Чхата дернула меня за рукав: — Хватит нам нюхать, как пердит этот старый боров.

Я хотела остаться и узнать побольше, но из-за ее настойчивости пришлось уйти.

Дождь сменился мелким туманом, но мы не мокли под промасленным брезентом на носу, где сидели, свесив ноги над водой. К закату сквозь лес мачт показались ясные участки неба.

Жена Чхата натужно рассмеялась, но в ее голосе звучала издевка:

— Полагаю, это звучит весьма экзотично, да? Все эти разговоры о генералах и императорах.

Как я могла признаться этой циничной женщине, что она права? Я представляла царственных особ, расхаживающих в блестящих шелковых одеждах по коридорам, выложенным золотом, — я даже не знала, как должен выглядеть дворец, — но как сравнить эти картины с грязью и бедностью пиратской джонки?

Облака отступили. Показались звезды. Волны били о корпус, с ближайших кораблей доносился звон посуды. Залаяла собака. Вокруг меня множество джонок сгрудились так плотно, что я, вероятно, могла бы прыгать с палубы на палубу до корабля Ченг Ята… то есть до нашего корабля. Скоро мы закончим с ремонтом и пополним запасы. Куда мы поплывем? По какому морю? К какому горизонту направимся? События происходили слишком быстро, чтобы поверить в их реальность. Что за странное покалывание где-то внутри? Неужели я и правда могу стать женой адмирала?

— В Аннаме было так плохо? — поинтересовалась я.

— Ну… было даже хорошо, по крайней мере первые несколько лет, пока мы не лезли в их политику. Мы совершали набеги, получали награды, участвовали в нескольких боях. Наслаждались стабильностью. Даже научились любить кое-что из их блюд, ха! Потом старый император умер, и все пошло прахом… — Она глубоко вздохнула.

Цапли улетали в глубь суши на ночь, летучие мыши порхали вокруг палубных фонарей, ловя жуков.

— Тебе нравится такая жизнь. — заметила я.

— Нравится?

— Столько лег в море, повидала мир. плыви, куда хочешь, бери, что хочешь. Тебе наверняка нравится

Жена Чхата схватила на лету какое-то крупное насекомое и понаблюдала, как оно барахтается между пальцами, а потом отпустила.

— При чем тут «нравится»? Это просто жизнь.

Мы с другими девочками на цветочных лодках часто говорили друг другу такие же слова. У нас не было выбора, и принятие казалось наименее болезненным. Мол, такова судьба, как будто невидимые боги диктуют нам правила. Однако я не верила в судьбу. Она порой могла измениться неожиданно, как изменилась моя, но не по воле богов, а в результате человеческих действий. Нет, я уже не верила, что нужно покорно принимать свой удел.

Я поболтала ногами в воздухе.

— Ты сказала, что ты старшая жена.

— Когда это я успела?

— Прямо перед тем, как объявить себя моей временной свекровью.

Она пожала плечами.

— Ну, мой муженек — не лебедь-однолюб.

— А где остальные его жены?

Ее вид явно говорил, что это не моего ума дело.

— Да хоть на дне морском, мне-то что. Официально он женат только на мне.

— Сколько их?

— Ай-я! Думаешь, я считаю? — Она подождала, пока мимо нас проплывет сампан, оставив за собой темную полосу в ряби лунного света.

— Я их здесь не вижу.

— Я тоже. — Она повернулась ко мне лицом, скрестив руки на груди. — Хорошо, хочешь знать? Последняя умерла несколько лет назад при родах. Первая тоже, or 01 равленнон пищи или чего-то такого — не-не, я тут ни при чем! А третью Чхат застукал в постели с матросом.

— И что?

— Лучше тебе не знать.

Я и правда боялась узнать, но заверила, что это не так.

— Привязали обоим камни к ногам и — бултых! — Она отвела взгляд.

Мимо медленно проползла рыбацкая джонка; слабый фонарь освещал мальчика и его собаку на куче сетей. Мальчик помахал нам. Я помахала в ответ.

Из каюты доносились мужские голоса: судя по звукам, веселье было в разгаре. Моя невестка кивнула в ту сторону.

— Иногда я понимаю, что его лучшие годы позади. Я просто хочу, чтобы он снова не попался на россказни Чхата и не рванул за ним, как дурак. Ты же слышала, как By кичится своим важным титулом — адмирал или что-то в этом роде. Чхат ничем не лучше: любит пышность, обожает длинные причудливые титулы; так женщина вплетает бусины в прическу. Я ему много раз говорила: если он продает себя за деньги и знаки почета, то ничем не отличается от шлюх, раздвигающих… Ой! Убей меня! Просто убей! — Она принялась бить себя по щекам. — Язык мой — враг мой!

— У нас тоже были витиеватые титулы и прозвища, — призналась я с легкой улыбкой.

Жена Чхата моргнула, все еще смущаясь.

— На последней цветочной лодке мне велели называть себя Драгоценной Шпилькой.

Моя собеседница закусила губу. Я видела, что ее распирает от смеха.

— Впрочем, это лучше прозвища, которое мне дали поначалу на предыдущей лодке. Готова услышать? Пурпурная Кукушка!

Ее смех взорвался мне в лицо, пока я вспоминала другие прозвища за эти годы: Черный Нефрит. Смеющийся Цветок Сливы и мое любимое — Ароматный Персик.

— Ой, я тоже хочу псевдоним для цветочной лодки. Придумай и мне, а?

— Ну, не знаю. Если я выберу тебе имя девушки легкого поведения, это значит, что ты работаешь на меня, и тогда тебе придется…

— Он и так часто называет меня шлюхой.

Теперь уже я не могла перестать смеяться, даже головой ударилась о лебедку.

— М-м-м, дай подумать… такая молодая и хорошенькая… о, еще и новенькая, так что наверняка девственница. Ты будешь Милой Тучкой[46].

— Мне нравится Пурпурная Кукушка. Имя ведь не занято, да? Кукушка! Кукушка!

— Отлично. Добро пожаловать на борт, Пурпурная Кукушка.

— Спасибо, Драгоценная Шпилька.

Я покачала головой:

— Новая лодка, новое имя, новая плева. Лучше я буду Милой Тучкой. А теперь ложись и приступай к работе!

Мы рухнули на ненадежные доски, выкрикивая имена Друг дружки и отгоняя насекомых, как будто они тоже являлись частью шутки. Наконец легким стало не хватать воздуха, и я больше не могла смеяться. И тут женщина, которая прежде так пугала меня, потянулась к моей руке.

— Пожалуйста, называй меня старшей сестрицей, — попросила она.

В моем сердце распахнулась дверца, и оттуда хлынули слова, истории, которые я никогда никому не рассказывала, но которые грызли меня изнутри: предательство отца, безвкусный мир цветочных лодок, напыщенные и жестокие клиенты, безжалостные хозяйки борделя. Я выплевывала девичьи мечты, как горькие семена гнилого плода. Моя новоиспеченная старшая сестра засыпала меня вопросами и смахивала слезы. Наши пальцы сплелись, и мы говорили до середины ночи. Мое тело начало таять от усталости… или это была радость?

Наконец она ушла, чтобы воспользоваться туалетом, и не вернулась.

Ее голос пронзил тьму:

— Ах ты, ублюдочное отродье чумной жабы!

Свет лился из открытой двери каюты. Жена Чхата шла по трапу за шатающимся мужем и Чхан Тхим-поу. Перекинув одну ногу через планшир в ожидающий его сампан, Чхан Тхим-поу на прощание обнял Ченг Чхата за плечи. Они явно обо всем договорились.

— Ах ты, козел! Мы никуда не поплывем! — Моя невестка сплюнула в сампан, а затем набросилась на мужа: — Ты паршивый кот! Твои обещания — как моча в чайнике! Слышишь, Чхан Тхим-поу? Что бы ни обещал тебе мой муженек, он просто помочился тебе в чай!

By Сэк-йи так напился, что едва мог доковылять до противоположного планшира.

— Я откланяюсь, прежде чем мне плеснут из этого чайника, — пробормотал он и скорее перекатился в свою лодку через борт, чем залез в нее.

В дверном проеме появилась высокая тень Ченг Ята.

Я поняла, что хочу этого — быть важной персоной, женой адмирала. Нет, даже не так. Я хотела завершить начатое, хотя и не догадывалась, что начала новую страницу своей жизни, покинув цветочные лодки, а в итоге став женой Ченг Ята. Я хотела убежать от той, кем была раньше, и превратиться в кого-то совершенно другого, пусть даже придется оставить позади эту проклятую страну. Я приняла бы новую личность — не воображаемую, как Милая Тучка, а новую себя внутри и снаружи, протеже императора. Я исследовала бы новые места, пробовала новые блюда, говорила и думала на новом языке. Всего этого можно было достичь, просто сказав «да» в ответ на предложение Чхан Тхим-поу. Такие мысли роились у меня в мозгу, хотя у меня не хватало духу признаться в этом моей названной старшей сестре. Но когда-нибудь я это сделаю. И она меня поймет.

Пока мы плыли на сампане обратно к нашему кораблю, Ченг Ят навалился на меня, как обмякший кальмар, и я не осмелилась спросить, принимал ли он участие в решении вопроса, или же его двоюродный брат принял решение за них обоих.

— Какое звание тебе предложили? — спросила я.

Его голова безвольно перекатилась по моей шее.

Я помогла ему подняться на борт нашей джонки и дойти до каюты, где я уложила его прямо в одежде на циновке. Я смертельно устала, но понимала, что не засну. Я накинула на плечи одеяло и поднялась на палубу, где прислонилась к поручню и смотрела, как загораются и тухнут звезды в поле моего зрения.

— Небо смилостивилось надо мной, — прошептала я, — и у меня появилась подруга.

Я скучала по ней с той самой минуты, как мы отплыли из Тунгхоя.

Гадание утверждало, что следующее утро великолепно подходит для начала плавания, поэтому, несмотря на сильный туман, вместо того чтобы ждать еще восемь дней, когда духи в очередной раз будут благоволить поднятию парусов, наши флотилии двинулись на запад.

Дымка тянулась вдоль всего побережья Лойтяу, краткие проблески виднелись только в районе мангровых болот и маленьких поселений, которые попадались все реже по мере нашего продвижения на юг. Эскадра Ченг Чхата шла впереди, наша — посередине, а флотилия By Сэк-йи защищала нас с тыла. Чхан Тхим-поу уплыл на север, чтобы еще кого-то завербовать, а Тунгхой Пат остался дома. Очень редко я мельком видела корабль, на борту которого плыла моя новая подруга. Как бы далеко ни был Аннам, я ужасно хотела добраться туда побыстрее. A-и шила тапочки рядом с резервуаром для питьевой воды. — Кажется, туман никогда не рассеется, — проворчала она. — Смотреть не на что, делать нечего. Готова поклясться, тебе сейчас даже тапочки понравится шить. — Она отодвинула в сторону сумку, освобождая место для меня.

А почему бы и нет? Я еще не успела толком устроиться, как A-и уже положила мне на колени целую гору обрезков циновки, ткань и длинную иглу, которая могла бы служить боевым оружием.

— С каблуком сложнее всею, так что лучше начать с него, — посоветовала она.

Старуха что-то бормотала себе пол нос, а я в основном взвизгивала: должно быть, палец я продырявила куда больше раз, чем ткань. Но какими бы уродливыми ни получались у меня швы, по крайней мере, они держались.

— Очень весело! — заявила я.

— Ты лжешь еще хуже, чем шьешь. Ха! На, попробуй! — Старуха показала, как пользоваться иностранным наперстком. По крайней мере, я пролила меньше крови, пока работала над подъемом стопы.

— Итак… У Ченг Ята когда-то была другая жена, верно?

— Ай-я! Так вот что у тебя на уме. А я-то почти поверила, что тебе захотелось шить. Почти.

— Нет. Да. Ой! — Наперсток соскочил, и игла вонзилась мне в палец.

— Ты спросила его?

Я кивнула, засунув палец в рот.

— Он сказал, что это все пустая болтовня. Мол, прошлое прошло, он не хочет растрачивать дыхание на вчерашний день.

— Ха! Это в его духе. Когда другие галдят, как гуси, о старом набеге или сражении, он ни слова не вставит.

Старуха была права. После того рассказа о юности Ят никогда сам не упоминал о своем прошлом. Мне казалось, он просто упрямится.

— Что ты можешь рассказать мне о ней?

— Эта заготовка у тебя в руках скорее похожа на растерзанного цыпленка, чем на тапочек. Больше мне тебе сказать нечего. — A-и завязала узелок и улыбнулась: — Может, тебе следует поучиться у своего мужа. Плыть вспять не получится, так зачем беспокоиться о волнах за спиной?

Я поняла, что мы доплыли до суши, когда как-то раз присела в уборной, спустив штаны. Тысячи петард взорвались в каждом углу нашей палубы и на каждом корабле в пределах слышимости. Когда я оправилась от шока, то поняла, что матросы отпугивали злых духов перед входом в новые воды.

Когда шум стих, я услышала, как кто-то рядом смеется, но не узнала голос.

— Ай-я! Ченг Ят-соу, только не здесь! — крикнул Чёнг Поу-чяй со своего насеста над мачтой. Он отлично видел, чем я занималась, а теперь об этом знала и вся команда. После церемонии я почти не виделась с Поу-чяем. Если он все еще доставлял удовольствие Ченг Яту, то я, крайней мере, не знала об этом.

— Отвернись, или это все в тебя полетит! — заорала я.

— Ай! Иёнг, я не шучу! Нельзя гадить туда, где может быть твоя могила!

Да как он смеет так фамильярно со мной обращаться?! Мне было все равно, куда гадить, но суеверия мальчишки разделяла команда. Пришлось найти ведро, чтобы довести начатое до конца, но не обидеть тех морских духов, которые могли тут задержаться.

Почти сразу же мы вынырнули из тумана и из лап бушующего моря. Земля лежала к северу от нас, вся покрытая утрамбованными прибоем валунами и зазубренными скалами. Это был юго-восточный мыс Лойтяу, вход в пролив Хой-нам. В течение нескольких дней я слышала, как эти названия произносились с трепетом, и быстро поняла, откуда взялось такое отношение.

Я впервые плыла по столь свирепому морю. Следующие сутки каждый из моряков напрягал все свои мускулы до единого, борясь со змееподобными течениями, огибая скрытые отмели, в то время как переменчивые ветры то и дело били по парусам. Как бы я ни мечтала помочь команде, но утопала я собственной рвоте, корчась в каюте. Нет, меня не укачивало, а тошнило от страха.

К полудню второго дня ветер стих, и мы взяли более устойчивый курс. Ченг Ят впервые с тех пор, как мы вошли в пролив, вернулся в каюту. Он поблагодарил богиню Тхин Хау за то, что она пощадила команду, хотя и признался ей — или, может быть, мне, — что кое-кто сломал-таки кости. Он рухнул на циновку.

Я накрыла мужа одеялом и поблагодарила за мореходное искусство, которое куда больше заслуживало благодарности за спасение жизней и кораблей, чем какая-то безжизненная статуя. Но, судя по храпу, Ченг Ят не слышал ни слова.

Я присоединилась к очереди к камбузу. На западе облака рассеивались, обнажая самое голубое небо, какое я только видела. Я взяла чашку с рисом и отошла к своему любимому месту у поручня. Пейзаж передо мной был настолько сногсшибательным, что я чуть не выронила чашку.

Мутно-зеленые воды, по которым мы плыли, внезапно переходили в сияющую синеву, похожую на жидкий сапфир, причем граница между двумя цветами была такой резко очерченной, словно ее нарисовала рука художника. Я действительно перемещалась в другой мир.

— Это Аннам? — спросила я.

Мужчины вокруг меня перестали жевать рис и засмеялись.

— Еще далеко. Ты будешь есть свою кашу или купаться в ней?

На этой стороне света все двигалось медленно. Береговая линия с ее длинными белыми пляжами тянулась вечность. Не было видно ни единой рыбацкой хижины. Морские птицы парили на ветру, едва взмахивая крыльями.

Я каждый день спрашивала Ченг Ята:

— Когда мы доберемся до Аннама?

Его ответы были расплывчатыми и бессмысленными.

— Когда увидишь кокосовые пальмы, мы почти у цели, — сказал мне однажды Чёнг Поу-чяй.

Но он даже не служил на флоте в Аннаме, откуда он мог знать?

— А как выглядят кокосовые пальмы?

— Как мохнатые пауки с длинными обмякшими лапами. — Он куда-то умчался, хихикая.

Однажды я все-таки попрошу Ченг Ята избавиться от этого надоедливого дурачка!

Аннам! Это название щекотало мне язык — экзотическое, причудливое, как из сказки. Когда уже закончится это долгое путешествие!

Я снова увидела свою подругу в бухте на пустынном участке побережья, где мы остановились, чтобы порыбачить и избавиться от мусора. Я не оставила Ченг Яту выбора — хочет он или нет, а я присоединюсь к нему на корабле его двоюродного брата.

Жена Ченг Чхата спала, закутавшись в тонкое одеяло. Я с трудом узнала дерзкую женщину, которая расхаживала по Тунгхою, плюясь и ругаясь. Даже в темной каюте ее кожа выглядела бледной, под ней резко проступили скулы. В комнате пахло лекарственными травами. Глаза моей невестки распахнулись.

— Сестренка, принеси мне воды.

Я нашла только какой-то холодный травяной настой в глиняном горшке. Больная откашлялась.

— Фу! Они уже несколько дней вливают мне эту жижу в глотку.

Я подошла к двери и велела матросу принести горячего чая, а когда обернулась, невестка уже сидела.

— Где мы?

— Я и сама хотела бы знать. Мы уже рядом с Аннамом? Такое чувство, что никто не в курсе.

— Нет, не думаю, что Аннам близко. Я бы нутром почуяла.

Я села рядом и пощупала ее лоб. Он был прохладный и влажный.

— Ты из-за этого заболела?

— Я не прикидываюсь, если ты об этом. Иногда мне и правда плохо.

— Я не хотела…

— Ничего, — отмахнулась она. — А вот и наш чай. Мальчик! Принеси арбузных семечек. Хочется чего-то пожевать!

Я весело болтала о переходе через пролив Хойнам, о том, как же скучно сейчас в пути, но жена Ченг Чхата вымученно цедила ответы сквозь зубы.

— Сестрица, — попросила я, — давай поговорим, как в тот вечер.

— Дверь закрой.

Я сделала, как она мне велела.

— Вот уж не думала, что вернусь сюда, — посетовала она. — Я была уверена, что мы отправимся на Тайюсая и поселимся там, как он обещал…

Она рассказала мне, как росла на гористом острове в устье дельты, в доме на сваях у залива, окруженного холмами; как отец Чхата контролировал рыбаков на южной стороне острова, а ее отец заискивал перед ним — ловил большую черепаху, как он это называл: засыпал его подарками и окружал лестью, чтобы устроить брак дочери с Ченг Чхатом и таким образом купить себе положение местного вождя.

— Отцы продают дочерей. — заметила я Мы молча потягивали чай.

— Муж обещал, что мы вернемся туда, построим дом. Не хочу, чтоб наши сыновья стали бандитами.

— А где твои сыновья? Я их еще не видела.

— Он их отправил проходить подготовку на других кораблях.

У нее сдавило горло, и она снова закашлялась. Я велела ей лечь. В дверь постучали, один из матросов просунул голову:

— Ченг Ят-соу, твой муж велит тебе возвращаться на ваш корабль.

После встречи с двоюродным братом Ченг Ят пребывал в своем обычном угрюмом состоянии и отказывался говорить, пока сампан не подплыл к самому борту. Тогда он сказал:

— Завтра налет. С самого утра.

— Налет? Я думала, теперь мы флот, а не пираты. Разве мы не плывем в Аннам?

Он молча встал, чтобы поймать веревку, брошенную с корабля.

— Ответь, — потребовала я. — Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы! Зачем снова на кого-то нападать?

Он фыркнул.

— Воспитанный гость не приходит с пустыми руками.

Налет на соляной порт был не первым нашим нападением на корабли в доках, но, безусловно, самым масштабным и опасным из тех, что мне доводилось видеть.

Действие напоминало сюжет одного из свитков, что вешали на стенах элитных чайных: множество джонок и сампанов, стрельба, дым, фигурки, заполонившие воду на фоне длинной извилистой бухты. Нашей целью были восемнадцать соляных барж.

Во время нападения в Ченг Яте проявилось что-то звериное. Он нападал и выстраивал собственную защиту. Только этим я могла объяснить, почему он так охотно отвечал на мои вопросы.

Почему только мы и еще пять кораблей вошли в бухту? Чтобы противники думали, что кораблей всего шесть. Почему мы принимаем огонь, не отстреливаясь? Чтобы они считали, что у нас нет дальнобойных оружии. Значит, мы хотим подманить их поближе?..

Он устал отвечать на мои вопросы.

Мне было страшно. Скорее бы сражение закончилось! Но заодно я впитывала новые знания. Пока ядра заглушали крики людей, пока корабли с обеих сторон принимали удары и обменивались огненными стрелами, мне вспоминались игры, в которые старики играли в парках Гуанчжоу. Баржи выступали как солдатские части. Рыбацкие лодки были генералами. Наши атакующие джонки лавировали и петляли.

— Как в гигантских шахматах, — заметила я.

Ченг Ят одарил меня долгим взглядом, который я бы описала как ошарашенный, но тут в воду поблизости упало пушечное ядро, и мой муж приказал отступать.

Канонерские лодки противника, значительно превосходившие числом нашу флотилию, двинулись вперед, чтобы окончательно нас разбить. Это был урок стратегии. Пример того, как ввести врага в заблуждение и заманить его в ловушку, обрекая на погибель. Преследуя нас мимо устья, лодки попали прямо под прицел орудий Ченг Чхата и By Сэк-йи. В итоге мы захватили восемнадцать соляных барж — подарок, который планировалось разделить с нашим новым нанимателем.

Только после того, как, отметив успешный налет, мы возобновили наше путешествие на запад, меня осенило: Ченг Ят проявил себя умным и необычайно храбрым лидером, пиратом до мозга костей. Что будет с ним — с нами всеми, — когда мы перестанем быть бандитами?

Дней через десять, а может, и больше я, ополоснув волосы холодным чаем, расчесывала их на ветру. Небо было тусклосерым. Ветер, возвещавший о приходе зимы, холодил кожу головы.

Семечка, занявший место Ястреба, свистнул с нижней палубы.

— Ченг Ят-соу, видишь? — Он указал на плоскую, грязную полоску суши, где теснились несколько ветхих домишек. — Это и есть Аннам!

Портовый рабочий помог мне подняться по скользким ступенькам на пристань, а затем раскрыл ладонь в ожидании чаевых: так состоялось мое знакомство с приграничным аннамским городом Зянгбинь.

Я ожидала увидеть дикую иноземную версию захудалых районов Гуанчжоу с темными сырыми переулками, кишащими неизвестными болезнями и опасностями, но не была готова к бесконечной веренице витрин и складов, тянувшихся по обе стороны изгибающейся набережной. Мне сказали, что здесь все занимаются делом, но почти всегда нелегальным.

Жена Ченг Чхата неслась вперед. Я старалась не отставать, чтоб услышать, как она характеризует проходящих мимо людей: широкоплечие лусонцы[47] с детскими лицами, сиамцы с орехово-коричневой кожей и стрижками под горшок, невероятно темные малазийцы, вытянувшиеся по струнке мужчины в одеяниях китайских торговцев и с небритыми головами, которых моя невестка назвала длинноволосыми: это были китайские поселенцы, взявшие местных жен и перенявшие здешние манеры. Сами аннамцы почти терялись в толпе, но их можно было узнать по распущенным волосам. Куда же все эти люди направлялись посреди бела дня?

Мимо прошла группа молодых женщин в белых развевающихся нарядах из двух частей, которые казались одновременно скромными и бесстыдно дразнящими.

— Я хочу такое же, — заявила я. — Отведи меня к портному!

Невестка потащила меня к обочине улицы, бормоча непристойности в адрес местных девушек и ускоряя шаг. Носильщики с тележками лаяли на нас, чтобы мы убрались с дороги, разносчики совали нефритовые гребни и браслеты прямо в лицо, мяукая что-то на своем языке, который был одновременно смутно знакомым и непонятным, словно на кантонском говорили коты.

— Это все пустышка, — буркнула жена Чхата. — На улице Небесной Династии только мусор.

Похоже, так называлась главная улица Зянгбиня, а за ее пределами было еще множество торговых точек.

Невестка указала на боковой переулок впереди.

— Мы только приехали, — воспротивилась я. — Хочу осмотреться.

— Я избавляю тебя от мучений, вот увидишь. Проведу тебя на небеса.

Кажется, она говорила буквально. Мы поднимались по крутой тропинке, вдоль которой стояли дома и небольшие склады и тянулся забитый мусором водосток. Я настояла на том, чтобы остановиться, пропустить носильщиков-кули, отдышаться и осмыслить все, что вижу.

Отсюда Зянгбинь казался не столько городом, сколько хаотичным скоплением черепичных зданий с соломенными крышами, окружавших извилистый водный путь, настолько забитый судами, что нельзя было рассмотреть границу между водой и сушей. Неудивительно, что корабли пытались пришвартоваться не здесь, а между островами к западу от устья реки.

Жена Чхата нетерпеливо фыркнула.

— Далеко еще? — пропыхтела а.

— Мы почти на месте. За мостом. Пошли!

Она ринулась сквозь толпу на мосту, но я предпочла еще немного постоять и поглазеть на торговца животными, который нес бесчисленные клетки на бамбуковых шестах и развлекал толпу взволнованных детей.

Перейдя через мост, мы вышли на оживленный рыночный переулок, где я догнала жену Чхата, которая спорила с продавцом фруктов на кантонском диалекте. Она откусила кусок от груши и сунула ему под нос. Аннамка с чернеными[48] зубами присоединилась к разносчику, крича на жену Чхата, пока та не бросила на прилавок деньги и не ушла.

— Две монеты за гнилые груши! — пожаловалась она мне;

Лавочники махали руками со всех дверей:

— Красавица! Специальная цена для красавиц!

Я остановилась у магазина с разноцветной фарфоровой посудой, но подруга потащила меня прочь.

— Пришли!

Облака парфюма ударили в нос еще до того, как я вошла в дверь. Магазин был забит товаром от пола до потолка: полки провисли под гнетом кусков мыла, ароматные шарики стояли в корзинах на полу, а в углу виднелись бочки, заполненные мыльными бобами[49]. Мыльные хлопья хрустели под ногами. Хилый старик поднялся с табурета и поприветствовал нас на кантонском диалекте с сильным акцентом.

— Красотка! — Его зубы, как и у многих других, потемнели от постоянного жевания бетеля. Он провел пальцем по губам. — Любишь масло для губ? У меня есть! — Он взял с полки миску и достал красную пасту, чей густой цветочный аромат подошел бы стареющей куртизанке. — Очень ароматный!

— Мне нужно мыло, — сказала я.

— Мыло много. Для лицо. Для волосы. Для всех мест есть!

— Ей надо пахнуть повкуснее, — вмешалась жена Ченг Чхата, — чтобы муж захотел сделать ребеночка.

— Одежду стирать, — сказала я продавцу. Одним из немногих приятных воспоминаний из моей прежней жизни были надушенные платья, которые радовали не только клиентов.

Старик зачерпнул горсть зерен из кувшина.

— Мыльные бобы высшего качества.

Они были такими мягкими на ощупь, что я не колебалась. Пока торговец упаковывал мою покупку, я бродила по магазину, опьяненная ароматом полок, ведер и корзин с мылом; некоторые представляли собой просто кирпичики, другие имели форму птиц, цветов и даже золотых слитков.

Хозяин лавки поманил меня.

— Ах, красавица-красавица! Специально для тебя. Как ароматная наложница.

Он держал у меня перед носом шарик цвета слоновой кости размером с кулак. Смесь ароматов повергла меня в обморок: пряный корень имбиря и сладкий цветок белой орхидеи. Следующий шарик оглушил чистой эссенцией розы.

— Аромат цветка передаст свою душу тебе.

Я надеялась, что настоящие небеса будут благоухать не хуже этой скромной лавки. Куда бы я ни повернулась, каждая полка, каждая корзина радовали глаз, нос и пальцы. Я мечтала забрать с собой всего понемногу. Веская причина остаться в Зянгбине навсегда.

Почувствовав мою нерешительность, старик вложил мне в руку мыло в форме бабочки.

— Тебе надо! Кожа будет мягкая, как младенчик. Мужчине понравится целовать.

— Значит, не для нее, — ухмыльнулась жена Чхата. — И так слишком много мужиков хотят ее поцеловать.

Лавочник подмигнул, кивнул куда-то в глубь лавки и прошептал:

— Красотка, может быть, тебе понадобится это. — Он открыл деревянный шкаф и достал крошечный стеклянный флакон, наполовину наполненный словно бы жидким серебром. С голландского корабля. Лучшая и чистая!

Я никогда раньше не видела ртути. Одна из моих товарок с цветочных лодок хвасталась, что у нее есть пузырек ртути. По ее словам, ртуть блестела, как меч, и разила так же. Мы все знали, что ртуть используют как противозачаточное средство, которое могут позволить себе только императорские наложницы. Одна крошечная капелька в день — и не нужно глотать противные на вкус мускус, корни и листья лотоса. Я умоляла товарку позволить мне попробовать, предлагая отдать весь заработок аж за пять дней. Другие предлагали и больше, но девушка отказывалась делиться, даже просто показать ртуть не согласилась. Когда позже в том же году она умерла от загадочной болезни, мы нашли только пустую склянку.

— Сколько? — спросил я у владельца лавки.

— Для такой красавицы — пять серебряных монет.

Жена Ченг Чхата дернула меня за руку:

— Не делай глупостей!

Я заплатила за пять кусков мыла и мыльных бобов, затем она повела меня в магазин фарфора, к витрине которого я уже подходила, но сейчас потеряла интерес. Моя новая подруга начала нервировать меня. Должно быть, она тоже это заметила, когда я отклонила предложение купить ткани, несмотря на ее восторженные комментарии о цветах и текстуре аннамских шелков.

— Ты устала? От запаха мыла и у меня закружилась голова, — призналась она. — Дай вообще этот город вызывает головокружение. Мне нужно выпить, и я знаю место, которое тебе понравится.

— Только если снова пообещаешь мне небеса.

— Сама увидишь.

Мы спускались в город по зигзагообразным улочкам мимо портновских мастерских, лавочек, торгующих бумагой для записи молитвенных текстов, и магазинчиков со специями, от которых я расчихалась.

Затем мы снова оказались на улице Небесной Династии, дальше к большому изгибу реки, чем там, откуда начали путь. Мы пересекли открытую площадь перед храмом и вошли в тихий проулок, где невестка жестом велела остановиться перед лакированной дверью из красного дерева в окружении полупрозрачных бумажных окон. Аромат чая проник в ноздри еще до того, как мы вошли внутрь.

В чайной царила прохлада и ощущалась уединенность частной беседки; стены и мебель из полированного красного дерева освещала лампа с абажуром. Несколько голов повернулись, когда мы вошли, а потом посетители вернулись к своим приглушенным разговорам. Похоже, здесь встречались и заключали сделки богатые местные жители. Я решила, что мы можем претендовать на место среди элиты, будучи женами наемных флотоводцев.

Нас приветствовала седовласая дама в развевающемся розовом платье-аозай[50] вроде тех нарядов, что носили девушки на улице, только изящное и величественное. Наш стол стоял рядом с непрозрачным бумажным окном. Пешеходы на улице двигались словно марионетки в театре тенен.

— Госпожа Ли, это моя двоюродная младшая сестрица, Ченг Ят-соу, — сказала жена Ченг Чхата, затем перешла на аннамский диалект. Одно из немногих слов, которые я разобрала, обозначало чай. Мадам Ли улыбнулась, продемонстрировав такие же черные, как у торговца мылом, зубы, потом поклонилась и удалилась.

— Добро пожаловать в центр мира. Ну, нашего мира, разумеется, — улыбнулась моя невестка.

— Не слишком-то довольной ты выглядишь.

— О, сестренка, прости меня. Я порчу тебе удовольствие.

— Нет. Мне очень здесь нравится. Как ни странно, я чувствую себя дома.

— Логово беглецов, контрабандистов и воров. Не уверена, что назвала бы это домом.

Мужчина за соседним столиком кивнул моей подруге, как старой знакомой. Он словно бы только что сошел с оперной сцены: пучок густых седых волос и синий халат с подкладкой, какие я видела лишь на старинных картинах. Жена Чхата кивнула в ответ на приветствие.

— Ты его знаешь? — поинтересовалась я.

— Местный скупщик. Иногда что-то у нас берет.

— Похоже на актера или клоуна.

— Не так громко. — Она наклонилась ко мне и понизила голос: — Он мингхёнг. Странное название, я знаю. Сторонники династии Мин на ее закате бежали в Аннам, спасая свои шкуры. Их много в этом городе. Он, наверное, потомок в четвертом поколении. Эти ребята ведут себя так, будто Мин вернется, и тогда они смогут снова отправиться в Китай. Видишь? Я же говорила: это место привлекает изгоев, как тухлое мясо — личинок мух.

Я с трудом сдержалась, чтобы не уставиться на скупщика. Тут вообще не бывает ничего обычного? Даже чай оказался странным.

Госпожа Ли принесла две чаши с крышками, в которых плоды «драконова глаза» и семена лотоса плавали в бледном ароматном настое. Она поставила между нами блюдо с арбузными семечками.

— Я не могу это пить. Слишком красиво, — сказала я.

Жена Чхата глотнула из своей чашки.

— Пей давай. Там, куда мы плывем, красоты не хватает.

Мой язык наслаждался пронзительной сладостью, а я тем временем спросила себя: зачем плыть куда-то еще? Этот город шепотом звал меня еще до приезда, и его зов стал громче, как только я вышла на набережную. Но теперь он пел в полный голос, окутывая яркими вкусами, ароматами и цветами. Из того немногого, что я успела увидеть, Зянгбинь действительно напоминал некоторые районы Гуанчжоу, но уж точно не грязные. И все же он обладал духом, совершенно отличным от всего остального. Логово беглецов, контрабандистов и воров, как говорила жена Чхата. Разве это не про меня?

С воинскими званиями или без, разве это не про всех нас? Здесь был центр мира для таких, как мы.

Странная смесь людей, языков и народов, фальшивый нефрит и гнилые груши, — раньше я ничего подобного не испытывала, это было совершенно новое понятие новизны. На протяжении всей жизни меня пугали перемены — новые лодки, новые хозяева, уродливые новые клиенты с тошнотворными новыми потребностями. Но здесь новизна казалась многообещающей. История не имела значения, здесь можно было придумать собственную историю — как у мингхёнгов, которых поглотило воображаемое прошлое, или длинноволосых, которые перестали быть китайцами. Здесь я могла сменить наряд, прическу, отбросить прошлое и вылепить новую личность: жену адмирала с определенным социальным статусом. Если Ченг Ят тут останется.

— Надеюсь, мы тут задержимся, — сказала я.

— Когда явится этот пес Чхан Тхим-поу, мы двинемся на юг, туда, где живут настоящие дикари.

Я смаковала содержимое своей чашки, пока чай подруги остывал. Ее глаза бегали по всей чайной, но не задерживались на мне. Что-то ее беспокоило, и это был не Чхан Тхим-поу. Наконец она закрыла чашку крышкой и, сложив руки на столе, ошеломила меня пронзительным взглядом.

— Что ты там удумала? Ртуть?

Наполовину пережеванное семечко лотоса прилипло к языку. По тону сразу можно было понять, как моя невестка относится к этому вопросу. Больше и говорить ничего не нужно было.

— Ты замужем уже три месяца, — буркнула она.

Я едва заметно пожала плечами.

— Слишком рано, тебе не кажется?

— Слишком рано для чего? Ему тридцать шесть, а сына нет. Как думаешь, почему мужчина его возраста женится? Если бы он хотел бесплатных плотских утех, обошелся бы без свадьбы.

Я выплюнула семечко на перевернутую крышку от чайной чашки.

— Мне казалось, мы сестры. А ты теперь говоришь как моя свекровь?

Подруга натянуто улыбнулась, вертя в пальцах крышку от своей чашки.

— Если жена не забеременеет, неизвестно, что сделает мужчина. Некоторые из нас обеспокоены.

— Да что ты? А кто это «некоторые»? Ты же понимаешь, что я провела каждый день своей жизни, стараясь не забеременеть. Я не уверена, что теперь смогу забеременеть, даже если захочу. — Я щелкнула арбузным семечком так громко, как только могла, чтобы привлечь ее внимание. — А я не хочу.

— Чушь какая! — Жена Чхата закрыла чашку крышкой и отодвинула чай, который выплеснулся через край. Она прикрыла рот рукой, но я заметила, что губы у нее дрожат. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с моими мальчишками. Двенадцать и тринадцать лет, настоящие мужчины, трудятся на других кораблях. Слишком взрослые, чтобы бежать к мамочке. — Она вытерла глаза. — Я понимаю, почему ты отказываешься. Может, я бы тоже так поступила на твоем месте. Но пришло время признать, что прежняя жизнь закончилась. Ты теперь замужняя женщина. А каждая женщина хочет детей, знает она об этом или нет.

Конечно, я знала, что у меня такого желания нет, даже в самых глубоких и темных закоулках души. Что такое детство, кроме тяжелой работы, страха и маленького островка невинности, которую скоро соскоблят и выколотят? Разве дети — это не постоянное бремя и волнения? Может, и правда, что многие женщины жаждут детей, но какая мне разница? Я не сомневалась, что была желанным ребенком для мамы. Но разве мое появление сделало ее жизнь лучше? А чего она добилась, родив сына, если в итоге он умер при родах, а заодно и ее с собой прихватил? Где же счастье? Мое закончилось, даже не начавшись. Я никому не желала детства.

— Прости, — сказала я. — Возможно, я ненормальная женщина. Пожалуй, поэтому я и чувствую, что мое место здесь, где нет ничего нормального. Зачем рожать детей только для того, чтобы мужчина мог зашвырнуть их на другие корабли? Или заложить их, чтобы оплатить долг. Или жить с ужасной матерью вроде меня, которая обижала бы их, пока не сошла бы в могилу. Самое большое благо, которое я могу сделать для ребенка, — не давать ему родиться.

Облако, казалось, набежало на лицо жены Чхата, и она перенеслась в другой мир. Моя спутница сидела тихо, а потом ее взгляд снова оживился и она слабо кивнула, как будто собиралась в чем-то признаться.

— У меня была младшая сестренка. Мы были неразлучны. Вместе играли. Я думала, что мы никогда не перестанем смеяться и подтрунивать друг над другом. Однажды на восьмом году жизни она проснулась вся в пятнах и горячая, как пепел. Потом она умерла. Раз — и все. Моя радость умерла вместе с ней, и я много лет печалилась. Но радость родилась заново, когда я баюкала старшего сына. — Она перемешала арбузные семечки дрожащим пальцем. — Нет, лучшее, что ты можешь сделать, — подарить другому человеку достойную жизнь.

Я не знала, что ответить. Из всех странных новых идей, поразивших меня сегодня, самой причудливой была мысль, что человек может сделать другого счастливым.

Жена Чхата потянулась через стол с затуманенным взором.

— Ты родилась в год Козы, в год, когда умерла моя сестра.

Я смотрю на тебя и думаю, что она вернулась ко мне. Младшая сестренка.

Я схватила ее вытянутые пальцы и сжала, выдавливая из них холод, но сказать мне было нечего. Подруга видела меня или призрак своей сестры?

— Хотелось бы, чтобы ты жила у нас, когда мы вернемся домой, — сказала она.

— Домой? Что ты имеешь в виду?

— Тайюсан, я ведь говорила. А-Чхат снова пообещал мне. Когда все кончится — я про наши дела в Аннаме, — мы построим там дом, такой же величественный, как у самого богатого купца. Наши сыновья будут торговцами, а не пиратами!

— Но разве ты не чувствуешь, что здесь и есть дом? Ты сама сказала, что нам здесь самое место.

— Я скажу тебе кое-что, сестренка. — Она подняла крышку, сигнализируя хозяйке, что нужно подлить свежей воды. — Ты тут новенькая. Город весьма оживленный, признаю. А еще тут заваривают вкусный чай. Но Зянгбинь — самое уродливое место в мире, подходящее только для отбросов. Разве ты хочешь этим ограничиться?

— Я никем другим и не была. И наши мужчины тоже. У них есть веская причина остаться.

Жена Ченг Чхата вздохнула.

— Разумеется, чтобы сражаться. А-Чхату нравится действовать. Мужчины только и треплются что про победы. Но позволь сказать тебе… — Она разгрызла семечко, высосала зернышко из скорлупы, выкинула шелуху и облизнула палец. — Позволь сказать: жить такой жизнью, как наша… — Она вздохнула. — …А потом уйти на покой богатым, обустроить дом, поселиться в окружении семьи, остаться в живых — в живых! — Она подалась вперед, так что наши носы почти соприкоснулись, и глухо прошептала: — Вот настоящая победа.

Дождь разошелся не на шутку, пока мы пили чай за нашим обычным столиком в чайной госпожи Ли. Для нас с женой Чхата вошло в привычку отправляться в Зянгбинь за покупками. То мы ехали за фруктами и специями, то за шелковыми платками или полированными деревянными гребнями. Мы закупались, насколько позволяли кошельки и благоразумие, а потом заходили попить чайку и поболтать. Я прикладывала все усилия, чтобы выучить аннамские слова, но пока не знала, как сказать «гром». Пришлось жене Чхата извиняться за нас обеих перед госпожой Ли за то, что мы не допили чай с гуавой и помчались к пристани, пока оттуда не уплыли все сампаны.

Девушка, управлявшая сампаном, тыкая в небо, не соглашалась вести нас до якорной стоянки у Зеленых островов, пока мы не утроили плату. Я нырнула под навес и отогнула один конец бананового листа, в который были завернуты мои покупки. Проверив, что травы внутри не намокли под дождем, я сложила их обратно и зажала между коленями.

— Видимо, мне лучше промолчать, — заметила жена Чхата.

— Вот и молчи.

Она, очевидно, догадалась, зачем я сегодня приплыла в город раньше нее, но помалкивала, сопровождая молчание вздохами, которые уже были мне знакомы.

— Я с нетерпением жду возможности стать тетей твоих сыновей. Но» видимо, стоит проявить терпение.

— Да здравствует терпение.

Гром прокатился по небу. Вода просачивалась через сотню дыр в навесе. Я сунула сверток под куртку и улыбнулась, вернувшись к обсуждению шелковых тканей, которые мы хотели приобрести для пошива зимней одежды:

— Никак не выбрать между бирюзовым и лазуритовым цветами.

— Лучше оставаться в нерешительности, пока мы найдем более щедрых мужей.

Лодочница высадила жену Чхата, а от меня требовала увеличить оплату в четыре раза, пока я не пригрозила отправить ее обратно с пустыми руками.

К тому времени, как мы добрались до нашей джонки, мне уже пришлось бежать под потоками воды. Казалось, все мужчины на корабле собрались снаружи под дождем, уступая мне место, когда я проходила мимо.

— Ченг Ят-соу, ты поела?[51]

— Ченг Ят-соу! Здоровья!

Судя по общему веселью, сегодня был день выплаты жалованья.

В каюте Ченг Ят сидел среди штабелей серебряных слитков и корзин с медяками, лицом к толстому казначею, склонившемуся над книгой, в которую он записывал доходы и расходы. Я спряталась за сундук и переоделась в сухую одежду, затем завернула пакет с травами в старую рубашку и зарыла под грудой постельных принадлежностей, не спуская глаз с Ченг Ята, но он был слишком занят раскладыванием денег по мешочкам, чтобы заметить мои действия.

— Значит, вы продали соль? — спросила я.

— И вполне удачно

Казначей приоткрыл дверь и выкрикнул очередное имя. Через несколько мгновений на пороге возник член экипажа с протянутой рукой, в которую казначей вложил мешочек с драгоценными слитками и связку монет.

Я скользнула рядом с Ченг Ятом. Казначей отодвинул от меня свой талмуд, как будто я могла что-то прочесть. А если бы могла? Что я найду на этих страницах?

— Где в этом списке имя капитана? — поинтересовалась я.

— Неважно, — сказал Ченг Ят.

— Что значит — неважно? Я хочу увидеть твою долю.

Ченг Ят посмотрел на казначея и пожал плечами. Тот выхватил из кучи три мешочка и бросил их передо мной:

— Заработок капитана.

Я взвесила один из мешочков в руке.

— Это все?

Ченг Ят хмыкнул и продолжил распихивать слитки по мешочкам.

Я подошла к казначею и, подражая последнему члену экипажа, протянула руку:

— Дайте мне мою долю.

Глаза казначея едва не прожгли дыру в толстенной книге. Он выкрикнул следующее имя в списке, но я снова протянула руку:

— Хочу свою долю. Я ведь работала наравне с мужчинами.

— Госпожа Ченг, прошу вас…

— Сядь, жена, — приказал Ченг Ят.

— А как насчет других женщин? Все усердно работают на этом корабле.

Ченг Ят сдержал свой гнев и пояснил:

— Мы платим только незамужним женщинам.

— Тогда я буду считаться незамужней, пока мне не заплатят. — Я сжала губы, чтобы показать серьезность намерений.

— Я только что отдал тебе свою долю. Разве этого недостаточно? Или тебе нужен весь корабль? А теперь помолчи.

— Не могу поверить, что капитан получает всего лишь…

— Я сказал, молчи!

— Но тебе не кажется?..

Меня прервал яростный стук в дверь.

— Вели им подождать, — потребовала я. — Нам нужно поговорить…

Стук стал более настойчивым. Дверь отворилась раньше, чем казначей успел до нее дойти. Незнакомый запыхавшийся матрос сунул в каюту мокрую голову.

— Извините, капитан. Я… оттуда. — Он глубоко вздохнул и ткнул в сторону. — Капитан Ченг Чхат вызывает вас. Быстрее!

Ченг Ят выронил мешочек, который заполнял.

— Что случилось?

— Ченг… — Матрос осекся, взглянув на казначея, потом на меня. — Можно при них?

— Говори!

Матрос понизил голос до громкого шепота.

— Чхан Тхим-поу сдался!

Конечно, Ченг Ят не пригласил меня присоединиться к нему, когда отправился на корабль двоюродного брата, да я и не просила — и не только из-за дождя и грозы. Мне не хотелось слышать новости.

Никто на борту не знал, что конкретно произошло, но я боялась нового поворота событий, Чхан Тхим-поу привел нас в Айнам. Пусть на самом деле он нас не вел, поскольку так и не появился, но без него пираты разбежались бы, как муравьи. Я смотрела, как красивая чужая жизнь, которую я уже нарисовала в воображении, навсегда смывается безжалостными дождями.

Молнии и ливни не стихали еще два дня. Я не винила Ченг Ята за то, что он не вернулся: выйти на улицу хоть на мгновение было бы все равно что попасть под обстрел жгучей мокрой картечью.

К третьему дню я уже изводила себя вопросами. Пора бы мужу вернуться. Мне хотелось знать, уплывем ли мы отсюда. Может, вернемся в Тунгхой? Тогда жена Ченг Чхата исполнит свое желание и мы присоединимся к ним на Тайюсане.

Я только что заменила фитиль в лампе, когда грохот, который я сначала приняла за гром, превратился в тяжелые шаги по трапу.

Дверь распахнулась.

Ченг Ят ворвался в каюту, оставив после себя лужи воды, промчался мимо меня прямо к сундуку и резко отодвинул его от стены. Он просунул руку за сундук, затем развернулся, не поднимаясь с колен и тяжело дыша, как зверь. В слабом свете лампы его лицо потемнело почти до черноты, глаза покраснели, хотя я не чувствовала, чтобы от него разило алкоголем. Он выхватил мамины тапочки из угла и вытряхнул их, прежде чем швырнуть об стену.

— Где? — Он схватил мой халат с пола, вывернул карманы, а потом кинул мне. — Где, черт побери?

Я поняла, что меня предали. Стараясь быть незаметной, я развернула ногу в сторону кровати, но Ченг Ят все понял. Его глаза устремились в нужном направлении.

Я купила подушку еще в Тунгхое — пальмовые листья на жестком деревянном каркасе. Мы с ним прыгнули одновременно. Подушка затрещала, но выдержала мой вес, когда я упала сверху первой. Ченг Ят уперся мне коленом в поясницу, выкрутив руку за спину, пока я не перекатилась на бок, сжимая подушку свободной рукой. Он взревел и выдернул подушку.

Он быстро обнаружил потайной карман, который я пришила с одной стороны. Сунув руку внутрь, муж вытащил бумажный пакет и разорвал его. Ветки, листья, кора и порошки разлетелись по каюте, разбросанные ветром, ворвавшимся в открытую дверь.

Ченг Ят вытаскивал один пакетик со снадобьями за другим и швырял их за дверь, где ветер разрывал их, рассеивая содержимое в дождливую ночь. Наконец муж схватил пучок сухих листьев лотоса, откусил кусочек, прожевал и выплюнул коричневую кашицу на порог.

— Этого достаточно? — рявкнул он. — Достаточно, чтобы убить ненужную девочку? А сколько тебе нужно, чтобы убить мальчика?

Оставшиеся листья вылетели у него из рук. Он бросил пустую подушку на пол, растоптал и пнул бесформенный клубок в темноту.

Затем он бросился на меня и со злостью пнул ногой по ребрам, но я не показала боль, чтобы не доставлять ему удовольствия.

— Шлюха! Пора тебе вести себя как жена!

Он схватил меня за волосы и потащил к циновке. Боль я ощущала только в сердце. Женщина, которую я считала подругой, которая называла меня сестрой… неужели она способна на такое жестокое предательство? Руки сжались в кулаки, но я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, когда Ченг Ят стянул с меня штаны и коленями раздвинул ноги.

Он придавил меня всей тяжестью, и у меня кончился воздух, пока я отчаянно вдыхала его кислое горячее дыхание. Он содрогался и пронзал меня, кряхтя я лицо, но я чувствовала только черную бездну в сердце и между ног. Затем он застонал в последний раз и скатился с меня, оставив мокрый холод у меня на бедрах.

Я из последних сил поползла к двери. Порог был покрыт кашицей выплюнутого жеваного лотоса. Я впилась в эту кашицу губами, обшаривала языком порог в поисках каждого кислого комка, всасывая и глотая, пока дождь барабанил по затылку. Я показала Ченг Яту свои перемазанные слизью губы, затем облизала их дочиста, скривившись от горечи во рту, горечи на лице мужа и горечи в моем сердце.

— Надеюсь, я убила твоего сына, — процедила я.

Его руки потянулись к моему горлу. Я ударилась головой об пол. Кислая жижа подступила к горлу, но я заставила себя сглотнуть.

Он приблизил свое лицо к моему.

— Тогда мы просто сделаем это снова, не так ли?

— Отвали.

— Помнишь, ты заявила, что тоже работала?! Хотела, чтобы тебе платили наравне с мужчинами. Ты соврала! Ты не выполняла свой долг!

— Засунь свой супружеский долг в грязную дыру своего цветущего мальчика!

Его щеки надулись, а глаза вылезли из орбит. Свет лампы окрасил их в желтый цвет, как у животного. Затем он сделал самую непостижимую вещь: опустил руки и сел. А потом улыбнулся.

— Не говори так о моем сыне.

Холодок пробежал у меня по позвоночнику, по рукам и ногам.

— Я усыновил Поу-чяя. Официально, в присутствии всей команды, — сказал Ченг Ят. — Ты теперь его мать.

Я, словно краб, попятилась к двери, качая годовой — Не прикасайся ко мне, — прошипела я — Уходи. Не трогай меня.

Я лежала на трапе, слишком слабая, чтобы двигаться, xoтя холодный ливень хлестал по голым ногам. Ченг Ят кинул мне штаны, но я отбросила их в сторону. Пусть дождь омывает меня.

Какой-то предмет пролетел через дверной проем и с металлическим лязгом приземлился рядом со мной.

— Доля матроса, — крикнул капитан, закрывая дверь.

Штаны так намокли, что мне пришлось сделать перерыв, после того как я натянула одну штанину. От спуска по лестнице я начала задыхаться.

Уеду утром и растворюсь в Зянгбине. Кошелек позволит продержаться какое-то время. Надо только найти ночлег на сегодняшний вечер. Палуба пустовала, все люки были задраены от непогоды.

Я могла бы остаться с A-и, втиснуться в ее койку. Я стояла над трюмом старухи, собираясь постучать, но передумала. Мне не хотелось рассказывать ей эту историю. И вообще ни с кем не хотелось разговаривать.

Люк, который вел на камбуз, был плотно закрыт. Возможно, удастся протиснуться на оружейный склад.

Я оперлась о грот-мачту. Мечты, сомнения и гнев кружили вокруг меня нескончаемым потоком. Что я буду делать в Зянгбине, когда закончатся деньги? Стану еще одной изгнанницей среди отбросов, беглецов и воров. Чем мне зарабатывать? Я скорее покончу с собой, чем соглашусь вернуться к прежнему презренному ремеслу.

Что там говорила A-и? Обратной дороги нет.

Я скользнула спиной по мачте и села прямо в лужу. Глупо было думать, что я смогу вечно прятать драгоценное снадобье от нежелательной беременности Теперь Ченг Ят узнал об этом худшим из возможных способов, потеряв лицо перед двоюродным братом и, что еще хуже, перед своей командой.

Назад нельзя, но что впереди? Это моя жизнь жизнь жены прославленного бандита. «Теперь я одна из них». — сказала я себе в ту ночь, которая, казалось, была целую жизнь назад. Если так, если я хочу выжить в мире пиратов и наемников, нужно стать больше чем женой. Я не просто племенная корова. Он хочет сына? Пусть найдет себе ту, кого можно тащить в постель.

Как глупо было думать, что я могу остаться просто женой? Как глупо зависеть от такого человека, как Ченг Ят? Как глупо зависеть от какого бы то ни было мужчины!

Я встала, нашарила мешочек с зарплатой и выбросила за борт. Я покончила с зависимостью от Ченг Ята. Пусть он сам зависит от меня!

Вернувшись в каюту, я обнаружила, что Ченг Ят растянулся на циновке и спит, а Чёнг Поу-чяй молится перед алтарем.

Я подождала, пока юноша закончит молитву, а затем сказала, вплетя в голос нить хладнокровия:

— Пожалуйста, выйди.

Поу-чяй вытащил из угла шляпу и склонил голову.

— Да, дорогая матушка.

— Я не… — Я осеклась. Мне никогда не хотелось ребенка, а тут у меня вдруг появился взрослый сын. Тогда пусть слушается, как положено сыну. — И никогда больше не заходи в эту каюту.

Мне показалось, я услышала, как мальчишка смеется себе под нос, проходя мимо меня к двери.

Я ждала за нашим обычным столиком у окна из желтой бумаги, отмахиваясь от запаха плесени. Пол в чайной был влажным и грязным.

После десяти дней непрекращающихся ливней Зянгбинь напоминал стареющую шлюху, с которой смыли косметику. Улица Небесной Династии по щиколотку утопала в грязи, мусоре, крысиных и собачьих трупах и прочих отбросах, которые даже не хотелось рассматривать. Товары были сложены штабелями на мостовой, в то время как владельцы лавок спасали инвентарь от наводнения. Весь город пропах гнилью. Больше всего огорчали беженцы из соседних деревень, которые стояли повсюду с протянутой рукой в поисках еды или денег, рассказывая истории о домах, животных и посевах, смытых бушующим потоком.

Какой-то мингхёнг за соседним столиком пересказывал сплетню о том, что дворец брата аннамского императора, стоявший недалеко от столицы, рухнул под натиском дождя.

Наконец пришла жена Ченг Чхата, бормоча извинения. Я подозвала хозяйку и попыталась сделать заказ несколькими словами на аннамском языке.

— Молодец, — похвалила госпожа Ли. — Отлично говоришь! — Она коснулась моего плеча, а потом перешла к другому клиенту.

Лицо жены Чхата выглядело опухшим и усталым, а голову плотно обхватывал красный платок. Она явно была в плохом настроении — или чувствовала вину? Я не стала вдаваться в подробности.

— Ты донесла ему.

— Я слышала, что этот зверь сделал с тобой Мне очень жаль, — сказала она. — Но мне не пришлось ему доносить.

— Что значит «не пришлось»?

— Я тебя умоляю. Здесь нет недостатка в злых языках, которые с удовольствием сообщат, какие травы покупает уважаемая жена Ченг Ята.

— Но ты подтвердила?

— Сестренка, я не говорила ни слова твоему мужу.

— Не называй меня так! Ты не заслуживаешь права считаться моей сестрой!

Даже госпожа Ли, принеся нам чай, поняла, как больно задело жену Чхата мое замечание, и тактично попятилась. Рука невестки дрожала, когда она взяла чайник и перегнулась через стол, чтобы налить мне чаю. Именно тогда я заметила шишку нее под платком.

— Твой недоносок-муж тебя ударил?

— Он расстроен, — отмахнулась она с легкостью, не соответствующей выражению ее лица. — Его избирают новым командующим, и внезапно каждый ждет, что он будет все на свете знать. Даже он сам. А из-за дождя поездка в столицу все откладывается.

— Он бил тебя не поэтому.

Она посмотрела на разводы на окне, затем снова налила себе чая, хотя сделала только глоток.

— Мой муж очень — как бы это сказать? — самоуверен.

— Конечно, я знаю. — Я догадалась, что размолвка как-то связана со мной.

Моя собеседница выпустила пар из чашки.

— Он говорит, что ты пытаешься управлять делами своего мужа. Его слова, не мои.

— Как он посмел…

— Он не единственный, сестренка. Ходят слухи, что ты пытаешься заполучить деньги капитана и настроить людей против него…

— Лгуны! Кто?!

— Я уверена, что тебя недолюбливает Лян — ваш тхау-мук — это не секрет. А еще казначей твоего мужа.

— Да чтоб их разорвало! — Я сердито взмахнула рукой и случайно опрокинула чашку. — Может быть, мне и правда стоит заняться его делами! У него кишка тонка противостоять твоему мужу.

Мы избегали смотреть в глаза друг другу, пока слуга вытирал стол.

Наконец жена Чхата жестом велела ему уйти и сказала:

— Мой муж просто заметил, что тебе следует прилагать меньше усилий для подсчета серебра и больше стараться родить сына.

— И ты того же мнения? Но это не твое дело!

Мне и так было трудно справиться с темпераментом Ченг Ята. Я не собиралась слушать приказы от других мужчин, особенно переданные через их жен. Да будь проклят каждый мужик на этом свете! И все бабы тоже!

— Сестренка, я уже говорила тебе, что я не…

— Я тебе не сестренка! Твоя сестра мертва! — Я резко вскочила с места, наплевав, что все на меня смотрят. — Знаю, ты, как и остальные, думаешь: если была шлюхой, то навеки ею останешься, да? Только шлюхи привечают мужчин, не рожая детей.

— Хватит! Сядь и прекрати позориться. Ты не знаешь ни слова из того, что я думаю!

Она сдернула платок, обнажая сизые залысины в тех местах, где были вырваны клоки волос.

— В чем бы ни обвинял тебя мой муж, я защищала твое имя, даже истекая кровью, моя дорогая младшая сестренка.

Весь обратный путь на сампане мы держались за руки, хотя едва ли перебросились парой слов. Вновь прибывшие корабли заполнили якорную стоянку между Большим и Малым Зелеными островами. By Сэк-йи вернулся к месту дислокации. Другой флот в северной части окружил большую джонку с черно-белыми знаменами.

Жена Чхата нахмурилась.

— Ты знаешь хозяина корабля? — поинтересовалась я.

Она пожала плечами.

— К сожалению, да.

— Друг или дьявол? Дай угадаю. Второе?

— Куок Поу-тай. Наш личный мудрец. Во всяком случае, так он нас уверял.

Сампан подплыл близко к берегу. Я сунула монеты в руку девушки, управлявшей лодкой, и вброд побрела на сушу.

Я послала людей разгрузить тунговое масло и рис, купленные в городе. Жена Ченг Чхата кивнула мне и улыбнулась, когда сампан отплыл.

Джонки валялись вдоль берега острова, как выброшенные на песок киты. Воздух трещал от звона долот и стука молотков. Женщины стригли бамбук, расщепляя его на волокна, и набивали ими корзины. Я прикрывала лицо от случайных осколков раковин, поскольку мужчины разбивали устриц кувалдами. Чуть дальше мужчины и женщины наполняли чаны ракушечной пылью и бамбуковыми волокнами, ожидая масла, которое я привезла, чтобы смешать состав для герметизации кораблей. Среди этого гвалта я услышала, как юношеский голос зовет мать.

Он имел в виду меня.

Ченг Поу-чяй опирался на молоток, его голая грудь блестела от пота, а дети сметали раздробленные им ракушки в ведра. Он помахал мне и улыбнулся. Этот паренек только что назвал меня матерью, хотя я ею точно не была.

Я втянула воздух и спросила:

— Где наш корабль?

Он дернул большим пальцем, рассмеялся и вернулся к работе.

Наша джонка лежала на боку на песке, облепленная людьми, которые выковыривали ракушки из корпуса. Густой черный дым окутывал одну сторону лодки, где выкуривали древесных червей. Оставалось надеяться, что мою одежду убрали.

Я нашла Ченг Ята, который увлеченно осматривал руль, и подождала, пока он меня заметит. Каждое слово, которым мы обменялись за последние несколько дней, касалось корабельных дел, позволяя нам поддерживать дружеские отношения.

— Я привезла масло, — сказала я наконец. — Ты был прав насчет того торговца. Настоящая крыса. Но цена… — Я встряхнула кошелек, так что он зазвенел. — Сэкономила для нас целых два ляна серебра. Вот что значит говорить на местном дьявольском наречии.

Капитан обернулся на мой голос и поднял брови, показывая, что впечатлен. Слабая похвала лучше, чем ничего, хотя несколько добрых слов не помешали бы.

— Ну и славно. Где мы сегодня переночуем?

— Навестим Куок Поу-тая. — Ченг Ят указал на якорную стоянку — Он женат на моей двоюродной сестре. Посмотрим, сможешь ли ты вести себя как примерная жена сегодня вечером.

В своем длинном мерцающем халате цвета индиго Куок Hoy-тай больше походил на ученого, чем на моряка. Он приветствовал нас на борту формальным поклоном[52]. У него был квадратный подбородок, а густые брови кустились под блестящим лбом, тогда как коса была расплетена, как хвост у неукрощенной лошади. Но, несмотря на необычную внешность, он точно так же обшарил меня взглядом, как и любой другой мужчина.

Хозяин пригласил нас к круглому столу на средней палубе и предложил мне ближайший к мачте табурет.

— Госпожа Ченг, я считаю, что здесь лучше всего укрыться от ветра.

Как оказалось, он усадил меня лицом к себе.

Жена Куока по имени Вонг-ян, худощавая, напоминающая журавля женщина, совершенно не похожая на Ченг Ята, хоть они и были родственниками, суетилась вокруг стола и выполняла роль послушной жены, подкладывая еду и доливая напитки. Вечернюю тишину лишь изредка нарушало жужжание мотыльков, которые сгорали в пламени лампы.

Я была рада узнать, что, в отличие от Ченг Ята, Куок Поу-тай не имел привычки предаваться разговорам о былой славе. Он сразу перешел к делу:

— В этой гавани больше слухов, чем кораблей. — У него была речь образованного человека. — Даже не верится, что Чхан Тхим-поу обманом заставил меня примкнуть к его команде, а затем развернулся и сдался властям…

— Лучше поверь, — проворчал Ченг Ят. — Мы все дураки. Поэтому и дружим. Интересно, прихватил ли он наши денежки.

Куок снова налил себе и моему мужу вина.

— Та же мысль пришла и мне в голову. Итак, мой друг, вы все еще намерены служить маленькому императору?

— Посмотрим, что Чхат узнает в столице. Может, лучше обойтись без негодяя Чхана.

Такие разговоры я слышала впервые. Мысль о том, чтобы остаться, настолько подняла мне настроение, что я потянулась за чаркой, намереваясь отпраздновать это событие. Куок наполнил посудину до краев, затем поднял свою для тоста:

Процитировав стихотворение, Куок добавил:

— Наш поэт Ли Бо[53] оправдал всех нас.

Он выпил, и мы с Ченг Ятом последовали его примеру.

— За новый аннамский флот, — сказал Куок. — Я полагаю, вы впервые проходите мимо колонн, госпожа Ченг?

Этот странный человек говорил стихами и загадками.

— Не обращай на него внимания, — махнул рукой Ченг Ят. — Все говорят про эти колонны, но никто их не видел.

— Мой дорогой друг, я раньше не видел твою красавицу-жену, но рад заметить, что она существует. Что думаете, госпожа Ченг? Обязательно ли видеть что-то своими глазами, дабы убедиться в его существовании?

— Поскольку я не имею понятия, о чем вы говорите, его существование меня не беспокоит. Или должно? — прищурилась я.

— Отличный ответ. Наверное, стоит объяснить. По легенде, много веков назад наш генерал Ма Юань[54] поставил пару бронзовых колонн, чтобы отметить границу с Аннамом. — Куок поднял руки, чтобы проиллюстрировать свой рассказ, а потом продолжил: — В предстоящем путешествии мы проплывем мимо этих колонн, даже не зная, где они, но в полной мере прочувствуем переход. Это все равно что граница между вами и мной: пусть мы ее не видим, но точно знаем, где она.

Ченг Ят рассмеялся:

— Вот тут ты прав. И рубеж этот покрепче ржавой железяки.

Я прикусила язык, мысленно напомнив, что нужно вести себя прилично в присутствии незнакомцев. Во время нашего знакомства Куок Поу-тай показался мне сложным человеком, очаровательным, но слегка напыщенным, поскольку он сыпал высокопарными словами. Было поразительно встретить пирата, с которым можно поговорить на другие темы, кроме привычных пиратских; да что уж там, с которым вообще можно поговорить. Но за словами скрывалось вполне ясное послание: изгиб его губ и блеск симпатичных глаз отправлял сигналы прямо мне между ног.

Еда была простая, собранная по сусекам, но вполне сносная. Куок и Ченг Ят обсуждали Чхан Тхим-поу, но суть разговора от меня ускользнула. Меня беспокоило только одно: останемся ли мы в Аннаме с учетом того, что визит Ченг Чхата в столицу закончился его назначением на пост командующего вместо Чхана. Но при мысли о Ченг Чхате я не могла отбросить воспоминание, как он избил из-за меня свою жену. Однако и мое тело помнило пинки и тычки мужа.

Между тем я словно превратилась в кролика, за которым охотится тигр. Охотник, чтобы не спугнуть жертву, смотрел украдкой, никогда не задерживая на мне взгляд, но я-то его чувствовала. И сама рассматривала Куока: долговязый и тощий, манерами он напоминал кошку, при этом глаза жили собственной жизнью, а язык окрашивал воздух цветистыми словами. От его внимания у меня горели щеки — или причина в вине? Я отставила недопитую чарку и накрыла ее рукой, когда Куок поднял кувшин с вином.

Он изобразил удивление, потом откашлялся и продекламировал, как актер:

— Еще одна из потрясающих жемчужин поэзии Ли Бо, — добавил он.

Я прикрыла рот рукой, но не успела спрятать смешок. Похоже, Куок подшучивал надо мной, но что может быть смешнее, чем пират, цитирующий поэзию?

Огонек в фонаре затрепетал и потух. Пока Куок цитировал еще одно четверостишие о выпивке, Вонг-ян встала и снова наполнила лампу маслом, а потом села, как и раньше, прямо. Наверняка она почувствовала, что ее муж оказывает мне внимание, но позволила себе только зевок, прикрыв рот рукой.

— Я подозреваю, что наши женщины устали, или им наскучили наши разговоры, или и то, и другое, — заметил Куок.

Он был отчасти прав. У меня выдался долгий день. В подобных ситуациях я привыкла уединяться в каюте, пока мужчины засиживались за выпивкой за полночь.

— Не нахожу ничего скучного в том, чтобы развлекаться поэзией, но уверена: у вас, мужчин, есть темы поважнее. — Я отодвинула табуретку, сигнализируя о своем намерении уйти. Жена Куока уже откровенно клевала носом.

— Пусть сидит, — сказал хозяин корабля. — Позвольте, я провожу вас в каюту.

Ченг Ят пододвинул кувшин поближе и рассмеялся, когда чуть не пролил вино; даже в тусклом свете его лицо пылало пьяным румянцем.

— Принеси еще вина на обратном пути.

Куок повел меня по палубе. В темноте корабль казался таким же по размеру, как и наш, разве что немного больше, но уж точно не таким захламленным: вдоль бортов ровными рядами стояли ящики, веревки были аккуратно свернуты.

Он остановился у люка, который казался темнее остальных, поскольку был сделан из полированного дерева.

— Вы сказали, что вам нравится поэзия. Если вы еще не совсем засыпаете, возможно, вам будет интересно взглянуть на мою библиотеку.

Я ни разу в жизни не слышала, чтобы кто-то упоминал библиотеку, и никогда не бывала в таких местах. Но обнаружить собрание книг на пиратском корабле? Должно быть, Куок заметил мое удивление.

— Проходите, это здесь. — Он отцепил фонарь от поручня, отодвинул задвижку и пригласил меня войти первой. На лестнице я потеряла равновесие, зацепившись о переборку, но головой уткнулась во что-то мягкое. Когда Куок спустился с фонарем, свет залил помещение, и моему взору открылись стеллажи, заваленные книгами и свитками.

— Моя скромная обитель, — промурлыкал капитан.

Его умение читать само по себе удивляло. Я ни разу не встречала грамотного моряка; именно поэтому капитаны, в том числе Ченг Ят, нанимали казначеев. Я и сама даже не держала в руках книгу. Не спрашивая разрешения, я взяла один том с полки. Он оказался одновременно и тяжелее, и изящнее, чем мне представлялось: плотная стопка листов бумаги, сшитая по одному краю.

— Вы все это прочли?

— К сожалению, да. Моя библиотека нуждается в пополнении.

Он повесил фонарь на стену и пригласил меня присесть на полированную скамью в центре трюма. Я открыла наугад книгу, лежавшую на коленях; бумага была мягкой, но хрупкой, словно кожа старика. Одну страницу занимал рисунок тушью: пагода в горах, вокруг которой каллиграф вывел иероглифы, похожие на червячков. Через несколько страниц между текстовыми блоками втиснулось изображение хризантемы. Я поднесла его ближе, пытаясь разгадать значение напечатанных слов, но с таким же успехом можно было рассматривать следы куриных лап на грязи.

— Вы знаете это стихотворение? — спросил Куок, который незаметно для меня присел рядом.

— Никогда не читала его раньше. — Я захлопнула книгу. — Это Се Линъюнь[55], пейзажная поэма с посланием: нужно постоянно меняться, и разум будет свободен. Одна из последних работ, написанных во время ссылки в Гуанчжоу. Знаете это место?

Я задержала дыхание. Что означает его замечание? Может, он что-то знает обо мне? Интересно, достигли ли его ушей слухи и как я выгляжу в его проницательных глазах.

— Бывала там, — ответила я нарочито небрежным тоном. — Если коротко, то вонючая дыра.

— Да, согласен. Возможно, мы видели друг друга раньше, даже не подозревая об этом.

Я осторожно спросила:

— В библиотеке?

— Ха! Единственная библиотека, которую я видел и где практически жил, принадлежала моему так называемому хозяину. Если бы вы зашли к нему в гости, я бы запомнил.

— Так где же вы могли меня видеть? — Я надеялась, что мягкий свет скроет мою дрожь.

— Боюсь, нигде, если только у вас не было привычки дружить с уличными попрошайками. Одна из работ, которую мне поручал хозяин. Хотя иногда я и сам сбегал из той темной дыры.

— Интересно, как так получилось, что грамотей стал командовать пиратами — впрочем, я же не знаю, чем вы занимаетесь.

— Я бандит. Пират. Пена, плавающая в море. Но не грамотей. Мой отец верил, что я смогу стать ученым. Думал, если я научусь читать и писать, то смогу избежать работы на рыболовецком судне, как он, и займу чиновничью должность в городе. В итоге он отдал меня пьяному старому писцу в Гуанчжоу, который обращался со мной скорее как с рабом, чем как с учеником. Мне полагалось просить милостыню и вытирать за хозяином мочу, однако мне удалось кое-чему научиться, перед тем как сбежать… Но забудьте мою историю, у всех нас свое темное прошлое. Эта каюта, этот сад стихов — мой побег в лучший мир.

У меня до боли сжалось сердце. Еще один отец продал ребенка, пусть и с более благородной целью. Как сложилась бы моя судьба, если бы меня продали писцу?

— Чудесно иметь такой сад, — сказала я.

Куок открыл книгу на другой странице.

— Верно. А вот цветок, который вы, возможно, знаете. Очень известное стихотворение Сюэ Тао[56]. Написано тысячу лет назад, но все еще находит отголосок в душе. Но Сюэ Тао — женщина, так что из ваших уст эти строки прозвучат более достоверно.

— Не слишком ли старое стихотворение? — заметила я. — Я не очень люблю прошлое.

Он проницательно посмотрел на меня, словно понял намек, скрытый в моих словах, включая предположение, что у нас похожее прошлое, потом поставил книгу на место и вернулся к скамейке уже с другой.

— Тогда вот это доставит вам удовольствие. Совсем новые стихи. Каких современных поэтов вы предпочитаете?

Мы выдержали взгляды друг друга. В свете лампы щеки у Куока горели, словно вторая пара глаз.

— Вообще-то я не читаю стихов, — призналась я.

— М-м-м… Пожалуй, каракули на странице не заменят настоящую человеческую плоть и кровь.

В трюме стало жарко — то ли оттого, что мы сидели вплотную в замкнутом пространстве, то ли из-за прилива крови к моей коже, я не понимала. Медленно моргнув, я отвернулась.

— Возможно, вы предпочитаете прозу. — Капитан встал со скамейки и присел на корточки перед низкой полкой, проведя пальцами по похожим корешкам, затем вытащил один из томиков и обернулся, все еще не разгибаясь: — Вот эта совсем свежая. «Сон в красном тереме»[57]. Правда, я не дочитал. Трудно проникнуться тоской богатого юноши-бездельника. Но если вам хочется…

— Никаких историй.

— Хорошо. Тогда что же вы читаете?

Хватит его дразнить, подумалось мне. Этот человек уверен в себе — даже чересчур, — он красноречив и умен. Но скользок и прозрачен, как вода, в которой слишком легко утонуть.

— Я читаю мужчин.

Одинокая капля пота скатилась у меня по шее. Пылинки сверкали в луче фонаря, как звезды.

— Боюсь спрашивать, что вы прочли во мне, — произнес он.

— И правильно боитесь.

Губы Куока дернулись, а затем расплылись в улыбке.

— Предлагаю сделку. Я научу вас читать книги, а вы научите меня тому, как женщины «читают» мужчин, sjwr Не хотелось бы раскрывать свои секреты.

— Я и не жду секретов. Поэтому предлагаю честную сделку. Можем начать с моей части.

Он вернулся на место рядом со мной на скамье и открыл книгу; одна часть тома лежала у него на коленях, другая — у меня. Книга могла в любой момент рухнуть в пропасть между нами, и он скользнул ближе, почти прижавшись ко мне.

Палец Куока начертил простой символ из трех вертикальных штрихов.

— Три линии, одна загибается в конце, как вода, несущаяся вниз по течению: «река». — Он перевернул несколько страниц, пока не нашел нужный символ. — Снова три черты, все слева направо. Ничего общего с водой: это «тройка». — Его рукав слегка коснулся моей руки, когда он изображал, как пишется второй иероглиф. — И опять три черты, самая высокая в центре, и все прилегают к земле: «гора».

Я наклонилась, чтобы рассмотреть изгиб второй черты, но заслонила головой свет, а когда распрямилась, то лицо Куока нависало над моим, наполовину освещенное, наполовину скрытое во тьме.

— Ваша очередь, — шепнул он.

— Моя очередь?

— Вы сказали, что читаете мужчин. — Он раскинул руки, уронив книгу. — Прочтите меня.

— За три иероглифа? Нечестная сделка.

— Вы умеете торговаться, насколько я вижу. Мне придется потрудиться, чтобы получить свое.

Я словно стояла на краю пропасти, глядя на костер внизу.

Малейший толчок мог заставить меня упасть. Мне следовало остановиться. Встать, зевнуть и сказать, что мне пора в свою каюту. Одной. А Куок пусть возвращается к Ченг Яту и вину.

Судно качнулось на небольшой волне, и его плечо прижалось к моему. Я задержалась на одно сердцебиение дольше, чем надо, прежде чем отодвинуться.

— Может быть, сейчас не лучшее время для уроков, — пробормотала я.

— Может быть. Но ваше присутствие напоминает мне об одном стихотворении. Позволите поделиться? Нет, книга не нужна: всё здесь. — Он постучал по лбу. — И снова танский поэт.

Куок прочистил горло и продекламировал:

Его голос порхал вверх-вниз, словно ласточка, пикирующая прямо в каюте. Когда-то мама рассказывала мне простые истории, а еще я смотрела представления уличных сказителей в Гуанчжоу… Но ни разу в жизни никто не читал вслух только для меня.

Он закончил. Умом я поняла не все, но что-то внутри меня изменилось.

Кто знал, что слова своим звучанием и переплетением, отделенные от привычного значения, могут так взволновать душу человека? Как случилось, что поэт, умерший века назад, управляет моим сердцем через уста этого странного, красивого и очень опасного человека? Какой новый путь я могла бы наметить для себя, умей я читать?

И давно ли я задержала дыхание?

Я откинулась назад, и моя ладонь нечаянно накрыла его руку.

Свет лампы подрагивал, комната мерцала. Прохладный ветерок проник внутрь. И тут я почувствовала куда более тягостное присутствие еще одного человека.

У меня над головой, обрамленные темным люком, мерцали мотыльками нос, щеки и лоб Ченг Ята.

Муж ничего не сказал о том, что видел или напридумывал себе, в чем мог обвинить меня. В последующие дни он вообще ничего не говорил мне, разве что рассуждал о кренах и дождях, которые пусть реже, но все же мешали работе. В свою очередь, я рассказала о растущем числе беженцев, стекающихся в Зянгбинь, и о слухах насчет боевых действий на юге. При упоминании его двоюродного брата Ченг Ят сдерживался и не открывал свои мысли. Чем дольше мы ждали возвращения Ченг Чхата, тем сильнее становился страх перед вестями, которые он принесет из столичного Тханглонга: предстоит нам отправиться в бой или вернуться в Китай. В любом случае это означало оставить Зянгбинь.

Мой муж и Куок Поу-тай ни о чем другом не говорили, когда последний пришел осмотреть нашу джонку, только что снятую с мели. Это расстроило меня, поскольку я рассчитывала, что Куок станет флиртовать со мной и я, возможно, откликнусь. Я извинилась и вышла на верхнюю палубу, где дождь превратился в еле заметный туман. Там я наблюдала за текущими работами вдоль берега, в то время как разум метался между переулками Зянгбиня, заполненными магазинами и девушками в аозай, и пыльным трюмом, набитым книгами.

Куок нашел меня на палубе как бы случайно. Мы обменялись наблюдениями о погоде, что заставило его вспомнить очередное стихотворение — о бледно-голубом небосводе.

Слушая эти строки, я почувствовала себя одним из листиков, которые раскачивались на ветру в стихах.

Что бы сказал Куок, увидь он меня сейчас сидящей на полу комнатки без окон с кистью, занесенной над забрызганной чернилами бумагой? Китайский монах, который согласился растолковать мне грамоту, стал первым учителем в моей жизни и, возможно, худшим, но выбора у меня не было. За немалую дополнительную плату он согласился сохранить в тайне наши встречи.

— Ладно, на сегодня я прощу тебе неровные точки, но посмотри на вертикальные черточки! — Худощавый человечек навис над моим плечом: — Вот здесь и здесь: точно покореженные черви! Пропиши еще сотню.

Я бросила кисть.

— Но это даже не слова! И мне все равно, как они выглядят. Я просто хочу научиться читать… — Мне удалось прикусить язык, прежде чем вырвалось слово «стихи». Я и так рисковала, наврав монаху, что пытаюсь разобрать корабельные книги.

— Конечно, не слова! Но как ты собираешься писать слова, пока не овладеешь кистью? Если бы тигра переодели собакой, ты бы хвалила его за полоски?!

— Я никогда не видела тигра, поэтому не знаю.

— Вот именно! Все черточки, которые ты пишешь, должны выглядеть настоящими тиграми, тогда не ошибешься. Пока ты размышляешь об этом, приступай к работе с тушью. Эта… кхм… жидкость, которой ты якобы пишешь, настолько разведена водой, что можно пить ее вместо чая.

После десяти дней с моим так называемым мастером я научилась читать ровным счетом десять слов, а писать и того меньше. Мои достижения были бы лучше, если бы я имела возможность практиковаться. Но где мне разложить бумагу и кисти на нашем корабле, чтобы не рассердить Ченг Ята? Обычно народ не учится грамоте, тем более женщины. Хуже того: мужчина-командир не потерпит, чтобы жена заткнула его за пояс. Даже если бы Ченг Ят не стал бы возражать, вдруг он заподозрит более глубинный мотив, в котором найдется крупица правды?

Я закончила прописывать сотню черточек, получила неохотное одобрение монаха, сунула кисти в тетрадь и запихнула все в сумку. Убедившись, что дождь прекратился, я вышла в переулок. Кого я обманывала, считая, что в двадцать семь смогу обучиться грамоте с легкостью школьника? При таком темпе мне придется прожить до трехсот лет, прежде чем удастся прочитать простенькое новогоднее благопожела-ние из двух строф.

Холодный ветер ворвался в переулок и обжег мне шею. Я втянула голову в плечи и ускорила шаг. Прохожие заполнили улицу Небесной Династии, воспользовавшись переменой погоды. Я решила сделать то же самое: сегодня не заходить к мадам Ли и успеть на корабль до следующего ливня. Я поспешила к докам в начале улицы, и тут увидела его.

Куок оживленно что-то обсуждал с группой китайцев и аннамцев. Его наряд снова выглядел как нечто среднее между одеянием матроса и ученого, и со своим ухоженным скульптурным лицом Куок казался лебедем среди стаи гусей. Он вскинул голову, и наши взгляды встретились.

Он кивнул собеседникам, извиняясь. Сумка у меня в руке налилась свинцовой тяжестью. А вдруг Куок догадается, что внутри? А если захочет посмотреть? Мою писанину стыдно кому-то показывать, да и мотив слишком очевиден. Куок сразу пригласит меня поупражняться в письме, а я в момент слабости могу и согласиться.

Чья-то рука схватила меня за локоть сзади.

— Рад тебя видеть! Пойдем! — Ченг Поу-чяй оттащил меня в сторону.

— Ты что делаешь? — возмутилась я.

— Надо возвращаться! Быстрее! Я помогу тебе донести сумку.

Он уже перехватил одну ручку. Я поспешила дернуть ее обратно, и тут защелка на сумке открылась. Учебник развернулся, кисти стукнули друг о друга. Я поспешно свернула свиток, но слишком поздно. Заметил ли Куок с такого расстояния?

— Не смей никому говорить, что у меня в сумке, — прошипела я. — Что за спешка?

— О, я думал, ты знаешь. Ченг Чхат вернулся!

Я позволила пареньку отвести меня к причалу, всего раз обернувшись и пожав плечами в ответ на взгляд Куока.

Сампан отплыл под проливным дождем, и я крепко прижала сумку к себе. Мое пребывание в Зянгбине подошло к концу.

Два дня спустя две сотни кораблей последовали за Ченг Чхатом с якорной стоянки, взяв курс на Центральный Аннам.

Если предстояла война, то лучше бы мы остались в Зянгбине. Я-то думала, что мы завершим месяц неопределенности, слухов и беспокойства с высоко поднятой головой, с ощущением собственной великой миссии вроде тех, которыми мужчины любили хвастаться на бесчисленных попойках в Тунгхое. Вместо этого мы застряли вместе с напуганными, страдающими морской болезнью аннамскими солдатами, многие из которых были совсем еще детьми, подобранными в порту Хайфона, и собирались переправиться на тысячу ли вдоль побережья для мобилизации, о которой никто, даже невежественные аннамские командиры, ничего не знали. Триста ртов днем и ночью жевали орехи бетеля, и в итоге палуба превратилась в куда более кровавое поле битвы, чем когда-либо видели наши пассажиры.

Даже A-и бурчала:

— Грязные мартышки! От этого бетеля у них мозги сгнили! Потом сто лет будем палубу драить!

Я нахваталась достаточно аннамских бранных слов, чтобы предупредить ее:

— Ты вряд ли захотела бы слышать, что они говорят о нас. Наконец в середине шестого дня тхаумук как никогда счастливым голосом объявил:

— Бросить якорь! Опустить паруса! Уберите этот вонючий сброд с моего корабля!

Сампаны и бамбуковые плоты роем отплыли от берега, чтобы забрать наш человеческий груз. Высадка превратилась в хаос. Солдаты толкались, перепрыгивая через борта, некоторые мазали мимо цели, и тяжелые рюкзаки утаскивали их под воду. Мне казалось почти наслаждением утонуть в ктой синей, словно тушь художника, воде.

Длинный извилистый пляж с ослепительно-белым песком тянулся от края до края, окаймленный бесконечной вереницей кокосовых пальм с поникшими головами, ia которыми виднелась такая густая растительность, что, казалось, ничто не могло проникнуть сквозь нее. Я впервые видела джунгли. Кое-где попадались небольшие проплешины и брезентовые шатры; судя по всему, здесь был лагерь.

Ченг Ят чем-то занимался с казначеем. Я спросила тхау-мука:

— Где мы?

— Даже знай я название места, мне бы не позволили его произнести. Но я не знаю, и это существенно облегчает дело.

Утром, пока Ченг Ят надевал свою новую форму адмирала черных джонок Императорского аннамского флота, я стояла у него за спиной, разглаживая складки на шелке.

— Женщина, я тебе не сын.

— Пытаюсь помочь тебе выглядеть адмиралом, а не нищим.

Его ворчание граничило с удивлением. Должно быть, муж пребывал в хорошем настроении по пути на свое первое совещание. Я надеялась, что он оценит мои попытки быть настоящей женой адмирала.

Разумеется, в сампане мне не нашлось места. Пришлось ждать, чтобы присоединиться к коку и трем пустым бочонкам из-под масла на наемном пароме до берега.

Не успели мы ступить на сушу, как нас окружили продавцы, наперебой предлагая фрукты, шляпы и амулеты из кокосовой скорлупы. Очевидно, по окрестностям прополз слух, что в район прибыли тридцать тысяч новых солдат. Наверное, на этом пляже собрались все разносчики и воры Центрального Аннама.

Я прошла за коком через поляну среди деревьев и быстро потеряла его из виду в импровизированном городке из палаток. Мужчины, в основном молодые и демонстрирующие свои загорелые торсы благодаря одеяниям, скорее напоминающим набедренные повязки, хаотично перемещались, таская ведра, мешки или тяжелые ящики между группами, которые разжигали костер или собирали оружие. Ярко-красные от бетеля брызги слюны летели со всех сторон. Кое-где волы тащили телеги, бегали стаи одичавших собак. Единственная разница между этим лагерем и настоящим городом заключалась в том, что единственной женщиной в поле зрения была я.

Когда я проходила мимо, разговоры стихали, а в спину мне неслись непристойные комментарии. Я слишком поздно сообразила, что не очень-то практично было наряжаться в обтягивающее красное шелковое платье и брести в одиночестве через военный лагерь, а потому ускорила шаг и направилась к шатру, где, как я предполагала, находился командный центр.

Двое мужчин преградили мне путь — один высокий, другой низенький и пухлый, словно бочонок, — и фальшивовежливым тоном пригласили меня присоединиться к ним в их палатке. Я потянулась за лежащим на земле камнем и на лучшем своем аннамском пояснила, куда именно им следует направиться.

А потом бросилась бежать.

Часовые в форме остановили меня у шатра. Я попыталась протиснуться мимо них, прокладывая себе дорогу локтями, и, задыхаясь, пробормотала:

— Я жена адмирала.

Маленький, усатый, как мышь, чиновник высунул голову и уставился на меня, словно на какую-то дрянь, которую он выплюнул за обедом.

На смеси кантонского и аннамского я просипела:

— Впустите меня! Адмирал Ченг Ят. Его жена.

— Простите, госпожа. Они очень заняты.

Дав еще один шанс своему аннамскому, я мило улыбнулась.

— Мой друг-император внутри? Пожалуйста, скажите ему, что госпожа Ченг Ят-соу прибыла по его просьбе.

Усы дернулись, пока чинуша принимал решение. Голова нырнула внутрь. Затем меня пустили в шатер.

Внутри было жарко и душно; пространство скудно освещалось единственным отверстием в потолке. Все присутствующие мужчин были в униформе: черной, как у матросов Ченг Ята. Я догадалась, что униформа означает принадлежность к армии. Двое мужчин выделялись на общем фоне в бело-золотых официальных одеяниях. Я приняла их за членов правящего клана, хотя они были слишком взрослыми и не годились на роль юного императора. Вместе с Ченг Чхатом они склонились над картой на столе.

Другой человек в мерцающей черной форме что-то сказал членам королевской семьи, затем повернул голову, и я узнала Куок Поу-тая, который улыбался мне через весь шатер. Впрочем, меня было нетрудно заметить: этакая красная слива в джунглях синего и черного. Два члена королевской семьи проследили за взглядом Куок Поу-тая в моем направлении. Я выдержала их внимание, пока они снова не повернулись к карте.

Вдруг из толпы откуда ни возьмись вынырнул Ченг Ят и оттеснил меня в угол.

— Тебя здесь быть не должно.

— Кто сказал?

— Думаю, это и так очевидно. Никаких женщин.

Зазвонил колокол. Присутствующие сбились к одному концу шатра.

— Попрошу кого-нибудь проводить тебя обратно, — буркнул Ченг Ят.

— Лучше попроси дать мне попить. Я истекаю потом от этой жарищи.

Дневной свет залил весь шатер. Одна его стена поднялась наверх, словно занавес.

— Пожалуйста, уходи, но без суеты, — сказал мне муж.

Я подождала, пока он протиснется сквозь толпу, чтобы присоединиться к более высоким чинам, после чего нашла место, откуда мне все было видно, если встать на цыпочки.

Внезапный яркий солнечный свет, должно быть, сыграл со мной шутку: уж слишком странная мне представилась картина. На другом конце плоской травянистой поляны огромные листья целой банановой рощи хлопали, как куриные крылышки; земля грохотала, хруст раскалывающейся древесины становился все громче; целые банановые стебли валились в разные стороны.

А потом из рощи вышло существо, в реальность которого я раньше не верила: невероятно высокое и круглое, с серым валуном вместо головы, крыльями вместо ушей и качающимся змеиным носом. Его спина возвышалась подобно горной вершине, увенчанная корзиной, где сидел человек — крошечный, как кукла, по сравнению с животным, на котором он ехал и которое лишь отдаленно напоминало гладких нефритовых слонов, которых мне доводилось видеть в храмах.

За ним из рощи вышло еще одно такое же чудище и еще одно, спины обоих покрывали разноцветные плащи, а невыразительные крошечные черные глазки поблескивали из-под нависающих век. На одном из слонов сидел барабанщик, хотя удары в барабан едва ли перекрывали грохот, производимый гигантскими тварями. Я стояла на цыпочках до тех пор, пока у меня не заболели ступни, а целая армия слонов — я сбилась со счета на шестидесяти, — растоптав бананы в труху, выстроилась в поле. Животные, у которых на плечах были привязаны круглые щиты, видимо, принадлежали офицерам.

Словно по сигналу, два слона по обеим сторонам шеренги задрали хоботы и издали пронзительный, почти музыкальный рев, от которого у меня пробежал холодок по спине. Не такой я себе представляла армию: передо мной было нечто чудовищное и древнее.

Я опустила пятки на пол, решив, что больше смотреть не на что, и тут снова забили в барабаны и раздался трубный рев. Я поднялась на цыпочки как раз вовремя, чтобы увидеть огромного морщинистого слона, который по размерам далеко превосходил остальных. Монстр вынырнул через брешь в шеренге животных поменьше; у каждой его ноги шествовал пехотинец со щитом. Фигура в шлеме скорее стояла, чем сидела внутри украшенной лентой башенки, воздев к небу меч. Всадник выкрикнул команду, барабанный бой прекратился, и огромный слон остановился в нескольких шагах от двух королевских особ.

Я думала, что меня уже ничем не удивить, но тут слон согнул передние ноги и поклонился. Всадник выбрался из башни, соскользнул вниз по шее слона и приземлился в полном поклоне перед человеком в желтом шелковом одеянии; голова наездника торчала из жесткого парчового воротника, придавая человеку схожесть с коброй.

Я прошептала чиновнику в форме рядом со мной:

— Кто это?

Тот откашлялся.

— Человек в желтом — дядя императора.

— Нет, я имею в виду… того, другого, мужчину, который только что слез со слона.

Чиновник гнусаво рассмеялся в нос.

Армейский офицер передо мной повернулся и прошептал:

— Ты не знаешь? Это генерал Буй Тхи Суан. — Заметив мое недоумение, он объяснил на кантонском диалекте: Командует армией.

Зрители расступились, позволяя дяде императора и генералу Суану выйти из-под палящего солнца. Понятное дело: генералу в тяжеленных доспехах и высоком остроконечном шлеме наверняка было невыносимо жарко.

Генерал двинулся к центру беседки уверенной походкой; так, по моим представлениям, мог бы передвигаться лев. Суан оглядел шатер, прежде чем остановиться перед дядей императора. Мне была видна только пара глаз, остальное скрывал массивный шлем. Может, у меня разыгралось воображение, или же глаза командующего на миг полоснули меня огнем?

Дядя императора хлопнул в ладоши. Трое часовых бросились вперед. Двое сняли с генерала доспехи, затем отступили в сторону, позволяя третьему снять шлем.

У меня защипало глаза, как будто в них ткнули. Непостижимый последний год принес мне много странных зрелищ; какие-то были ужасающими, какие-то невероятными, но конкретно это изумило больше всех прочих.

Предводителем армии слонов и верховным главнокомандующим Аннамской империи была женщина.

Я снова и снова умоляла Ченг Ята познакомить меня с женщиной, которую прозвала командиром слонов, и устроить нам встречу. Я даже толком не знала, о чем буду с ней говорить и найдем ли мы общий язык, но даже вежливое приветствие позволило бы мне подышать одним воздухом с женщиной невообразимой мощи и силы.

Каждый день я донимала мужа, и всякий раз он реагировал более гневно, чем в предыдущий.

— Что ты предлагаешь мне сказать ей в те редкие моменты, когда мы находимся под одной крышей? Что у моей жены появились предложения по стратегии, припасам или транспорту? Или, может быть, генерал захочет услышать твои советы по поводу ароматизированного мыла? Думаешь, мы там сидим и чаи гоняем?

— Может, так оно и есть, откуда мне знать?! Вижу только, как ты отлично выглядишь благодаря тому, что я разглаживаю складки на твоей униформе и начищаю пуговицы в такую адскую жару. Я стараюсь играть роль хорошей супруги, а взамен прошу лишь маленькое одолжение.

— Ты перегибаешь палку, женщина, — отрезал Ченг Ят.

А потом уже было слишком поздно. Великая армия и флот империи свернули лагерь и направились на юг к Сонг Линь, реке Духов. В то утро, когда наша джонка покинула якорную стоянку, деревья вновь содрогнулись, и фигура в шлеме на ротанговом троне повела в джунгли процессию четвероногих бронированных сухопутных кораблей.

Несколько дней спустя я стояла на юте, смахивая жуков прямо в пучину грязной серой реки и обшаривая взглядом заросший джунглями берег в поисках каких-либо признаков приближающейся армии топочущих слонов.

Но здесь у реки Духов перемещались лишь люди и оружие, день за днем все новые солдаты прибывали к северному берегу, чтобы переправиться через широкую реку на южный берег. Предполагалось, что мы можем столкнуться с укреплениями повстанцев на южном берегу, но единственными врагами, которые приветствовали нас, были тучи насекомых, спустившиеся в сумерках. Я заскучала. Как оказалось, война — это по большей части ожидание. У меня на глазах очередной перегруженный плот опрокинулся и сбросил свой человеческий груз: одни поплыли к берегу, других пришлось вытаскивать, а третьих несчастных затянуло на дно с тяжелыми рюкзаками. Местная природа с жадностью пожирала мужчин.

На краю лагеря на южном берегу спешно возводили закрытый шатер для банкета в честь Праздника весны[58], который аннамцы называли Тет. Ходили слухи, что к нам нагрянет лично император. Массивные бамбуковые каркасы завесили тяжелыми циновками, разноцветными флагами и длинными узкими полосками с благопожеланиями, и все это выглядело до странности нелепо между унылой рекой и суровой дикой природой окрестных холмов. Шатру было здесь не место, как и армии в целом. Мне здесь тоже не находилось роли. Окрестности принадлежали исключительно комарам, змеям и тиграм.

Удар по корпусу вывел мена из задумчивости. Чёмг Поучай выбрался из сампана с двумя другими мужчинами. Они натягивали веревки, чтобы поднять тяжелый груз. Из-за борта поднялось суровое красное лицо — огромная, почти в человеческий рост, статуя Куан Тая[59], бога войны, явно украденная из какого-то храма. Я-то думала, что в Аннаме мы перестанем быть пиратами.

Я крикнула вниз:

— Разве молитва украденному богу не сулит несчастья?!

Поу-чяй вскинул голову и ответил без обычной озорной ухмылки:

— Куан Тай рад любому действию. Давай, помолись с нами!

Он и его помощники поставили божество рядом с рубкой вместе со свечами и жертвенными фруктами. Поу-чяй, казалось, находился в трансе: он без конца отбивал поклоны и читал молитвы. Его искренняя вера произвела на меня впечатление; я не находила в себе такой привязанности к кому-либо, будь то божество или реальный человек.

Когда паренек завершил молитвы, я спустилась к нему. Он вздрогнул и будто встревожился.

— Отвези меня на берег, — <— попросила я.

— Вряд ли это здравая мысль…

— Ай-я! Как ты смеешь…

— Я говорю про твои волосы. Можно?

Он вскочил на ноги и вынул у меня из прически шпильку. Орудуя ею как гребешком, он заново собрал мои волосы в пучок. Я не видела, что он там сотворил, но женщина на другом конце палубы одобрительно кивнула.

— Вот так. Теперь ты самая красивая женщина в Аннаме, как тебе и положено. Поехали, — сказал Поу-чяй.

Должна признаться, я ощутила прилив удовольствия. Какой еще юноша, кроме придворного евнуха, сумеет позаботиться о женской внешности?

Солдаты заполнили новогодний шатер, превратив его во дворец. Они задрапировали стены красной тканью[60]; с каждой балки свисали праздничные фонари, везде развернули массивные свитки. На приподнятой платформе, занявшей один конец шатра, женщины обшивали желтой тканью конструкции, похожие на троны. В противоположной стороне двое мужчин, сгорбившись над стопками красной бумаги, рисовали новогодние благопожелания, а их помощники раскладывали листы для просушки на соседних столах.

Супругу Ченг Чхата я обнаружила среди других женщин чуть поодаль. Мы впервые увиделись с тех пор, как добрались до реки. Я подскочила к ней, испытывая порыв обнять дорогую подругу. Она сунула руку в открытый мешок и протянула остаток мне.

— Попробуй, — предложила она. — Называется мыт[61] — великий вклад Аннама в мир. Единственный, насколько мне известно.

Я отложила стопку одежды для праздничного вечера и взяла горсть измельченных сухофруктов и кокосов. Это действительно было очень вкусно.

— Дамы, я предлагаю оставить угощение на вечер, — раздался знакомый голос.

Как оказалось, я не узнала Куок Пoy-тая в одном из каллиграфов. Другим был аннамский офицер.

А я предлагаю тебе заняться своими делами. — буркнула жена Чхата, добавив: — Почему бы тебе не написать что-нибудь для меня?

— Как раз заканчиваю. — Он положил полоску со свежей надписью на соседний стол, придавив углы маленькими камнями. — Жене достопочтенного адмирала.

— Могу представить, что ты там накалякал про меня: «Больная корова валяется в трюме».

Куоку шутка не понравилась. Может быть, в силу учености он предпочитал правдивость в ущерб юмору. Он повернулся ко мне:

— Ченг Ят-соу, а какую надпись вы бы предпочли?

— Любую. Если это не танское стихотворение, — добавила я с улыбкой.

Эту шутку он воспринял нормально. Пламя, которое запомнилось мне с того вечера в библиотеке, снова загорелось в его глазах и вспыхнуло у меня в груди огненным шаром. Куок открыл было рот, чтобы ответить, но тут встряла жена Ченг Чхата:

— Я знаю! Каждый год по сыну.

— Только напишите такое, и я убью вас обоих, — проворчала я.

— Верю, что вы на это способны! — улыбнулся Куок.

Он разложил чистую бумагу и обмакнул кисть в тушь. Едва он поднял инструмент, чтобы начать писать, у входа поднялся шум. Молодой аннамский солдат распахнул откидную створку и взволнованно что-то выкрикнул. Аннамский офицер рядом с Куоком вытянулся по стойке смирно, остальные бросились к двери.

— Что он сказал? — поинтересовалась жена Чхата.

Аннамский офицер нахмурился и ответил на ломаном кантонском диалекте:

— Негодяй, который мы накажем, сказал: «Привезли свинью. Императора тоже».

Шатер опустел. Я едва могла что-то разглядеть сквозь толпу зевак, выстроившихся вдоль берега, зато слышала восторженные крики. Сквозь легкий туман проплыл сампан, а за ним более крупный корабль, украшенный желтыми императорскими знаменами.

Когда первую лодку вытащили на гальку, толпа расступилась, пропуская слуг, которые тащили на шестах двух огромных блестящих жареных свиней. Я старалась не думать о том, сколько дней путешествовали поросята и сколько мух на них успело попировать. Восхитительный сладковатый аромат, тянущийся за жарким, взывал прямо к желудку.

На королевский корабль отнесли паланкин, чтобы доставить императора на берег, но его свиту так плотно обступили зеваки, что я лишь слышала бой барабанов и мельком заметила желтый шелковый халат. Не увидев больше ничего, я направилась обратно к шатру, но встретила на пути Куок Поу-тая. С легким поклоном он обеими руками[62] протянул мне свернутую в трубку бумагу. Как только я приняла ее, он удалился.

Спрятавшись от ветра за шатром, я развернула свиток. Что бы ни говорили эти слова, выглядели они прекрасно. Почерк Куока, дикий и необузданный, кружился по листу, словно бабочка. Манера письма была стилизованная, и я сомневалась, что когда-нибудь сумею разобрать такие буквы.

— Видела, как тот тип передал тебе свиток.

Прежде чем я успела свернуть бумагу и спрятать в рукав, жена Ченг Чхата выхватила ее у меня из рук. Она свистнула мужчине, который ошивался по другую сторону чахлой лужайки; я узнала в нем казначея с их корабля.

— Нет! — крикнула я, но моя невестка уже сунула свиток ему под нос:

— Читай!

Казначей покраснел и смущенно покосился на меня. Было слишком поздно возражать: он уже видел надпись, да и мне тоже было любопытно узнать, что там написано. Я кивнула.

Настала моя очередь покраснеть, когда казначей тихо прочитал:

— Оставайся всегда молодой и красивой.

Я задержала Ченг Ята у входа в шатер под предлогом, что поправляю ему воротник и отряхиваю пух с его черной униформы, но на самом деле мне хотелось пропустить людей вперед, а самой войти через несколько минут, чтобы сделать наше появление еще более заметным.

Муж в ответ ткнул пальцем в вылезшую из вышивки на жилетке нитку, которую я пригладила мокрым пальцем. Наконец-то у меня появилась возможность надеть платье из мерцающего красного шелка, которое я сшила в Зянгбине, хотя теперь я беспокоилась, что оно, возможно, слишком женственное для долгожданной встречи с генералом Буй Тхи Су-ан, командиром слонов.

— Другим мужчинам лучше смотреть на императора, а не на мою жену, — заметил Ченг Ят и сжал мне руку. Я похлопала его по спине.

Все головы повернулись, когда мы вошли в дверной проем. Я не сомневалась, что мы красивая пара, даже среди нарядно одетой толпы. Впервые я действительно почувствовала себя частью элиты, когда мы проходили мимо столов, занятых чиновниками и офицерами, часть из которых носила мантии императорского двора. Вдоль стен между благопожеланиями и свитками стояли часовые в парадной форме. Шатер превратился в роскошный банкетный зал.

Стол адмиралов стоял на два ряда дальше от трибуны и тронов. By Сэк-йи и его жены занимали четверть мест. Мы с Ченг Ятом сидели лицом к Куок Поу-таю и его нервной супруге. Ченг Чхат пришел последним, и жена отпихнула его в сторону, чтобы усесться рядом со мной.

— Вот она я, красотка. Кого еще ты ищешь? — хмыкнула она.

Я и не подозревала, что мои тайные мысли так очевидны, и мигом перестала обшаривать взглядом зал в поисках генерала Буй Тхи Суан. К тому же не было гарантий, что она здесь, поскольку я не слышала никаких признаков появления слонов.

— Никого, — ответила я. — Просто наслаждаюсь видом.

— Что ж, а я не вижу ни одного человека, на которого стоило бы обратить внимание. Но хоть кормить должны вкусно.

By Сэк-йи поднял руку.

— Ченг Ят-соу! Должен сказать, вы выглядите…

— А вы бы отвернулись, господин, — вмешалась жена Чхата. — У вас и так достаточно кур в курятнике.

— Я хотел сказать, что Ченг Ят-соу почти так же хороша, как очаровательная жена нашего командующего.

— Так-то лучше, — хохотнула жена Чхата. Она действительно хорошо выглядела в бордовом шелковом платье с белым поясом, которые я уговорила ее приобрести. Все разговоры прекратились, когда вошли солдаты в шлемах, стуча копьями по полу в медленном ритме марша. Я поднялась с места вместе с остальными, хотя ноги у меня стали ватными, а колени дрожали. Такое даже представить было трудно: я, дочь бедного рыбака и жалкая проститутка, ставшая пираткой, вот-вот увижу императора.

Занавес за трибуной раздвинулся. Две фигуры в ярко-красных с белым мантиях шагнули вперед и сели на боковые троны. В пожилом человеке я узнал дядю императора. Другой был мальчиком-подростком.

— Это еще не император, — прошептала жена Чхата, — а его младший брат. Приготовься изобразить, что встаешь на колени.

Стук прекратился; императорские охранники вскинули на плечи копья. Начиная с столов с аннамцами, все собравшиеся бухнулись на колени. По совету жены Чхата я присела как можно ниже, но постаралась не коснуться шелком пола.

Из-за занавеса медленно выплыл луноликий юноша, сгорбившись под тяжелым синим одеянием с вышитым на груди золотым солнцем. Взгляд его казался нежным, даже рассеянным. Он уселся на трон с высокой спинкой, протянул руки к своим подданным и что-то прошелестел так тихо, что я не могла разобрать слов. Но смысл был ясен, и все заняли свои места.

Я намеренно замешкалась и была вознаграждена за незначительное нарушение протокола, поскольку заметила генерала Буй Тхи Суан в парадной форме. У нее даже волосы были заплетены тем же манером, что и у мужчин-офицеров за одним с ней столом.

Наметив себе цель на будущее, теперь я могла сосредоточить все свое внимание на императоре Тоане. По словам Ченг Ята, мальчику было десять лет, когда он унаследовал титул после кончины отца, а значит, сейчас ему нет и двадцати. Он стоял, как нервный школьник, бегая взглядом к потолку и стенам, и читал речь тонким голоском. Переводчик, напротив, почти орал, повторяя слова повелителя на кантонском диалекте.

Вовсе не такой серьезности я ожидала от официальной аудиенции. Мальчик-император то и дело запинался посреди предложения. Пусть я и не могла понять его формальный аннамский диалект, было ясно, что некоторые слова он произносит нечленораздельно. Голос и выражение глаз императора имели знакомый оттенок. Все ясно: этот молодой человек курит опиум.

Я словно участвовала в комедии: неуклюжий мальчик властвует над миллионами, а перед ним с преувеличенным раболепством заискивают мужчины на десятки лет старше его, вскакивая и аплодируя каждой витиеватой фразе.

— Радостно выражаю благодарность нашим отважным героям за их недавнюю сокрушительную победу на море…

Я украдкой взглянула на генерала Буй Тхи Суан, сидевшую всего через два столика от меня. Судя по ее проницательному и скучающему виду, она прекрасно понимала, какую чепуху он несет: мелкая стычка несколько дней назад в устье реки вряд ли могла считаться сокрушительной победой. Но госпожа Суан хлопала вместе с остальными.

— Узурпаторы и их чужеземные варварские хозяева не ровня… — Император уставился на собственные руки, словно потеряв нить выступления.

Я наклонилась к жене Чхата:

— Он и правда?.. — Но вопрос пришлось проглотить: на лице моей соседки по столу читалась чистая ненависть.

Дядя императора заговорил низким голосом:

— Они не ровня нашему великому генералу черных джонок!

Ченг Чхат скромно потупился в ответ на аплодисменты и свой недавний новый титул — награду за посредственное сражение, в котором он едва участвовал. Рядом со мной Ченг Ят тихонько кашлянул. Завидовал ли он своему двоюродному брату или стыдился его?

Дядя императора продолжил:

— Скоро у нас будет новый повод для празднования. Мы вернем себе нашу священную древнюю столицу! — Он подождал, пока стихнут аплодисменты, а затем добавил: — И наш император воссоединится со своей драгоценной императрицей!

— Императрицей? — переспросила я.

Под прикрытием новых аплодисментов жена Ченг Чхата зашептала:

— Когда аннамцы бежали из древней столицы, этот уродливый лягушонок поскакал так быстро, что бросил свою первую жену. Она очень хорошенькая. Ей всяко лучше без него.

Слова с трибуны стихли. Что же случилось с бедной девушкой, брошенной на произвол жестокого врага? За каких людей мы сражаемся?

За средним столом вскочил какой-то военный с воплем:

— Да здравствует император!

Шатер наполнился новыми лозунгами, новыми возгласами, которые лились изо ртов, растянутых в невероятные ухмылки. Я рассматривала парнишку на троне, закутанного в мантию, безучастного, как деревянная марионетка. Может быть, это вовсе не комедия, а трагедия.

Наконец дядя императора возглавил хор поздравлений с Новым годом на аннамском и кантонском диалектах.

Затем перед трибуной задернули занавес. Слуги ворвались в шатер с кувшинами вина и дымящимися блюдами. Весь зал гудел как улей. Еда выглядела неплохо, но я ковырялась в тарелке, с нетерпением ожидая окончания трапезы и возможности пообщаться с генералом Буй Тхи Суан.

Ченг Чхат стал героем вечера благодаря императорской поддержке. Он надул грудь в блестящей униформе, олицетворяя авторитет, человека на пике успеха, излучающего силу и мужественность. Один из высокопоставленных офицеров подозвал его к другому столику, чтобы одарить очередной порцией поздравлений.

Как только Ченг Чхат оказался вне пределов слышимости, заговорил Куок Поу-тай:

— Кто-нибудь любезно объяснит мне, за что мы здесь сражаемся?

Я чуть не подавилась комочком риса. Куок осмелился озвучить мои мысли!

By Сэк-йи указал в спину Ченг Чхата.

— Я знаю, за что сражается он.

Моя невестка потягивала вино, ни на кого не глядя.

— Лично я, — продолжил By, — сражаюсь ради денег, друзья мои, и ради еще кое-чего. Как и все мы. — Потянувшись через стол палочками для еды, он добавил: — А сегодня вечером я сражаюсь за это ароматное и вкусное жаркое из свинины.

— Я сражаюсь не за деньги, — возразил Ченг Ят.

— Понятно, — усмехнулся By. — То есть ты верен юному императору? Весьма благородно с твоей стороны.

— Ничего благородного в этом нет. Мы сражаемся, потому что ничего другого не умеем. И у нас хорошо получается.

— Говори за себя, — заметил Куок Поу-тай. — Тут я поддерживаю нашего толстого друга. Что касается меня, мне платят независимо от того, сражаюсь я или нет, в отличие от нашей обычной деятельности дома. Я просто надеялся, что в нынешней кампании есть какая-то цель.

— А ну, заткнитесь! — Жена Ченг Чхата стукнула плошкой о стол. — Вы все — стая ворон, вас волнуют только блестяшки на груди. — Она встала и ушла.

Наконец пир закончился, и я смогла свободно перемещаться среди других гостей, обмениваясь вежливыми новогодними поздравлениями и слушая комплименты в адрес мужа. Я задержалась возле группы офицеров, где стояла и генерал Буй Тхи Суан. Потребовалось некоторое время, чтобы собраться с духом, но когда возникла пауза, я сделала глубокий вдох и подошла к ней. Меня удивило, насколько она крошечная, почти на четыре пальца ниже меня. У нее было крутое обветренное лицо без следа косметики. Я слегка поклонилась ей, и мы обменялись новогодними пожеланиями на аннамском диалекте.

Я смущалась, как маленькая девочка. Что сказать этой, пожалуй, самой сильной в мире женщине? Спросить, в каком возрасте она начала укрощать слонов или, может быть, как зовут того, на котором она ездит?

Весь мой словарный запас внезапно испарился, как пар на ветру. Я раскрыла рот, но не издала ни звука. В голове вертелась только одна фраза на аннамском: «Сколько стоят эти груши?»

Повелительница слонов вежливо улыбнулась, но глаза выдали ее разочарование. Если мне было нечего сказать, она бы предпочла вернуться к оживленному разговору, который вели рядом с ней.

Генерал первой нарушила неловкое молчание:

— Извините, я не говорю по-китайски.

Я пробормотала: «Добрый вечер». Больше мне ничего не пришло на ум. После этого я попятилась, пытаясь сохранять самообладание, хотя лицо у меня горело. Коротко кивая всем, кто попадался мне на пути, я наконец выскользнула за дверь в туманную ночь.

Полночи я вертелась в постели, собирая по кусочкам предложения на аннамском, которые могла бы, должна была! — сказать генералу Буй Тхи Суан: «Поздравляю с Новым годом, генерал. Я жена адмирала Ченг Ята. Могу я пригласить вас на борт нашего корабля, генерал? Боюсь, он не такой яркий, как боевой слон».

И вопросы, которые я очень хотела задать: «Добрый вечер, генерал. Как вы добились такого положения?» Или: «Вы можете объяснить, за что мы боремся?»

Зачем мы тут? Чтобы поддержать парня-переростка и его напыщенного дядю? Как эти слабые люди добились подобной преданности? Может быть, в этом и заключается императорская роль — наряжаться и упиваться лестью, как избалованные домашние питомцы, оставляя тяжелую работу и кровопролитие настоящим мужчинам, таким как Ченг Ят и его двоюродный брат. И женщинам вроде генерала Буй Тхи Суан.

Дверная щель вспыхнула светом, после чего вдалеке раздался взрыв. Я приоткрыла иллюминатор. Еще одна вспышка осветила клочок тумана. Очередной взрыв, громче прежнего. Дверь загрохотала.

Ченг Ят заворочался в постели.

— Что там?

— Новогодний фейерверк.

Я накинула стеганый халат и вышла наружу. Волосы хлестали меня по лицу. Ветер сменился на более прохладный северный. Я ждала в безлунной ночи, трепещущей от сладкого предвкушения, как в детстве, когда каждая новая цветная вспышка изгоняла призраки старого года. Холм к югу от реки озарило светом, который быстро померк. Петарды со свистом неслись по небу, после чего раздавался громоподобный треск.

И вдруг на берегу реки взорвалась палаша.

Я хрипло крикнула:

— На нас напали!.

Ченг Ят выбежал из каюты, зовя тхаумука, канониров и всех остальных на палубу.

Еще одна искра где-то в горах, грохот и зубодробительный визг. От мощного взрыва загорелось еще несколько палаток. Ветер разносил пламя, отбрасывая адское сияние на фигуры, бегущие по берегу.

Я на скорую руку оделась и ринулась на главную палубу. Несколько матросов выползли из трюмов с заторможенностью людей, которые отметили праздник опиумной трубкой. Я нашла одинокого канонира, беспомощно стоящего рядом с пушкой. Я спросила, где Семечка, который после смерти Ястреба занял место у пушек. Канонир покачал головой.

— Я найду его. А ты бери других мужчин! — закричала я.

Я пересекла палубу и показала двум матросам на боезапасы, но мхаумук отозвал парней в сторону.

— Нужны лодочники, — заявил он. — Помогите доплыть до берега!

Тщетность его усилий была очевидна, поскольку пламя быстро распространялось. Плоты тонули под весом большего количества тел, чем могли выдержать. Перегруженные сампаны черпали воду, а их пассажиры использовали весла не для гребли, а для того, чтобы отбиваться от людей в воде, которые пытались забраться на борт.

Я закричала тхаумуку:

— Нам нужны канониры, чтобы…

Визг очередного снаряда. Шатер, где мы пировали, раздулся, будто проглотил солнце, а затем взорвался густым фонтаном дыма и угольков.

Мне нужно было, чтобы Семечка наконец взялся за дело. Ченг Ят нашел его первым и теперь нещадно тряс, ругаясь:

— Собачье отродье! Ну-ка быстро заряди пушки и поставь там людей. А еще мне нужны мушкеты!

Даже в слабом свете кожа Семечки сияла, как воск, а глаза блуждали по сторонам, поскольку он пребывал в опиумном угаре. Я пнула его прочь от себя, крикнув в сердцах:

— Чтоб ты сдох!

Снаряд попал в воду, подняв волну, которая опрокинула плот, нагруженный солдатами. Наш сампан отчалил к берегу. Ченг Ят взглянул на меня, и я сразу поняла: мне придется руководить артиллерией. Вот уже год я помогала с оружием, но ни разу не участвовала в бою. Я попыталась притушить панику, изучая приближающийся огонь и вспоминая, чему меня научил Ястреб. Луны не было, поэтому не удавалось точно определить расстояние, но выстрелы велись с двух точек за невысокой линией хребта. Я прикинула, что нападающие находятся по крайней мере в двух ли от берега. Однако с тем немногим, что у меня было, на таком расстоянии дать отпор не выйдет.

— Иностранная артиллерия, — заметил канонир. — Слышал, им помогают белые дьяволы.

Огонь повстанцев разрушил лагерь на берегу. Пока наша команда разворачивала защитные укрытия над вельсами[63]и вытаскивала из воды сопротивляющихся людей, мы с канониром подготовили лучшую пушку у борта, обращенного к берегу: чудище иностранного производства, которое выдерживало пять выстрелов кряду. Мы понимали, что вряд ли подойдем достаточно близко к позиции противника, но надеялись сорвать его наступление. Мы подготовили следующую пушку. Пляж погрузился в хаос. В стремлении переправиться через реку солдаты тащили к воде циновки, доски и прочие предметы, которые, по их мнению, могли плавать.

Западная пушка повстанцев надолго замолкла.

— Что думаешь? — спросила я у канонира, пока мы вдвоем откатывали орудие на место.

— Не хочу я думать. И вообще не хочу здесь находиться.

Красная вспышка появилась в другом месте. На этот раз взрыв был громче, а вой снаряда — глуше. Значит, противник подошел ближе.

Снаряд ударился о воду так близко, что нос джонки подпрыгнул. Я попятилась, пока не стукнулась ногой обо что-то твердое. Палуба рухнула вниз, взрывная волна сбила меня с ног. Я сплюнула и попыталась встать, но ногу молнией пронзила страшная боль.

Береговой лагерь больше не был целью. Целью стали мы.

Я уцепилась за талреп, свисающий с мачты, и поднялась, чтобы оценить обстановку. Первые проблески утреннего света появились в небе, и этого оказалось достаточно, чтобы разглядеть детали бойни на пляже, заполненном сломанными каркасами палаток и трупами.

С поляны за пляжем вышла группа мужчин, и я забыла о боли. Повстанцы тащили за собой самое странное оружие, которое мне случалось видеть: невероятно короткоствольную пушку, зажатую между огромными колесами со спицами.

— Что за адское устройство? — раздался чей-то голос. Тхаумук подошел посмотреть. — Так или иначе, эти ублюдки умеют из него стрелять.

Я повернулась к нему:

— Помогите мне с пушкой.

Он посмотрел на меня с таким видом, будто мое прикосновение пугало его больше атаки врагов.

— Я провожу вас в каюту.

— Нет. Я нужна тут!

Тогда помощник капитана проводил меня до пушки, рассчитанной на пять выстрелов.

— Нет ни единого шанса, что вы по ним попадете, но у нас нет другого выбора. Стреляйте хоть куда-нибудь, — бросил он и побежал по другому делу.

— Ты слышал его, — сказала я канониру. — Сможем мы до них достать?

— Конечно. Если порох сухой. И если ядро не заржавело…

— Хватит юлить и просто скажи!

— Мы не сможем взять их на мушку, пока не… ай-я!

Странная короткоствольная пушка снова проявила себя в действии. Казалось невозможным, чтобы это оружие можно было взвести, зарядить и выстрелить с такой молниеносной скоростью.

Пушечное ядро приземлилось настолько близко, что бревна подо мной, казалось, прогнулись, но корабль выдержал удар. Рубку на соседней джонке не далее чем в трех корпусах от нас разнесло на части. Возникшая волна подбросила наш корабль, вышвыривая людей и оборудование за борт. Под ужасным дождем из обломков бревен и ошметков плоти, последовавшим за взрывом, я испуганно закричала.

Поврежденная джонка свободно закружилась по течению. Кто-то крикнул:

— Она нас протаранит!

К носу подбежало несколько матросов с пиками, но им не хватило сил, чтобы оттолкнуть полуразрушенный корабль. Джонка ударила нам в нос с адским хрустом, затем чиркнула по борту, срезав поручни и платформу, на которой находился гальюн, а потом перевернулась, и ее поглотила пучина.

Подбежал Ченг Ят с распущенными и взлохмаченными волосами.

— Почему ты не стреляешь?

— Гляди! — Я ткнула пальцем. После столкновения наш корабль развернуло, и пушки теперь целились в сторону от берега.

Ченг Ят приказал копейщикам развернуть нас обратно, а затем закричал мне:

— Огонь, черт бы тебя побрал!

— Это тебя бы черт побрал! Почему ты не вытаскиваешь нас отсюда?

— Моя работа — защищать…

— Защищать кого? Этого мальчишку, опиумного наркомана? Он или сбежал, или уже сдох!

— Да как ты смеешь!

Спасай своих людей! Спасай свою жену!

Ближайшая джонка выстрелила из пушки в направлении берега. В ответ повстанцы тоже пальнули из орудия; выстрел не достиг цели, но поднял целый столп воды. Ченг Ят убежал, отвлекшись на что-то другое. Через несколько мгновений я узнала, на что именно, когда люди по цепочке начали кричать друг другу:

— Брандеры[64]!

Пылающие плоты ползли из-за излучины реки, увлекаемые течением, как процессия горящих фонарей, только огромных и смертоносных. Один ударился о транец закрепленной на якоре джонки. Через мгновение рубка загорелась.

Экипажи наших кораблей вверх по течению пиками отпихивали от себя горящие плоты, которые теперь дрейфовали на встречном курсе; повсюду растекался дым от пожарищ.

— Поднять якорь! — заорал Ченг Ят. — Или просто руби чертовы цепи!

Канонир коснулся моей руки:

— Ченг Ят-соу, смотрите!

В другом конце лагеря выкатили вторую короткоствольную пушку.

Загрохотали лебедки. Главный парус взметнулся вверх. И тут его заклинило. Джонка накренилась.

— Весла! — приказал Ченг Ят.

Никто не шелохнулся. Все весла и юлоу остались на злополучных сампанах.

Все это время измученные отставшие матросы карабкались по планширам. Брандеры продолжали бесшумный марш вниз по течению, и мы задыхались от их дыма.

Между нами и берегом проплыла знакомая джонка. Перед грот-мачтой стоял Куок Поу-тай, прикрывая глаза от восходящего солнца. Он не мог заметить меня из-за дыма и снующих вокруг людей. Или, может быть, сознательно решил не замечать.

Плевать. Мне открывался отличный вид на минометный расчет на берегу, перезаряжающий свое орудие. Короткоствольную пушку развернули на колесах, пока не прицелились прямо… в меня.

— Надо стрелять, — сказала я.

— Мы целимся вправо, — возразил канонир.

Я всем сердцем желала, чтобы нашу джонку развернуло течением, и закричала, чтобы кто-нибудь нашел пику и развернул корабль, но никто, кажется, не услышал.

На нас налетел сампан; под тяжестью пассажиров вода плеснула через вельс. Я прыгнула и замахала руками, направляя лодку к носу.

— Тараньте корабль! — заорала я.

Канонир занес фитиль. Медленно двигаясь, сампан толкнул нас — не сильно, но достаточно. Джонка повернулась, потом еще немного.

— А теперь давай! — приказала я канониру.

Фитиль загорелся. Пушка выстрелила, с грохотом ударившись об упоры.

Вспышка берегового орудия была ослаблена солнцем, и я почти поверила, что у врагов кончился порох.

А затем палуба прогнулась.

Стена жара обрушилась на меня.

Мои ноги взлетели к кроваво-красному небу, а потом надо мной распростерлась сверкающая река. Рот невольно раскрылся в беззвучном крике.

Что-то пронзило мне живот прямо до позвоночника.

Я больше не ощущала ни свет, ни грохот пушек, ни запах пороха.

Помню, как очнулась в темноте, закутанная в одеяла. Пол шатался, дерево стонало. Мы куда-то плыли.

Сильная, обволакивающая боль пронзила меня от колен до низа живота. Я закричала.

Чья-то рука разжала мне челюсти, и мне в горло залили горький отвар. Я впала в забытье.

Солнечный свет пронзил веки. Я чувствовала его тепло на лице, в то время как тело дрожало, будто я лежала в холодной земле. Я потянулась через одеяло, чтобы унять тупую боль в ноге, но сама же отпрянула от прикосновения.

Дверь скрипнула. Я заставила себя открыть глаза. Вошла A-и с плошкой в руках, улыбаясь беззубой улыбкой. Она влила мне в рот водянистый отвар.

— И давно?..

— Три дня.

A-и поведала, что меня намотало на грот-мачту, в таком виде меня и обнаружили, когда мы поплыли прочь. Несколько членов экипажа погибли.

— Тебе повезло, — добавила старуха.

Я попыталась сесть и выглянуть наружу, но мышцы взбунтовались.

— Мы где-то в бухте, — сказала А-и. — Ты в безопасности. Отдыхай.

Позже — был ли это тот же день? — раздался стук, и дверь со скрипом отворилась. Мой разум был настолько затуманен, что я не сразу поняла: это не А-и с едой или лекарствами, а член экипажа, который притащил охапку инструментов. Он кивнул с извиняющимся видом и на цыпочках прокрался к алтарю в углу каюты, поднял статую Тхин Хау с постамента и опустил на пол.

Я оперлась на локти и попыталась возразить, но не смогла произнести ни слова.

— Для ремонта корабля, — пояснил матрос. Несколькими быстрыми ударами он превратил основание статуи в стопку досок и вынес их.

Я, борясь с болью, заставила себя встать, подождала, пока перестанет кружиться голова, и поковыляла к трапу. Густая мгла окутала окрестности. Я могла разглядеть залив и бахрому растительности. Рядом стояли на приколе еще несколько джонок. Слабые тени тянулись в сторону суши, которая лежала на западе. Занималось новое утро.

Главная палуба была усеяна перебинтованными телами, аккуратно разложенными в ряд, словно для продажи. Запыхавшись по дороге, я спустилась и обнаружила, что тхаумук следит за матросами и женщинами, которые чинят сломанные латы.

— Где Ченг Ят? — спросила я.

Тхаумук пропустил мимо ушей мой вопрос и передал отремонтированные латы человеку, корпевшему над гротом, разложенным под мачтой.

Мои легкие, казалось, наполнились осколками стекла, когда я вдохнула, чтобы повысить голос:

— Где мы? Где мой муж?

— Ты задаешь вопросы, на которые нет ответов.

Помощник капитана не сводил глаз с ремонтных бригад. Морщины усталости искажали его лицо. Как он мог сообщать о пропаже своего командира с таким равнодушием? Где Ченг Ят?

— Он сел на быстроходную лодку и отправился на поиски других. Куда, я не знаю, — наконец сообщил тхаумук.

Мог бы сразу сказать и не заставлять меня мучиться неизвестностью.

— Сколько кораблей мы потеряли?

— Ты же умеешь считать.

С этими словами он ушел.

Я возненавидела его пуще прежнего. Будь я тут главной, вышвырнула бы его первым.

Пришлось пересчитать джонки, покачивающиеся в воде: сначала с одного борта, потом с другого. Не может быть. Из двухсот судов, приплывших к реке Духов, осталось только двенадцать?! Я своими тазами видела, как Куок Поу-тай отступает, но его корабля здесь не было. А значит, еще больше джонок разбросано по побережью. Ченг Ят ищет их. Он вернется с ними сюда. А еще найдет целителя, который поможет мне справиться с болью.

Кок протянул мне тарелку еще теплой каши с жилистым мясом. В задней части камбуза с балки свисали крысиные туши. Впрочем, какая разница: мясо и есть мясо.

Мне удалось осилить только половину порции, когда с полуюта раздался крик:

— Лодка идет!

Я надеялась разглядеть Ченг Ята, но увидела только бау, сампан в аннамском стиле с одиноким парусом, идущий с юга с людьми в униформе императорской армии. Когда они подплыли, один человек встал и сложил руки в приветствии, повторяя на аннамском слово «друг». Он молил нас гнусавым напевом. Я знала аннамский лучше тхаумука, поэтому попыталась перевести:

— Он говорит, что они из подразделения… э-э-э… где-то на севере. Хочет, чтобы мы сопроводили их туда.

Среди экипажа разгорелся гневный спор о том, делить ли скудные пайки с незнакомцами. Я считала, что мы должны предложить солдатам немного еды и снарядить их в путь. Тхаумук, казалось, разделял мои намерения. Он отправил трех членов экипажа в трюм.

Но там не хранили съестное.

Наши матросы вернулись с тесаками в руках и кинжалами в зубах.

— Какого черта? Это не враги! — Я попыталась остановить их, но травмированная нога не позволяла бежать.

Они перемахнули через борт, и мои слова утонули в криках аннамцев. Ноги у меня подкосились, и я ударилась головой о палубу.

Ткоумук пожал плечами.

— Мы потеряли наш сампан. Можем воспользоваться их лодкой.

Весь мир остановился на несколько дней, даже боль в ногах замерла. Потом на юге показались паруса, алеющие в последних лучах солнца. Морское знамя Ченг Чхата развевалось на шесте, где раньше была фок-мачта. Грот превратился в лоскутное одеяло: удивительно, как он не разлетелся на куски при малейшем ветре.

Хотя с ними не приплыла быстроходная лодка и не было никаких признаков Ченг Ята, я все же испытала некоторую радость. Теперь подруга составит мне компанию.

Однако тхаумук преградил мне дорогу к первой же лодке: по его словам, пассажирам не было места среди клубней колоказии и зеленых бананов, собранных на берегу в тот же день.

Лодка вернулась после наступления темноты с мешком кокосов и сообщением, что мне здесь не рады.

Я попыталась подняться на борт, когда судно совершало очередной рейс, на этот раз с запасными парусами, но тхаумук приказал одному из членов экипажа задержать меня.

— Отпусти, черепашье отродье! — Я барахталась в его руках и орала на тхаумука. — Как ты смеешь так обращаться с женой своего командира! Когда я скажу Ченг Яту…

— Приказ адмирала. — Тхаумук указал на джонку Ченг Чхата, хотя выглядел довольным.

— Чтоб ты сдох! — процедила я, пихнула матроса локтем в грудь, впилась зубами ему в руку и вырвалась на свободу. После чего, недолго думая, взобралась на перила и сиганула вниз.

Я забыла сделать вдох. Руки и ноги дергались сами по себе, пока я не вынырнула на поверхность, кашляя, отплевываясь и хватая ртом воздух. Желтое свечение корабельного фонаря отметило мою цель. От холодной воды все тело онемело, однако ноги слишком болели, чтобы болтать ими. Я плыла, подгребая только руками и едва держась на поверхности, пока силы не иссякли. Глотнув больше воды, чем воздуха, я уже хотела повернуть назад, но чьи-то руки схватили меня и втащили в движущееся аннамское бау.

Как и на нашем корабле, раненые лежали на палубе Ченг Чхата, словно улов свежепойманной рыбы. Я шагала между ними в темноте, стараясь не капать на них водой с мокрой одежды, а потом осторожно поднялась по лестнице. Света было недостаточно, иначе я бы увидела: никаких перил, чтобы поддержать меня и мою ноющую ногу, попросту не осталось.

Я не заметила Ченг Чхата, пока чуть не споткнулась об него. Он сгорбился на табурете посреди трапа, зажав во рту медную трубку и глядя в пустоту.

— Где она? — спросила я.

Он выпустил дым из ноздрей. Это было проклятие без слов.

Я подергала дверь каюты. Заперто изнутри. Я постучала и позвала веселым голосом:

— Сестрица!

Подождав, я приложила ухо к двери, затем постучала громче и снова позвала невестку. Потом оглянулась на Ченг Чхата в поисках подсказки, но он сидел, тупо уставившись перед собой в никуда.

Наконец я услышала, как отодвинули засов, потом снова наступила тишина. Я отворила дверь, ощущая ужас в каждом стуке и скрипе. Густой дым ладана вплыл сквозь щель.

В абсолютной темноте, словно глаза летучей мыши, мерцали красные угольки.

Что-то холодное прикоснулось к моей руке, и я закричала. Жена Ченг Чхата успела поймать меня, прежде чем я упала.

— Ты вся дрожишь, — сказала она.

— Добиралась сюда вплавь.

Она дернула меня за рукав.

— Замерзнешь. Снимай-ка одежду.

Я с трудом стянула с себя прилипшую к телу ткань и закуталась в халат, который она мне бросила, потом доковыляла до иллюминатора и открыла его, чтобы избавиться от запаха дыма, дерьма и гнили. Лента лунного света осветила перевернутый сундук, разбросанную одежду и разбитые лампы. Коврик был в лохмотьях, подушки распотрошены. Я решила, что супруги дрались, пока не заметила алтарь. Перед ним стояли две урны, каждая из которых была набита пучками тлеющих ароматических палочек.

Я попала на похороны.

Невестка тоненько, как птичка, всхлипнула мне в самое ухо:

— Они умерли.

Мне не хотелось спрашивать. Не хотелось слышать. Воздух словно заледенел.

— Они нашли моего старшего… — Она задохнулась от собственных слов.

Я заключила подругу в объятия. Она была слабой и хрупкой, как выдолбленное дерево, которое может рассыпаться от малейшего прикосновения.

— Мой первенец… — всхлипнула она.

Я гладила ее опухшее лицо, горящие щеки. Подруга вздрагивала от каждого моего прикосновения. Муж снова избил ее. Она глубоко вздохнула.

— Сына нашли свисающим с веревки, а живот ему…

— Не надо, — прошептала я.

Она отстранилась от меня, в ужасе выпучив глаза.

— Мой мальчик!

— Ты уверена, что это был он? Ты его видела?

— Конечно, нет, глупая! — Она упала на колени с развевающимися, как у демона, волосами. — Думаешь, мать посмотрит на своего мертвого ребенка? Разве мне мало страданий?

Я подтолкнула невестку к остаткам матраца. Она заткнула уши и принялась лягаться и сыпать проклятиями.

— Хватит ругаться! — прикрикнула я и опустилась на колени, но она оттолкнула меня, прошептав «нет!», а потом сжала мое лицо в ладонях.

— Прости… прости меня… Я ведь не на тебя кричу. Не хотела обидеть.

Я гладила ее по спине, пока рыдания не утихли, и лишь тогда осмелилась спросить о младшем сыне.

Она сказала жутким тихим голосом:

— Снаряд попал в трюм, где хранился порох. Видели, как его корабль взорвался и сгорел…

— Может, мальчику удалось спастись?

— Не утешай меня! Даже не пытайся! — Она вонзила ногти себе в лицо, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я видела их души. Души обоих. Мать всегда знает…

Воздух покидал каюту, словно призраки высасывали его в темноте. Я задыхалась. У меня чесалось все тело, даже глаза; во рту появился горький привкус. Надо бы лечь, если не хочу заболеть.

Я снова попыталась обнять жену Ченг Чхата, но она оттолкнула меня.

— Почему не он? Бессердечные боги! Верните моих мальчиков! Возьмите мужа вместо них!

Она ударилась головой об пол. Я притянула к себе скорбящую подругу и принялась гладить ее, крепко прижимая к себе и пытаясь успокоить, а заодно успокоить и себя.

Невестка закричала в сторону двери, будто ожидая, что Ченг Чхат услышит:

— Я же говорила, что сюда нельзя возвращаться! Будь проклята эта страна! Будь проклят этот ублюдок! Получил свою славу и послал моих сыновей на смерть. На сме-е-е-ерть! — Она обхватила меня руками, выдавливая воздух из моих охваченных болью легких. — Не умирай хотя бы ты, — всхлипнула она. — Больше мне некого любить…

Я качала дорогую подругу на руках, вбирая в себя спазмы, сотрясавшие ее тело, пытаясь выдавить боль. Она прижалась своей щекой к моей и захныкала:

— Дитя мое…

На короткое мгновение я стала ее ребенком.

Небо в окошке каюты светлело и меркло почти незаметно; я потеряла счет дням. Луна завершила полный цикл и еще половину. Боль утихла, мыслями я витала где-то далеко, пока утешала подругу в ее горе.

Из всех новых для меня переживаний — найти дом среди изгоев, сидеть в присутствии императорских особ, встретиться лицом к лицу с могущественной женщиной-генералом, получить ранение в бою, — пожалуй, самым сложным оказалось это: быть нужной. При попадании пушечного снаряда либо погибнешь, либо получишь ранение, последствия легко предсказать. Совсем другое дело, когда тебя поражает любовь. Я думала, что потребность во мне наполнит мое жаждущее сердце, но все было не так очевидно. Любовь иногда грозит обернуться тюрьмой.

Моя жизнь теперь ограничивалась тем, что я кормила и купала невестку, обманом заливала лекарства ей в горло, пела колыбельные и успокаивала, когда она ворочалась во время сна. Внешний мир вторгался только в том случае, когда в каюту входил ее муж, и тогда мне приходилось придерживать подругу, которая вставала на дыбы, словно кобра.

Ченг Чхат никогда не разговаривал с женой в моем присутствии, но я подозревала, что сыновья стали лишь частью ноши, что легла на его плечи. Он молча скорбел, размышляя на трапе и пыхтя трубкой; правитель без королевства, он изучал обломки. которые некогда были его гордостью — его славным флотом.

Я заперла дверь, чтобы заглушить звуки рушащегося привычного порядка снаружи. Когда невестка спала, я сидела у иллюминатора и высматривала паруса в ожидании Ченг Ята. Услышав, как очередной сампан ударяется о борт, я отходила от постели подруги. Чаще это оказывалась добытая на берегу снедь: неспелые бананы, иногда коза или собака.

В одну ночь дезертировали два корабля, но каждый день прибывали новые джонки, без парусов и матросов, иногда с новостями. Однако не было ни словечка о Ченг Яте.

Совершенно новое чувство, что мне кто-то нужен, тяготило сердце. Жена Ченг Чхата, теперь хмурившаяся даже во сне, потеряла двух близких, в которых нуждалась и которые нуждались в ней, и осталась ни с чем, совершенно сломленная. У меня хотя бы кто-то был — но где же он? Чем дольше муж отсутствовал, тем сильнее тревога перетекала из разума в сердце.

Если бы Ченг Ят был рядом, он мог бы утвердить свое лидерство и восстановить дисциплину. Мне отчаянно хотелось поговорить с кем-то близким, кроме истеричной женщины. Но сверх того я скучала по своему мужчине — черт бы побрал этого ублюдка!

Какие бы боги, по его мнению, ни опекали моего мужа, я молила их вернуть мне Ченг Ята.

Однажды днем я сидела в каюте и перемалывала в порошок последних высушенных морских коньков — предполагаемое лекарство от безумия, которое до сих пор не оправдало надежд. Хотя, может, и оправдало: жена Чхата встала с кровати с такими сияющими глазами, словно проснулась от крепкого ночного сна. Она зашлась в приступе сильного кашля, потом ткнула пальцем:

— Семейный алтарь!

— Хочешь прогуляться по палубе? Это пойдет тебе на пользу. Да и мне тоже! — Я изо всех сил старалась казаться беззаботной.

Не удостоив меня ответом, она прошаркала к двери.

— Подожди, сначала прими лекарство, — попросила я, но она вышла наружу, прежде чем я успела добавить к порошку из коньков последние драгоценные капли вина.

Я отнесла чашку в маленький душный трюм у грот-мачты, предназначенный для духов предков. Пыль, которую жена Ченг Чхата подняла на выходе, искрилась в свете из люка. Вдоль передней переборки стояли деревянные фигурки, каждая из которых представляла предка рода Ченг. В дальнем конце виднелись две грубые резные фигуры из еще свежего дерева: мальчики верхом на тиграх.

Грязно-белая траурная накидка закрывала мою невестку с головы до колен. Она отбила поклоны каждому из сыновей, затем сунула руку в карман и вытащила кусочки вяленой рыбы. Теперь я поняла, почему подруга отказалась от еды прошлой ночью. Она разложила рыбу по жертвенным чашам.

— Сегодня никаких фруктов, мой старший сынок, а ты их так любишь! Никакой вкусной свинины, мой дорогой младший. Я так виновата. Я недостойная мать. — Она ударилась лбом об пол.

Мне хотелось схватить ее и взмолиться: «А как же я? Разве ты не заботишься обо мне? Пожалуйста, вернись ко мне из царства мертвых!»

Пусть у меня никогда не было ребенка, и уж тем более я не теряла детей, но я потеряла мать. Когда же скорбь наконец утихнет и моя подруга поймет, что нельзя плыть в обратном направлении? Вот если бы мертвые могли возражать, она могла бы выслушать хотя бы их.

Я бухнулась на колени рядом с ней, отбила три поклона идолам, а затем сунула жене Ченг Чхата лекарство из морского конька:

— Выпей, пока не остыло.

Быстрые шаги застучали по палубе у нас над головой. Возбужденные голоса пробивались сквозь переборки.

Я поднесла миску к ее губам:

— Пей давай!

Половина жидкости стекла по подбородку, но мне уже было все равно. Я поспешила вверх по лестнице.

С юго-запада показалась большая группа парусов — может, тридцать или больше. После почти двух месяцев жизни среди бесконечных похорон мое сердце впервые радостно забилось, когда я заметила малиновое пятно, едва различимое на таком расстоянии. Это был цвет боевого знамени Ченг Ята.

Сердце у меня сжалось при виде потрепанных кораблей, которые он привел. Я надеялась увидеть флот, гордо стоящий в бухте, а он собрал жалкие тридцать растрепанных аннамских рыбацких джонок и торговых суденышек.

Ченг Ят, казалось, постарел лет на десять за последние сорок с лишним дней. На лице появились новые морщины, глаза ввалились, волосы торчали во все стороны, как щетка. Заметно похудевший By Сэк-йи последовал за ним на борт.

Я шагнула к мужу и открыла было рот, чтобы выразить облегчение по поводу его возвращения, но не успела, поскольку с палубы посыпались оскорбления:

— Что, черт возьми, ты натворил? Нельзя по собственной прихоти захватывать гражданские суда!

Впервые после моего появления на борту я видела, как Ченг Чхат говорит или хотя бы двигается, и теперь он рычал, как будто его разбудили от дурного сна.

Ченг Ят поднялся по трапу со словами:

— Мои люди голодали!

— Тогда пусть они голодают как мужчины! Мы больше не гребаные пираты!

By Сэк-йи возразил:

— Попробуйте убедить местных прокормить собственный флот. Скорее тебе всадят в башку пику, чем поделятся курицей.

— Какие местные? — Чхат потряс куланом. — Что ты сделал?

Ченг Ят не сводил глаз с Чхата. Никогда еще я не видела такой дерзости у мужа в отношении двоюродного брата.

— Говори, что ты сделал! — Чхат ринулся вперед и мог бы ударить Ченг Ята, если бы тот не схватил своего разгневанного брата за ворот. Чхат был на полголовы выше моего мужа, но теперь они стояли нос к носу.

— Брат, мы набили животы моряков, — процедил Ченг Ят. — Если мне придется выбирать между служением этой… с позволения сказать, империи или служением своим людям, то я выбираю последнее!

Чхат поник.

— Есть новости об императоре?

— Слухи. Некоторые бродяги утверждают, что видели императорскую свиту, следующую через джунгли на север.

— Или это могли быть обычные солдаты, — добавил By. — Или вовсе семейство бабуинов.

Я ожидала новой вспышки гнева, но Ченг Чхат только покачал головой.

— Это все, что осталось… Никаких следов других? Генерал Поу? Куок Поу-тай?

Ченг Ят пожал плечами.

— Много обломков.

— Я видела Куока! — крикнула я им и описала, как он уплывал по реке Духов в разгар боя. Мужчины не стали комментировать.

Ченг Ят заглянул в каюту и сделал знак двум другим мужчинам внутри, а затем сказал мне:

— Поговорим позже. — Остальным он велел: — А пока не пускайте ее сюда.

Жена Чхата была рядом с алтарем предков, где я ее и оставила: она покачивалась на коленях перед своими мальчиками. Подруга казалась мне слишком сильной, чтобы сдаться, но ее рана была иного толка. Теперь, сорок дней спустя, у меня закончились лекарства, песни и трюки. Я оставила ее наедине с призраками и стала ждать на палубе.

Когда дверь каюты наконец открылась, Ченг Ят появился первым, подошел прямо ко мне и под руку повел в тихий уголок.

— Что же мне не положено было слышать? Что сказал великий адмирал?

— Мы ждем приказов от императорского двора.

— То есть будем торчать здесь, пока не сдохнем с голоду, ожидая, когда этот мелкий император…

— Женщина!..

— Ты же видел брата! Он в состоянии взять на себя руководство? Ты что-нибудь возразил?

Ченг Ят покачал головой.

— Правду о тебе говорят: вечно суешься в мои дела!

— Как бы не так! Разве это не мои дела тоже? Разве я не сражалась? Разве не получила ранение? Разве мне не стоит волноваться, что этот… флот — эти разношерстные обломки, которые вы называете флотом, — гниет без лидера? Твой брат опростоволосился! Его время закончилось. Ты должен взять на себя командование, пока тебя не опередили другие.

Ченг Ят знал, что я права, это читалось у него на лице. Он сказал, уже более сдержанно:

— Чхат все еще командир.

— Если ты так считаешь, то, по-моему, ты просто трус. Нет! Нет-нет, я не это имела в виду! — Я обвила его руками, не заботясь, что нас кто-то увидит. — Пожалуйста, не слушай меня.

К моему удивлению, он не отстранился, хотя и не ответил на объятия.

— Ты за этим отвел меня в сторонку?

Муж облизал губы, как часто делал, перед тем как сказать что-то нелицеприятное. Но какие бы слова ни вертелись у него на языке, он осекся при виде живого призрака.

Жена Ченг Чхата, шатаясь, поднялась по трапу в развевающихся траурных одеяниях. Ее муж оставался в каюте; значит, сейчас последуют крики и удары. Кто-то должен был ее остановить.

Но Ченг Ят оттащил меня.

— Она злая тетка, — буркнул он. — Так и не научилась принимать судьбу, хорошие ее повороты и дурные. Ты не в состоянии ей помочь.

Как я могла признаться ему — и самой себе, — что он прав? Что я чувствую себя беспомощной, бессильной помочь моей самой дорогой подруге. Ничто — ни нянька, ни молитвы, ни идолы, ни даже сушеные морские коньки или снадобья из мочевых пузырей чаек — не могло вылечить безумие.

И даже само мое сочувствие грозило лишь раздуть его пламя. Злой дух овладел женщиной, которую я любила, однако нечто противоположное вселилось в мужчину, который держал меня за плечи: решимость и что-то еще.

— Пойдем. Место женщины рядом с мужем.

Это те самые неуклюжие слова, которые он решился сказать? Прочел ли он у меня в глазах, что я скучала по нему, что за эти сорок дней привыкла только отдавать и снова отдавать? Каково будет что-то получить самой?

— Ты скучал по мне?

— Ты моя жена.

— Я не про это спросила. Ты по мне скучал?

Он покачал головой, закатив глаза.

— Я же сказал, что ты моя жена. Этого достаточно. Твое место на моем корабле.

Но мне было недостаточно. Сколько я ждала, чтобы услышать слова любви, — сорок дней? четырнадцать лет? всю жизнь?

— Но ведь ты скучал по мне, — настаивала я.

— Ай-я, женщина! Что за вопрос? Куда бы я ни брал тебя, приходится терпеть твой невоздержанный язык — перед другими капитанами, перед императорскими особами. Я позволяю тебе мараться о пушки, а потом плачу за твои прекрасные платья и цветочное мыло. И что взамен? Целая куча вопросов! Ни один мужчина не стал бы тебя терпеть, как я!

— Значит, ты и правда скучал по мне!

Он воздел руки к небу и застонал.

— Я тоже скучала по тебе, — промурлыкала я.

Все это время муж держал меня за руку. Напоследок он сжал мою ладонь и отпустил. Едва я проскользнула в каюту, чтобы собрать свои немногочисленные пожитки, как жена Ченг Чхата набросилась на меня и повалила на пол.

— Не-е-ет! Ты не можешь бросить меня!

Как она узнала? Может ли женщина, разговаривающая с призраками, читать мои мысли? Я превратила борьбу в объятия, прижав ее к себе с такой силой, что едва могла дышать.

— Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо.

— Я и так слишком многое потеряла!

Я поцеловала ее в щеку, почувствовав соленый вкус ее слез, и провела пальцами по поседевшим волосам любимой подруги, по шишкам и шрамам, скрытым под ними.

— Моя дорогая старшая сестра.

Она уткнулась мне лицом в грудь. Ее обкусанные ногти царапали мне шею.

— Ченг Ят не даст нам видеться! Он изобьет тебя!

— Ни за что, дорогая. Мы встретимся снова в Зянгбине. Только ты и я. Накупим шелков и мыла, отведаем вкусных яств и выпьем чаю со сладкими семенами лотоса у мадам Ли. Мы снова будем смеяться! Снова станем красивыми. Моя дорогая сестра, мы скоро увидимся.

— Нет! Нет! Нет! — Она отцепилась от меня, откатилась к стене и закрыла лицо. — Ты бросаешь меня! Нет!!!

Она превратилась в клубок, сплошь состоящий из локтей и коленок. Что бы я ни говорила и как бы ни пыталась, она не давала прикасаться к ней.

— Пошла вон отсюда! — кричала она голосом раненой тигрицы, тонущей в болоте. — Пошла вон, черт тебя побери! Уходи-и-и-и!

Я бросила последний взгляд на постаревшую, седовласую женщину в белой накидке, бьющуюся головой о стену, хотя уже не была уверена, кого она оплакивает: сыновей, погибшую родную сестру или, может быть, единственную подругу.

Ее крики рассекали воздух, как ржавое лезвие:

— Не бросай меня! Не бросай меня! Не бросай меня!

Мы наконец покидали эту жалкую бухту.

Ходили слухи о черных джонках повстанцев, которые патрулировали бухту, но наш флот, не получая новостей и приказов от императорского двора, решил отступить на север в ожидании распоряжений. Мы должны были разделиться на более мелкие эскадрильи и перегруппироваться в бухте Халонг, ниже по течению от столицы. Если бухта Халонг окажется слишком опасной, мы соберемся в Зянгбине.

Я молилась, чтобы в бухте Халонг нас поджидало достаточно опасностей.

С комом в груди я смотрела на отплывавший корабль Ченг Чхата. «Мы еще увидимся, — мысленно говорила я невестке. — Будем бродить по переулкам, по нашим старым тропкам. Жизнь снова наладится, вот увидишь, сестрица».

Днем позже пять наших джонок взяли курс на северо-восток, несмотря на сильный порывистый ветер: мы хотели, чтобы нас не было видно с побережья. Непогода, которая казалась сначала шквалом на южном горизонте, обрушилась на нас во всю силу. Волны и дождь, похожий на картечь, стегали по обшивке, а ветер грозил унести нас во внешний океан.

Шторм оставил джонки в пределах видимости острова на северо-востоке. Последний из наших пяти кораблей наконец остановился в мелкой бухте, котла солнце в изнеможении скрылось за краем мира.

Утром часть нашей команды высадилась на берег, а позже матросы вернулись с мясом и маниокой, а также с четырьмя мужчинами и молодой женщиной. Все незнакомцы были покрыты язвами, а девушка и вовсе без сознания.

— Принесите питьевую воду, — распорядилась я и спросила у одного из наших моряков: — Они местные? С кем-то сражались?

— Они наши. Китайцы, — ответил тот.

Оказалось, это люди из команды Куок Поу-тая. Как и мы, они отправились на север небольшой группой и стали единственными, кто выжил после нападения черных джонок повстанцев, а потом на целый месяц застряли на острове.

Мы с А-и перенесли девушку в каюту, покормили и обтерли настоем трав. Ее тело было обожжено до красноты и начало гнить, прозрачная жидкость вытекала из ран на шее и между ног. Только глаза, превратившиеся в узенькие щелки, реагировали на наше присутствие.

— Что с тобой случилось? — спросила я.

Она прочистила горло и заговорила тихим голосом, скорее похожим на мышиный писк, таким слабым, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Они меня держали. Их было много, и они по очереди… — Она отвернулась, и ее вырвало только что выпитой водой. Кашель превратился в спазмы, и она снова задрожала.

Когда припадок прошел, девушка слабо указала на шрам на шее.

— Потом меня порезали.

— Дайте мне еще чистой воды, — велела я и, спотыкаясь, вышла наружу. Настала моя очередь исторгнуть содержимое желудка.

Посреди ночи Чёнг Поу-чяй прошептал через дверной проем:

— Погасите фонари. Прямо сейчас. Приказ Ченг Ята.

Я потушила фонарь и присоединилась к Поу-чяю на трапе. Он дал мне знак пригнуться пониже и ткнул пальцем.

Черный силуэт корабля медленно плыл через устье бухты, за ним еще один и еще, четвертый, пятый и шестой. К счастью, луна спряталась за хребтом, и мы притаились в густой тени. Не было слышно ни дыхания, ни кашля, пока призрачный патруль не исчез в ночи.

Утром мы нашли девушку свернувшейся в клубок и уже окоченевшей. Поу-чяй подвез нас к берегу, где построил импровизированный алтарь из коряг и камней, а мы со спутниками бедняжки вырыли могилу. Правда, казначей отказался сходить на берег, чтобы возглавить церемонию погребения.

— Она чужая, — объяснил он.

Вернувшись на корабль, я направилась прямо к Ченг Яту.

— Хочу выбраться из этой долины смерти.

Муж покосился на меня.

— Да мы все, в общем, не против.

На четвертый день на острове, снова жаркий и утомительный, мыс обогнул одномачтовый ялик и тут же попытался бежать, но несколько мушкетных выстрелов заставили его пассажиров передумать. Под неистовый лай их собаки мы подняли двух мужчин из ялика на борт. Они утверждали, что являются смотрителями острова, и сетовали, что мы обчистили их сады-огороды. Ченг Ят спросил островитян о передвижении кораблей повстанцев, но те несколько дней не видели никаких черных джонок.

Прежде чем отпустить хозяев ялика, Ченг Ят велел им подождать. Через минуту Поу-чяй выскочил из трюма со связкой монет и бросил их в лодку.

— Мы не пираты, — пояснил Ченг Ят.

В один из ослепительно жарких дней, когда начало казаться, что мы уже долгие месяцы ползем вдоль побережья, наши джонки обогнули длинный скалистый остров и оказались перед широким водоемом на фоне нефритовых холмов, гладким, как зеркало, над которым нависали бесчисленные зеленые скалистые островки. Я наклонилась над носом судна, завороженная собственным отражением.

— Залив Халонг! — объявил тхаумук. Здесь флот планировал перегруппироваться. Тем не менее, кроме нас, единственными судами оказались те, что занимались ловлей креветок.

В остальном бухта была пуста и безмолвна. Три белых каменистых утеса, торчащих из воды в ряд, напомнили мне надгробия.

Мы пересекли пространство между двумя островами, перебравшись во внутреннюю часть залива. Здесь на воде покачивались несколько рыбацких лодок, люди забрасывали сети с берега, но никто не даже не шелохнулся при нашем появлении, как будто мы были невидимками. Деревня располагалась по обеим сторонам узкого залива на северной стороне. Здесь мы собирались пополнить запасы провианта и узнать новости про наших соотечественников.

Подход усеивали скалы и валуны; из воды торчали заградительные пики. Мы подошли на расстояние крика к паре рыбаков на бамбуковом плоту Поу-чяй, балансируя на поручнях, крикнул на ломаном аннамском:

— Здравствуйте! Нужен провожатый! Можете показать дорогу?

Рыбаки на плоту повернули головы и застыли на долгое время, которого хватило, чтобы смерить нас враждебными взглядами, после чего снова вернулись к своим сетям.

— Мы бросаем здесь якорь и пересаживаемся в лодку, — распорядился Ченг Ят.

В кои-то веки мне не хотелось сойти на сушу, но муж нуждался во мне, поскольку я владела азами аннамского. Я прихватила кинжал, который он вручил каждому из нас, и аккуратно засунула ножны за полу халата.

— Как мы пополним запасы провианта без денег? — поинтересовалась я.

Ченг Ят истощил наш запас серебра, когда из гордости пытался, по настоянию Ченг Чхата, доказать, что мы по-прежнему защитники Аннамской империи, а не просто какие-то пираты.

— Нам не нужны деньги, — заявил он. — Мы же флот!

Поу-чяй причалил и остался сторожить сампан. Я чувствовала, как сотни глаз следят за мной, пока я поднимаюсь по скользким каменным ступеням следом за Ченг Ятом, казначеем и двумя матросами.

Причал усеивали сети и обломки древесины, земля была скользкой от рыбьего жира. Мужчины торчали в дверях лавок, ковыряя в зубах, и даже не собирались нас поприветствовать или отступить в сторону, пока мы искали товары, которые могли там пригодиться на корабле. В конце концов я спросила толстяка перед столярной мастерской, где можно купить рис. Он ткнул в сторону большим пальцем. Мы прошли по узкому переулку и оказались на рыночной улочке, заполненной покупательницами в темных брюках и конических шляпах; никаких платьев аозай в поле зрения. Мы прошли мимо нескольких заманчивых витрин с фруктами и кабачками, свиной вырезкой и острой пастой из креветок. Но, в отличие от рынков Зянгбина, ни один продавец не пытался остановить нас, никто не махнул нам рукой, не улыбнулся, дескать, купите у меня.

Ченг Ят кивнул в сторону лавки в центре квартала, где среди бочек с рисом и кувшинов с маслом возлежал мужчина в драной синей рубашке и штанах. Торговец лениво встал, сложил руки на груди и спросил на ломаном кантонском диалекте: «Что покупаешь?»

Я ответила на аннамском, перечислив количество риса, соли, масла и уксуса. Продавец каждый раз кивал, затем указал на корзину с увядшими овощами. Не спрашивая Ченг Ята, я добавила их в заказ. Несколько любопытных местных жителей собрались позади нас, чтобы поглазеть.

Из магазина вышла женщина со счетами в руках. Бусины звенели у нее под пальцами. Наконец она озвучила итоговую сумму.

Ченг Ят вытащил из кармана новенькую официальную печать.

— Я поставлю свою печать. Местные власти возместят вам расходы.

Перевод не потребовался.

— Нет. — Лавочник оскалил почерневшие от бетеля зубы. — Наличные, серебро, золото.

— Я адмирал Ченг из Имперского флота Аннамской империи. Моя печать имеет силу.

Лавочник прикусил губу будто сдерживая смех. Я повторила, как могла, те же слова на аннамском диалекте.

Жена лавочника зашлась хохотом, напоминающим собачий лай. К ее веселью присоединилась и значительная толпа зевак. Я забеспокоилась и нащупала кинжал под халатом.

— Аннама больше нет! — крикнул голос из толпы.

— О чем вы? — остолбенела я.

Лавочница засмеялась еще громче.

— Больше нет никакого императора, — заявила она, чиркнув пальцем по шее. — Мальчика-императора посадили в клетку и увезли.

С дрожью в голосе я перевела ее слова Ченг Яту, сомневаясь, что правильно расслышала. Кто-то дотронулся до моего плеча. Долговязый мужчина продемонстрировал полный рот потемневших зубов.

— Ты не знаешь? — спросил он на кантонском диалекте, запинаясь. — Император связать руки-ноги. — Он изобразил, будто железные обручи смыкаются вокруг запястий, затем раздвинул ноги и вытянул руки над головой. — Раз, два, три, четыре… — Следующее слово он произнес на родном языке, а я повторила на кантонском диалекте: — Слоны.

Дальше можно было не объяснять. Я не хотела представлять себе страшную картину, но островитянин постарался изобразить ее во всех красках, вытянув руки вверх с притворной болью в лице.

— Слоны идти. Император Тоан стал раз-два-три-четыре штуки.

Это вызвало смех в окружающей нас толпе.

— Они лгут, — пробормотал Ченг Ят.

Высокий мужчина ткнул в него пальцем.

— Я не лгу! Династия Тэйшон конец! Вы, китайцы, конец! Вот наша страна!

Вокруг закипал сердитый ропот. Нас полностью окружили. Если бы мы вытащили оружие, это означало бы верную гибель. Казначей заметно дрожал. Я попыталась скрыть свой страх, а Ченг Ят шагнул к торговцу.

— Независимо от того, кто на троне, я все еще адмирал флота. Вы должны снабжать мои корабли.

Долговязый перевел сказанное аннамцам, не скрывая сарказма в голосе.

— Нет Тэйшон. Нет флота. Нет армии. — рявкнул торговец. — Нет адмирала. Нет генерала.

От последнего слова что-то напряглось у меня внутри. Я выпалила:

— А генерал Буй Тхи Суан? Женщина-генерал?

Долговязый повысил голос, перекрывая гул толпы:

— Она хочет знать о госпоже, что командует слонами! — Аннамец схватил большую тыкву из корзины и поставил передо мной. — Вот госпожа-генерал. — Он занес над тыквой ногу и пояснил, похлопав себя по ляжке: — Слон.

Затем он с силой опустил ногу. Тыква лопнула с тихим хлопком. Долговязый растоптал ее пяткой в мягкую оранжевую кашицу, а зрители смеялись и улюлюкали. Я попятилась, чтобы не испачкаться.

Жена лавочника ткнула Ченг Ята в грудь.

— У китайцев нет денег, китайцы прочь! Нет больше Тэйшон. Нет больше флота. Нет больше Аннам! Новая страна сейчас. Называется Юэ…

— Вьетнам, — поправил ее муж.

— Пора вам, китайцы, прочь! — заявил палач, «казнивший» тыкву.

Женский голос в толпе повторил:

— Идите домой, китайцы! Прочь!

Толпа сжималась вокруг нас, скандируя:

— Вьетнам! Китайцы вон! Вьетнам! Китайцы вон!

В такт своим крикам они били в горшки. Какой-то парень размахивал рыбацким ножом. Я сжала руку Ченг Ята: нельзя, чтобы из-за его гнева мы оказались в заведомо проигрышной ситуации. Он обнял меня и повел вместе с остальными сквозь толпу.

— Вьетнам! Китайцы вон! Вьетнам! Китайцы вон! — неслось нам вслед.

Что-то мягкое и гнилое ударило меня в шею. Когда мы бежали к пристани, какой-то продавец помахал нам рукой:

— Что-то покупаете?

Наконец-то показались знакомые зеленые острова. До Зянгбиня было рукой подать. Ветер трепал мне волосы; впервые за несколько месяцев с плеч упал тяжелый груз: я возвращалась домой.

Что бы ни творилось в мире, Зянгбинь оставался убежищем, перевалочным пунктом, не зависящим ни от какой власти. Мы могли бы начать все заново, став сильнее прежнего вместе с Ченг Ятом, играющим более активную роль; возможно, он даже перехватит бразды правления у своего брата. Я могла бы открыть собственное предприятие — мыловаренную мастерскую! — и пополнила бы ряды успешных участников этого необычного торгового общества. Моя подруга, жена Ченг Чхата, присоединилась бы ко мне, и две сильные женщины составили бы конкуренцию любому мужчине.

Такие мысли теснились у меня в голове, пока мы подплыли к грязевым отмелям в устье реки. По равнинам рыскали собаки; хижины стояли пустые, без людей. Я ощутила едкий запах дыма.

Мы сделали первый поворот. Почти мгновенно затрещали паруса. Горячий ветер пронесся по палубе, обжигая глаза. Песок заскрипел на зубах. Я вытерла лицо и обнаружила, что ладони у меня черные. Мы попали под дождь из пепла.

Набережная лежала в руинах. От огромного зала рыбного рынка остались только обугленные столбы, напоминающие темных часовых. Некогда знакомые склады превратились в угольные скелеты, ненадежно накренившиеся над водой.

Наш корабль пробирался мимо города-призрака через масляные пятна и обломки. Обвалившиеся крыши, разбитая черепица. В тех стенах, которые асе еще стояли, зияли дыры от пушечных ядер. Столбы дыма пересекались над склонами холмов. Городской канал, обычно забитый судами всех размеров и форм, превратился в кладбище разбитых, тлеющих корпусов и сожженных до черноты мачт. Некоторые казались почти знакомыми, как призраки прошлого.

Откуда-то с северной стороны раздался приглушенный взрыв, следом взметнулось белое облако дыма. Черепица с грохотом полетела на землю. Стена рухнула с почти человеческим стоном, хотя на улицах не появилось ни человека, ни даже собаки.

Мой дом, моя гавань — моя мечта! — исчезли в уродливом черном дыму. Куда теперь деваться? Что делать? Мне нужно было на что-то опереться, но глаза у меня щипало от слез и дыма. Я ничего не видела. Спотыкаясь, на ощупь нашла Ченг Ята: он облокотился на поручень, неподвижный, как идол, и сосредоточивший внимание на береговой линии. Я плюнула на пальцы и протерла глаза.

Главный храм лишился крыши; его внешние стены потрескались, но выстояли. Перед ним посреди площади одиноко высился деревянный столб наподобие тех, куда подвешивали хлопушки во время праздников, с развевающимся наверху знаменем и веревкой, хлопавшей по бревну.

Ченг Ят дал сигнал причалить. Корпус чиркнул по дереву и голым камням. Моряки стояли неподвижно, как скалы, держась за швартовы, но не пытались высадиться на берег.

Тошнота подступила к горлу.

То, что выглядело развевающимся на столбе знаменем, оказалось развернувшимся тюрбаном. Покачивающаяся внизу веревка обернулась мужской косой, свисающей с отрубленной головы — сморщенной и черной, но по-прежнему узнаваемой.

Ченг Чхат смотрел в пространство сквозь темные пустые глазницы.

Скрип корпуса, скребущего о причал, крики экипажа и, главное, трубный стон, напоминавший крик раненого быка, который вырвался из горла Ченг Ята, — все слилось в сплошной жгучий ужас. Мой взгляд метался вправо и влево, обыскивая улицы, переулки и дверные проемы в поисках еще одной головы, еще одного тела. Но моя подруга не имела значения для тех, кто оставил нам это ужасное послание.

— Вытащите нас отсюда! — крикнул Ченг Ят.

Ноги у меня словно бы растаяли. Колени коснулись слоя пепла на палубе. Завыли лебедки. Мужчины выкрикивали приказы, весла хлопали по воде. Я снова и снова билась головой об пол, пепел и желчь облепили мне язык, а горло сжалось так, что стало трудно дышать. Я старалась не думать о том, что повстанцы сделали с пленными женщинами, что они сделали бы с моей старшей сестрицей, будь она еще жива. Мне не хотелось вспоминать, какой я ее видела в последний раз: побагровевшее лицо, руки, хватающие воздух, перекошенные губы, умоляющие — точно так же, как теперь я молила в ответ, взывая к ней, к Зянгбиню, к мадам Ли, к продавцу мыла, к девушкам в красивых аозай и всем моим прекрасным мечтам:

— Не бросай меня!

Мы снова стали пиратами. Ченг Ят возглавил разношерстную группу из пяти джонок — иногда количество доходило и до двенадцати, — дрейфующих вдоль побережья и судоходных путей в районе дельты Жемчужной реки. Один пиратский налет был похож на другой, и захваченные деревни ничем не отличались друг от друга. Я и оглянуться не успела, как прошел год с нашего бегства от руин Зянгбиня.

Со временем стало легче гнать от себя мысли, разве что во снах лица мертвых мерцали, как голубое пламя, которое нельзя было потушить, только залить вином. Я, как и прежде, заполняла свои дни тем, что обслуживала пушки, хотя у меня и не было настроения.

Нельзя плыть вспять. Так ведь говорила A-и? Лучше подходит выражение «плыть в никуда»: именно этим мы и занимались. Мне этого было достаточно. Вьетнам научил меня не предаваться тщетным мечтам о чем-то большем. Желания, как я поняла, могут нести погибель.

Однажды холодным утром мы плыли вверх по широкому лиману, окруженному невысокими извилистыми холмами.

Я взяла себе кашу на завтрак и собралась вернуться в каюту, когда сердце вдруг забилось от ощущения опасности. Мы были в неприятной близости к скрытой песчаной отмели, простирающейся от восточного берега. Солнце било прямо в глаза, я почти ничего не видела. Но знала, что отмель там.

Мне было известно это место.

Плошка выпала у меня из рук.

Роща на повороте отбрасывала тень столь же знакомую, как моя собственная. Сзади тянулись густые мангровые заросли. Цапли взлетали с деревьев — белые призраки на фоне бледного неба.

Я знала этих птиц — или, по крайней мере, их родителей, бабушек и дедушек.

Рулевой как раз вовремя обвел нас вокруг отмели.

— Нет! Не туда! — закричала я, взбежала по трапу, спустилась на нос к рулевому колесу и наконец отыскала Ченг Ята, сидящего на корточках рядом с Чёнг Поу-чяем у алтаря на носу. — Нужно развернуть корабль! — завопила я громче, чем следовало.

Ченг Ят прервал молитвенную церемонию, которой они были заняты, и вопросительно посмотрел на меня, изогнув бровь.

— Не надо пересекать излучину реки. Нам туда нельзя!

Ченг Ят взглянул на Поу-чяя:

— У нас на корабле новый капитан?

— Разве ты не видишь, где мы? — Я схватила мужа за плечо, от чего он рассердился. Поу-чяю, по крайней мере, хватило ума отпрянуть в сторону.

— Конечно, я знаю, где мы находимся, — буркнул Ченг Ят. Из-за мыса появился сампан и прошел достаточно близко, чтобы мы заметили ребенка, выползающего из-под навеса. Я, наверное, общалась с его отцом, но не хотела видеть его сейчас. Действительно ли Ченг Ят узнал это место? Помнил ли он его название? Неужели он совсем не воспринимает чужие чувства, такие сильные, что сейчас они могли бы просвистеть по воздуху, как раскаленная картечь, и разорвать на клочки его холодное сердце?

— Может быть, твой отец вернулся. — Один уголок рта Ченг Ята изогнулся в улыбке. — Сможешь отомстить.

Конечно, я думала об этом тысячу раз. Я знала, что, если найду отца, Ченг Ят позволит причинить ему любые мучения, какие только пожелаю. А я рассядусь с комфортом, как королева, и буду смотреть, как подлый родитель умоляет меня о прощении, пока от его бровей, носа и пальцев отрезают по кусочку.

Вместо этого я сама взмолилась:

— Пожалуйста, не вези меня туда! Моих плохих воспоминаний и так хватит на десять жизней! К тому же… — Я не закончила фразу, но он, должно быть, понял мою мысль по глазам: «Ты отлично знаешь, что еще там случилось. Я не хочу снова возненавидеть тебя!» Я крикнула рулевому: — Разворачивайся!

Ченг Ят казался искренне ошеломленным. Он думал, что преподносит мне сюрприз, но просто не понимал моих чувств. Я не хотел вернуться в ту жизнь, даже на половину удара сердца, даже чтобы разрушить прошлое раз и навсегда.

Я спустилась в ближайшую кладовую, где заперлась, заглушив звуки, запахи и призраки Санвуй. Обняв колени в темноте, я видела огромные глаза девочки, сборщицы моллюсков. Что, если бы мы поменялись местами? Что, если бы я оказалась на шаг быстрее и проскользнула внутрь храма? Где бы я была сейчас? Как одно мгновение может изменить вашу жизнь!

Я так дрожала, что опасалась разнести корабль на кусочки, и тут услышала спор между Ченг Ятом и Чёнг Поу-чяем.

— … Нет причин идти туда сейчас.

Мне стало интересно, почему Поу-чяю не все равно.

— Кто отдает приказы на этом корабле? — возмутился мой муж. — Не она. И не ты.

Мы, видимо, подплыли совсем близко. Было слышно, как кричат птицы в мангровых зарослях. Я взялась за поручень, но передумала. Нет, не позволю себе смотреть. Вдруг какой-нибудь местный пунши узнает меня в лицо и растрезвонит всей деревне: «Сэк Йёнг — та шлюха, помните, черепашье отродье — теперь пиратка!»

Течение сместилось подо мной; нижняя поперечина застонала, как при повороте судна. Мы с грохотом прошли через небольшую полосу, где гладкая вода бухты встречалась с бурным течением широкого канала. Я тысячу раз преодолевала этот участок в отцовской лодке.

Я отсчитала десять сильных ударов сердца до того места в канале, где, в зависимости от ветра, мы должны были войти в широкую лагуну.

Еще десять ударов, но корабль держался того же курса. Мы плыли мимо. Ченг Ят не причалил, но и не поддался на мои уговоры. Никто не потерял лицо.

Я лежала скрючившись, как рак-отшельник в своем панцире, пока мы не оказались далеко за пределами моих уродливых, уже изрядно сморщившихся воспоминаний.

Много ночей спустя меня мучил озноб в мышцах и костях. Я день и ночь глотала горькое лекарство, опасаясь, что подхватила кашель, поразивший половину экипажа.

Я потянулась закрыть окошко, но казначей заставил меня оставить его распахнутым, чтобы в каюту проникал свет. Луна была почти полной, небо ясное и холодное. Я укуталась в одеяло, обмакнула кисть в чернила и провела две горизонтальные черты в левом верхнем углу[65] листа бумаги.

— Неправильный порядок, — возразил казначей.

Тогда я начала заново с короткой откидной влево. Я не планировала продолжать обучение чтению и письму, просто решила воспользоваться подвернувшейся возможностью: я поймала казначея на при карман и ван и и чужого серебра и в обмен на молчание попросила обучать меня.

Я копировала слово, пока не дошла до конца столбца.

— Что я велел тебе написать? — буркнул казначей. — «Бык». — Он схватил бумагу и встряхнул ее. Чернила потекли по странице, испортив мою работу. — Тогда почему ты накалякала «полдень»[66]?!

— Дай сюда. Напишу правильно.

Кто-то постучал в дверь каюты и приоткрыл ее. Заглянул матрос.

— Потушите свет. Приказ капитана, — сказал он, а затем сообщил казначею: — Вас ищет капитан.

— Что происходит? — спросила я.

— Ночной налет, — пояснил матрос, выходя вслед за казначеем.

Я накинула плотный халат и вышла на трап.

От ветра загорелись огнем уши и закружилась голова.

Мужчины внизу говорили шепотом. Лебедки молчали, сампан опускали вручную. Далекие огни зависли над собственными слабыми отражениями: видимо, рыбаки, которые ловят креветок, трудились всю ночь. Я представила аромат вареных креветок с утра пораньше, но удовольствие сменилось кисловатым привкусом в горле. Джонка нырнула вниз. Желудок сжался.

Я добралась до поручня как раз вовремя. Меня вывернуло наизнанку за борт.

Что-то холодное прикоснулось к запястью. Раскрыв глаза, я увидела смутный силуэт, который постепенно превратился в старика с густой седой бородой, похожего на паука. Горло мне забила мокрота, пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла спросить:

— Вы кто?

A-и ответила откуда-то из-за спины старика:

— Человек с лодки, которая занимается ловлей креветок. Знаком с китайской медициной.

Два пальца надавили мне на щеки, оттянув веки, чтобы лекарь мог заглянуть мне в глаза. Потом он велел мне повернуться на бок.

— Мне нужно осмотреть твою нижнюю часть спины и живот.

A-и ответила за меня:

— Она не пугливый цыпленок. Вперед, смелее.

Кончики пальцев старика напоминали холодные каменные пестики. В каюту вошел кок, поставил кувшин и сказал:

— Зовут знахаря.

— Придет, когда тут закончит, — отмахнулась А-и. — Убирайся. От твоего уродливого лица ей станет только хуже.

Старик перевернул меня на спину и стал тыкать туда-сюда в живот, кряхтя даже громче меня. Встревожившись, я нетерпеливо спросил:

— И что там?

Лицо лекаря ничего не выражало, зато A-и до странности смутилась.

Когда знахарь сжал мне талию, я рявкнула:

— Ты не собираешься сказать мне, что случилось?

— Тс-с! Лежи спокойно, тогда я смогу определить, мальчик это или девочка.

Я не дышала, казалось, двести лет, пока до меня доходил смысл его слов. Это невозможно. Только не со мной. Я была так осторожна — большую часть времени.

— Это чушь! Убирайся отсюда! Нет, погоди-ка! — Я потянула старика за рукава и прошептала: — Аконит. Сможешь достать?

Многие знакомые девушки избавлялись от плода с помощью этой редкой травы. Все, кроме одной, оправились от последствий, и ни один нежеланный ребенок не появился на свет.

— Пожалуйста, я заплачу. Только не говори никому!

Глаза знахаря наполнились отвращением. Он вырвался и засеменил к двери.

— Погоди, — остановила его А-и. — Мальчик или девочка?

Старик пожал плечами.

— Может, ягненок. Будет блеять, как эта овца.

— Верни его, — велела я А-и, но знахарь уже был таков.

От Ченг Ята, который ввалился в каюту, разило так, будто он поднял достаточно тостов, чтобы отметить появление сотни сыновей. Из-за этого и резкого запаха вареных креветок с камбуза пришлось высунуться в окно, где меня долго рвало.

Муж затащил меня обратно в каюту с широкой улыбкой. Как мне сказать ему — и вообще хоть кому-то, — что я не хочу этого ребенка? Как притвориться счастливой? Но я не посмела испортить радость капитану.

— С чего такой испуганный вид? Это я, твой муж.

— Уходи. Мне нужно побыть одной.

— У тебя будет еще много времени. А сейчас мы празднуем. — Он поднес к моим губам фляжку с вином и попытался влить жидкость мне в рот. Я так сильно тряхнула головой, что бутылка вылетела у Ченг Ята из рук. Он поднял ее, сделал глоток, затем разжал мне челюсти: — Пей! Желаю тебе счастья! Ты подаришь мне сына!

Вино подействовало быстро. Неужели старик действительно сказал, что будет мальчик? Проклятый старый пес! В любом случае это не имело значения. Мальчик, девочка, змея или лиса, я не хотела, чтобы неведомое существо росло внутри меня, не хотела раздуться, как рыба фугу. Я почти забыла, что когда-то у меня были мечты, от которых в проклятой роли матери пришлось бы отказать навсегда.

Место для ребенка нашлось в моем чреве, но не в сердце.

На следующее утро я забаррикадировалась в каюте. Понимая, что меня ждет, я не собиралась так легко сдаваться. В дверь по очереди постучали матрос, как и A-и, предлагая еду. Но, несмотря на голод, я не купилась на их уловки и не открыла. В конце концов, однако, мне не удалось преодолеть физиологические позывы: такую нужду не справишь в кувшин. Подождав, пока суета снаружи стихла, я выползла и тихо, как мышка, прокралась в уборную, где постаралась как можно быстрее закончить все дела.

Когда я вышла из-за загородки, меня ждал Ченг Ят. Он повел меня, точно осужденную, в трюм между рубкой и оружейным складом. Это были врата в мое личное чистилище — помещение, куда, по традиции, меня заключат с сегодняшнего дня и до того момента, как ребенку исполнится месяц.

— Я не буду тут жить, — процедила я сквозь стиснутые зубы. Казалось, вся команда высыпала на палубу: матросы делали вид, что заняты делами, но явно ждали очередного взрыва от вспыльчивой жены капитана. Может быть, он сам приказал им быть рядом, зная, что в случае нарушения традиции меня обвинят в том, что я прокляла корабль.

Не заставляй меня драться с тобой, — тихо произнес он.

Тут он разумеется, был прав: в этой битве мне ни за что не выиграть. Я вырвала руку и поставила ногу на ступеньку, сказав достаточно громко, чтобы меня услышали все присутствующие:

— В любом случае я только рада, что не придется несколько месяцев терпеть твое дурное дыхание!

В каюте, однако, оказалось куда лучше, чем я ожидала. На полу лежала свежая циновка и такое новое одеяло, что я даже задалась вопросом, не для этой ли цели его припасли. Все поверхности каюты заново выровняли и зашпаклевали. Теперь это был самый чистый и сухой отсек на корабле. Я уже готова была возблагодарить Ченг Ята, но быстро смекнула: сквозняки недопустимы, не то ребенок родится слабым. Муж думал не обо мне, а о драгоценном наследнике. К черту капитана и всех остальных с их дурацкими суевериями!

Одежду и личные вещи, выстиранные и вычищенные, принесли в такой новой корзине, что местами прутья были даже зеленые. После того как мне дали кашу и воду, я попросила не беспокоить меня.

Отодвинув бочкообразный керамический табурет, я села на пол, щупая живот в поисках комка или другого признака, указывающего на нечто, растущее внутри, но, конечно, для этого было слишком рано. Внешне я пока не изменилась. Какой смысл запирать меня так рано, бросать в склеп, пока я не буду готова родить и переродиться сама? Да, именно такое чувство горело в груди, как кусок угля: меня похоронили заживо.

Несколько дней я просидела одна в темноте; мой мир ограничивался только звуками и осязанием. Каждое легкое движение корабля, каждый визг цепи или скрип руля проникали мне в уши, ягодицы и спину, словно на меня кричали. Я вздрагивала от каждой волны, которая била в корпус, как будто она грозила вот-вот затопить меня.

Еду и воду доставляли дважды в день. При желании мне дозволялось проводить дни на палубе, но даже во время беготни в уборную, когда больше не было сил терпеть, я быстро уставала от внимания и советов.

Не поднимайся туда, это опасно. Простудишься. Подхватишь лихорадку.

Нельзя есть баранину. Никаких крабов и креветок. Дыни, бананы, папайю и манго беременным нельзя!

Нет. Нет. Нельзя!

Я хотела крикнуть в ответ, что могу сама позаботиться о себе, но вместо этого торчала в каюте наедине со своими бешеными мыслями. Мне никак не удавалось осмыслить столь внезапные перемены, что произошли со мной. Я собиралась стать матерью.

Мать…

Кто-то будет так меня называть.

Мальчик или девочка. Старый знахарь так никому и не сказал пол ребенка, даже Ченг Яту. Меня бы уважали наравне с богами, роди я сына. Я наконец заслужила бы особое место в обществе морских разбойников, как мать драгоценного наследника мужского пола. А если нет? Достаточно вспомнить унижения, которые пережила моя мать, чтобы понять: для такого человека, как Ченг Ят, солнце и луна столкнутся и испепелят мир, если я не рожу мальчика. Причем виновата буду только я, недостойная жена, нарушившая правило трех послушаний: женщина до брака слушается отца, после свадьбы — мужа, а после смерти мужа — сына.

Как будто смерть мужа предопределена. Как будто мужчины к любой момент могут продать и похитить меня, надpyгаться надо мной, а потом еще и умереть на мне.

Я шлепнула себя по животу, словно давая пощечину ребенку: «Я не хочу тебя! Я не хочу тебя! Я не хочу тебя!»

Мальчиков вырывали из рук, бросали в бой — если они не бежали туда по собственной воле, — чтобы материнское сердце обезумело.

«Я не хочу тебя!»

Мальчики превращались в мужчин, которые дрались и пили, продавали девушек и воровали женщин.

Кулак вонзился в живот: «Я не хочу тебя!»

Но тут я перехватила собственное запястье и приказала себе остановиться. У меня все плыло перед глазами, хотя корабль не двигался. Я тяжело дышала, глубоко вдыхая и с шумом выдыхая, пока буря в голове не утихла.

Хотела бы я тебя, будь ты девочкой?

Дочь никогда не отнимут у меня, ни за какие деньги мира, не заставят выйти замуж против ее или моей воли. Моя дочь научится обращаться с ружьями и мечами, а если мне не удастся найти слона, куплю ей лошадь или осла.

Я откинулась назад и погладила того, кто поселился внутри: «Если тебе всенепременно нужно выползти у меня между ног в этот ужасный мир, пусть хотя бы боги сделают тебя девочкой».

Однажды утром я проснулась поздно; разум был ясным, как осенний воздух. Болезненные ощущения ушли. Только когда я встала и потянулась, легкая боль в ногах напомнила мне, что я ношу ребенка. Меня влекло к свету, свежему воздуху и еде. Я была голодна как собака.

Похоже, мы стояли на якоре у необитаемого скалистого берега, но кораблей было слишком много — видимо, не только наша эскадра. Кок сунул мне в руки миску с кашей, но я оттолкнула ее.

— Опять вяленая рыба? Каждый день одна бесконечная рыба. У нас остались креветки?

Кок улыбнулся в ответ.

— Ах, Ченг Ят-соу, тебе стало лучше, поздравляю! Но ты же понимаешь, что тебе нельзя…

— Мне все равно, что можно и чего нельзя! Если ребенок родится с румянцем из-за того, что я ела креветки, — кстати, я в такое не верю! — это жертва, которую дитя сочтет за честь принести во имя своей матери. Заодно добавь черного кунжута!

— У нас нет черного кунжута, и тебе нельзя…

— Думаешь, я ничего не знаю? О том, чем ты занимаешься! Так что давай сюда чертову кашу с рыбой!

Я вела себя грубо, но у меня было оправдание: я слабая будущая мать, слегка обезумевшая от беременности. Пусть окружающие страдают.

Единственным человеком, с кем можно было поговорить по душам, оставалась А-и. Я нашла ее у борта рядом с кучей обрезков ткани после изготовления тапочек.

Старуха узнала меня по тени. Взглянув на выкройку, она заявила:

— Ах! Наконец-то встала. Вовремя. Давай. — Она протянула мне разделочный нож и провела пальцем по свиной шкуре, на которой уже сделала грубую насечку по форме подошвы обуви. — Руки судорогой сводит. Ты пока закончи, а я сейчас дам тебе кое-что.

Я не стала, как обычно, придумывать отговорки, а просто подождала, пока старуха осознает свою ошибку, что не заняло много времени. А-и в ужасе выхватила у меня нож:

— Ай-я! Тебе ведь нельзя трогать лезвия! — Она залезла в свою сумку и выложила мне на колени пару крошечных туфелек-пинеток. — Если сочтешь их слишком простыми, можно дополнить вышивку вот тут и рядом с пяткой.

Туфельки вовсе не выглядели простыми: алый вьетнамский шелк — значит, А-и тоже делала покупки в Зянгбине! — с желтой каймой вокруг подошвы Замысловатые линии вышивки тянулись от пятки к мыску, превращаясь на пальцах в смеющиеся тигриные пасти. Я прижала руку по рту, пораженная не только красотой обуви: мне вдруг явственно представились брыкающиеся крошечные ножки моего ребенка в этих пинетках.

— Это… настоящее сокровище, — пробормотала я.

— Ха! Готова признать, что они слишком милы, чтобы отказаться от такого подарка. Ай-я! Твоя каша сейчас остынет и превратится в клей. Ешь!

Я сунула в карман жилетки пинетки — такие драгоценные, что мне казалось, будто я их украла, — а затем набросилась на комковатую кашу и отсыревшую рыбу. А-и продолжила вырезать подошвы, на этот раз для взрослой обуви.

— Чей там флот? — спросила я. — Вряд ли все это наши корабли.

— Ой, и не говори. Но ты встретишь командующего раньше, чем захочешь, и пожалеешь об этом.

— Тогда подготовь меня.

— Не говори, что я тебя не предупреждал. Это старый козел, генерал Поу.

— Пожалуйста, больше никаких генералов!

А-и разжевывала край свежесрезанной свиной кожи, процедив что-то сквозь зубы.

— Ни слова не поняла, — пожаловалась я. — Можешь перестать работать хоть на минутку и нормально ответить?

— Я говорю, что это один из тех бесполезных титулов, которые раздавал Тэйшон. Нет, он не плавал с нами — участвовал только в первой кампании, еще до тебя. Но старый козел приходит в ярость, если забыть прибавить к его имени «генерал». Называет твоего мужа адмиралом, чтобы заставить Ченг Ята поддержать его игру.

— Теперь ты беспокоишь меня. Какаю игру?

— Не о чем беспокоиться. Они говорили о совместной поездке. Передай мне вон тот деревянный брусок.

Я выполнила просьбу.

— Полагаю, это означает налет.

A-и постучала по краю подошвы, затем проткнула носок иголкой с ниткой.

— Если тебе интересно мое мнение, то нам пригодилась бы награбленная добыча, а то дела совсем плохи.

Она не знала, насколько права. Прошлый год пролетел словно во сне, но теперь я не могла больше сидеть взаперти в грязном трюме, как курица на яйцах. Я и так стану рабыней, как только родится ребенок.

Каким бы ни был грядущий налет, я должна в нем участвовать.

Однако Ченг Ят воспротивился этой идее. Он поймал меня во время беседы с пушечным расчетом.

— Ай-я, женщина! Подальше от пушек. Ты же…

— Что? Наврежу ребенку? Думаю, лучше пусть он к ним привыкнет и гладит мушкетоны, пока сосет молоко.

— Пожалуйста, иди к себе. — Муж казался искренне обеспокоенным. Неужели в нем проснулись отцовские чувства?

— Проводи меня туда и заодно расскажи о налете.

Мы стояли у каюты, где муж и объяснил мне ситуацию в своей типичной резкой манере. Наша группа и генерал Поу, с которым мне еще предстояло познакомиться, должны были плыть разными путями и через три дня встретиться у соляного порта, откуда предполагалось напасть с двух сторон. Я не разделяла энтузиазма Ченг Ята: просто очередной набег на уродливый городишко с целью украсть кучу соли; так себе трофей.

— Почему ты думаешь, что генерал нас не опередит?

— Опять ты за свое. Почему бы тебе не заняться тем, что ты умеешь, например рождением детей?

Другие могли бы подумать, что он шутит, но Ченг Ят был не способен на юмор.

— Мне известно о рождении детей не больше твоего, — процедила я. — Попробуй лучше спросить о том, как заряжать оружие с казенной части.

— Женщина, вот вечно ты так! Перевираешь мои слова, вворачивая свой смысл. Дай-ка я и сам кое-что вверну. Если мне якобы известно о беременности не меньше твоего, то мои слова так же верны, как и твои. Согласна? А мои слова таковы: пожалуйста, вернись в каюту, где вы с ребенком будете в безопасности и чистоте. А я позабочусь о краже соли, и тут у меня куда больше опыта, чем у тебя.

— А как насчет генерала Поу? Ты ему доверяешь?

— Мы знакомы пятнадцать лет.

— Это не ответ.

— Ай-я! Надеюсь, мой сын не станет терзать меня вопросами весь день, как его мать!

Он ушел, а я утратила дар речи: Ченг Ят победил меня в споре! Он привлек мое внимание, причем — возможно, впервые — не своим типичным бурчанием и неловкостью, а остроумием. Какой еще знак уважения мужчина может предложить женщине?

Мы ждали в месте встречи целых три дня, но генерал Поу так и не появился. Ченг Ят не хотел об этом говорить. Все на борту пребывали в напряжении. Новости вместе с рисом на ужин принес помощник нового кока, неуклюжий бородатый мужчина, похожий на медведя: мы отплывем ночью и нападем на соляные баржи до восхода солнца.

Когда мы прибыли на место, никто не предполагал, что бой уже идет полным ходом.

Грохот пушек мы услышали задолго до того, как показался сам порт.

Намек на рассвет окрасил горизонт. Ченг Ят метался туда-сюда, выкрикивая приказы. Нутром мне хотелось присоединиться к пушечному расчету, но, естественно, меня никто бы не пустил, поэтому я уселась на перевернутую бочку из-под масла и принялась наблюдать за происходящим. Мы были уже достаточно близко, чтобы мельком разглядеть корабли в свете вспышек орудий. Насколько я могла судить, обстрел велся с одной стороны. Битва почти завершилась. К тому времени, как мы подошли достаточно близко, чтобы принять участие в схватке, пираты уже уплывали с двумя соляными баржами на буксире.

Мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не напомнить Ченг Яту о своих подозрениях относительно его бывшего соратника.

— Значит, генерал Поу предал нас и единолично прибрал к рукам добычу? — уточнила я у одного из матросов.

— Он так и не появился, — ответил тот.

Я нахмурилась.

— Тогда кто там был?

— Не знаю, Ченг-тай.

Судя по всему, Ченг Ят определил обидчика, выкрикивая во всеуслышание ругательства, но не упоминая настоящего имени захватчика.

— Ах ты, ослиное дерьмо! Будь ты проклят до восемнадцатого колена!

Наконец капитан бросил последний взгляд в подзорную трубу, прежде чем швырнуть ее на пол. Никто не осмелился приблизиться, чтобы поднять ее. Зато я спокойно подошла и взяла трубу. Стекло не разбилось. Я поднесла трубу к глазам.

Одна джонка показалась знакомой: крупнее и изящнее остальных, из темного, почти черного красного дерева, хотя цвет мог быть игрой утренних сумерек.

Джонка медленно развернулась в нашу сторону, и паруса надулись. Поперек транца красовались написанные красной краской знаки, которые, хоть и были неразборчивы для меня, врезались в память, указывая на любовь их владельца к словесности. Казалось, целую жизнь назад этот человек написал несколько слов только для меня — слов, которые канули в безумии последних месяцев: «Оставайся всегда молодой и красивой».

Я смотрела в подзорную трубу, даже когда расстояние между нами увеличилось и наш корабль повернул на юг. Меня охватило облегчение оттого, что Ченг Ят решил не догонять джонку из темного дерева. А еще оттого, что Куок Поу-тай не увидит мой растущий живот.

После месяцев в море я была счастлива ступить на твердую землю, где, по крайней мере, могла бы спокойно ходить со своим огромным животом. Но, увы, я попала в Тунхгой. Здесь мне пришлось гулять с призраком.

Когда я проходила мимо торговца бататом, призрак шептал: «Следи за его большими пальцами, чтобы они не касались весов!»

Рядом с торговцем семечками призрак фыркнул: «Свежие, говорите? Может, были свежими во времена моего детства».

Снова шепот: «Купим чаю, сестренка».

Куда бы я ни повернула, я слышала хрипловатый живой голос невестки: «Моя дорогая младшая сестра».

Я пыталась сбежать от нее, спотыкаясь между разносчиками и рыбаками, что плели сети, между кули и пьяными матросами, но никак не могла изрыгнуть из себя воспоминания, которые не давали покоя душе.

«Я тоже хочу псевдоним для цветочной лодки!» — Голос смеялся и смеялся без конца.

Я чуть не поскользнулась в луже грязи, а то и чего похуже в переулке, оккупированном собаками, которые яростно лаяли на любого незваного гостя.

Все мужчины — Ченг Ят, Тунгхой Пат, By Сэк-йи и его братья, другие капитаны и тхаумуки — сидели в харчевне, веселые и раскрасневшиеся от вина. Я прислонилась к дверному косяку и затаила дыхание, не смея смотреть в угол на столик, за которым мы с подругой смеялись и подшучивали над нашими мужьями.

Но там меня ждал не призрак невестки. Вместо нее мне махали рукой три жены By и жены его братьев. Младшая была на таком же сроке беременности, что и я. Не успели мне налить чай, а у меня уже звенело в ушах: я узнала куда больше, чем хотела, о разврате мужа двоюродной сестры и цене на консервированные сливы. Пришлось планировать побег от этих вечно ржущих, как лошади, особ, столь же примитивных, как гусыни, которых они и напоминали.

— Видела нового мастера, который делает гребни в деревне? Стоит посмотреть! — посоветовала мне вторая жена By.

— Ей не до гребней, — возразила третья, беременная жена, которой на вид было не больше шестнадцати. Она положила руку мне на колено. — Как ребенок?

Маленькое создание как раз брыкалось внутри меня. Даже плод не мог выносить болтовни этих клуш.

— Приезжай к нам в деревню. Детишки родятся в одно время.

— Мы будем повитухами, — пообещала похожая на лисицу жена… By Сэк-сама? Я их особо не различала.

Еще одна жена хихикнула:

— Она станет твоей кормилицей. Вымя как у коровы!

Пять женщин залились смехом.

Меня спасла дочь хозяина харчевни, малышка с косичками, появившаяся с тарелкой рыбы на пару. За ней поспешал ее брат с пряными моллюсками. Блюдо выглядело и пахло восхитительно, и все атаковали еду палочками. Но мне хватило нескольких кусочков: у меня не осталось аппетита ни к еде, ни к сплетням, которые так увлекли женщин. Более интригующими были обрывки разговоров, которые пробивались к нам с мужского стола: что-то о генерал-губернаторе, который покончил с собой. Я отодвинула табуретку назад, чтобы лучше слышать.

— Клянусь, все так и было! — уверял Тунгхой Пат. — Сунул бутылочку с нюхательной солью себе в глотку. Хотя мои источники сообщают, что он добивался от императорского двора средств на постройку восьмидесяти новых военных джонок для борьбы с бандитами, и ему отказали. Да здравствует император!

— Может, его отравила жена, — заметил By Сэк-йи своим писклявым голосом. — Вот почему я отношусь к своим супругам как к богиням! Кстати говоря, я бы предложил дамам выпить, но у нас кончилось вино. Эй, хозяин! Неси еще!

Вино появилось в мгновение ока. Тунгхой Пат наполнил чарки.

— За будущих мам! Пусть родится у Ченг Ята здоровый сын! Или мальчики-близнецы!

— Или девочки-близняшки, которые будут прислуживать моему сыну, — пропищал By Сэк-йи.

Я сделала вид, что польщена тостом в мою часть. Но хотелось услышать больше о генерал-губернаторе. Отвергнут императором, убил себя — я думала, такое бывает только в операх. Суть в том, что произойдет в следующем акте. К счастью, Ченг Ят задавался тем же вопросом.

— Итак, у нас новый генерал-губернатор, — сказал мой муж. — Он захочет проявить себя, как и его предшественник, устроить настоящее представление, сражаясь с нами, морскими отбросами, месяц-два, дабы доказать свое мужество.

— Дело в том, друзья мои, — перебил Тунгхой Пат, — что, судя по моим сведениям, преемник появится не раньше чем через месяц. Тем временем правительство Лёнгкуонг[67]впадет в спячку, а значит, нам выпала редкая возможность.

— Кто гебе это рассказал? — удивился Чеш Ят.

— Ха! Те же ребятки из местного ямыня[68], которые мне докладывают о любых новостях. Нет такого твердого железа, которое нельзя переплавить за небольшое вознаграждение.

Он платил — они сочиняли истории. Чем коррумпированные мелкие чиновники надежнее уличного сказителя? Я прикусила язык, ожидая, что другие выскажут мои опасения, но Тунгхой Пат предвидел возражения.

— И хорошо бы они говорили правду, потому что вас заинтересуют дальнейшие сведения. В ямынь поступил запрос на военно-морское сопровождение конвоя глубоководных судов из Лусона.

— Йёнг, ты слушаешь? Говорят, ты сделала милейшие детские туфельки. — Вторая жена By так напугала меня, что я сначала не поняла, о чем она.

— Покажи нам, — попросила одна из невесток.

— Я думала, ты не умеешь шить. А у тебя полно секретов…

— Тихо, — перебила я.

За обоими столами воцарилось молчание.

— Извините, — сказала я мужчинам. — Простите, что прервали вас…

Тунгхой Пат откашлялся.

— Женщины, возможно, захотят уйти. Мы тут толкуем о скучных делах.

Жены By переглянулись, как будто готовы были принять предложение.

— Я остаюсь, — заявила я.

Тунгхой Пат сморщился, как будто я была тухлой рыбой, а затем повернулся к другим мужчинам:

— Так вот, поступил запрос на сопровождение.

— Значит, нам нужно какое-то время не показываться, — сказал By Сэк-йи.

— С другой стороны, сейчас самое время действовать. — Пат оставил замечание висеть в воздухе, пока он своей шестипалой рукой накладывал в миску острые бобы.

— Другими словами, ты хочешь, чтобы мы ввязались в бой с императорским флотом, — буркнул By Сэк-йи. — Кажется, ты перестарался с тостами.

— Даты сам ринешься поднимать тосты, когда я тебе все объясню. Мой надежный источник из ямыня сообщил, что правительству придется реквизировать гражданские суда для сопровождения, но у него нет на это средств. Чиновник опасается, что вскоре вообще не останется флота, который мог бы нам противостоять. Похоже, наш всемудрый император больше озабочен варварскими выскочками в западных пустынях, чем защитой нескольких прибрежных торговцев, которые к тому же уклоняются от уплаты налогов. Мало того что у властей не хватает боевых кораблей, так еще и военные суда, уничтоженные в бою, как мне рассказали, никто не спешит заменять.

Итак, ребята, в ближайший месяц наше правительство будет жирным медведем — без головы, чтобы его направить, и без когтей, чтобы защищаться. Если мы объединим усилия…

— Объединить усилия? — хмыкнул By Сэк-йи. — Если правительство, как ты говоришь, медведь, то мы тогда кто? Из пяти утиных яиц не получится гуся, а из ста — лебедя.

Ченг Ят стукнул чаркой об стол.

— В точку! Под чьим руководством мы «объединим силы»? Дай-ка угадаю! В прошлый раз, когда я позволил другому управлять операцией, потом еле ноги унес!

— Если спросишь меня…

— Можно никого не спрашивать, ответ и так известен, — перебил By. — Мы тут сидим, выпиваем, рассказываем всякие истории, и внезапно ты катишь бочку на южный флот.

— О, снова какая-то драчка. Я лучше останусь здесь. — сказала первая жена By.

— Дет и в животах расстроятся, — посетовала беременная.

— Ты еще не показала нам пинетки. — промурлыкала средняя жена.

— Ты заткнешься или нет?! — рявкнула я.

Ченг Ят бросил на меня острый, словно кинжал, взгляд, но мне было плевать. План Пата имел свои достоинства. Каждый из нас отчаянно нуждался в пополнении казны.

— Сколько кораблей у нас на двоих? — спросила я. — Сотня? Сто двадцать? Сколько сопровождающих могли послать власти? Наш несчастный генерал-губернатор покончил с собой, потому что не мог выклянчить и восемьдесят.

— У нас тут дамочка разговорилась. — бросил Тунгхой Пат резким, как жало пчелы, голосом, хотя вообще-то я поддержала его идею.

Толстяк By перебил его:

— Если она возглавит атаку, я пойду за ней, просто чтобы полюбоваться с тыла.

Ченг Ят так заскрежетал зубами, что мог бы растереть камень в пыль. Снова неправильные слова сорвались с моих губ, и теперь, увы, уже поздно вернуть их обратно. Мой муж был патриархом клана Ченг, чья родословная прослеживалась до патриота династии Мин Ченг Синг-кунга, в то время как Тунгхой Пат был всего лишь простым рыбаком, ставшим преступником, а By Сэк-йи — и вовсе сыном бывшего катамита[69] Ченг Ята. Мое замечание о количестве кораблей привлекло внимание к тому факту, что среди трех компаньонов у Ченг Ята был самый маленький флот — всего двадцать шесть джонок. Я опозорила своего супруга.

От дальнейшего позора нас спас матрос, ворвавшийся в харчевню с криком:

— На нас напали! Рыбацкие лодки обстреливают нас в канале!

Столы зашатались, винные чарки полетели на пол: все в панике бросились на улицу. Только мы, две беременные, отстали, поддерживая друг друга, пока тащились с огромными животами к причалу, где едва успели протиснуться на последний свободный сампан.

На палубе нашего корабля царил настоящий хаос: буйство лебедок, канатов, поднятых парусов и, конечно же, звон оружия, которое чистили и собирали. Женщины развернули на бортах защитные укрытия. Я предложила помощь, но тут меня отдернула сильная рука.

За спиной у меня стоял красный от ярости Ченг Ят:

— Вздумала убить моего ребенка? Ну-ка на берег! Быстро!

Но я же не слабенький цветочек, почему бы мне не потрудиться вместе со всеми в такое время? Я хотела потребовать, чтобы муж убрал руки, но почувствовала что-то необычное в его взгляде, в его тоне. Что-то похожее на страх. Он беспокоился не из-за нападения — бывали атаки и похуже, и он всегда воспринимал происходящее мужественно. Это был страх за будущего ребенка. Внутри закаленного боями пирата скрывался встревоженный отец, ожидающий рождения ребенка.

Я дала понять, что не буду противиться, и отрезала:

— Иди командуй своими кораблями.

Однако возвращаться на берег было слишком поздно: руль установили, якоря подняли, паруса надулись. Я с трудом поднялась по лестнице и встала у дверей каюты, откуда открывался обзор на нашу импровизированную армаду, которая следовала из гавани мимо мыса навстречу жесткому, яростному ветру.

И навстречу шквалу пушечных выстрелов.

Густой серый пороховой дым скрывал нападавших, пока его не рассеял ветер. Судя по опознавательным знакам, это были военные корабли. В клубах дыма их не удавалось сосчитать. Противник палил совершенно бессмысленно: с учетом качки не было никакой надежды поразить цель, даже если корабли находились бы в пределах досягаемости. Пушечные ядра не долетали аж на целый ли. Либо командиры неопытны, либо…

Внезапно до меня дошло: императорский флот посылает нам сообщение, что готов впустую тратить боеприпасы.

Мы оказались в осаде.

Разведчики докладывали о военных кораблях, стоявших вдоль и поперек канала как на востоке, так и на западе, хотя никто точно не знал, сколько их. Главное, что бухта Тунгхой была надежно заперта.

Ченг Ят вернулся измученный, бледный и взмокший от пота. Голос у него охрип от криков.

— Все утки, а не лебеди, как и сказал By.

Я попросила чаю с имбирем, чтобы успокоить горло мужа, затем села рядом и стала ждать, хотя в моем молчании звучали вопросы.

— By хочет атаковать, — наконец сказал Ченг Ят. — Одиннадцатипалый хочет, чтобы мы сидели здесь, пока флот не потеряет самообладание.

— А чего хочешь ты?

Нам принесли чай. Я наполнила чашки и бросила в них кусочки имбиря. Ченг Ят дул на кипяток несколько дольше, чем нужно, словно обдумывая мой вопрос.

— Я хочу, чтобы мы объединились, — заявил он. — Чтобы не повторилась бойня на реке Духов.

Об этом своем страхе я сама боялась сказать вслух. Но теперь, когда слова прозвучали, призрачный шепот вернулся ко мне множеством голосов женщин и мужчин, сыновей и матерей, перекрикивающих друг друга.

— Мне нехорошо. Должно быть, из-за ребенка, — пробормотала я.

Вернувшись к себе, я в поту повалилась на циновку, умоляя, чтобы беременность наконец завершилась и наступила нормальная жизнь. Хотя какая уж тут нормальная жизнь с ребенком, о котором нужно заботиться!

При мысли о плаче, кормлении, уборке и бесконечных хлопотах я не могла спать, хотя сон помог бы забыть о нынешних болях. Затем наверху снова затопали, и я поднялась, чтобы посмотреть. Чёнг Поу-чяй стоял ко мне спиной, с него ручьями лилась вода, как будто он искупался в одежде. Перед ним трое мужчин, раздетых до исподнего и со связанными за спиной руками, стояли на коленях перед Ченг Ятом.

— Это шпион. — Поу-чяй пнул самого упитанного из пленников, человека с плоским северным лицом. С того места, где я стояла, остальные скорее походили на рыбаков или крестьян, а не на моряков.

— Где ты их поймал? — спросил Ченг Ят.

— Пещера в скале за западным мысом — знаете? Прятались в лодке, думали, что замаскировались под рыбацкими шапками. Ха!

Один пленник что-то промямлил, и Ченг Ят заставил его повторить.

— Говорю же, я простой рыбак. У меня есть жена, сын. Я заплачу выкуп. — Пленник стукнул лбом о палубу. Его товарищ тоже молил о пощаде.

— Вам стоило бы просто ловить рыбу, а не помогать шпионам.

Ченг Яг отдал безмолвный приказ, и матросы потащили обоих рыбаков в рубку. Я не могла себя заставить смотреть, хотя мне показалось, что удары сабель эхом отдаются по всему кораблю.

Северянин не двигался. Его лицо оставалось безучастным, даже когда Ченг Ят пригрозил ему саблей и спросил:

— Сколько там кораблей?! — Разгневанный молчанием шпиона, капитан пнул его ногой и хрипло рявкнул: — Отвечай! Сколько?

Северянин откашлялся. Ченг Ят ударил его коленом в подбородок. Шпион сплюнул кровь под ноги своему мучителю, а затем сказал на кантонском диалекте с акцентом:

— Будьте прокляты, чертовы пиратские отбросы!

— Пригвоздите его!

Двое мужчин держали шпиона вертикально, прижав спиной к мачте, а другие связали ему руки вокруг мачты. Затем дородный матрос прибил ногу северянина к палубе. У того покраснело лицо, но он сжал челюсти, изо всех сил стараясь сохранить достоинство.

Тут Ченг Ят заметил меня.

— А ну спускайся, не то проклятие падет на моего ребенка!

Разве не проклятие — родиться у такой матери, как я? Да еще в мире, где ты всегда на грани смерти. Сплошные суеверия: не ешь это, не трогай то, не стирай, не ходи ни туда, ни сюда, никуда! Наш мир переполняли убеждения, замешанные на страхе. Никто не мог внятно объяснить, почему женщина должна провести взаперти всю беременность, кроме того, что это традиция и даже мысль о ее нарушении вызывает ужас. Позвольте мне преподать своему ребенку урок не подчиняться тирании традиции. Я забралась на палубу и заняла свое обычное место на перевернутой бочке из-под масла. Пусть бедный ребенок привыкнет к звукам и крикам, прежде чем выберется из утробы. Пусть готовится родиться пиратом.

— Вижу, ты берешь пример с повелительницы слонов, — процедил Ченг Ят. — Тогда чего уселась там? Двигайся ближе. Сейчас же! Ко мне!

Муж разглядывал свою саблю, ожидая, пока я устроюсь. Мне было понятно, что случится дальше. Я видела это по опущенным плечам капитана, по его запавшим глазам, по нервному стуку лезвия по палубе.

Часть меня хотела бежать, сигануть в воду и поплыть прочь, пока не достигну берега или не утону. Мне уже доводилось видеть «смерть от десяти тысяч порезов» на площади, когда я вместе с другими зеваками с жадностью наблюдала, как преступника режут тонкими слоями. Но отступать было поздно. Придется принять вызов.

Матрос выплеснул на шпиона ведро с водой.

— Кто командующий? — спросил Ченг Ят.

Узник ничего не ответил; казалось, он даже не дышал. Ченг Ят ущипнул северянина за бровь и занес саблю, как мясник, готовящийся отрубить куриное крылышко.

— Ты слышал меня. Кто командующий?!

Пленник демонстративно закрыл глаза.

Одним легким движением Ченг Ят срезал ему бровь и отшвырнул ошметок в сторону, как окровавленного червя. Челюсти у шпиона сжалась, а колени затряслись, но он лишил мучителя удовольствия видеть его боль и сдался только после того, как Ченг Ят ухватил его за вторую бровь, оттянув кожу. Мужчина прохрипел:

— Командир Шюн.

— Повтори!

— Шюн Тьсюн-мау[70].

— Сколько кораблей?

Шпион покачал головой. Другая бровь полетела на палубу. Только теперь мужчина закричал.

Ребенок внутри меня содрогнулся: он все понимал. Я погладила живот и мысленно извинилась.

— Повторяю еще раз. Сколько кораблей? Что за боеприпасы? Какой приказ выполняет флотилия?

Узник сморгнул кровь, затекающую в глаза, и посмотрел Ченг Яту прямо в лице. Следующие фразы он произнес на мандаринском диалекте, языке правительства, но достаточно простыми словами, чтобы их мог понять каждый:

— Приказ убить тебя, грязное бандитское отродье. Будь проклята твоя гребаная мать!

Я отвернулась, попыталась заткнуть уши, но эти крики могли бы пробиться и через стены. Я сделала ошибку, посмотрев на шпиона еще раз. Нос пленника исчез, и на его месте темнела кровавая дыра, в которой проглядывали хрящи. Видимо, я чуть не упала, потому что меня поддержали сзади за плечи.

Ченг Ят резко обернулся, его лицо стало алым, как раскаленный уголь.

— Приведите ее ко мне. Сюда.

Меня подняли, подталкивая вперед.

— Ты! Я велел тебе не смотреть. Но ты настояла! Хочешь совать свой нос во все дела моего корабля? Что ж, давай! Бери! — Он протянул саблю. — Думаешь, ты умнее? Думаешь, у тебя получится лучше? О да, я вижу, ты осуждаешь меня. Покажи мне, покажи нам всем, какая ты храбрая и умная!

Я отшатнулась, держась за живот в попытке унять ноющую боль — протест то ли ребенка, то ли моего желудка, который грозился вот-вот лопнуть.

— Не обращай внимания на ребенка, — бросил Ченг Ят. — Он не видит и не слышит. — Он вложил саблю мне в руку: — Дальше подбородок или пальцы? Тебе выбирать!

Если муж намеревался преподать мне урок мужества, он ошибся. С абордажной саблей, оттянувшей своей тяжестью руку, я поняла, что отрубание конечности не требует храбрости, но нужна причина. Особой ненависти к пленнику я не испытывала. Скорее, он казался жалким упрямцем, готовым расплатиться жизнью за гордость, яростно преданным неведомому командиру, отправившему его на смерть. От своей команды Ченг Ят ожидал той же преданности, но в том-то и дело: такова работа солдата — убивать или пасть на поле брани, а вовсе не вызывать жалость или сострадание. И все же я не могла отделаться от мысли, что несчастный, привязанный к мачте, с прибитыми к палубе ногами, пытающийся совладать с дрожью, самый смелый среди нас.

Пока что пытка не выудила из него почти никакой информации. Еще один удар саблей — и он потеряет сознание. Надо выбрать другую стратегию. Положив саблю на палубу, я вспомнила все, что умела в прошлой жизни, и проворковала:

— Я собираюсь стать матерью. У тебя есть дети?

Рот шпиона скривился в печальной ухмылке.

— Ответь на несколько вопросов, и я отправлю тебя домой. К твоей семье. К жене. К прекрасным дочерям и сыновьям.

Слезы или пот блестят у него на лице? Он хочет довериться мне или же я хочу так думать?

Ченг Ят наклонился и потянулся за саблей. Северянин кашлянул сквозь сомкнутые губы. А потом открыл рот и снова плюнул. Густой комок мокроты в кровавых прожилках шмякнулся мне под ноги.

В ужасе я ринулась в свою каюту и плотно затворила дверь, чтобы ко мне не пробивались ни звуки, ни свет. Прижавшись спиной к стене, я стучала ногами по полу, пытаясь заглушить шум снаружи: удары сабли можно было принять за стук костяшек пальцев о переборку, а крики — за плач из моего горла. Ребенок барахтался внутри, и его дикая пляска отдавалась болью в каждой точке тела. Я ухватилась за лодыжки, притиснув живот к груди. Плод боролся со мной. Давай! Сразись со мной, велела я. Пинай, кусай меня — накажи за то, что я готовлюсь привести тебя в этот ужасный, мучительный, кровавый мир!

Отвращение захлестнуло меня, и сначала я не поняла почему. Дело было не в жестокости пыток. Я видела достаточно мучений и смертей, иногда лишь ради того, чтобы украсть жалкую маленькую лодку. Я сама лишила человека жизни. Почему эта казнь должна меня взволновать?

Ребенок пинался нестерпимо. Я вытянулась на полу и погладила живот: «Прости. Не вини меня, пожалуйста. Давай мы оба успокоимся».

Внезапно меня окутала тишина, и не только внутри. Помимо обычных скрипов и покачивания, на всем корабле воцарилось почти благоговейное безмолвие. Мне хотелось плакать от полнейшей бессмысленности произошедшего. Что мы получили в обмен на гибель человека, если не считать имени командующего и лужи крови, пропитавшей палубу нашего корабля?

Наконец я поняла свое отвращение.

Я бы выудила куда больше, просто оставшись с пленником наедине.

После этого я помню только боль и громкие голоса.

Словно солнце, которое раскаляет все вокруг добела, боль ослепила меня и выключила остальные чувства: ни звуков, ни тепла, ни зрительных образов, только забытье. Должно быть, я ненадолго потеряла сознание, а через мгновение тело словно скрутили чьи-то огромные лапищи: дышать было больно, внизу все онемело.

Я лежала на циновке в невзрачном домишке, пока кто-то обтирал мне ноги мокрыми тряпками. Мне казалось, что со мной говорят, но звуки не складывались в слова: просто шум, крик, в котором я не могла ничего разобрать.

Я посмотрела в сторону, и там сидела А-и с каким-то свертком в руках и улыбалась, в то время как другая женщина обтирала завернутый предмет тряпкой.

Поначалу я не поняла, что там такое. Затем высунулась крошечная рука. Ребенок! Ручка двигалась.

Мы оба справились.

Крик младенца привел меня в чувство. Я попыталась что-то сказать.

— Мальчик! Мальчик! Мальчик! Ты что, не слышала?

Наверное, они звали слугу. Разве ребенок, переживший столько боли, мог быть не девочкой?!

А-и уложила младенца мне на сгиб локтя, и ребенок принялся сучить крошечными ручками и ножками. Это мой малыш? Я не помнила, чтобы он выбрался наружу.

Я упустила момент, когда это маленькое тельце появилось из моего.

Он был сильным, но я заранее знала, что мой ребенок будет таким. Некоторые женщины убирались, другие топтались вокруг, ворковали и взвизгивали каждый раз, когда ребенок двигался или корчил рожицы.

Мой сын.

Я была слишком слаба, чтобы поднять его, и A-и приложила малыша мне на грудь, придерживая его большую круглую голову.

— Губы как у отца, — сказал кто-то.

— Мамин подбородок.

— И уши ее.

Интересно, как они это разглядели? Я попробовала найти отголоски собственных черт, но увидела лишь бесформенные припухлости под клоком черных волос и большие выпученные глаза, которые захлопнулись, как раковины моллюсков, когда ребенок закричал. A-и нежно прижала его к моей груди, и я почувствовала, как он впервые поел.

Мой сын.

Я крепче обняла малыша, пока он мусолил мой сосок, ожидая пресловутого прилива материнской любви. Всего лишь мягкое, горячее маленькое существо прильнуло к моей груди, и ничего более, сколько бы раз я безмолвно ни произносила слова: «Мой сын».

Посмотрите на него, такие крошечные, хрупкие пальчики. Он даже не может держать голову. Весь красный.

Что мне делать?

Мой сын.

«Сочувствую, — думала я. — Сынок, я не хочу причинять тебе боль. Но ты пришел ко мне без приглашения. Бедный малыш, у тебя ужасная мать».

А как насчет отца? Где он?

— Корабли. Что случилось с кораблями? — спросила я.

A-и провела пальцами мне по щекам.

— Не плачь, дорогая. Сейчас не время…

— Я не плачу! Где Ченг Ят? Где корабли?

— Уплыли! Безвольные черепахи убежали, — буркнула одна из жен By. Остальные болтали друг с другом, но ни одного толкового слова не прозвучало.

— Ай-я! Хоть один человек объяснит мне, что произошло?

Ребенок начал плакать. A-и гладила его по головке, пока он не вернулся к еде.

— Она имела в виду военные корабли. Не наши.

— Только двенадцать кораблей ушли, — добавила старшая жена By.

— Не понимаю, о чем вы! Только двенадцать? А где остальные?

Я попыталась сесть, едва не выронив ребенка, чем вызвала вопли у окружающих кумушек. A-и схватила младенца на руки и прикрикнула на остальных, чтобы умолкли. Старуха покачала мальчика, и он успокоился.

— Сборище шумных кур… — проворчала она. — Если сумеете держать клювы закрытыми, я расскажу новоиспеченной матери, что случилось, а потом мы уйдем, чтобы они с ребенком немного отдохнули.

Жена By открыла было рот, чтобы возразить, но, натолкнувшись на испепеляющий взгляд A-и, тут же его закрыла.

— Оказывается, у военного флота было всего двенадцать кораблей, — пояснила старуха. — Власти умело перемещали их. Держали нас в дураках. Ну, мы тоже можем пошутить. Ха! Собрали в канале все, что можно, — джонки, сампаны, плоты, — набралось, может, две сотни судов. Противник был готов. Обстрелял нас из всех орудий. Надо отдать военным должное: устроили настоящую бомбардировку.

— Сколько мы потеряли?

— Я не закончила. А теперь возьми-ка обратно этого парня.

И что с ним делать? Мальчик казался сонным и отказывался от груди. Никакой инстинкт не направлял меня. Ничто в маленьком пухлом теле не взывало ко мне. Я умоляла сердце хоть что-то ощутить, но чувствовала только усталость. А-и цокнула языком и снова обняла меня за плечи.

— Вот как его держать. Ха! Не ерзай, сиди спокойно! В общем, тут на сцене появился твой муж. Морские орудия стреляли в нас без конца — сплошное бум-бум-бум! Мы даже выдержали несколько попаданий. А потом Ченг Ят повел наши корабли в атаку прямо под вражеским огнем.

— Стоп, — перебила я. — Где Ченг Ят? Он ранен? Сколько жертв?

Малыш икнул. Все засмеялись — то ли над ним, то ли над моими вопросами. Так или иначе, я пришла в ярость.

— Милая, в этой комнате пролилось больше крови, чем снаружи, — утешила меня старшая жена By. — Ты бы видела…

— Дайте мне сказать, — встряла младшая, все еще на сносях.

— Нет, я расскажу, — отрезала старшая. — Флот развернулся и дал деру. Правда, меня там не было, но муж сказал, что их транцы выглядели точь-в-точь как собачьи зады с поджатыми хвостами.

— А где Ченг Ят? Почему он не пришел посмотреть на своего ребенка? — Я хотела лично убедиться, что он годится на роль отца, пусть и не сказала этого вслух. Мне нужно было понять, правда ли он такой герой, каким его тут живописали.

Ченг Ят появился в тот же вечер, после того как все, кроме служанки, ушли. Его выдали алкогольные пары, он праздновал новый статус отца желанного мальчика. Крошечный сверток лежал у него на руках, глаза малыша были прикованы к отцовскому лицу.

— Видишь, как он смотрит на меня? Так уверенно. — похвастался Ченг Ят. — Настоящий воин.

Это слово поразило меня, как пуля.

Пусть он будет смелым, подумала я. Пусть будет сильным. Но если это вообще возможно, когда однажды он примет бразды правления семейным преступным предприятием, пусть не падет в сражении.

— У меня все хорошо, — сказала я, давая понять, что стоило бы поинтересоваться моим самочувствием. — Еще несколько дней отдыха в постели, потом я смогу двигаться.

Ченг Ят держал сына под опасным углом, и я даже испугалась, что младенец соскользнет на пол. Как он смеет в первый раз приветствовать ребенка, напившись пьян?

— Отдай его мне, — потребовала я.

— Он хочет побыть с отцом. — Ченг Ят подбрасывал мальчика вверх; так обычно трясут мешок с рисом.

С пьяным не поспоришь. Я солгала:

— Мальчик голоден, — и кивком велела служанке уйти.

После ее ухода Ченг Ят взял мою руку в ладони.

— У меня есть сын, — сказал он и только потом отпустил мою руку.

Это был его способ отблагодарить меня. Ни слова похвалы после того, через что я прошла ради него. Хоть бы какое-то признание, что я — после месяцев одиночества и мучений — подарила мужу то, что считается высшим достижением человека. Я чувствовала себя выпотрошенной: утроба опустела и расслабилась, как раздавленный мочевой пузырь; грудь болела, переполненная молоком. Если не считать роли матери, о которой я не просила, я ощущала себя пустым сосудом. Меньшее, что мог сделать муж, — наполнить пустоту хоть горсткой теплых слов.

— Я хочу знать, почему ты так долго не приходил посмотреть на него и на его мать.

Ченг Ят выпрямился, ощетинившись.

— Ты знаешь, через что я только что заставил пройти своих людей?

— Да, мне рассказали. Горжусь тобой. Но, возможно, можно было немного отложить празднование и навестить новорожденного сына?

— Значит, ты у нас заботливая мать, а я плохой отец? Ты просто не понимаешь. После того как мои ребята прошли через ужасную резню, мне стоило немного выпить и ненадолго притвориться героем, прежде чем прийти сюда и взять на себя роль отца. И вот он я.

Некоторое время мы сидели молча, слушая легкое посапывание младенца у меня на груди. Ченг Ят с трудом поднялся на ноги, погладил меня по голове и вышел.

От стука двери ребенок всхлипнул, а затем издал протяжный вопль. По крайней мере, хоть один из нас не стыдился в голос плакать.

Воды к западу от Воронова острова были плодородными угодьями для тихоходных прибрежных барж и паромов. К концу лета, пока я поглядывала через плечо Ченг Ята и держала руку на кошельке, мы двигались к богатству, хоть и недостаточно быстрыми темпами, учитывая, что добыча делилась между флотом из тридцати восьми кораблей.

Однако я слишком устала, чтобы наслаждаться достатком. Сон остался только в воспоминаниях, болели грудь и спина, постоянно гудела голова, я была истощена. Воспитание детей — удел богов, а не простых смертных. Неудивительно, что у богатых матрон в сказках в домах полно прислуги. Иинг-сэк смешно гулил и строил рожицы, но, каким бы забавным он ни был, я радовалась, что служанка забирает его всякий раз, когда мне нужно отдохнуть или подумать. Впрочем, ребенок очень быстро снова принимался рыдать от голода.

Однажды направление ветра переменилось: сухие осенние северо-западные потоки воздуха вытеснили адскую жару. Усталость отступила, туман в голове рассеялся. У нас было два хороших налета подряд, и мы купались в зерне, морских ушках и серебре. Ченг Ят пребывал в отличном настроении.

Однажды утром он отложил молитвы, чтобы не тревожить мой сон, а потом остановил у двери A-и с мисками со свининой и имбирным бульоном, сказав, что сам отнесет их «мамочке». Муж даже пытался шутить, пока мы ели.

— Где маленький? Я думал, тебе нравится командовать сразу двумя Ченгами.

— Так сразу и не скажешь, кто из вас сильнее воняет и громче жалуется, — буркнула я.

Он рассмеялся. Таким я капитана раньше не видела. Он стал более расслабленным после рождения сына и удачного лета. Рядом сидел мужчина, который мог ответить на поддразнивание улыбкой и вознаградить меня лаской, погладив по щеке. Не хотелось портить момент, полный нежности, но если не сейчас, то когда? Теперь я знала, что Ченг Ят способен на доброту, но в глубине души он оставался все таким же упрямцем, невосприимчивым к переменам. Можно было сожалеть об этом, но я восприняла это как возможность. Совсем скоро мне принесут ребенка, а Ченг Ят выйдет за дверь и вернется к бандитским делам.

— Посмотри на свои волосы, — прощебетала я. — Как будто их кошка выкашляла. Посиди-ка. — Я взяла коробку с маслами, встала на колени позади мужа и принялась причесывать его спутанные волосы, смазывая их маслом. — Ты совсем не заботишься о своем внешнем виде. Приятно же… — Я провела рукой по отросшей щетине на щеках. — Может быть, на следующем корабле возьмешь в плен настоящего парикмахера, чтобы не доверять стрижку мяснику, как сейчас.

— Зачем, когда у меня есть такой симпатичный «мясник», как ты?

— Хочешь сказать, что доверишь мне водить лезвием у своей шеи? — Я дернула расческу.

— Ха! Никогда. Иначе мне придется выполнять все твои требования.

— Безумец! Разве я могу даже в мечтах чего-то требовать от героя осады Тунгхоя?

— Теперь ты смеешься надо мной!

— Никогда не буду над тобой смеяться. — Я разделила его волосы на отдельные пряди. — Я горжусь, что ты прогнал этих морских ублюдков, как испуганных уток. Мой муж победил великого китайского адмирала Шюн Тьсюн-мау.

— Победа над трусом — не повод для гордости. В любом случае, сражался не только я.

— Не дергайся. — Я перекинула через руку первую прядь и расчесала следующую. — Ты возглавил атаку, а все остальные последовали за тобой.

— Я просто оказался впереди.

— Все говорят, что это твой план.

— Ай-я! Что ты задумала? — Он попытался повернуть голову.

Я ущипнула его, чтобы не дергался, и провела гребнем по последней пряди.

— Собиралась всего лишь причесать тебя.

— Когда женщина хвалит, значит, она чего-то хочет. Могла бы прямо так и сказать.

— Речь не о том, чего хочу я, а о том, чего должен хотеть ты. Не дергайся. — Я бросила расческу и принялась заплетать косички. — Посмотри, чего ты добился, отразив флот. Разве хоть один из пиратов с тех пор осмелился тебя покинуть? Посмотри на себя сейчас. Один успешный налет за другим и самые высокие цены на наши товары — по крайней мере, как утверждает твой толстяк-казначей, если ты доверяешь этому паршивому псу. У нас целых тридцать восемь кораблей. А теперь представь, чего ты смог бы добиться с двумя сотнями! — М-м, снова лесть. И где мне найти эти двести кораблей? Я дернула мужа за косицу.

— Толстяк By! — Дернула еще раз. — Одиннадцатипалый! — Еще рывок. — Генерал Поу! Куок Поу-тай! И все остальные!

— Хватит!

— Я не собираюсь останавливаться.

— Хотя бы перестань рвать на мне волосы, черт возьми. И перестань подзуживать украсть корабли моих братьев по оружию. Зачем мне вообще суетиться?

Как ему растолковать? Эти мысли так долго крутились у меня в голове, что казались очевидными. Я перевязала косу Ченг Ята куском шпагата.

— Помнишь тот день, когда Чхан Тхим-поу явился завербовать тебя в Аннам? Помнишь, как он назвал тебя и всех твоих соратников? Ага, ты не предаешься воспоминаниям, не так ли? Тогда напомню: «Стая воронов, довольных тем, что подбирают объедки». Да! И все они — By, Одиннадцэтипалый и прочая братия — так и останутся стаей воронов. Они, как хлопья пены, блуждают по морю, дрейфуют, пока что-нибудь не встретится на пути, а потом загребают что попало и даже не знают, куда девать проклятые деньги. Вот каковы твои товарищи. Признай это! Но я видела, чего ты добился, заставив их работать сообща.

Заплетенная коса заструилась по спине.

Муж развернулся и прилег на бок, опираясь на локоть.

— Старушка, мне пока память не отшибло, что бы ты там ни говорила. Я помню Аннам — или как он там сейчас называется? Вьетнам. Да, мы «работали» сообща. Называли себя флотом, но были просто наемниками. А что случилось, когда дело дошло до настоящей драки? Куда делась вся наша совместная работа? Ты права, я подзабыл эту часть. А дела у главнокомандующего тогда не очень ладились, или ты не помнишь?

— Это потому, что мы взялись за безнадежное дело, в которое никто не верил.

— И какую цель предлагаешь ты?

— Деньги.

Ченг Ят молча переваривал мои слова. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понять: ему нужно время на размышления. Но уже не могла остановиться.

— Попробуй представить, — продолжила я. — Если бы мы все объединились, то могли бы контролировать все побережье от Хойнама до Фучжоу! Никто не посмеет противостоять нам — ни флот, ни торговцы, — если во главе станет один могущественный человек. Представь, сколько у него будет денег! И какая силища!

— Тебе мало денег? — наконец произнес муж. — Мне что, ткнуть тебя носом в сундук, полный серебра? Тебе всегда мало!

— Чего ты боишься?

— Как ты смеешь?! Я рискую жизнью, чтобы у тебя были безделушки и духи. А ты как со мной разговариваешь?

— Думаешь, меня волнуют духи? Ты меня вообще слушаешь?

Он откинул выбившиеся волосы с плеча и поднялся.

— Я устал говорить об этом.

Раздался стук в дверь, а потом хныканье Йинг-сэка. Прибыл мой настоящий командир. Ченг Ят потрепал меня по щеке.

— Старушка, не указывай мне, как вести дела, и я не стану тебе говорить, какую сиську дать ребенку.

Он взял Йинг-сэка у няни, несколько раз подбросил его, потом передал мне и ушел. После этого я не видела мужа почти месяц.

О том, что Ченг Ят вернулся, я узнала одной из последних. Как и о том, что он собрал других пиратских командиров, чтобы совершить величайший совместный налет из когда-либо предпринятых: ограбление иностранной концессии в Оумуне.

В один из холодных и дождливых месяцев года Крысы я стояла у поручней, прижимая к себе ребенка, закутанного в одеяла, и смотрела на гуманные очертания Оумуна, крошечного клочка земли, опоясанного каменным форзом на вершине холма. Я не знала разницы между португальцами, англичанами или другими варварами. Зато знала, что про склады иностранной концессии ходят легенды: якобы помещения забиты под завязку экзотическими товарами и золотом. А еще опиумом — «варварской грязью», источником абсолютного богатства из глубин ада.

Сегодня, если не считать единственного носильщика-кули, толкающего тележку вдоль набережной, место выглядело пустынным. Даже флаг над фортом безжизненно повис на флагштоке.

План состоял в том, чтобы морить концессию голодом, пока наш флот вот уже десть дней сторожит полуостров с восточной стороны.

Генерал Поу занял позицию на западе, а By Сэк-йи и его братья контролировали южный канал между поселением и островом Куриное Горлышко. Однако из-за блокады голодать пришлось и нам самим. Голод отдавался в животе и груди, и даже руки ослабели. Сын быстро рос и постоянно хныкал, требуя еды. Мне тоже не хватало рыбной наживки и червивой капусты, но наши войска уже обобрали как липку все крестьянские хозяйства и рыбные пруды на любых островах и в поселениях в пределах досягаемости. Провианта не хватало на девяносто кораблей и четыре с лишним тысячи членов экипажа, включая жену командира с их ребенком.

Я не понимала, почему бы просто не послать тысячу наших ребят в форт и не взять желаемое. Португальская концессия не защищена с моря, и единственным выходом на материк служат ворота на узком перешейке, а наши шпионы сообщили, что из страха перед диверсантами даже там движение стихло до минимума. Если не считать военного гарнизона, который редко проявлял активность, единственной защитой заморских варваров стал бы их варварский бог: Чёнг Поу-чяй совершил дерзкий набег на концессию, переодевшись рыбаком, и сообщил по возвращении, что священников там больше, чем солдат.

Холодный ветер царапал лицо. Прямо перед глазами маячил приз: целая вереница складов, достаточно больших, чтобы хранить горы специй и драгоценных товаров со всех концов света. А сколько сундуков там наполнено едкими шариками опиума?

— А для тебя — сладкие рисовые лепешки, да, Комарик? — произнесла я. Ребенок словно прочитал мои мысли и принялся в ответ крутиться в одеяльце. — Да, я знаю, знаю. Здесь не на что смотреть, да и делать нечего. Давай найдем что-нибудь перекусить.

Казалось, сын понял меня и сразу успокоился. Когда кок пожал плечами, сказав, что ему нечего нам дать, ребенок снова громко заорал. Его понимание мира продолжало меня удивлять.

— Какой же ты умный! Давай найдем твоего отца. Может, он хоть тебя послушает, а то меня уже устал прогонять.

Но Ченг Ят пока не вернулся с обхода других кораблей. Каюта, по крайней мере, защищала от ветра. Я свернулась калачиком, закутавшись в одеяла рядом с сыном, и безуспешно попыталась убаюкать нас обоих.

Наконец я услышала, как прибыл сампан. Кто-то торопливо взбежал по трапу. Ченг Ят улыбался, стоя в дверях:

— У меня есть для тебя работенка.

Что-то новенькое. После прибытия к Оумуну муж не обращался ко мне за советами, и, поскольку его настроение испортилось вместе с нашими положением, я перестала их давать. А теперь ему понадобилась моя помощь?

— Позови служанку. — попросила я.

— Нет, пойдешь вместе с ребенком Мы встречаемся на Курином Горлышке, чтобы наметить дальнейшие действия Давай же.

— Тогда зачем мне… Ай-я! Нет!

Едва ступив на трап, я поняла, что у Ченг Ята на уме. Две жены By пересекли палубу и помахали мне. Члены экипажа помогли трем другим вылезти с сампана.

— Я не намерена их развлекать! — отрезала я.

Ченг Ят повернулся ко мне лицом, а к женам братьев By спиной, чтобы они его не услышали.

— Я делаю свою работу, а ты — свою.

— Моя проклятая работа не в том, чтобы пасти стайку гогочущих гусынь.

— Плюйся ядом, сколько душеньке угодно, но тебе придется покориться. — Он дружески помахал женщинам, затем сделал вид, что наклонился к ребенку, а сам быстро зашептал: — Если эти гусыни хотя бы наполовину так яростно манипулируют своими муженьками, как ты…

Я не могла поверить своим глазам: муж действительно подмигнул мне.

Только теперь я поняла его замысел. Началось роптание, что блокада не клеится, и командиру требовались союзники или хотя бы информаторы в каютах капитанов, начиная с братьев By. Блестящий план.

— Но если кто-то выбросит их за борт, не обвиняйте меня, — предупредила я.

Младшая жена By взяла с собой новорожденную дочь, на два месяца моложе нашего сына. Мы положили их вместе в мягкую корзину в середине каюты.

— Посмотрите на них. Такие милашки!

— Ох! Какие хорошенькие!

Даже я присоединилась к общему веселью:

— Они похожи. Кто же отец?

Все засмеялись. Старшая жена развернула ткань и выложила девять или десять драгоценных рисовых клецок. Я отщипнула кусочек и вложила в ротик Иинг-сэка.

— Где ты нашла рис? — поинтересовалась я.

Кумушки переглянулись, но не выдали свой секрет. Жена By Сэк-тая, старшего брата By, сказала:

— Только не спрашивай, что там за начинка.

Остальные бросили на нее осуждающие взгляды.

— Вот именно, не спрашивай.

Моя служанка Сю-тин принесла кипяченую воду. Жаль было делиться с чужими женами подходившим к концу запасом чайных листьев, но это было справедливо в обмен на чудесное лакомство, которое они привезли.

В основном говорили остальные, а я лишь делала вид, что интересуюсь их детьми и тем, что происходило с той или иной родственницей во время родов. Дети, к счастью для мамаш, проспали все «веселье». Мне надо было увести их от темы материнства и исполнить свою миссию. Еда — хороший повод для начала разговора.

— Не знаю, сколько еще вытерплю, — пожаловалась я. — Разве вы не мечтаете о жареных клецках со свининой?

— Как я тебя понимаю, — проворчала третья жена. — Я жутко устала питаться гусеницами. То есть… — Она осеклась и прикрыла рот рукой. Теперь я поняла, что за начинка была в клецках и кто теперь ползает у меня в животе.

— Вчера, клянусь, мне в кашу пытались добавить многоножку! — воскликнула жена By Сэк-сам.

Луноликая младшая жена By Сэк-йи взяла на руки всхлипывающую дочь и покачала ее.

— В любом случае, мой муж говорит, что нам не придется долго ждать.

— Когда он это сказал? — спросила я.

— Нынче утром. И пообещал мне острую курицу, когда мы доберемся до Тайваня.

Остальные кивнули, как будто это было общеизвестно. Впрочем, теперь так и оказалось.

Йинг-сэк рыгнул, и я присоединилась к всеобщему веселью — хотя бы для того, чтобы скрыть разочарование. Обычно мужчинами легко манипулировать. Вовремя надуть губки и пару раз почесать их гордыню вполне хватает, чтобы поймать их в ловушку. А вот женщины — коварные существа. На цветочных лодках я держалась в стороне от других девушек, не стараясь понять их мелочные страстишки. Теперь оставалось только догадываться, что двигало этими простодушными курицами.

— Тайвань? — переспросила я. — Я слышала об этом месте. Вы там были? Какого цвета там золото?

— О чем ты говоришь, о золоте? — спросила средняя жена By.

— Ты когда-нибудь видела иностранное золото? Не испанские доллары, а драгоценности. Я видела. Оно куда светлее нашего. На Оумуне его, должно быть, горы. Представляю, как оно чудесно смотрелось бы на моей прекрасной светлой коже, — сказала я, подняв свое далеко уже не светлое запястье.

— Жены варваров носят в ушах изумруды. По крайней мере, так утверждал один из наших шпионов, — сообщила средняя жена.

— А их ткани… — мечтательно подхватила я. — Однажды в Гуанчжоу я держала в руках отрез размером с шарф, но на ощупь материал был мягкий, как кожа младенца, не сравнить с колючей тканью у нас на плечах. Когда мы займем Оумун, первым делом я пошью сто новых нарядов.

— Мне казалось, ты не умеешь шить.

— Расплачусь с портным остатками золота.

— Мой наряд пусть сошьет золотыми нитками, — хихикнула первая жена By Сэк-сама.

— Я бы не отказалась от драгоценностей в ушах, — призналась жена By Сэк-тая.

— Если тебе муж разрешит, — хмыкнула я.

— Почему бы он мне не разрешил?

— Ты уедешь на Тайвань есть курицу.

Первая жена By Сэк-йи пренебрежительно махнула рукой. — Она просто пытается убедить нас и дальше участвовать в этой жалкой блокаде.

— Вовсе нет, — возразила я. — Даже за все деньги, золото, драгоценности и прекрасные ткани мира не собираюсь лишний день терпеть клецки из гусениц. Тайваньская курица, безусловно, звучит куда более заманчиво. Надо спросить Ченг Ята, пробовал ли он.

Иинг-сэк принялся сучить ручками и ножками и пускать пузыри. Жена By Сэк-сама взяла его и подбросила. Он защебетал, как птенчик.

— Ты умный, как твоя мать, — проворковала она. — Жаль, что она думает, будто твой отец тут главный. — Она протянула мне ребенка с ехидной улыбкой и жестом велела всем возвращаться на сампан.

Начался двадцатый день осады, но погода изменилась. Похолодание сменилось теплой моросью, над нами низко нависали облака. В этом месте, где Жемчужная река делала последний рывок перед выходом в море, течения и ветер, казалось, объединились с защитниками форта, пытаясь подтолкнуть наши джонки, чтобы они оказались в пределах досягаемости выстрела. В нашу сторону то и дело летели пушечные ядра. Голодные члены экипажа чинили паруса и кормила, лишь бы чем-нибудь заняться.

Ченг Ят снова урезал паек вдвое. Протечки не ремонтировали из-за отсутствия герметика, канаты спутались и растрепались. Все больше и больше членов экипажа заболевали. Где смелые шаги, которые обещал командир? Тысяча человек могла бы легко вычистить склады, забрать добычу и уйти. Но By Сэк-йи отказывался рисковать своими людьми, пока концессия не сдастся. И вот мы продолжали осаду, дожидаясь, кто первым, мы или они, умрет от голода.

С Ченг Ятом никто ничего не обсуждал. Он мог заручиться моей поддержкой, чтобы привлечь на свою сторону других жен, ведь именно благодаря мне они убедили своих мужей остаться, но убедить самого Ченг Ята в том, что я могу играть важную роль на нашем корабле, не представлялось возможным. Мне просто нужно было это доказать.

Я проснулась рано, спокойно ожидая, пока Ченг Ят не закончит молитву со своими помощниками. Когда все, кроме моего мужа, засобирались к выходу, я тронула казначея за руку и попросила тоже остаться.

— Научи меня пользоваться счетами.

Казначей одарил меня испепеляющим взглядом. Он давно прекратил наши уроки письма и ни в какую не соглашался продолжить занятия. Возможно, теперь он боялся, что его шантажом снова заставят меня обучать.

— Всего один раз, — улыбнулась я. — Вряд ли это так сложно.

Ченг Ят пожал плечами, и казначею пришлось согласиться.

— Принеси и амбарную книгу, — попросила я. — Попрактиковаться.

Однако он не вернулся к тому времени, когда член экипажа принес нам водянистый бульон на завтрак.

— Должно быть, счищает грязь с костяшек, — хохотнула я.

Я уже поела, когда наконец вошел казначей. Он положил счеты на пол и нервно позвякивал костяшками, лепеча какую-то ерунду про небо и землю. Я положила руку на счеты, чтобы он остановился.

— Помедленнее, пожалуйста. Это что такое?

— Ты что, не слушала? Это, — пояснил он, указывая на столбик из пяти бусин на спице под разделителем, — земляные ряды. Для простых чисел — один, два, три…

Я указала на пары бусин над разделителем:

— Небесные ряды, верно?

Он кивнул.

— Каждая такая костяшка равна пяти. Одна сверху, одна снизу, получается шесть. Три сверху, восемь. Попробуй? Расположи пальцы так… — Он показал, как считать от одного до десяти. — Теперь переходим…

— Стоп. Можно мне самой попробовать?

Казначей сунул мне счеты. Древесина почти почернела от многолетнего использования, костяшки стали гладкими и твердыми, как речные камни. Я последовательно водила ими туда-сюда, наслаждаясь легким постукиванием. Со второй попытки я безошибочно добралась до десяти, щелчком передвигая небесные и земные костяшки. Казначей научил меня считать и дальше десяти. Я добралась до пятидесяти, причем несколько раз, чтобы безошибочно справляться с костяшками. Пальцы словно бы учились танцевать. Как только они перестали спотыкаться друг о друга, мне стало удивительно легко. Мой учитель диктовал трех-, четырех- и пятизначные числа, с которыми я с каждым разом справлялась все быстрее. Наконец Ченг Ят одобрительно кивнул, я казначей забрал счеты:

— Хватит на сегодня.

— У тебя есть дела? Я готова продолжить.

— Не надо спешить…

— Я сказала, что готова продолжить!

Казначей снова вопросительно посмотрел на Ченг Ята и тот жестом велел продолжать. Я никогда не видела, чтобы муж пользовался счетами, и не спрашивала, умеет ли он считать.

Пальцы казначея скакали по костяшкам, как обезумевшие пауки. Бусины сердито стучали, пока он пояснял свои движения, не спрашивая, поняла ли я.

Я сделала несколько простых вычислений, но застряла, когда нужно было определить, сколько будет четыре плюс семь.

— Неважно. В следующий раз, — буркнул он.

Я ухватилась за счеты, и мы пару минут в шутку перетягивали их, пока казначей не сдался и не показал мне с неохотой, как складывать и вычитать числа. Потом я повторила его действия, смахнув нужные костяшки в нужные места. Одиннадцать.

Я победно улыбнулась Ченг Яту, а он с гордостью кивнул.

— Это ты освоила. А остальное потом.

— Мне бы хотелось посмотреть, как владеет счетами настоящий мастер. Покажи мне на примере реальных чисел.

— Это следующий урок.

Я посмотрела на Ченг Ята.

— Разве не интересно посмотреть? — Не дожидаясь ответа, я бросила казначею: — Даю тебе шанс покрасоваться.

Он тихо застонал.

— Ладно, называй цифры.

— Давай на примере настоящих вычислений. Возьми что-нибудь из амбарной книги.

Он изобразил удивление, но в голосе звучало подозрение.

— Как хочешь.

Амбарная книга оказалась не столько книгой, сколько стопкой бумаг, перевязанных по одному краю бечевкой. Первую с границу испещряли каракули — иepoглифы и числа, причем далеко не такие аккуратные, каких он требовал от меня. Даже цифры мало походили на те, которым казначей меня учил. Он проговаривал числа вслух, одновременно двигая левой рукой по колонке записей, а правой переводя слова в перемещения костяшек, и даже не смотрел на счеты. Наконец казначей объявил сумму и указал на амбарную книгу, пояснив, что результаты совпадают.

— Впечатляет, — похвалила я. — Как будто у твоих пальцев есть глаза.

— Это приходит с практикой.

— Давай еще разок.

— Ладно… — Он открыл следующую страницу.

— Нет, давай последнюю. — Я потянулась за книгой, но казначей проворно захлопнул ее. Тогда я снова повернулась к Ченг Яту: ~~ Последний рейд перед тем, как мы пришли сюда, был в Хойнаме?

— Ага, — подтвердил муж.

Казначей покраснел, но у него не было выбора, пришлось перейти к последней записи. Я ткнула в один из иероглифов:

— Это же сахар, да?

Мой учитель хмыкнул и сбросил костяшки.

— Триста восемьдесят пять катти сахара. Продан за четыреста наличными. Получается… — Его пальцы расставили костяшки по местам. — Двести тридцать…

— Подожди, — попросила я. — Слишком быстро. Помедленнее, чтобы я успевала следить.

Он пожал плечами и начал сначала.

— Так. Триста восемьдесят пять катти сахара…

— Ты уверен?

— Тут так написано. Конечно, я уверен

— Прости. Я думала, мы взяли больше…

Костяшки звенели под пальцами казначея, хотя он и не передвигал их.

— Так написано. Вот почему мы полагаемся на амбарные книги, а не на мнимые воспоминания. Мне продолжить?

Ченг Ят откашлялся, вдруг заинтересовавшись нашими расчетами.

— Четыреста наличными, — повторил казначей, передвигая костяшки более осторожно, чем раньше. — Видишь? Сто пятьдесят четыре тысячи наличными, которые мы взяли серебром. Получается… — Снова защелкали костяшки. — … Двести тридцать ляпов[71]. Кроме того, у нас было…

— Погоди. Ты сказал, что мы взяли серебром, — перебила я. — По какой ставке?

— Тут надо переходить к делению. Слишком сложно для новичка. Нет никакого смысла…

— Ну, развлеки меня.

Ченг Ят кивнул, и казначей преувеличенно громко вздохнул.

— Шестьсот пятьдесят наличными за лян. Ставка колеблется в зависимости от торговца.

— Не обращай внимания на колебания. Просто покажи мне деление. Медленно, чтобы я поняла.

Ченг Ят придвинулся ближе, сосредоточившись на счетах.

— Ну… это довольно сложно, — промямлил казначей. — Ты еще не научилась вычитанию, что очень важно…

— Просто покажи. Сегодня всего лишь первое занятие. — Мне нравилось смотреть, как он вздрагивает, пока я вожу пальцами по колонкам цифр, сбрасываю костяшки на ноль, а затем выставляю сто пятьдесят четыре тысячи. — Делим на?.. Может, так…

Я держала другую руку на книге, когда казначей выхватил ее и сделал вид, будто изучает страницу.

— Шестьсот пятьдесят, как я сказал.

Костяшки яростно звенели, пока он описывал принципы деления.

— Почему ты убрал первую костяшку? — поинтересовалась я, и пальцы мошенника замерли на месте. — Мне показалось, что там была шестерка. Двести тридцать шесть. Но ты в конце убрал ту костяшку.

— Число не делится нацело. Я объясню на другом уроке, — процедил он, после чего стряхнул счеты и сунул их вместе с амбарной книгой под мышку. — Теперь мне надо сопровождать береговую команду и расплатиться со шпионами. С разрешения капитана, конечно.

Ченг Ят только отмахнулся.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Очень интересный урок. Дверь каюты захлопнулась, и шаги казначея удалились. Ченг Ят глубоко вздохнул и потупился.

— Откуда ты узнала?

— Узнала что?

Он закатил глаза.

— Что он меня обманывает?

— А с чего ты вообще решил ему верить?

Я взяла пустые миски и вынесла их наружу.

Наше партнерство вступило в силу, хотя никто об этом не догадывался.

Конечно, стоило выйти на палубу, и результат был налицо: более сотни кораблей собрались вместе. Их стало так много, что Ченг Ят — то есть мы с ним — разделили их на эскадрильи, что расширило возможности для маневра. Мы добились поставленной цели менее чем за год. Все хвалили командира за силу и хитрость, за то, что прибрал к рукам власть. Моя роль осталась скрытой за закрытой дверью нашей каюты.

Каюта стала моим тайным миром, где я обдумывала дела, намечала цели и справлялась с истериками мужа, при этом ни единого слова не просачивалось наружу. Таково было наше соглашение.

Моя награда скрывалась в наших амбарных книгах: доказательством успеха были шелка, облегающие мою спину, нефрит на запястье, серебро и золото, прошедшие через мои надушенные руки. Но ткани не могли подбодрить, золото в знак благодарности не похлопало бы меня по плечу, изящное медное зеркало показывало меня только мне.

Чем чаще Ченг Ят видел во мне компаньона, тем реже — жену. Я уделяла нашему ребенку больше времени, чем он, и семьей мы так и не стали. Я даже не думала, что это будет беспокоить меня, но так и случилось. Простое объятие только потому, что мужчина счастлив со мной, или в знак благодарности за мои труды и заботу о его сыне доставило бы мне в десять тысяч раз больше удовольствия, чем очередная резная сандаловая доска или старинные посеребренные счеты.

Я хотела не поцелуев — которых от Ченг Ята и не стоило ждать, — а признания.

Конечно, я вполне могла смириться с секретностью. Беда в том, что сокрытие моей роли ограничивало меня. Я жаждала более открыто общаться с покупателями. Пришло время выйти на люди.

Вот почему я сидела на носу сампана, пытаясь сдержать волнение, пока Чёнг Поу-чяй вел маленькую лодку по Тайоу.

Ченг Ят сидел позади меня рядом с казначеем и выглядел усталым и даже обеспокоенным, а Чёнг Поу-чяй услаждал наш слух своим пением.

Город, испещренный каналами, где шла бойкая торговля, ошеломил меня. Мы петляли по главной водной артерии, и казалось, что вокруг теснится добрая половина джонок, сампанов и плотов Китая. По обеим сторонам виднелись шаткие деревянные домики, приподнятые высоко над водой на бамбуковых сваях. Дети высовывались из окон, чтобы кинуть монеты в проплывающие плоты с товарами, и с поразительной меткостью ловили брошенные им угощения.

Поу-чяй снизил скорость, чтобы пропустить паром, пересекавший канал.

— Эй, красотки! — крикнул он, и стайка молодых женщин-хакка захихикала и помахала в ответ.

Мы свернули в сторону, скользя по мутной воде и едва протискиваясь между плавучими домами и магазинами. На деревянной свае застыла цапля, но улетела, когда мы подплыли вплотную.

Ченг Ят велел Поу-чяю свернуть в еще более узкий канал, и в итоге мы попали туда, где дома на сваях уступали место обширному мангровому болоту.

— Это сюда ты всегда плаваешь?

— Туз живет старый друг семьи Больше никаких разговоров, — предупредил Ченг Ят, бросив на меня взг ляд, который говорил: мы же договорились.

Я прошла за мужчинами по расшатанным деревянным мосткам; внизу, в иле, прятались красные крабы. Мы оказались у входа в заброшенный магазин рыболовных принадлежностей, рядом с которым валялась груда спутанных сетей. У двери сидела женщина-хакка, похожая на бесформенную кучу.

Ченг Ят поприветствовал ее:

— Эй, Юань-тай, ты пообедала?

— Пообедала тем, что оставил мне этот старый обжора. — Она постучала в стену.

В дверь высунулась голова мужчины, который расплылся в улыбке:

— Ченг Ят, друг мой, сколько лет, сколько зим! Ты выглядишь прекрасно, как никогда!

Капитан хлопнул приятеля по плечу.

— Старина, если ты с первых же слов так лжешь, то наверняка задумал меня обдурить.

— Друг мой, я тебя никогда не обманывал! По крайней мере, у тебя на глазах! Ха! Ты сам-то пообедал?

Лавочник придвинул табуретки и пригласил нас садиться.

— Обедал, — ответил Ченг Ят. — Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии.

— В добром, в добром. — Лавочник поклонился мне: — Меня зовут Юань. А вы, должно быть, дочь капитана. Такая очаровательная юная девушка не может быть женой этого старого мерзавца.

Я сдержала обещание и ответила лишь легкой улыбкой, хотя это казалось высокомерным. Мужчина выглядел скорее как уличный носильщик-кули, чем как торговец. Пыльное помещение тоже трудно было принять за магазин: нас встретили одинокая круглая сушилка для креветок, заплесневелые веревки и одинокий потускневший компас. Ясно, что уже много лет здесь не торговали ничем законным. Подождав, пока хозяин отвернется, я осторожно стряхнула пыль со своего табурета, прежде чем сесть.

— Не встречались ли мы раньше с этим молодым человеком? — спросил торговец.

Поу-чяй привязывал лодку и только теперь догнал нас, вытирая пот со лба.

— Хорошая память. Тогда он был совсем маленьким, — заметил Ченг Ят. — Скоро ты будешь вести дела с Чёнг Поучаем.

— Договорились. Что у тебя есть для меня? — Ухмылка не сходила с лица Юаня.

Казначей распаковал мешок с образцами товаров. Торговец взвесил в руке сиамскую бронзовую чашу.

— И сколько у вас таких?

Казначей проверил записи.

— Четыреста тридцать пять.

Юань достал весы, поставил чашу и отрегулировал гири, после чего щелкнул пальцем по краю сосуда, отчего тот глухо загудел.

— Так себе. Пятнадцать ляпов серебра за штуку.

— Да ты шутишь! — возмутился Ченг Ят.

— Я плачу испанским серебром.

Мой муж взглянул на казначея. Мы все знали, что наша минимальная цена — двадцать ляпов.

— Сорок пять, — заявил Ченг Ят.

— Ох, друг мой, даже я не смогу их сбыть по такой цене. Только иностранцы покупают подобные вещи, да и то, скорее всего, переплавят их в пули. Восемнадцать лянов!

Казначей выпалил:

— Сорок!

Юань схватился за грудь.

— Ай-я, такими требованиями ты мне здоровье подорвешь. Я дам вам двадцать — и вдвое меньше, если на чаше есть вмятины или трещины. Себе в убыток. Но мы же друзья! — Тогда ради твоего здоровья я предлагаю подумать о тридцати, — произнес Ченг Ят.

— Мне придется думать о том, как не умереть с голоду, и продавать поношенные вещички моих детей, чтобы заплатить такую цену за безвкусный сиамский хлам, — парировал Юань с неизменной ухмылкой. — Ладно, двадцать пять.

Он подмигнул мне, старый козел, словно красовался перед хорошенькой девчонкой, и это стало последней каплей. Я не собиралась молчать.

Тем временем Ченг Ят поднял бровь, и казначей потянулся за кистью, что поразило меня до глубины души. Неужели ни один из них раньше не делал покупки на городском рынке? Юань просто вешает им лапшу на уши!

Я схватила чашу и поднесла ее к лицу, а потом прощебетала капризным голоском:

— Ну нет. Если нам предлагают такую цену, то лучше оставим чаши себе. Они премиленькие!

Ченг Ят закашлялся.

Если Юань и разозлился, он хорошо скрывал это.

— Ай-я, а твоя дама умеет вести дела. Двадцать восемь, счастливое число. Ни ляном больше!

Дальше они принялись торговаться по поводу продажи чая, фиников, хлопка и партии редких тигриных костей. Я больше не притворялась молчаливой женой: Ченг Ят может сколько угодно кривиться, но мне надоело скрывать свою роль на корабле.

Наконец мужчины отпраздновали сделку за крепким алкоголем. Никакое трепетание веера не спасало от жары и сырости в лавке Юаня. На улице солнце яростно поджаривало окрестности. В дверном проеме мелькнуло цветное пятно: это зимородок пулей пролетел в мангровые заросли.

— Этой даме тоже стоит выпить, — заявил Юань, предлагая чарку с вином такой крепости, что одна капля могла бы поджечь лес.

Из вежливости я позволила себе маленький глоток.

— Господин Юань, а почему вы покупаете наши товары?

Ченг Ят пнул меня под столом, но я пнула его в ответ.

— То есть почему у вас нет собственного флота?

Мой муж забормотал извинения, но Юань явно забавлялся. Причем его насмешила не моя дерзость, а сама мысль, что женщине любопытны такие вещи.

— Интересный вопрос от интересной дамы. — Торговец провел рукой в сторону целой горы привезенных нами образцов. — Торговля идет хорошо. Почему я не желаю платить за корабли и команду? Слишком дорого, слишком рискованно.

Я знала: если сейчас же не заткнусь, рискую вечером в каюте получить тумаков. Но сделка уже была заключена, у Юаня развязался язык, и мне хотелось по возможности вызнать что-нибудь еще. Я одарила его своей самой невинной улыбкой:

— Вы очень умный человек. Получается, мы рискуем, а вы…

— Моя милая, я тоже очень рискую. Несу большие расходы. — Он демонстративно потер пальцы друг о друга, намекая на взятки.

Ченг Ят дернул меня за руку:

— Хватит!

— Нет, я хочу знать. — упрямо возразила я и спросила-таки: — А если бы мы базировались в Тайоу? Я толкую о совместном предприятии. Общие риски, общая награда Вытесним конкурентов и создадим сильное предприятие.

Я не добавила еще кое-что, о чем много размышляла: нам нужна база, и Тайюсан подходит как нельзя лучше.

Казначей цокнул языком, а Ченг Ят рыкнул:

— Я же сказал: хватит!

Однако Юань его не послушался. Этот человек любил потрепаться.

— Умная женушка. Но, может, ты не в курсе моих дел. Думаешь, я только у вас покупаю? Разумеется, ты так не думаешь. С чего бы? Если у человека много гусей, зачем ему менять целое стадо на одинокого лебедя? Конкуренция — это хорошо! Позволяет сдерживать цены, и я говорю не только про ваши прелестные чаши.

— Прости! — буркнул Ченг Ят.

— За что? У тебя умная жена. Даже слишком умная, ха! Просто ей надо понять, как все работает. — Он метнул на меня взгляд. — Видишь эту лавку? Сколько серебра мне, по твоему мнению, приходится давать на лапу чиновникам, чтоб они закрыли глаза на мои дела? Вы сюда приезжаете пару раз в год и проблем не знаете. Но хотите здесь базироваться? Что ж! Только представьте, что Тайоу кишит бандитскими кораблями. Ай-я! Чтобы купить столько чиновников, всех денег не хватит — у вас так точно!

Он ясно дал понять, что разговор окончен — по крайней мере, тот разговор, который завела с ним я. Ему было что сказать, но не мне. После неловкой паузы торговец снова наполнил кубки для себя и Ченг Ята, поднял свой и сказал:

— Друг мой, возможно, мы в последний раз с тобой выпиваем.

— Мне жаль. Я велел ей держаться подальше от моих дел. Его дел?!

— Она тут ни при чем, — отмахнулся Юань. — Я собирался поднять этот вопрос раньше, друг мой. С сожалением должен сказать, что отношения между нами могут измениться.

— О чем ты толкуешь?

— Видишь ли, есть одно небольшое дельце… хотя и не такое уж небольшое. — Он допил вино и отодвинул кубок в сторону. — В последнее время Тайоу гудит, как улей. Пошли разговоры о создании собственного флота. Но не такого, как предлагает твоя женушка, а для обороны. От тебя.

— Какого черта? — удивился Ченг Ят.

Юань покачал головой и втянул носом воздух.

— Слишком много налетов. Подожди, прежде чем сказать хоть слово. Я рассказываю тебе это, потому что ты честный человек. Я тебе доверяю. Буквально пятнадцать-шестнадцать дней назад на местного рыбака напали пираты — не вы, как я понимаю. Получили выкуп, но все же похитили троих мужчин и его племянницу, симпатичную девушку. Буквально через два дня другие пираты захватили корабль рыбака и потребовали выкуп. Его жена не смогла удержать язык за зубами — боюсь, это свойственно женам. Они зарезали бедную женщину и украли добычу мужчины.

— Это были не мы. Я не могу нести ответственность за… — А с одним моим знакомым случилось кое-что похуже…

Да, мы конкуренты, я не пожелаю ему такого. Он приобрел товар у пирата по фамилии Ло. Знаете его? — Ченг Ят и казначей пожали плечами, а Юань продолжил: — Все просто, заметьте. Мой друг решил перепродать товар, но по пути другая банда угнала его судно, забрала товар, убила капитана. А потом, как ты думаешь, куда заявилось это собачье отродье, чтобы сбыть краденое? В лавку этого моею знакомого? Вор получил нож в почку, но товар так и не вернули. Достаточно? У меня есть еще истории, если хотите.

Ченг Ят ничего не сказал. Это было не наших рук дело, но мы знали, что такие вещи случаются все чаше. Мы же сами отбивались от бандитов.

Юань вздохнул:

— Теперь не так, как раньше. Слишком много пиратов, за всеми не уследишь, наперегонки торопятся украсть наши товары. И, честно говоря, товаров тоже слишком много. Это влияет на цены.

— Ты винишь меня? — проворчал Ченг Ят.

— Я слишком давно знаю вашу семью. Ни один Ченг не опустится до того, чтобы обмануть меня, так ведь?

Мой муж фыркнул.

— Друг мой, предательство не в твоем характере. И не в моем, — подчеркнул Юань.

— Тогда к чему твои байки?

— Мне нужно, чтобы ты распространил эти сведения. — Торговец, шатаясь, поднялся и указал на дверь. — Передай каждой вороватой водяной крысе, которые шуруют по всем углам до адских глубин, что, если налеты не прекратятся, всем вам скоро будет труднее попасть в Тайоу, чем проникнуть в сморщенную «пещеру» вашей бабушки.

На пути из Тайоу мы с мужем не на шутку сцепились. Он был потрясен обвинениями Юаня и угрозами в наш адрес. А еще его возмутило мое наглое вмешательство в торг.

Я пыталась убедить Ченг Ята последовать совету торговца и предупредить других пиратов, а он в ответ разозлился и заявил, что я могу приобрести собственную лодку и быть на посылках у моего нового напарника Юаня. Мы спорили, пока у меня не перехватило дыхание, и тогда я в одиночестве ушла на ют.

Мимо проплывал остров Тайюсан: гористый и бесплодный, с воды он выглядел негостеприимным. На этом неприступном острове жена Ченг Чхата мечтала провести последние дни в какой-то уединенной бухте, которую она мне описала, но так и не назвала. Именно туда мы и направились, и там нас ждал остальной флот. Это место Ченг Ят помнил с детства: отец привозил его туда навестить дядю и двоюродного брата. Как мне рассказали, на склонах холмов полно семейных могил клана Ченг. Теперь я уже знала название бухты и безопасной якорной стоянки: Тунгчунг.

Мы обогнули мыс, когда солнце спряталось за крутые холмы, и я поняла, что Тунгчунг может стать идеальным убежищем для пиратов. Вокруг стена крутых холмов, вход частично скрыт от моря островком сразу за устьем. И все же что-то здесь было не так. Запах, который я приняла за дым от костра, превратился в безошибочно узнаваемый тяжелый дух горелого дерева. Чуть дальше нам встретилась почерневшая джонка, затем еще одна. На полпути через бухту руль, точно флаг, торчал над опрокинутым корпусом.

Остальной флот теснился у южной оконечности. Нам навстречу мчался сампан, и один из командиров эскадрильи Ченг Ята кричал, как сумасшедший, перевешиваясь через борт. Как оказалось, вчера их застигла врасплох другая банда пиратов.

— Кто? — спросил Ченг почти шепотом.

Командиру эскадрильи подали мешок, и он за косицу вынул оттуда отрубленную голову — Знаешь его?

Ченг Ят вгляделся в сморщенное лицо и покачал головой.

— Увези его подальше и похорони со всеми почестями. Не хочу, чтобы в моей гавани появился призрак[72].

Остаток вечера муж молился в одиночестве у алтаря и никого не принимал. Я принесла ему еду и чай, но он отказался и от того, и от другого. Правда, разрешил мне остаться в каюте: я могла наблюдать за ним или лечь спать, но говорить мне не дозволялось.

Наконец ближе к полуночи Ченг Ят погасил лампу и присоединился ко мне на циновке. Кожа у него была холодной, сердце билось чаще обычного. Наконец он протяжно вздохнул и сказал:

— Пора созывать командующих флотами.

Далеко на крутом склоне позади Тунгчунга до лета оставался еще месяц, но солнце уже припекало плечи, даже камни на тропинке как будто вспотели.

— Мне нужен отдых. — Я присела на валун под низким корявым деревом.

Ченг Ят упрямо продолжал идти, а местный носильщик поставил наши вещи и присоединился ко мне в тени. Бухта внизу сверкала в лучах солнца.

— Это сюда приходил император? — поинтересовалась я.

— Нет. На другую сторону острова.

Я испытала разочарование. Жена Ченг Чхата поведала мне легенду о последнем императоре династии Сун, которому было всего восемь лет, когда он бежал сюда от монголов вместе со свитой. Тунгчунг и сейчас казался идеальным укрытием. Неудивительно, что Ченг Ят намеревался основать здесь постоянную базу, причем, как я напомнила ему, не только для нашего флота.

Бухта превратилась в лес мачт. Наш флот из более чем ста кораблей занял лучшую стоянку на южной оконечности, ближайшую к деревне. By Сэк-йи и его братья разместились на западе. Корабли генерала Поу я узнала по белому флагу на фок-мачте. Ченг Лау-тонг, еще один ветеран первой кампании Аннама, тоже был где-то рядом. Почти каждый день прибывало все больше джонок: маленькие группы из двух-трех судов или рыбаки, мечтающие о богатстве. Некоторые пришли даже из Хойнама, отвечая на клич Ченг Ята, который он бросил по всему побережью. Вот-вот должен был сложиться пиратский синдикат.

Ченг Ят свистнул нам, и носильщик вывел меня на крошащуюся тропу над отвесным обрывом. Сердце у меня успокоилось только после того, как мы достигли площадки, вырубленной в горе. В склон вжимались гробницы с арочными крышами — семейное кладбище Ченг. Носильщик положил наши вещи на землю. Прежде чем уйти, он жестом поманил меня в сторону.

— Вы же спрашивали про юного императора Сун? Его постигла неудача… — тихо сказал он, бросив настороженный взгляд на Ченг Ята. — Он приплыл сюда, чтобы править. А в итоге и сам погиб, и династию погубил.

Ченг Ят закончил расчищать сорняки вокруг одной гробницы, затем развернул подношения и разложил их перед мемориальным камнем Ченг Чхата. Я сделала то же самое перед могилой его жены. Я до сих пор помнила выражение лица подруги и дрожь в ее голосе, когда она говорила о возвращении сюда, надеясь провести остаток дней в мире и покое.

Темное облако пронеслось над головой. Внезапный ветер поднял пыль. Мы позволили ему выдуть тепло из наших тел. Внизу в бухту вошли две лодки, занимавшиеся добычей креветок.

— Они никогда меня не послушают, — вздохнул Ченг Ят.

— Сначала сам к себе прислушайся, — посоветовала я. — Будь у тигра столько неуверенности, он бы даже мышь не испугал.

— Очень обнадеживает.

— Просто представь им план, которого они так ждут. — Я взмахнула рукой, чтобы усилить свое высказывание. — Территории. Плата за защиту. Доли. Пропуска…

— Ай-я! Не сейчас! Тебе мало того, что ты меня отчитала? Капля дождя упала мне под ноги. Я надеялась, что если мы приедем прибраться на могиле двоюродного брата, дух Ченг Чхата сможет волшебным образом овладеть моим мужем. Предоставив мне заботу о планировании и финансах, Ченг Ят мог бы сосредоточиться на том, что умеет. Он зарекомендовал себя как прекрасный командир, обладающий чутьем хищника и тонким пониманием, когда нужно нанести удар, а когда отступить, что бывало реже. Но меня беспокоило, что ему навредит косноязычие.

— Может, мне стоит выступить с речью?

— Может, и стоит. Идея-то твоя. Женщины любят потрепаться.

Я в ответ на подтрунивание только улыбнулась. Весь последний месяц мы совместно разрабатывали принципы пиратской конфедерации, обсуждали детали, спорили и наконец пришли к соглашению. Но составление плана, который преобразит все побережье Китая, выглядело сущей ерундой по сравнению с обучением Ченг Ята изъясняться связными предложениями.

Он кивнул в сторону гавани. Группа кораблей обогнула западную оконечность, над одним из судов развевался желтый флаг: прибыл Тунгхой Пат. Ченг Ят взглянул на облака, и мы поспешили обратно по тропинке под моросящим дождиком.

Мы с мужем разделились у подножия холма: он вернулся к кораблю, я — в деревню, где присоединилась к толпе, спешащей по грязному рыночному переулку, чтобы спастись от усиливающегося дождя.

Деревня была невзрачной, как и любое другое прибрежное поселение. Местные жители представляли собой обычную смесь пунти, хакка и водного народа: ни цвета, ни яркости близлежащего Тайоу. Но это не означало, что место нельзя превратить в пиратскую столицу, которую я могла бы назвать домом.

Из-за тысяч приезжих моряков каждая лачуга превратилась в импровизированную таверну, игорный дом и черт знает что еще, но мне хотелось лишь поесть. Громкий раскат грома заставил меня нырнуть в ближайший дверной проем.

Воздух был наполнен проклятиями и звоном монет фан-тхан. В слабым свете от двери и тлеющей угольной печи я не могла видеть, чем тут кормят, но меня манил успокаивающий аромат свежесваренной лапши. Перевернутый ящик послужил столом. С усталостью пожилой женщины подошла девочка лет десяти и приняла мой заказ: вареные пельмени со свининой и пирог с редькой. А еще я попросила принести лампу.

Дождь хлестал через дверной проем. Где-то в углу шумный пьяница обвинил всех до единого уроженцев Западного Лэйхоу в том, что мы дикие карточные мошенники. В итоге он предрек, что всем нам судьба совокупляться с древними бабушками в четвертом зале ада. В итоге стол скандалиста опрокинули, побив посуду. И эта душная дыра станет базой для великого союза, который мы задумали? Слишком далеко это место от моих воспоминаний о Зянгбине, где я пила чай с подругой, чью могилу только что посетила, моей дорогой сестрой, почившей уже почти три года назад, оставив дыру в моем сердце, которая так и не затянулась.

Девочка принесла пельмени — обжигающе горячие и вкусные. Я попыталась сосредоточиться на нашем плане системы организованного вымогательства, которая охватит все побережье, но призраки продолжали заполнять мой разум.

Темная фигура загородила дверной проем, стряхивая воду с одежды. Чёнг Поу-чяй шагнул в моем направлении знакомой подпрыгивающей подходкой и подтащил табуретку к моему столу.

— Если дождь пойдет еще сильнее, у меня отрастут плавники. Мне повезло, что я нашел тебя здесь.

Служанка прикрепила к стене лампу и принесла блюдо с двумя пирогами с редькой.

— Мне то же самое, — попросил Поу-чяй. — Моя матушка заплатит.

— Я не его мать. — Я подула на пельмешку, зажатую между палочками.

Поу-чяй отщипнул кусок пирога с редькой и сунул в рот. — Я верну тебе деньги.

Свет лампы плясал у него на лице. Парнишке к этому моменту исполнилось восемнадцать, и должна признать, что он превратился в красивого молодого человека с озорным изгибом бровей, которому уже пора бы обзавестись семьей. Надо поговорить с Ченг Ятом о том, чтобы найти ему жену. И перевести на другой корабль.

— Как тебе? — Поу-чяй встал и раскинул руки, чтобы свет падал на его халат ярко-фиолетового цвета, который скорее подошел бы оперной сцене. На груди красовалась пара искусно вышитых драконов, развернутых друг к другу.

— Дай-ка глянуть. — Я потерла ткань между пальцами. Ханчжоуский шелк великолепного качества. — Прекрасно! У какой женщины ты его украл?

— Украл? Ха! Ничего я не крал. Это ткань с тех трех барж, помнишь? Только что забрал у портного.

Девочка принесла ему еду. Поменяв местами наши тарелки, Поу-чяй сунул в рот целый пельмень и скривился:

— Горячо! — Он сглотнул, помахал над миской, затем подпер голову другой рукой. — Не-моя-мама Ченг Ят-соу, почему я тебе не нравлюсь?

Как может человек его возраста быть таким невинным? Мне не хотелось ничего объяснять.

— Например, потому что ты запускаешь лапы в капитанскую казну, чтобы швырять деньги портным.

— Да ни за что! Я никогда не предам Ченг Ята. Или тебя.

— Но у тебя есть деньги на портных, верно? Я знаю, сколько тебе платят.

— Мало, да? Ха! Но, как ты видишь, я не просаживаю деньги за игровыми столами, как вон те обезьяны. Я не пью вина, ни разу не курил опиум, даже не знаю, как платить за женщину. — Он перегнулся через стол и прошептал, будто хотел поделиться секретом: — Разве человек, который не выбрасывает деньги на ветер и всякую ерунду, не может себе позволить красивые вещи?

— Значит, ты транжиришь накопления на то, чтобы одеваться как император.

— Почему бы и нет? — Поу-чяй выпрямился, обрадованный сравнением. — И мне, и нашему императору нужно мочиться, и нам обоим нужна одежда.

— Думаешь, император ест редьку?

Парнишка отодвинул тарелку в сторону.

— Ты права, он такую простую еду не употребляет, да и я тоже.

— А я думала, ты не бросаешь деньги на ветер.

— Это не мои деньги. Разве ты не говорила, что платишь мне? — Он откинулся назад и радостно рассмеялся, а затем засунул в рот целый пирог. — Видишь, я сорю твоими деньгами, а не своими.

Мне не удалось удержаться от смеха.

— Но ты не ответила на мой вопрос, — напомнил Поу-чяй.

Я уже забыла, о чем он спрашивал, — ах да, почему он мне не нравится. Что за глупый вопрос! Когда мальчишка склонился к столу, как озадаченный кот, я решила, что не стану отвечать, и занялась тем, что разделила палочками последний пирог с редькой. Но следующий вопрос заставил меня уронить кусок на пол.

— А-Йёнг — можно я буду называть тебя так? — я тут подумал… Все те мужчины, с которыми ты была, — ты кого-нибудь из них любила?

— Это уж слишком. Доедай и…

— Да, я пойду. Но ты не ответила ни на один из моих вопросов.

У меня чуть не вырвалось: «Я же твоя мать!» Вместо этого я выпалила:

— А тебе девушки нравятся? Ты влюблялся когда-нибудь?

Он рассмеялся, но не ответил. Учитывая его внешность и озорное обаяние, половина девушек Китая бросилась бы ему на шею. Даже мне было трудно совместить образ этого красивого молодого человека и той маленькой обезьянки, каким он показался мне в самом начале. Возможно, когда-то мальчик и был катамитом, это не лишало его мужественности. Или лишало? Было ли упоминание императора намеком? Может, Поу-чяй предпочитал «страсть отрезанного рукава», видя себя Дун Сянем, слугой и любовником императора Ся-оай-ди[73].

Он облизал пальцы и подозвал девочку.

— Еще один пирог с редькой. На этот раз я плачу. — Он снова улыбнулся. — Ты не отвечаешь на мои вопросы, я не отвечаю на твои. Прямо как супружеская пара.

— Поскольку мы явно не супружеская пара, давай начнем с того, что ты ответишь мне. Что случилось с твоим отцом?

Веселость парня мигом пропала, плечи налржлись 1>н на глазах пост арел лет на пять. Похоже, я затронула неприятную тему.

— Я слышала твою историю сотни раз. — заметила я. — ты был на рыбалке с отцом, и вас захватил Ченг Ят. Но о дальнейшей судьбе твоего отца ничего не известно. Он спасся?

Принесли пироги с редькой, но Поу-чяй оттолкнул тарелку, не сводя глаз с пустого места на столе.

— Я думал, ты в курсе, — наконец пробормотал он. Весь юмор испарился из его голоса. — Но я забыл: тебя ведь там не было.

— Что случилось?

Я почувствовала неловкость собеседника. Он отвел взгляд, а потом пристально посмотрел мне в лицо.

— Думаю, мой отец был хорошим человеком. Его пытались отправить домой, но он уцепился за поручни и пробился на борт. Потом ему предложили деньги, чтобы выкупить меня, и он согласился. Набили мешок монетами и слитками — вес получился немалый. Отец взял мешок, а потом замахнулся им на Ченг Ята, но промазал и сломал нос другому.

— А дальше?

— Ну, можешь додумать финал истории. Мне тоже остается только догадываться.

— Ты не видел?

— К тому времени меня связали в каюте.

— Но как ты мог… — Я осеклась.

Как мальчик мог постоянно балагурить и веселиться, будто рожден плавать с бандитами? Как мог так охотно подчиниться захватчикам и стать любовником Ченг Ята, причем, судя по всем, получал от этого удовольствие?

Но Поу-чяй словно прочел мои мысли.

— А как ты могла выйти за него замуж?

Конечно, он был прав. Мы оба выжали лучшее из сложившихся обстоятельств. Выжали — и выжили. Мы были соперниками за привязанность нашего похитителя, хотя с таким же успехом могли бы стать заговорщиками против него. Мы казались одинаковыми, но и очень разными.

Парень откусил кусок пирога с редькой, а затем развалился на табурете с легкостью и уверенностью молодого тигра в момент сотворения мира. Он смотрел на меня в колеблющемся свете лампы, но теперь иначе: не как на добычу или соперника, а как зверь мог бы смотреть на свою пару. Скулы обозначились четче, подбородок заострился. Без вездесущей ухмылки Чёнг Поу-чяй был скорее тигром, чем человеком; скорее мужчиной, чем мальчиком, и я вспомнила, что разница между нами всего на год больше, чем между мной и Ченг Ятом. У меня появилось жгучее желание заключить юношу в свои объятия и предложить утешение, которого он не просил. И в то же время я чувствовала себя неуклюжей, некрасивой и старой.

— Как тебе удается не возненавидеть его? — спросила я. Он пожал плечами.

— Не видел, чтоб ты хоть раз молилась. Может, потому и задаешь подобные вопросы.

— Я перестала верить — если вообще когда-то верила — так давно, что уже не помню, когда это случилось. — Я съела еще кусок пирога. Он остыл и стал безвкусным.

— Я верю во все сразу, — признался Поу-чяй. — Если этот бог не поможет, подсобит другой. Я видел храм иностранцев в Оумуне. Внутрь не стал заходить, но, может быть, я смогу поверить и в их богов. — Он повернул голову. — Дождь прекратился. — Юноша встал и отряхнулся. — Ты беспокоишься, что отец любит меня больше, чем тебя…

Фраза прозвучала как утверждение, а не как вопрос.

Табуретка подо мной задрожала, а дыхание стало прерывистым и поверхностным.

— Но это не так, — закончил Поу-чяй. Когда он поклонился, фиолетовый шелк замерцал, как огонь. Я сжала руки, чтобы скрыть их дрожь.

Мальчик бросил на меня последний, странно испытующий взгляд, а потом вынырнул на улицу.

Гавань была так переполнена, что мыс затерялся за парусами. Не верилось, что здесь столько джонок, ведь вся древесина ушла на мачты для торговых судов, на которые мы охотились. Тем не менее спустя два месяца после начала сбора прибыло только шесть флотов, кроме нашего, — которые, впрочем, выпили и съели все припасы, что были в бухте. Неважно, повторял мне Ченг Ят: те, кто не принял участия, пожалеют об этом. Вскоре его терпение подошло к концу, и он посоветовался с оракулами относительно следующей благоприятной даты. Слет командующих наметили на седьмой день шестого месяца года.

Моя первая ошибка заключалась в том, что я вела себя непринужденно, как на обычном собрании капитанов. Я убедилась, что на столе полно вина, и оделась так, чтобы не отвлекать Ченг Ята: опрятная темно-серая куртка и брюки, волосы заколоты простой шпилькой. Я присоединялась к мужу, чтобы поприветствовать капитанов, когда они поднимались на борт, затем уходила и позволял Ченг Яту вести дела, как на встрече старых друзей. Как оказалось, мне еще многое предстояло узнать о руководстве.

By Сэк-йи, его родной и двоюродный братья рано прибыли вместе с генералом Поу, за ними появился седовласый командир флота Ченг Лау-тонг. Все гости тут же проявили интерес к нашим запасам вина.

Следующим был широкогрудый мужчина с выпученными глазами, которые бесстыдно шарили по мне.

— Похоже, стоило в конце концов проплыть через полмира. Меня зовут Чинг, если тебе угодно, но все зовут меня Лягушачий Отпрыск.

Я заставила себя улыбнуться, одновременно думая, что лягушку поймать — раз плюнуть.

Куок Поу-тай приветствовал меня так, словно я не избегала его с момента прибытия три дня назад. Спустя три года после той ужасной ночи его лицо огрубело, в волосах появилась седина, но глаза по-прежнему пронзали меня с прежней силой.

— Госпожа Ченг, ваша красота поразит даже птиц[74].

— А у вас уста скользкие от ароматного масла.

Тунгхой Пат прибыл последним, явно намеренно, и лишь небрежно кивнул, проходя мимо меня, после чего начал активно разливать всем спиртное. Ченг Ят позвал командиров в каюту. Теперь начиналось его представление. Мне полагалось сидеть в углу и держать рот на замке. Но я, конечно, не утерпела.

Тунгхой Пат с порога перехватил главную роль, как если бы он всех созвал.

— Я столько негодяев в одном месте уже много лет не видел. Давайте разберемся поскорее — я сюда не прохлаждаться приехал.

— Однако вино пьешь с удовольствием, — заметил By Сэк-йи.

Ченг Ят откашлялся и приготовился встать, как я его и просила, но, видимо, передумал и просто похлопал в ладоши, привлекая внимание.

— Помню, в детстве, когда рыбацкая лодка возвращалась с хорошим уловом, на следующий день все остальные джонки плыли к тому же месту. Возвращались с полупустыми трюмами, некоторые с пробитыми корпусами, если подплывали слишком близко к конкурентам. После этого соседи ненавидели друг друга в течение нескольких дней.

Он сделал паузу — достаточно долгую, чтобы я забеспокоилась, удастся ли ему связать вместе столько слов.

Наконец он продолжил:

— Вот так и мы. Ссоримся из-за одной и той же рыбы, воруем друг у друга улов.

Вмешался Тунгхой Пат:

— Если ты обвиняешь меня в том, что я краду твой улов… — Я обвиняю всех нас! И себя в том числе! — перебил Ченг Ят. — Каждый из присутствующих понимает, что мы слишком часто мешаем друг другу, грабя чужую территорию…

— Какая еще территория? — Куок Поу-тай фыркнул. — Что-то я не видел ни стен в море, ни карты с твоим или моим именем!

Я улыбнулась про себя. Мы ожидали такого поворота, но не от него, а от Тунгхой Пата. Тем лучше, что вопрос исходил от Куока, потому что ответ, который я столько раз репетировала с мужем, соответствовал логике Куока.

— Может быть, это именно то, что нам нужно, — сказал Ченг Ят. — Карты и «стены», известные только нам. Сколько раз вы брали торговца, которого за три дня до этого ограбил другой? Сколько раз целый месяц не видели ни единой баржи на морских путях, тогда как раньше они шли непрерывной чередой, текли, как соляные реки? Мы воруем друг у друга и пугаем всех морских торговцев.

— Бывает, ну и что? — буркнул Тунгхой Пат. — Поэтому ты нас созвал? Предупредить, чтобы мы держались подальше от твоей — как ты это назвал — территории.

Именно сейчас Ченг Ят должен был привести аргументы в пользу союза. Но все говорили одновременно. Только визгливый голос By Сэк-йи пробивался сквозь гам.

— Друзья! Друзья! Позвольте мне сказать кое-что… пожалуйста, друзья, тише. Спасибо! Прошу тишины! Мой дорогой друг Ченг, если я правильно понимаю, в следующий раз, когда я увижу лакомый кусочек, качающийся передо мной на волнах, я должен пригласить шкипера на чай и спросить: «Досточтимый господин, могу ли я иметь удовольствие ограбить ваш корабль, если, конечно, кто-нибудь из моих уважаемых коллег уже не отобрал у вас серебро и не изнасиловал ваших дочерей в течение последних, скажем, трех месяцев?»

Смех превратился в крики. Ченг Ят был слишком занят спором с By, чтобы вернуть собрание к порядку. Я хотела встать и попросить отсрочку до завтра, но мое вмешательство подорвало бы авторитет мужа. Вместо этого я хранила молчание, изучая каждого из собравшихся, чтобы понять, какое влияние можно на него оказать. Генерал Поу, Ченг Лау-тонг и Лягушачий Отпрыск, командиры самых мелких флотов, больше всех выиграют от союза. Нужно победить By, Куока и Тунгхой Пата, который мечтает сам занять место командующего.

Свет быстро исчез под тяжелым свинцовым облаком. Капли дождя застучали по корпусу. Возможно, Ченг Ят был прав: эти грубые старые моряки не видят дальше кончиков своих коротких носов и не в силах понять необходимость нескольких простых правил, которые принесут пользу им всем. Это была его — наша — работа: заставить их увидеть цель, манящую на горизонте, словно парус.

Ченг Ят топнул, привлекая к себе внимание.

— Высказывайтесь по очереди.

Он должен был начать первым, но пропустил вперед Куока. Мне кажется, что проблема кроется в нашем успехе, — начал тот. — Император, пылая рвением, принялся сражаться с иностранными армиями и бросил побережье на произвол судьбы, в то время как мы наслаждались плодами его пренебрежения. В результате наши флоты выросли, но мир-то не расширился. Я полагаю, это неизбежно, что наши маленькие операции время от времени пересекаются. Но принесло ли это вред? Я не вижу среди нас голодающих.

— Согласен, — кивнул генерал Поу. — Я краду здесь, ты крадешь там, пострадавшие в любом случае теряют груз. Им все равно, как зовут вора. Теперь, если вы говорите о совместных рейдах…

— Нет! — Наконец Ченг Ят встал. — Мы здесь, чтобы заключить союз!

Все тут же заткнулись. Тунгхой Пат, похоже, собирался нарушить тишину, но мой муж опередил его. Так собрания не ведут, но, по крайней мере, Ченг Ят снова контролировал сборище и вернулся к обсуждению условий, которые мы с ним выработали.

— Союз, — повторил он. — Разметить границы территорий. Выдавать пропуска за проход. Взимать плату за защиту. Я предлагаю сотрудничество вместо хаоса. Тихо! Позвольте мне закончить. Речь идет не о совместных кампаниях или разделе добычи друг с другом, и это не имеет ничего общего с дружбой. — Его последнее замечание было адресовано Тунгхой Пату. — Речь идет о делах. Нам нужен набор правил и раздел территорий, с которыми мы все согласны и от которых только выиграем.

By рассмеялся.

— Правила? Территории наподобие провинции? Предлагаешь империю морских разбойников? Кто станет императором? Впрочем, не то чтобы меня это волновало, если мне позволят отвечать за императорских наложниц.

Это вызвало перекрестный огонь саркастических выкриков, похожих на лай собак. Ченг Ят снова утратил контроль. Мне показалось, что у него закончились ответы и он не в силах справиться с хаосом. Пора паниковать. Это и объяснило мой следующий шаг.

Я засунула пальцы в рот и свистнула, как жена Ченг Чхата. Мужчины замолчали на полуслове и уставились на меня.

— Пиратская конфедерация! — заявила я. — Завязывайте с шутками. Мы предлагаем конфедерацию. Отдельные флоты, отдельные подконтрольные зоны по общему набору правил и соглашений. Вот и все, что я должна сказать.

Я снова спряталась в тень — и так уже проболталась. Не стоило говорить «мы»: я должна была сказать «он». Но Ченг Ят продолжил, как будто моя вспышка была частью плана, хотя я не сомневалась, что позже мне попадет за самодеятельность. Он изложил план: каждый из семи флотов, представленных на слете капитанов, будет работать на своем исключительном участке побережья. Торговым судам, ограбленным на одной территории, будут выдавать документы, предоставляющие беспрепятственный проход через воды других флотов. Любых мошенников или бандитов-выскочек, не входящих в конфедерацию, мы сообща уничтожим.

Мужчины слушали в нехарактерном для них молчании, пока Ченг Ят не дошел до самого радикального предложения:

— Можно будет купить пропуск, который дает кораблю полную защиту от грабежа. Доход от пропусков разделим между флотами.

Где-то в горах эхом прокатился раскат грома, сверкнула молния. Дождь хлестал через окошко, пока я не закрыла его. Волны били по корпусу корабля со всех сторон, сделав дальнейшее обсуждение невозможным. Ченг Ят откупорил вино. Все согласились перенести разговор на завтра.

Я присела на коленях в углу, выкручивая мокрые рукава над ведром, и тут краем глаза уловила еле заметное движение, предназначенное для меня: Куок Поу-тай поднял кулак, опустил указательный палец и пошевелил им, как хоботом слона.

Ченг Ят провел вечер в угрюмом настроении, кусая пальцы и молясь у алтаря или, по крайней мере, притворяясь, что молится, пока я не выдержала:

— Мы собираемся обсудить завтрашнюю речь?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Я же говорил тебе, что они не воспримут идею всерьез.

— Они восприняли ее так, как глупцы всегда воспринимают новые идеи. Но капля за каплей план должен просочиться через крошечные отверстия в их мозгах. Пусть на это уйдет вся ночь.

— А что, если я сам себя не убедил? — Муж повернулся ко мне лицом, даже более оживленный, чем во время встречи. — Все, что нам действительно нужно, — это соглашение, чтобы кровопийцы Тайоу были счастливы. Но тебе этого мало! Великая Ченг Ят-соу хочет стать королевой моря. Кажется, я и сам не понимаю, чего ты хочешь!

— Всего этого я хочу для тебя! Для всех собравшихся! Для рулевых, канониров и даже для старой A-и! Я хочу, чтобы мы были чем-то большим, чем… чем просто стаей ворон среди множества других стай.

— Эти, как ты выразилась, «вороны» — мои друзья. Я плавал с ними, сражался бок о бок. Некоторых из них я лично обучил и выпустил в мир, и посмотри, как далеко они продвинулись. Разве ты не понимаешь? Я хочу быть их товарищем, а не господином! Но ты… только и твердишь о силе и славе. Возможно, так думают все женщины и тебе стоит создать собственную женскую конфедерацию!

Вряд ли он даже сам себе верил. За разочарованием в его голосе я слышала, насколько Ченг Ят желает этого союза. Передо мной стоял человек, который не отступил с поля боя. Но это был бой с оружием, которого никто из нас не знал.

— Мир меняется, — сказала я. — Посмотри сам, и увидишь: у нас новый генерал-губернатор. Больше иностранцев в наших водах. Нас самих больше! Само дело меняется. Количество товаров и денег увеличивается, что привлекает интерес извне. Фукинцы принюхиваются, триады тянут руки к морю. Или я ошибаюсь? Скажи мне, что это лишь игра моего воображения.

Он не ответил. Я хвостом следовала за мужем по каюте, пока он обыскивал винные кувшины в поисках остатков выпивки.

— Мы не можем вернуться к тому, что было до Аннама, — продолжала я. — Этот путь давно закрыт. Нам нужно измениться, иначе нас поглотят. Если мы применим хитрость и силу, то выйдем победителями. Ты будешь на высоте!

— Значит, ты стараешься не для себя? Лучшая шутка, которую я слышал за весь день. Я устал говорить. Хочу спать. — Он нашел остатки вина в кувшине и опрокинул их в рот.

— Поставь кувшин на место! Нам нужно подготовиться к завтрашнему дню.

Назло мне он высосал последние капли и даже облизал края сосуда.

— Когда ты уже уймешься? Ты хотела свадьбу, потом хотела познакомиться с особами королевской крови, дальше тебе вздумалось заполучить сотню кораблей. Я дал тебе все, чего ты просила! И что я получил взамен? Твой невоздержанный язык! Не позволю тебе позорить меня перед всеми!

— Разве я могу опозорить тебя? Видел бы ты себе. У тебя хорошо получилось. Очень хорошо! Капитаны уважает тебя. Вот почему они так резко отреагировали. Я горжусь тобой! — Моя улыбка выбила мужа из колеи. Я обняла его. — Мой дорогой супруг, я никогда не видела, чтобы ты отступал в пылу битвы. И завтра ты выиграешь, потому что мы будем умнее. И у тебя будет конфедерация.

Я разжала руки и двинулась к двери. Дождь перестал, свежий ветер обдувал лицо. Я крикнула матросу на палубе:

— Сбегай за казначеем! И пусть принесет побольше чернил и бумаги.

Вот так и следовало провести слет: Ченг Ят в морской форме, а я в строгом черном шелковом платье с красной отделкой. На средней палубе — стол для чая под натянутым навесом. Сегодня было не до глупостей.

Я обошла вокруг стола, вручая каждому капитану стопку бумаг с официальной красной печатью, исписанных элегантным почерком.

By Сэк-йи разложил листы на столе веером.

— Будем делать ставки?

Куок Поу-тай, который мог прочитать бумаги, поднял брови под впечатлением от увиденного.

— Это защитный пропуск. Предъявителю сего, его судну, экипажу и указанному грузу предоставляется беспрепятственный переход из порта в порт. Для груза соли, для пиломатериалов. И для пассажиров. Интересно. — Он подровнял свою стопку. — Но ничего особенно нового. Мы всегда брали дань с местных судов.

— Новое вот что, — пояснил Ченг Ят. — Если вы продаете человеку такой пропуск и он показывает документ мне, я должен уважать владельца, не трогать его корабль и экипаж.

— Короче, если Куок срывает лепесток, никто другой не может понюхать цветок, — встрял Тунгхой Пат.

Даже я присоединилась ко всеобщему смеху, радуясь, что уловка сработала. Наше официальное облачение, навес для чая, бумаги, которые можно подержать в руках, — все это был продуманный спектакль. Ченг Яг рассказал об установлении фнкснрованных ставок для каждого товара, сборе платежей и распределении доходов между флотами Он мог бы говорить увереннее, но вполне справился, запутавшись лишь в паре деталей, например в цене пропуска для солевой баржи. Но мы были готовы: рука жены на плече в знак поддержки, пять легких постукиваний мизинцем…

— Пятьдесят, — исправился Ченг Ят. — Плата за беспрепятственный проход — пятьдесят ляпов за каждые сто мешков соли за один рейс. На пиломатериалы…

By Сэк-йи закашлялся.

— Мой добрый друг, я мог бы получить в шесть, а то и в десять раз больше, захватив проклятую соль! Почему я должен…

— Потому что ты получишь больше, если пропустишь корабль! И если начнешь смотреть дальше кончика своего короткого носа…

Моя ошибка заключалась в том, что я выпила слишком много чаю и сейчас ощущала последствия. Куок Поу-тай наблюдал за мной. Он заметил, как я ерзаю? Его рот напоминал мазок кисти, глаза были полны тех же вопросов, что и тогда ночью в его библиотеке. Я ответила, слегка дернув бровью. Пусть пока верит в свой шанс.

— Никто не согласится, — возразил Тунгхой Пат. — Будь я торговцем, я бы предпочел рискнуть…

— Будь ты торговцем, тебя бы уже задушили покупатели, — пошутил By Сэк-йи.

Ченг Ят хмыкнул.

— Повторюсь. Попробуйте сосредоточиться. Если торговцы и перевозчики будут уверены, что на них не нападут — ничего не украдут, не заберут жизни, — тогда они набьют трюмы, и больше кораблей отправится в плавание. Чем больше кораблей и товаров, тем больше у них выручка, и тем больше денег и у нас. Никакого риска, никакой борьбы, и скоро мы все растолстеем, как наш друг By.

Лягушачий Отпрыск ссутулился.

— С чего бы правительству с этим мириться? Позволить нам контролировать морские пути, собирать налоги. Они придут за нами, вооруженные до зубов.

Куок быстро вмешался:

— Наоборот, мой друг. Схема гениальная и, по сути, своевременная. У нас есть еще один новый генерал-губернатор, если вы не знали. На Йин-синг имеет репутацию борца с мятежниками, не так ли? — Он посмотрел на Тунгхой Пата, который кивнул в знак подтверждения. — Но только на суше, а не в море, — продолжил Куок. — У него нет кораблей, а его армия управляется из столицы. Учитывая неоднократные неудачи предшественников в сдерживании нашей братии, полагаю, что губернатор был бы рад возможности присвоить себе заслуги в умиротворении южного побережья.

Под поток аргументов в нашу пользу я воспользовалась возможностью сбежать в уборную. Присев на корточки за ограждением, я не могла перестать волноваться: неужели Ченг Ят сейчас спотыкается о собственные слова? Я напомнила себе, что должна доверять мужу. Он знает, чего хочет, чего хотим мы оба. Не стоит обращать внимание на детали или на косноязычие. Недостаток красноречия муж восполнит убедительностью. Он уже подвел капитанов к необходимости пропускной системы. А там рукой подать до конфедерации.

Собравшиеся еще долго спорили, как распределять территории, как делить добычу между флотами разного размера и что делать с чужаками, которые не присоединились к содружеству. Тунгхой выиграл соревнование по болтовне, но было ясно, что в итоге все пришли к идее союза.

В тот день мы добились всего, чего хотели. Самое ответственное решение отложили на потом: руководство.

После напряжения и дневной жары мне отчаянно хотелось вздремнуть, но отдых пришлось отложить. В то время как мужчины разбрелись по палубе, чтобы вызвать свои сампаны, Куок Поу-тай задержался под навесом, пока мы не остались наедине.

— Понравился наш слет?

— Мне больше всего понравилось ваше выступление. — Он постучал пальцем в воздухе на уровне плеча.

— Мужу потребовалось напоминание, но это пустяки. Я так понимаю, в целом вы согласны с его планами.

Ветер шелестел тканью навеса, пропуская солнечный свет сквозь щели. Я шагнула к шляпе рыбака, прислоненной к планширу. Куок быстро схватил шляпу и водрузил ее на меня, словно корону.

— Вы очень умны, госпожа Ченг.

Его слова повисли между нами, как капельки в воздухе.

— Я думала, что в вашей любимой литературе полно умных женщин, капитан Куок. Можете перестать мне льстить. Конфедерация — полностью идея моего мужа.

— Ой ли?

— Почему вы так удивлены?

Он облокотился о перила, изучая меня.

— Меня все в тебе удивляет, Йёнг.

Такая фамильярность обезоружила меня. Его улыбка исходила откуда-то из глубины, темные глаза сверкали с необычайной силой, приковавшей меня к месту. Я представила себя в тесной пыльной библиотеке, где бесконечные ряды книг нависли над нами, заставляя прижаться друг к другу. Я зажмурилась и отвернулась.

— Нечему удивляться. Как и любую женщину, меня интересует исключительно место, которое можно назвать домом и где можно мирно разбогатеть.

— Тунгчунг? Это скорее мрачная дыра.

— Разве нет места, которое ты считаешь домом?

Он отмахнулся от вопроса, фыркнув.

— По правде говоря, я про этот так называемый дом читал только в книгах.

— Ага, написанных пять тысяч лет назад.

Куок запрокинул голову и рассмеялся. Несколько человек повернулись в нашу сторону. Я покосилась на Ченг Ята, но он был слишком занят прощанием с остальными, чтобы обращать внимание на нас.

— Мы с тобой похожи куда больше, чем ты думаешь, — сказал Куок. — Я вижу это во всех ваших — разумеется, я имею в виду Ченг Ята — разговорах о территориях и базах. У таких людей, как мы, нет дома. В лучшем случае мы ищем тихую гавань, чтобы переждать трудные времена. Зачем это отрицать? Бродяжничество в нашей природе. Вообще-то, ты напоминаешь мне…

— Стихотворение? — Я слишком хорошо знала эти его косые взгляды.

— Стихотворение, которое словно написано специально для тебя.

Сердце у меня екнуло. Я хотела услышать его слова, но не могла себе этого позволить. Ченг Ят бросил на меня взгляд через плечо. Я повернулась, чтобы уйти, но тут глубокий голос Куока разлился надо мной, как облако густого пара над горячим бульоном:

В то время как стихи говорили одно, глазами Куок говорил совсем иное, и это послание проникало в самые глубины моего существа. Неуместные слова в неподходящее время; но разве иногда мы не жаждем услышать неуместные слова?

— Прекрасно, но я изменилась. Я не собираюсь прятаться в тихой гавани и никого не боюсь.

— В таком случае, Ченг Ят-соу, ты ни капельки не изменилась.

Ты тоже, подумала я. Куок сбивал меня с толку, сводил с ума витиеватыми словами.

— Спасибо за красноречивую поддержку предложения моего мужа. Я надеюсь, что ты также увидишь смысл в назначении его нашим руководителем.

— Я собирался предложить более бесстрашного человека на эту роль. Одну конкретную женщину.

Я выпрямилась. Идея была настолько причудливой, что я не осмелилась высказывать ее даже в уединении собственных мыслей. Нужно было немедленно заканчивать разговор, иначе я рисковала сказать, сделать или даже подумать слишком много такого, о чем сожалела бы всю жизнь.

— Куок Поу-тай, ты очень красиво говоришь, — улыбнулась я. — Но слова могут подвести, если зазеваться.

Семеро капитанов — Ченг Ят. Мак Яу-кам, известный как By Сэк-йи. Нг Тзи-чинг, известный как Тунгхой Пат. Лэй Сёнг-чинг, он же Лягушачий Отпрыск. Ченг Лау-тонг. Куок Поу-тай и Лёнг Поу — обсудили между собой нижеследующие правила и согласились с ними.

Если не внедрить суровые законы и не отменить порочные обычаи, то торговля станет невозможной. Сегодня мы добились великой цели, объединив силы и заключив этот пакт. Поскольку у нас единая воля, не имеет значения, велика ли сила каждого флота или мала. Следует проявлять сострадание и не цепляться за мелочную неприязнь. Документы необходимо распространить среди всех пиратов, и правила должны неукоснительно соблюдаться.

1. Мы договорились, что наши морские суда, большие и малые, будут разделены на семь флотов, именуемых Небесным, Земным, Черным, Желтым, Вселенским, Космическим и Обширным. В судовом журнале следует записать прозвище командира; кроме того, на носу нужно указать название своего флота и регистрационный номер, а на фок-мачте должен развевать флаг определенного цвета.

2. У каждого флота свой флаг. Если корабль поднимет чужой флаг, его вооружение станет собственностью Конфедерации. Судьба командира, намеренно обманувшего Конфедерацию, будет решаться совместно.

3. Если корабль воспрепятствует судну, имеющему пропуск, повредит его, захватит груз или отнимет имущество экипажа, стоимость добычи оценят, и потерпевший получит возмещение. Оружие и якоря нарушителя будут конфискованы, и командир понесет наказание, соразмерное проступку. Если нарушитель не может выплатить компенсацию, то сумма будет вычтена из будущей доли его флота.

4. При нападении на торговое судно, не имеющее пропуска, весь захваченный груз принадлежит той джонке, что нанесет удар первой. Если кто-то еще попытается отнять добычу, он должен возместить изначальному похитителю сумму, удвоенную по сравнению с первоначальной стоимостью. Те, кто ослушается, подвергнутся атаке со стороны остальных флотов.

5. Независимо от того, лодки какого флота ошибочно задержат судно с пропуском, свидетели действия, задержавшие нарушителя, будут вознаграждены серебром. Если кто-то из братьев будет ранен в бою, вся группа несет ответственность за его лечение. Кроме того, Конфедерация потребует от виновника выплаты вознаграждения потерпевшему. Те, кто стал свидетелем, но не предпринял никаких действий, будут наказаны как соучастники.

6. Если какие-либо суда без разрешения войдут в море для грабежа, независимо от документов или денежных средств, находящихся в их распоряжении, они вместе с сопровождением будут схвачены и сожжены, оружие конфисковано, а командиры казнены.

7. Если какие-либо торговцы на суше или на море стали врагами кого-либо из нас, не скрывают неприязни и имеют достаточно смелости, чтобы открыто вести дела, мы должны сдерживать личный гнев и недовольство. Запрещено использовать власть в качестве предлога, чтобы причинить им вред, похитить их родных и близких на основании личной вражды. Любое нарушение будет рассматриваться как преступление.

8. Если у капитана появился вопрос для обсуждения с другим капитаном или всей группой, он должен поднять флаг на своей грот-мачте, и командиры каждого из флотов явятся на слет. Любой, кто не приедет, будет подвергнут порицанию и наказан соответственно.

По приказу нашего Тай Лоупана этот договор скопирован для каждого командира, чтобы тот соблюдал его с почтением.

Записано секретарем в шестом месяце десятого года правления в царствование Ка-хин, десятый год, шестой месяц под девизом Цзясин.

Конец лета был удачным временем для плавания по притокам нижнего течения Жемчужной реки. Урожаи в этом году выдались хорошие. Последние торговцы с юга заканчивали свое путешествие. Тем временем иностранцы в Оумуне готовились отправиться вверх по реке в Гуанчжоу, что означало увеличение движения товарных судов и барж, а также паромов, набитых серебром.

Но сегодня утром что-то было не так. Легкий юго-западный ветер гнал нас вдоль западного берега дельты. Небо сверкало, как драгоценный камень. Вскоре я поняла, что меня тревожит: я почувствовала запах дыма — не просто горелого дерева, но и слабого кисловатого оттенка горелой плоти.

Отставив миску с завтраком, я вышла на палубу и проследила за черными перьями, поднимающимися с западного берега. За поворотом мы наткнулись на разруху.

Приземистые фигуры копошились над почерневшими каменными очагами в том месте, где когда-то была деревня. Это было делом рук одной из наших эскадрилий, а значит, пропускная система не встретила того одобрения, которого мы ожидали. Старосты прибрежных деревень сопротивлялись идее передачи риса или свиней в обмен на чернильные кляксы на бумаге, которую они даже прочесть не могли.

Мы проплыли мимо берега, усеянного мусором. Обогнув песчаную отмель, наш корабль приблизился на достаточное расстояние, чтобы понять, что это не коряги или обломки, а пожитки, спасенные из пожаров. Какая-то женщина присела у воды с младенцем, привязанным к спине, держа рыболовную леску, но в корзине рядом улова не было. Я видела, как сквозь спутанные волосы поблескивают глаза, полные ненависти. Что сделать в ответ? Отвернуться, устыдившись? Кивнуть в знак сочувствия? Бедная молодая крестьянка, обреченная на жизнь в грязи и навозе, лишилась даже этого, хотя всего несколько лет назад эта самая женщина-пунти с радостью оскорбила бы меня на улице.

Чёнг Поу-чяй прошептал мне через плечо:

— Убей курицу, чтобы напугать обезьян.

Мы бросили якорь у торгового городка в точке слияния двух рек. Ченг Ят приказал эскадрилье оставаться в состоянии боевой готовности, пока мы с ним сойдем на берег в сопровождении взвода охранников в одинаковых черных одеяниях, с одинаковыми ножнами и мечами. Стражу мы прихватили не столько для безопасности, сколько для показухи. Нам предстояло впервые пообщаться с местными преступниками, орудующими на берегу, — членами Общества трех гармоний, одной из самых могущественных ветвей триады, контролирующих этот район дельты.

Над набережной возвышалось здание с красной черепичной крышей величиной со склад с единственным видимым входом. Суровый сторож оглядел нас с ног до головы. Сегодня никто не принял бы меня за бессловесную жену Ченг Ята. Я была одета по-деловому в платье цвета индиго и куртку, рукава и воротник которой были расшиты золоченой нитью. Ченг Ят нарядился в черную куртку с красными манжетами, чтобы подчеркнуть цвет своего флота; на груди красовалась нашивка, сочетающая цвета каждой эскадрильи, а на голову он надел свою лучшую шелковую шапочку. Сторож взял монету у Ченг Ята. Словно по волшебству, занавес раздвинулся.

Мы с мужем и двумя охранниками проследовали за мускулистым человеком через огромный прокуренный зал, битком набитый игровымн столами, за которыми орали и плевались мужчины. Что-то грохнуло: погасла лампа. Крик прорезал воздух, будто кто-то получил ножевое ранение. Мимо протискивались сотрудники заведения в синих жилетах.

Я приложила ладонь к уху, прося Ченг Ята повторить его последние слова. Он указал куда-то подбородком.

— Я сказал, что ты можешь подождать здесь. Видишь? Вон стол для женщин.

В углу смеялась стайка накрашенных девиц.

— Очень смешно. — Я нахмурилась, предупреждая, что здесь не место для шуток. Глава триады трижды переносил дату встречи, и это уже попахивало оскорблением. Общество трех гармоний было далеко не единственной бандой, действующей в дельте Жемчужной реки, в то время как Ченг Ят командовал могущественной Конфедерацией флагов.

Муж взглянул на меня, давая понять, что мое дело — наблюдать за происходящим и помалкивать. Он сдержал свое обещание относиться ко мне как к компаньону, но даже я признавала, что некоторые ограничения необходимы. Сопровождавший нас человек постучал в дверь в дальнем конце зала, перекинулся с кем-то парой слов и жестом пригласил нас внутрь. Охранникам велели ждать за дверью.

Сладкий запах опиума наполнил воздух. Хотя комната была слабо освещена, ее интенсивные цвета могли затмить солнце. На стенах висели огромные безвкусные картины и каллиграфия на ярко-красных шелковых свитках. Сбоку на страже стоял лев из розового камня. Почти затерянный в тени, на палисандровой кровати полулежал мужчина с обнаженным животом, выпирающим из-под желтого шелкового халата, расшитого так, будто портной боялся упустить хоть один из известных человечеству цветов. Если это и был главарь местных бандитов, то более оскорбительного приема я не могла себе представить.

— Командир Ченг Приветствую! — Он откашлялся в плевательницу — Ай! Где этот мальчишка? A-Лам, иди сюда! Принеси гостям сласти!

Еще одна дверь открылась, и из нее выплыл стройный молодой человек, накрашенный как женщина. Он скользил по комнате в мерцающем лазурном одеянии, в вырезах которого виднелось обнаженное тело. Юноша поставил миски с засахаренными сливами и семенами лотоса на низкий столик.

Мы с мужем уселись на богато украшенные керамические табуреты.

— Мастер Ип, приятно познакомиться, — сказал Ченг Ят.

— Я слышал, что ваша жена прекрасна, но никто не предупредил меня, что она соперничает с четырьмя великими красавицами[76].

— Мастер Ип, — проворковала я, но мысленно поклялась: если мы начнем вести с ним дела, ему уже будет не до моей красоты.

— Зовите меня Трехпалый. — Он протянул руку. Толстые кольца с драгоценными камнями украшали три пальца рядом с обрубками еще двух. Ухмылка бандита могла бы обеспечить ему прозвище Двенадцать Зубов. — Наконец-то я познакомился с легендарным капитаном Ченгом. Расскажите мне о своей семье. Я слышал, у вас есть сын.

— Да, есть. Два года, а уже всеми командует.

— Здорово! В следующий раз возьмите с собой мальчика. Ха, надеюсь, вы поняли, что это можно считать приглашением.

Я не понимала. откуда взялся такой обвинительным тон. Насколько мне было известно, Ченг Ят ниногда раньше не встречался с этим человеком, по приглашению или без него. И ведь именно Ип так долго откладывал наш нынешний визит.

— Простите? — переспросил Ченг Ят.

— Я говорю о том, чтобы вы любезно держались подальше от моей территории.

— Если речь о речной торговле…

— Конечно, я должен был предвидеть, что такой изобретательный человек притворится невинной овечкой. Вы кушайте, не стесняйтесь. A-Лам, принеси чаю.

Как только молодой человек удалился. Ип подпер голову рукой и грубо потребовал:

— Расскажите-ка мне о своем маленьком набеге на Чжиао. Все прошло хорошо?

У меня все внутри сжалось. Это случилось месяц назад, вскоре после подписания документов о создании Конфедерации. Одна из эскадрилий флота Красного флага подошла вверх по притоку к небольшому форту, где наши люди подожгли казармы и лишили гарнизон пушек и пороха. Солдаты бежали. Никто не погиб, так что рейд и упоминать-то не стоило.

— Я слышал разговоры, что наш уважаемый генерал-губернатор недоволен этим небольшим инцидентом и жаждет отыграться на мне. Но что он может сделать? Армией управляют маньчжуры, а не он. А местные начальники получают от меня достаточно — назовем это одолжениями? — чтобы охотно выполнять мои указания. Я хочу сказать, командир Ченг, что в следующий раз вашим товарищам может не повезти.

Мы услышали, как вернулся A-Лам. Тон Ипа снова стал веселым.

— В будущем такие, э-э, приключения лучше оставить тем, кто управляет территорией, не так ли?

— Мы всегда хотели сотрудничества. Вот для чего я здесь, — пояснил Ченг Ят.

— Да, конечно. Грубо с моей стороны самому заговорить об этом. — Толстяк с трудом приподнялся. Юноша поставил сервиз, подбежал к Ипу и помог ему сесть. — Итак, командир Ченг, что у вас есть для меня? Клиент хочет птичьи гнезда. Я могу предложить вам отличную цену.

— Я думаю, вы знаете, почему я здесь, — заметил Ченг Ят.

— Нет птичьих гнезд? Стыдоба! Но вы кушайте.

Я попробовала семена лотоса, и сладость обожгла мне язык. Все в этом человеке было пропитано излишеством.

A-Лам провел для нас чайную церемонию, прогрев крошечные чашки и вылив первую порцию элегантным жестом хозяйки чайханы. Он обслужил каждого из нас и удалился за дверь.

Ченг Ят вынул из внутреннего кармана пропуск.

— Интересно, вы его видели?

Ип поднес документ к лицу здоровой рукой, делая вид, что читает, хотя и выдавал себя, задерживаясь не на тех местах. Как объяснил ему Ченг Ят, пропуск гарантирует беспрепятственную разгрузку и наземную транспортировку груза с корабля, то есть защиту от головорезов Ипа в доках. Мы сможем продавать такие пропуска дороже, если он готов с нами сотрудничать, и будем делить прибыль.

— Первый раз держу такой, но, конечно, знаю подробности. — Ип отложил документ и выпил полную чашку чая. — Я говорю только от имени Общества трех гармоний. Мы готовы обеспечить ваши пропуска за треть от прибыли.

Ченг Ят сжал кулаки.

— Мы пpeдлагаем одну десятую.

— Что за скупость? По слухам, пропуски не так уж активно приобретают. У нас есть свои способы воздействия на судовладельцев. В силу чего мы жизненно важны для вашего предприятия, не так ли?

— Одна десятая, — повторил Ченг Ят, — плюс право первого выбора любых товаров, изъятых с кораблей между Оумуном и Вонгпоу.

— Это право и так наше, независимо от того, «даруете» вы его нам или нет.

Ип и Ченг Ят спорили очень вежливо, как и подобает двум криминальным авторитетам. Ип весьма дальновидно упомянул рейд на Чжиао, заставив нас перейти к обороне. Тем не менее наша пропускная система обеспечивала гораздо больший поток товаров и денег, которые Ип мог пропустить через оставшиеся у него восемь пальцев.

Бандит хлопнул в ладоши, подзывая молодого слугу. А-Лам вернулся с лакированной коробкой, которую осторожно открыл на столе. Собрав тонкую фарфоровую трубку, он выложил спиртовку и набор латунных мисочек. Наконец юноша поднял крышку с маленького круглого контейнера и размял тонкими пальцами его черное пастообразное содержимое.

— Мне нужен повод для праздника, — заявил Ип. — Так что договоримся на одной шестой и скрепим сделку согласием.

Я покосилась на Ченг Ята. Доля была даже больше, чем мы рассчитывали в качестве запасного варианта.

— Вижу, вашей даме это не по нраву, — засмеялся Ип. — Ну, с женщинами не поспоришь! Ладно, друг мой, договоримся на одну восьмую, счастливое число. Или?..

Ченг Ят посмотрел на меня, потом на бандита и кивнул.

— Отлично! — сказал Ип. — Одна восьмая за проход с любых судов, пребывающих на моей территории. Покурим в честь заключения сделки.

Трехпалый стал наблюдать, как опиумный шарик шипит над лампой. Я слегка кашлянула в качестве предупреждения, но Ченг Ят отмахнулся от меня. А-Лам сунул тлеющий шарик в трубку, и Трехпалый втянул дым с долгим шипящим вздохом, после чего закинул ноги на кровать и лег на бок.

— Пожалуйста, окажите мне честь. — Синие струйки дыма вырывались у него из носа и горла, пока он говорил.

Я попыталась еще раз предостеречь Ченг Ята, но тот наклонился и сделал несколько быстрых затяжек из трубки. Юноша двигался, как танцор, вокруг стола, его тонкие пальцы развернули конфету, и он ласково протянул ее мне. Когда я отказалась, А-Лам зажал конфету между зубами и лег рядом с Ипом, кормя своего господина изо рта в рот.

Мы вышли на улицу под прохладную морось, которая смыла с моего лица пелену дыма и упадка.

— Этот человек — жирная дойная корова, — заметил Ченг Ят.

— Умная и коварная, — буркнула я. — Богатый и успешный, но с плохим вкусом.

Муж рассмеялся.

— Только послушай себя: морская принцесса говорит о вкусе! Ты видела того мальчика? Да он мог бы поучить тебя наряжаться.

— О, тебе нравится этот милый мальчик? Чудесно! В следующий раз я отвернусь, чтобы ты мог с ним поразвлечься. Лично я хочу принимать участие в продажах проклятого опиума Ипа.

Внезапно я насторожилась и оглянулась на игорный зал. Я не сразу поняла, что охранников, которых мы оставили перед входом, нигде не видно. Дальше по набережной происходило какое-то волнение. Люди, похожие на наших охранников, о чем-то жарко спорили с небольшой, но неуклонно растущей толпой. На драку не похоже. Мы ускорили шаги.

К нам подбежал незнакомый мне моряк. Только тогда я заметила пришвартованную рядом быстроходную лодку. С мачты свисало синее знамя.

— Как хорошо, что вы здесь, командир Ченг! Мы искали…

— Что случилось? — спросил Ченг Ят.

Моряк запыхался. Судя по тому, как к нему относились другие, он, видимо, был капитаном быстроходной лодки.

— Мой командир, капитан By Сэк-йи…

— Я знаю, кто ваш командир.

— … Послал за вами. Требуется ваше присутствие.

— Зачем? Говори уже!

Толпа напирала на нас.

— Значит, вы еще не знаете.

Молодой капитан повысил голос, чтобы его услышали.

— Ченг Лау-тонг вышел из Конфедерации. Сдался властям.

У всех была своя версия, почему Ченг Лау-тонг так поступил: «Ему оторвали в драке половину лица», «Уставший старый пес вернулся на рыбалку», «Продался проклятому императорскому флоту», «Я знаю его, он не предатель», «Нет, я его лучше знаю! Никогда не доверял старому змею», «Старый дурак. Выследите его!».

Мы снова очутились в винной лавке в Тунгхое — по соглашению, слеты участников Конфедерации чередовались между западной базой Тунгхой Пета и нашей в Тунгчунге на востоке. Командирам флотилий, казалось, больше нравилось пререкаться, а не готовить согласованный ответ. Потеря десяти кораблей Ченг Лау-тонга едва ли имела значение для Конфедерации, но предательство одного из основателей, подписавших изначальный документ о намерениях, пробило трещину во все еще хрупком союзе.

Пока мы плыли на сампане до берега, я поделилась с мужем своими опасениями:

— Вряд ли Лау-тонг будет сражаться за императорский флот.

Он нахмурил лоб.

— Чутье мне подсказывает, — настаивала я.

— Бабские штучки. Женщины следуют своему чутью, а свиньи — своему.

— Оставь этот покровительственный тон. Он не предатель.

— Вот видишь? Подводит тебя твое чутье. Сдался, но не предатель? Чушь!

— По-моему, Ченг Лау-тонг просто устал. — Я развернулась к Ченг Яту спиной и посмотрела на пристань. — Ему пятьдесят лет. Может, решил вернуться в родную деревню и оставить море в прошлом.

— Или, может, прямо сейчас ведет военно-морской флот вдоль побережья, намереваясь продырявить мне башку, а заодно и тебе.

Я развернулась и ткнула мужа в грудь.

— Ты тупой? Зачем он флоту? Вот что меня беспокоит.

— Снова бабское чутье?

— Может, тебе тоже не помешает капелька, как ты говоришь, бабского чутья! Или хоть какого-то чутья. Если чиновники не окончательно поглупели, они понимают: капитуляция командующего флотом означает, что остальные командиры соберутся вместе. И где они соберутся, если не здесь?

— Ты суетишься, как взволнованная старуха. Разве власти не знают, что в Тунгхое нас нельзя трогать? Подумай головой: новый генерал-губернатор только-только согрел кресло, вряд ли он рискнет выставить себя дураком. Кроме того, войска не посмеют приблизиться в такую погоду.

В последнем он, возможно, был прав. Я ощущала в воздухе перемены с тех самых пор, как мы прибыли два дня назад. Сегодня утром через якорную стоянку прокатились длинные волны, рыбы прыгали по обе стороны от нас, воздух стал густым, как масло.

Конечно, мы не могли избежать встречи с капитанами. Следовало подтвердить приверженность каждого делу Конфедерации. Придется пойти на риск.

Сидя в винной лавке, где вокруг меня порхали ничего не значащие слова, я погрузилась в пучины беспокойства. Нас ждала буря, и не только на небе.

Среди ночи раздался удар по корпусу. Вдалеке грохотал гром. Я уткнулась носом в спину Ченг Ята. По крайней мере, Тунгхой станет подходящим убежищем во время тайфуна.

Кто-то постучал в дверь каюты, тихо, но настойчиво.

Я ощущала сильную качку.

Снова стук. Слишком ритмичный, чтобы его создавали случайные помехи. Я доковыляла до двери и подняла защелку.

Двухлетний Иинг-сэк стоял по стойке смирно в своем крохотном синем халате, широко раскрыв глаза, с его губ стекала слюна. Он был один.

— А няня где?

Я затащила его внутрь и взяла за руки. Все тело мальчика тряслось. Его что-то испугало.

— Что? Что случилось с Сю-тин?!

Сын надулся и понурился, как любой ребенок, поклявшийся хранить тайну, и я все поняла. Нянька обронила несколько намеков во время путешествия в Тунгхой — ее родную деревню, между прочим. Мерзкая девка, видимо, сбежала!

Снова раздался раскат грома.

— Мама! — Сын прижался ко мне, жар его тела прожигал сквозь одежду.

В голове у меня всплыло воспоминание: мне было лет шесть, я плыла в рыбацком сампане с отцом и видела, как молния ударила в холмы. Я заплакала от ужаса и бросилась к отцу, но он и не вздумал меня обнимать или утешать. Это всего лишь молния, сказал он, хватит нюни распускать.

Я обняла мальчика и баюкала, пока он немного не успокоился. Ведь так и должна поступить нормальная мать?

Еще один удар грома, на этот раз более отчетливый.

— Пойдем посмотрим, стоит ли чего-то бояться, — предложила я.

Сын покачал головой и попытался вырваться у меня из рук. Но я что-то почувствовала и вынесла малыша на трап. На нижней палубе с криком бегали мужчины. Ни тебе дождя, ни молнии. По небу тянулись густые розово-серые тучи, но ничто не предвещало бури.

То, что я приняла за гром, сопровождалось еще одной вспышкой и предательским едва слышимым свистом. На мысе в устье залива взорвалась старая таможня.

Мне хотелось выяснить, что происходит, но сын не отпускал меня. Его пальчики вцепились мне в руки, он рыдал, уткнувшись мне в грудь. Я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией: обычно ребенка опекала няня. Как поступить: заставить его смотреть на взрывы и учиться быть сильным или же лучше пусть думает, что я могу отвести беду?

Маленькая Иёнг тогда в сампане хотела спрятаться в объятиях отца. Борясь с паникой, я отнесла сына обратно в каюту и закрыла дверь.

Я носила его туда-сюда, подбрасывала на руках, гладила по спинке, стараясь успокоить при каждой пушечной очереди, при каждом внезапном порыве ветра или хлопке парусов.

— Пожалуйста, не плачь. Пожалуйста, не плачь.

Раздался громкий удар, и пол накренился, отчего у меня подкосились ноги. Колени вспыхнули от боли, на меня нахлынули воспоминания о реке Духов. Но это был всего лишь руль, вставший на место.

На этот раз малыш не заплакал. Я уже порадовалась, что утешение работает, и тут ощутила влагу у себя на груди. На штанишках сына расползалось темное пятно. Я обняла его с внезапным приливом чувств. Бедный напуганный мальчуган пытался сдержать слезы из-за меня.

Я положила его на циновку, раздела и вытерла, а потом закутала в старую рубашку Ченг Ята. Йинг-сэк улыбнулся мне, словно понимал, как нелепо выглядит в огромной отцовской рубашке. За хлопотами я даже забыла о том, что происходит снаружи.

Когда от следующего взрыва корпус содрогнулся, я поняла, что дела идут не очень хорошо. Мне нужно было выйти на палубу и осмотреться, зарядить ружья, проверить мушкеты и убедиться, что все выполняют свою работу. Но нельзя же кидаться в бой с перепуганным малышом на руках. Тело протестовало против бездействия, и я молча проклинала Сю-тин, которая бросила мальчика, а заодно и меня!

Ребенок выглядел достаточно спокойным. Я легла рядом и погладила его густые блестящие волосы. Личико сына менялось на глазах: сначала я видела подбородок и высокие скулы Ченг Ята, затем мальчик слегка повернулся и теперь стал похож на… но насколько хорошо я знала собственное лицо? В малыше я видела отголоски широко расставленных глаз моей матери и ее нос, напоминающий костяную пуговку.

— Мамочка! — Йинг-сэк коснулся моей щеки, и душа у меня раскрылась.

Не об этом ли мне говорила давно почившая подруга? Наступает момент, когда ты чувствуешь, что ребенок нуждается в тебе, и отвечаешь… чем? Виноват материнский инстинкт или дело в моей личной потребности? Это сердечко, бьющееся у моей груди, пальчики, теребящие мою одежду, губки и подбородок, которые когда-то находились у меня в утробе, — здесь, посреди боя, пока снаружи летали снаряды и набегали волны, в этой темной каюте, я впервые увидела своего сына.

И тут ребенок меня удивил. Он вырвался из моих объятий и на нетвердых ногах направился к окошку. Он хотел посмотреть на битву.

— Мой взрослый мальчик, такой же храбрый, как папа!

Мне подумалось, что он скорее похож на меня и не позволит никому себя удерживать.

Я открыла окно, подсадила ребенка, и мы оба сощурились от порывов ветра. Наш корабль находился менее чем в ли от канала. Канонерских лодок военно-морского флота у мысов было намного больше, чем тогда, во время блокады, когда родился Йинг-сэк. Кто знает, сколько их еще в открытых водах? Солдаты заняли северный мыс, стреляя из мушкетов из-за развалин таможни. Стороны обменивались пушечным огнем, который, казалось, никогда не прекратится, пока один из наших кораблей не дрогнул. Пораженная джонка погрузилась в воду, а пламя взметнулось вверх по мачте. Матросы сигали за борт в бушующее море.

Я попыталась оторвать мальчика от страшного зрелища, но он вцепился в раму, не сводя глаз с происходящего. Интересно, что может понять такой маленький ребенок? Знает ли он, насколько опасно наше положение?

Все канонерские лодки встали против ветра, что давало им преимущество в атаке. Сама погода благоволила им: облака потемнели, распушились и сгустились, на северо-востоке в черном небе сверкнула молния. Совсем рядом взорвался снаряд, сотрясая весь корабль. В море близкие выстрелы с раскачивающегося судна почти не зависели от прицела, скорее успеха можно было добиться случайно. Дождь хлестал, словно град пуль, и мальчик спрятал лицо у меня на груди. Я отступила в глубь каюты.

— Не волнуйся. Папочка спасет нас, — заявила я, пытаясь убедить нас обоих. Каков план Ченг Ята на этот раз — и есть ли у него хоть какой-то план?

Я попыталась отвлечь себя и сына остатками еды. Сердце у меня глухо колотилось, дыхание перехватывало от шума за стенами, но Йинг-сэк, казалось, был зачарован моими манипуляциями с холодным рисом и мясом. Какие мысли бродили в уме этого ребенка? Родная мать, которая впервые готовила ему поесть, произвела большее впечатление, чем ощущение надвигающейся смерти. Я поморщилась, глядя на неаппетитное месиво. Мальчик повторил мою гримасу и захихикал. Как ни странно, посреди битвы и бури мы вместе с сыном смеялись.

Я убиралась, когда Ченг Ят, спотыкаясь, ввалился в каюту и ринулся к деревянному сундуку, оставляя за собой лужи воды.

— Боги нам не благоволят, — буркнул он.

— Не смей говорить так! Если боги управляют погодой, то они одинаково жестоки к обеим сторонам. Остальное зависит не от божественного провидения, а от готовности к битве, и наш флот доказал, что нам не хватает и того, и другого.

Ченг Ят рылся в сундуке, пока не нашел искомое: старый пистолет, которым редко пользовался.

— Зачем он тебе?

— В остальных порох отсырел.

— Я спрашиваю, в кого ты собрался стрелять?

Он же не собирался потопить с этим пистолетом вражеский корабль?

— Неважно! Нам нужно идти туда!

— Куда туда?

— В шторм! Ай-я! Где-то должен быть мешочек с сухим порохом!

— Ты с ума сошел? Противостоять такому удару на открытой воде?

Рука у мужа дрожала, когда он засыпал порох в казенную часть.

— Теперь ясно, что ты рехнулся!

— Предположим, что так! — Он зарядил пистолет и проверил его. Снаружи раздались взрывы. Или это уже настоящие гром и молния?

— Почему ты думаешь, что они не развернутся и не погонятся за нами?

Ченг Ят пожал плечами:

— Потому что они не сумасшедшие.

Я проводила его до двери, собираясь что-то сказать, но было слишком поздно. Через несколько мгновений я услышала, как он выстрелил в воздух. Кто-то водрузил знамя на фок-мачте. Наш корабль развернулся против ветра.

Я бросилась обратно в каюту и схватила Йинг-сэка. Понимает ли он опасность, которой только что подверг нас его отец? Я не могла больше защищать ребенка, делал вид, будто нам ничего не угрожает.

— Мы выходим наружу, — объявила я ему. — Сумеешь быть храбрым?

Малыш ворчал и извивался под струями дождя, а я одной рукой вцепилась в дверной косяк, а другой крепко прижимала сына к себе.

Внизу моряки укрощали протестующее судно, как дикого зверя. Волны вздымались над носом. От наших орудий валил дым. Другие корабли Конфедерации следовали с обеих бортов, ползли по воде, напоминающей целое поле осколков стекла. Сверкнула молния, уже ближе; гром соперничал с грохотом пушек.

В открытом море нас подбрасывало на волнах. Соленые брызги, словно пули, изрешечивали наши тела. Мальчик задергался.

— Я не отпущу тебя, — пообещала я.

Но Йинг-сэк не пытался убежать. Напротив, он хотел смотреть вперед.

Мы миновали развалины таможни, двигаясь к источнику ветра. Линия фронта отодвинулась в сторону, пушки замолчали, вероятно слишком намокнув, чтобы стрелять. Теперь нам противостоял лишь один враг: мы лицом к лицу столкнулись с гневом богов.

Я посмотрела вниз, чтобы проверить, как там мой малыш. Йинг-сэк не выразил никаких чувств, пока корабль его отца шел сквозь завесы ледяного дождя в надвигающееся сердце бури.

— Ты лучше всех, — сказала я вслух, подразумевая Ченг Ята, но Йинг-сэк обернулся в ответ на мои слова с сурово стиснутой челюстью. Наверное, я говорила и о нем тоже.

Бухта на побережье Лойтяу превратилась в адский лодочный город. Изрешеченные корпуса и искалеченные мачты, груды обломков, которые волны приносили и спустя дни после тайфуна. Учитывая вероятность новой засады, только серьезно поврежденные корабли причаливали к берегу, хотя за последние двенадцать дней не было замечено ни одного военного корабля. Вероятно, враг зализывал раны.

Сын следовал за мной хвостиком, цепляясь за мои ноги всякий раз, когда я останавливалась. Даже в уборной мне не удавалось уединиться: ребенок начинал рыдать и звать меня. Тем не менее, когда однажды утром А-и забрала его, чтобы дать мне отдохнуть, я явственно ощутила отсутствие сына.

Однажды вечером в каюту ввалился Ченг Ят, весь в грязи после ремонта, за которым наблюдал. От него за версту несло алкоголем. Отказавшись от еды, муж сорвал повязку с головы и направился прямо к алтарю Тхин Хау, но тут заметил, что Иинг-сэк складывает в углу деревянные блоки.

Мальчик расположил их в форме стрелы, показал отцу и залепетал:

— Лодка-лодка.

— Ему нельзя здесь оставаться, — рявкнул Ченг Ят.

— Он наш сын!

Муж ничего не сказал. Может, он расслышал в моих словах неискренность. Я знала себя: как ни обидно, если я и являлась матерью, то только для своего флота. Корабли, грузы и пропуски были моими детьми. Мне лучше подходил вариант с ежедневными визитами сына. Ему нужно найти новую няню.

Несколько ароматических палочек разлетелись по полу. Руки у Ченг Ята дрожали, когда он собирал их.

— Десяти тысяч молитв недостаточно, — пожаловался он. — Боги мне не благоволят…

— Тихо! Тебя может услышать команда!

Однако муж был прав. Пусть императорский флот и не разбил нас, но, доказав неподготовленность Конфедерации, нанес непоправимый урон репутации Ченг Ята.

— Не будь дураком, — заговорила я. — Сколько мы потеряли? Семь, может быть восемь кораблей. А ты так говоришь, будто нас разбили наголову! Важно, что им не удалось нас победить, даже с учетом внезапного нападения при благоприятной для них погоде. Ты столкнулся с врагами, как человек с черепахами — ну и кто вышел победителем? Не они! Ты же вел нас прямо в сердце бури. А что, если твоя богиня наслала шторм, чтобы спасти нас? Скажи это своим людям!

Тут из уголка раздался тихий голосок «ду-лак», за чем последовал смешок. Стук кубиков, и снова «ду-лак». Мне потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не рассмеяться.

— Уведи его, — процедил Ченг Ят.

— Он твой сын.

— Ему здесь не место. Где няня? — Он схватил Иинг-сэка за рукав, но мальчик вырвался и бросил в отца кубик.

— Нет! — крикнул малыш.

Превосходно! Еще и ребенок захандрил. Ченг Ят вскочил, словно собираясь ударить его, но я встала между ними.

— Мальчику нужно проводить время с отцом. Ты же понимаешь…

— О, а ты вдруг изображаешь преданную мать? Мне такая жена нравится куда больше, чем та, что любит забавляться с амбарными книгами и притворяться, будто управляет флотом! — Он подступил ко мне вплотную, волоча за собой испуганного ребенка. — На, мамаша! Всучи его няне, а на обратном пути принеси вина.

Сердце у Йинг-сэка билось, как у птенчика. Я попыталась его успокоить, но от резкости моих движений малыш весь сжался.

— Ты пьян. Этой мелкой чхаумуй[77] нет на борту! Ничего, мы найдем замену в Тунгхое.

— Мы туда не вернемся.

— Ты серьезно? Боишься вернуться?

Ченг Ят подошел к алтарю и повернулся спиной ко мне.

— Я хочу знать, что ты имел в виду, — заявила я.

Муж пробормотал невнятную фразу, в которой мне послышалось слово «месть».

— Ты о чем?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей и принялся рыться в сундуке под алтарем. Я выхватила кубик из рук сына и бросила в Ченг Ята, достаточно сильно, чтобы он не подумал на сына.

— Ну-ка, говори!

— Зачем тебе это знать?

— Потому что ты обещал. — Я дернула его за руку, отчего из бутылька, который он держал в руке, вылилось масло. — Мы же теперь компаньоны, помнишь?

— Так ты теперь тоже адмирал?

— Я твоя жена. И твой компаньон. Или ты забыл? Без меня не было бы Конфедерации!

— Ладно! Заткнись и слушай. Мы готовим небольшой налет на порт Тинпак. Там должны быть баржи с солью, которые задерживаются из-за непогоды.

— Значит, мы продаем им пропуски?

— Нет. Не сейчас. Мы покажем этим имперским собакам, насколько мы непобедимы. Довольна… компаньон?

Спорить с капитаном в его нынешнем состоянии было бесполезно. Пусть просит милостей у своей фарфоровой богини. От меня он ничего не добьется.

Йинг-сэк прокрался в угол, спрятавшись в тени; видны были только глаза, которыми он уставился на родителей. Я приготовила сыну место на матрасе и легла, а посреди ночи почувствовала, как крохотная ручка легла мне на талию.

Расчесывая волосы на трапе, я наслаждалась приятной прохладой воздуха, долгожданной переменой погоды к Празднику середины осени. Что-то взметнулось на поверхность в десяти корпусах по правому борту. Потом еще раз, снова и снова. Очередной счастливый знак: семейство розовых дельфинов. Вскоре мы наконец прибудем в Тунгчунг после тяжелого путешествия.

Изрезанный берег Тайюсана проступал сквозь дымку, и впереди показался знакомый мыс: отвесные горы, обрамляющие залив, приливы на илистых отмелях, орлы и коршуны, лениво кружащие над островком Чхэк Лап Кок. Несмотря на прохладный ветер, в груди у меня разливалось тепло: я начала думать о Тунгчунге как о доме.

Это было не то триумфальное возвращение, которое представлял себе Ченг Ят, да и я, если уж на то пошло, тоже. Скорлупа, в которую мы спрятались, — господство над кораблями, над людьми, над морями Южного Китая — треснула.

Подойдя к якорной стоянке, я увидела поляну на склоне холма, где склеп жены Ченг Чхата вместе с ее останками врос в скалу. Если бы я верила в духов, то подумала бы, что призрак дорогой подруги смотрит сейчас через залив на меня, ее младшую сестру, претендующую на роль пиратской королевы.

У меня возникло внезапное желание отдать дань уважения умершей, прежде чем мы бросим якорь. Пыль забилась мне в нос, как только я открыла фамильную гробницу. Внутри оказалось так темно, что трудно было определить, на какой деревянной плите изображен Ченг Чхагт, а на какой — его жена. Я пошарила в углу и наткнулась на какие-то бумаги. В свете из оконца я рассмотрела амбарную книгу. Я сунула ее под халат и, отказавшись от свечей или благовоний, пробормотала молитву и обещание: «Я стану лучше, буду рулевым колосом, направляющим мужа, и прегражу путь всему, что может навредить нашему ребенку», а потом поспешила обратно в каюту.

Читала я пока плохо, а почерк у казначея был слишком витиеватым, и я мало что поняла, за исключением одного: записи свежие. Что книга делала в склепе? Но я и так слишком задержалась, поэтому придется отложить изучение на другой день. Я завернула книгу в старый халат, сунула в сундук с одеждой и вышла наружу как раз в тот момент, когда причалил паром.

Громкая болтовня людей меня раздражала. Веских причин поехать в деревню у меня не было, но после месяцев, проведенных взаперти на корабле, появилось стремление к открытому пространству. После того как все сошли на пристань, я предложила лодочнице несколько монет, чтобы она переправила меня на противоположную сторону залива. Прибрежная грязь, густая, как соус, затягивала ноги. Среди водорослей охотилась целая армия птиц: уток, кроншнепов и цапель. Высокие и неуклюжие утки-широконоски выкапывали крабов похожими на весла клювами. Мой отец однажды сказал: когда они прилетают с вершины мира, это верный признак того, что лето подходит к концу.

При мысли об отце я ощутила солоноватый привкус на губах, окунула руки в воду и вытерла лицо. Я не думала о папе год, может два. Почему же сегодня ко мне пришло это воспоминание? Почему именно сегодня, когда у меня есть более приятные поводы для размышлений? Может, настало время выследить его, показать, насколько далеко я ушла от грязного, жалкого мирка. Тебе нужно больше денег, папочка? Вот, держи горсть серебряных слитков… или предпочитаешь золото? Затем сунуть ему монеты в горло и смеяться, пока его тело дергается, а лицо становится черным, как клюв утки-широконоски.

Я пошла вдоль берега обратно в деревню и с удивлением увидела Ченг Ята и Куок Поу-тая, сидевших под навесом у ларька, торговавшего готовой едой. Судя по их оживленной жестикуляции, я догадалась, что они обсуждают условия брака. Двоюродный брат Куока, молодой капитан корабля, женился на дочери покойного младшего брата Ченг Ята. Рядом с мужчинами стояла девушка. Должно быть, это именно она: на вид лет пятнадцать, голова скромно опущена, руки сложены перед грудью, но плечи напряжены.

Куок встал при моем приближении.

— Ах! Вот она, моя будущая… как называется тетя невесты старшего двоюродного брата жениха по отцовской линии?

— Без понятия, — буркнула я.

— Должно быть какое-то специальное название. — Взгляд Куока скользнул по мне, словно его ресницы были пальцами. — Так или иначе, мы с тобой наконец-то связаны брачными узами.

Его слова поразили меня, но Ченг Ят только рассмеялся.

— Старый Куок хочет крутить шашни с каждой красивой женщиной на побережье Китая, пусть и не в браке.

— Надоело слушать вашу грязную болтовню.

Я взяла девушку за руку и подвела к коряге в тени дерева. У племянницы Ченг Ята была по-мальчишески плоская грудь и круглое миловидное лицо, которое с возрастом обещало расцвести женственной красотой, если к тому времени она не утомится от деторождения. Она села ко мне боном и потупилась, робкая, как мышонок. Я прекрасно ее понимала. Однажды я чувствовала то же самое перед другой важной дамой накануне собственной свадьбы.

— Ты знаешь, сколько девушек по всему Китаю будут завидовать твоему браку?

Она склонила голову к плечу, будто услышала в моих словах издевку.

— Это правда, — заверила я. — Не из-за внешности жениха, хотя я уверена, что он красивее моего муженька. Про его хозяйство я тоже ничего не слышала.

Девушка покраснела и проглотила смешок. Я коснулась ее колена.

— Но таким завидным женихом его делает кое-что, чего у него нет.

На лице невесты читалось беспокойство.

— Чего у него нет?

— Мамы!

Девушка прикрыла рот рукой и захихикала.

— Даже у жены императора есть свекровь, не так ли?

— Верно! Императрица будет ревновать!

Девушка вся расцветала, когда смеялась.

Мы долго говорили о ее отце, который, несмотря на семейное наследие Ченгов, оставался рыбаком, пока не умер во время своего единственного короткого плавания в качестве пирата. Потом мы обсудили любимые блюда и бродячую жизнь жены морского капитана, а тем временем в бухте в сторону нашей части пляжа повернула одинокая быстроходная лодка и остановилась. Оттуда нам махал человек в фиолетовом халате. Прежде чем нос коснулся берега, Чёнг Поу-чяй уже шлепал по мелководью.

Он остановился на мгновение, чтобы прикрыть глаза от солнца, потом расплылся в улыбке и, взметая песок, помчался в новом направлении — не к Ченг Яту, который встал, чтобы поприветствовать его, а ко мне. Одной рукой молодой человек прижимал к груди мешок, другой размахивал, как птичим крылом, словно бы это возвращался из путешествия герой старинных легенд.

Наконец Поу-чяй бросил мешок и, схватив меня за плечи, запечатлел поцелуй сначала на одной щеке, потом на другой.

Я задохнулась от изумления. Что он хотел сказать этим наглым поступком на глазах у всего мира? Ужас! Все щеки, кроме оставленных его губами мокрых пятен, горели огнем.

Парнишка отстранился с кривой ухмылкой, которая наводила на мысль, что это было просто озорство.

— Вот как делают иностранцы на Оумуне.

— Что делают? — уточнила я. Такое приветствие допустимо разве что между любовниками, но я ведь его… я даже не знала, кем была ему теперь, когда он вырос и стал независимым мужчиной. Может, коллегой?

— Они правда так приветствуют друг друга — целуются. Женщины с женщинами, мужчины с женщинами, прямо на глазах у всех! — Поу-чяй ушел к столу, где сидели мужчины, и налил себе чаю.

— Потому что все их женщины — шлюхи, — проворчал Куок.

Поу-чяй рассмеялся.

— Женщины-варвары слишком уродливы, чтобы быть шлюхами. Даже их мужчины так думают, поэтому заводят китайских любовниц.

— Я бы не позволила иностранцу так приветствовать меня, — заявила племянница Ченг Ята. — У них бороды колючие!

Куок Поу-тай засмеялся вместе с нами, но его глаза пронзали Поу-чяя презрением или — хоть я и не решалась это признать — ревностью. И, возможно, не зря. В то время как мой муж озадаченно смотрел на меня, а мужчина, который не скрывал своих намерений, глядел сердито, я ощущала исключительно след губ молодого человека на щеках.

Поу-чяй сам разрушил очарование, махнув рукой в сторону стола, куда выгрузил свой мешок:

— Лакомства для моего младшего брата. И для тебя. — Он вручил мне бумажную коробку, в которой что-то гремело. — Ну же, попробуй!

Внутри лежали маленькие круглые пирожные. Я сказала, что приберегу их на потом, но Поу-чяй настоял, чтобы я попробовала хоть кусочек. На вкус пирожные оказались как опилки, смешанные с пляжным песком, и прилипали к горлу, как замазка.

— Вот это иностранцы называют лакомством? Хватит мне на сегодня варварских обычаев.

— Что ты на самом деле привез? — спросил Ченг Ят.

— Пирожные недостаточно хороши? Ну ладно. Золото вам точно понравится. — И парень швырнул на стол два тяжелых шелковых мешочка.

Ченг Ят развязал один и вытряхнул содержимое с недовольным видом. Я поймала золотую монету, прежде чем она скатилась со стола. Рельефный орел с открытым клювом — испанское золото. В общей сложности всего семь монет — мизерная сумма за защиту почти на два месяца от иностранной концессии.

— Поверь мне, я спрашивал, но Лю поклялся, что больше у них нет, — сказал Поу-чяй, а мне пояснил: — Нелегко продавать пирожные иностранцам.

Лю был нашим шпионом в Оумуне благодаря умению говорить на языке варваров. Честностью там и не пахло.

Куок Поу-тай словно бы прочел мою мысль — по крайней мере, мне так показалось. Он высыпал золото и серебро из другого мешочка себе на ладонь и перевел взгляд на Поу-чяя.

— Насколько мы ему доверяем?

Я не уловила, имеет ли он в виду агента на Оумуне или самого Чёнг Поу-чяя. Почему Куок придирается к парню? Потому что тот поцеловал меня в щеку. Словно я и дальше буду такое позволять и доступна любому мужчине, помимо мужа! Глупая, детская зависть. Однако я не могла даже пошутить, чтобы окончательно не разозлить будущего родича. Свадьба — это не просто возможность породниться семьям, но и звено в цепи, скрепляющей Конфедерацию.

Возможно, Ченг Ят тоже понял намек, поскольку сказал: — Я доверяю своим людям, пока они не дадут повод усомниться в них.

— Надеюсь, ты поручишь мне и следующее дело. Вот это было расклеено повсюду. — Поу-чяй театральным жестом залез в рукав и достал свернутую бумагу, которую с легким поклоном протянул Куок Поу-таю: — Может, почтенный дядюшка прочтет текст?

Куок развернул свиток на столе. Бумага была порвана по краям, сзади остались следы разломанной печати. Наверху иероглифы были напечатаны, а внизу написаны от руки, и между ними стояли две алые печати. Куок нахмурился, изучая свиток.

— Вслух, пожалуйста, — попросил Ченг Ят.

— Воззвание правительства об амнистии, подкуп наших людей для мятежа. — Куок глубоко вздохнул и откашлялся. — Указ о помиловании и перемирии. Какая чепуха! Любого человека, вынужденного служить морским разбойникам, призывают снова стать верным правительству. Все простые моряки, служившие у пиратов, по своей воле или нет, имеют право безнаказанно сдаться. Капитаны, подчинившиеся властям со всеми экипажем и судами, заслужат величайшее снисхождение и избегут справедливого наказания. Более того… Ха! Вот это вам понравится! Любой, кто представит отрубленную голову или уши пиратского капитана или корабельного офицера, тем самым продемонстрирует свое искупление и получит внушительную награду. — Он вел пальцем по аккуратным столбцам иероглифов. — Списки, где и кому сдаваться. На документе стоит официальная печать провинции и генерал-губернатора.

— Это все? — уточнил Ченг Ят.

Хотя я не могла прочитать текст, но поняла, что Куок процитировал только верхнюю половину страницы, с печатными знаками.

— Все дело в том, чего они ожидают, а не в том, что предлагают, — заметила я.

Куок кивнул в подтверждение.

— Думаю, генерал-губернатор хочет, чтобы двор прочел воззвание на официальном экземпляре. Конечно, император никогда не санкционировал бы дополнительные поощрения, которые помощники генерал-губернатора вписали от руки.

Он перечислил подробный список условий и наград. Каждый человек, вновь присягнувший на верность империи, получит десять ляпов серебра, а также возможность выбрать между должностью в армии и пропуском, чтобы вернуться в родную деревню. Рулевых, канониров и других членов экипажа, обладающих полезными навыками, оставят на флоте, а капитанам и тхаумукам, если они не виновны в серьезных преступлениях, предложат звания.

— Ничего о женщинах? — уточнила я.

Куок перевернул лист ко мне, будто я могла прочитать, и указал на столбец иероглифов.

— Действительно, женщин оставили напоследок. Вас поселят на берегу под благосклонным покровительством местных властей.

— Другими словами, превратят в шлюх. Или, может, продадут мусульманским работорговцам?

Я посмотрела на Ченг Ята, но он не обратил на меня внимания и резким движением схватил свиток со стола.

— Десять вшивых ляпов серебра? Любого, кто продаст себя за эти жалкие гроши, не стоит держать в команде!

— А мы принимаем предложение, — возразил Поу-чяй. — Каждый возьмет свои десять лянов, а затем вернется к своим кораблям. Ха!

— Я заработаю больше, отрезав твои пухлые ушки, — хмыкнул Куок Поу-тай, поднимаясь, чтобы уйти. — Мне еще свадьбу планировать. Доброго дня!

В ту ночь я почти не спала, поскольку Ченг Ят постоянно вскакивал по нужде и шастал по каюте. Я велела ему угомониться, но он прорычал в ответ что-то про воззвание губернатора На.

Впервые правительство боролось с нами не оружием, а убеждением и деньгами. Впрочем, большинство представителей старшего поколения пиратов, ветераны Вьетнама и старше, были слишком преданы своему делу и слишком умны, чтобы доверять обещаниям правительства. Куда большие опасения внушали те, кто недавно присоединился к Конфедерации: грубые, отчаянные люди, суеверные до мозга костей. Беглецы, потерпевшие кораблекрушение; рыбаки, которым лень ловить рыбу. Такими типами руководили только жадность и страх.

Хитрый ход губернатора. Он требовал хитрого ответа. Ченг Ят хотел увеличить заработную плату членов экипажа. Это могло сработать лишь в обозримой перспективе, пока генерал-губернатор не повысит ставку. Мне казалось полезнее культивировать в своих людях верность и послушание, которые не подорвать заманчивым предложением денег в обмен на измену. Нам нужно уничтожить потенциальных предателей, прежде чем они смогут причинить вред Конфедерации. И я знала, с кого начать.

Утром я сделала вид, что застегиваю пуговицы, пока мужчины молились. Ченг Ят и тхаумук били поклоны и нараспев произносили слова молитв, а я отметила, что казначей исподтишка оглядывает каюту. Тхаумук ушел сразу, а вот казначей задержался.

— Ищешь что-то? — поинтересовалась я.

Он напустил на себя невинный вид, хотя напряжение всех мышц говорило об обратном.

— Может быть, это? — Я скользнула к сундуку и выудила амбарную книгу. — Интересно, почему мы не видели недавний отчет. Уверена, ты рад, что я отыскала записи, вот только в странном месте: среди кучи мусора в семейном святилище.

Ченг Ят перестал убирать алтарь и обернулся, недоуменно моргая.

Казначей сидел, сложив руки на коленях, словно подражая монаху в черной рясе.

— Тот океанский торговец, наш самый большой улов за последние годы, помнишь? — Я повернулась к Ченг Яту: — Насколько я знаю, мы взяли более четырехсот катти морского ушка. Четыреста двенадцать, если быть точным. Верно?

— Хватит, — пробормотал казначей.

Я подняла брови, вопросительно взглянув на мужа.

— Больше четырехсот, это все, что я помню, — ответил он. — Как я и думала. Так что я исправила здесь… — Я открыла книгу, перелистала несколько страниц и указала на свои грубые каракули. —.. И здесь.

Я не была уверена, что неразборчивые закорючки обозначают морское ушко, но казначей невольно подтвердил мою догадку:

— Цифры отражают окончательный подсчет.

— Ага-ага, и окончательный результат — триста восемьдесят. Значит, пропало более тридцати катти? Может, сгнили? Или крысы съели? Или вот… — Я ткнула в столбик на середине страницы, куда внесла еще одно исправление: — Тут говорится о ласточкиных гнездах. Две тысячи…

— Достаточно! — Ченг Ят занес руку, словно собираясь ударить меня.

Я даже не вздрогнула.

— Отлично! — Я швырнула амбарную книгу на пол перед мужем с такой силой, что вылетела страница. — Прочитай сам. Если сможешь…

Ченг Ят тихо приказал казначею забрать книгу и уйти. Затем запер дверь и повернулся ко мне.

— Как ты смеешь…

— Он снова подделывает цифры! Забыл? Он думал, что его манипуляций с ценами на сахар ты точно не заметишь, потому что не умеешь читать и пользоваться счетами!

— Я сказал: достаточно!

— И давно это продолжается? Будь я командующим…

— Но ты не командующий и никогда им не будешь! Этот человек верой и правдой служил мне задолго до того, как я вытащил тебя из грязи!

— Ты называешь лояльностью воровство прямо у тебя под носом? Разве ты не говорил вчера, что доверяешь человеку, пока он не даст тебе повода усомниться в нем? И разве я только что не показала тебе тридцать катти причин? А сколько их было до этого? У казначея не больше верности, чем у червя! Его надо выпороть на глазах у всех…

— Женщина, закрой рот и хоть раз послушай. Ты впервые разоблачила его обман? Конечно, нет. Я помню твое представление со счётами. Думаешь, я не знал об этом задолго до твоих расследований? Думаешь, я такой слепой или тупой? Ах да, ты же считаешь меня слабаком. Ой, не отрицай! А ты у нас вся такая умница, выучила несколько слов. Ты думаешь, будто понимаешь мужчин, только потому, что умеешь заставить их плясать под твою милую улыбку. Но ты так и не поняла, как их направлять…

— Тогда ты еще слепее, чем я думала. И как ты их «направляешь»? Позволяешь есть из твоей тарелки, а потом швырять тебе кости в лицо?

Ченг Ят прикусил палец, будто собираясь отгрызть кусок мяса.

— Позволь мне сказать тебе кое-что, дорогая. Хочешь ответить псу-губернатору, завоевав лояльность среди моих людей? Этого никогда не произойдет, если мы поступим по-твоему. Нет, заткнись и послушай хоть раз! Ты и правда умна, но не командовала всю жизнь кораблем и командой. Большинство мужчин — дикие звери, их можно купить наградами или взятками, а если попытаются возражать… — Он чиркнул большим пальцем по горлу. — Никаких потерь ни для кого.

Но тот, кого ты только что опозорила, незаменим, и он это знает! Пусть он оставит чуток добычи для себя, зато у тебя будет верный пес, который скорее отдаст жизнь, чем допустит твоей неудачи, потому что он потерпит неудачу вместе с тобой. — Он сделал многозначительную паузу. — Что ж, женщина, посоветуй, какой выбор сделать между морским ушком и верностью?

Не дожидаясь ответа, Ченг Ят повернулся к алтарю и позволил мне переваривать свое поражение. Мой неразговорчивый и упрямый муж преподал мне отличный урок, но я была слишком горда, чтобы признать это.

К свадьбе флотов Черного и Красного флагов гавань наполнилась кораблями. На берегу выставили банкетные столы. Слепые музыканты играли мелодии, а в перерывах взрывались петарды. В Тунгчунге быстро подошли к концу все запасы спиртного.

Когда молодые опустились на колени у наших ног, я подумывала разрядить обстановку шуткой о том, что я заменяю невесте свекровь, но передумала, увидев, с каким достоинством Ченг Ят исполняет свою роль. Он стиснул челюсти, так что кожа натянулась, и походил на оживший портрет. Интересно, как воспринимают нас молодожены? Сумела ли я продемонстрировать ту же царственность, как у жены Ченг Чхата в день моей свадьбы?

На джонке Куок Поу-тая состоялся роскошный банкет для избранных с музыкой и фейерверками. На один драгоценный вечер я смогла отбросить все тревоги и угрозы, споры о стратегии и даже победы, о которых без конца размышляла последние несколько месяцев. Я пила за жениха и за невесту, поддерживая любые, даже самые невнятные тосты гостей, которые были еще пьянее меня.

Потом я поздравила Куок Поу-тая и, возможно, даже попросила его прочесть стихотворение по этому случаю; не исключено, что он даже прочел, но меня отвлекли молодые женщины, щебетавшие рядом с Чёнг Поу-чяем. На нем был халат необычного для него приглушенного серого цвета с расстегнутой верхней пуговицей. Я протиснулась между его поклонниц, схватила Поу-чяя за плечи и поцеловала в обе щеки на иностранный манер.

Потом помню какой-то спор между Поу-чяем и Куок Поу-таем, в котором я даже, может, участвовала. И вот Ченг Ят куда-то меня тащит, я падаю в каюте и смеюсь без всякого повода, а его головная повязка намотана у меня на руку.

В каюте Ченг Ят перенес меня на циновку, но без малейшей нежности. Я выскользнула из одежды и обвила мужа руками за шею. Сейчас мне хотелось только одного: прижаться к нему и ощутить его кожу. Я бы продемонстрировала ему «парящую бабочку», оседлав сверху.

Однако он отстранился.

— Ты меня опозорила сегодня вечером, — О чем ты говоришь?

— Не притворяйся невинной овечкой. Все мужчины пожирали тебя взглядом, но только Чёнг Поу-чяй получает от тебя поцелуи, как от обыкновенной…

— Ты на что намекаешь? Если считаешь…

— Я не намекаю, а говорю прямо. Он накинул на меня одеяло и прошел в угол, где хранил вино. — От старых привычек не избавишься…

Его отповедь меня очень задела. Я повернулась к нему спиной и облизнула губы в поисках привкуса кожи Поу-чяя.

Я укрылась от ледяных брызг, устроившись перед потрескивающим очагом за крепкими сухими стенами. Но взору открывались только беспокойные белые шапки на сером море и еще один остров, бледнеющий вдали.

Эта часть нашей работы мне нравилась одновременно и больше, и меньше всего. Поток товаров — соль, рис, ткани, древесина, специи, украденные либо полученные за пропуски, — увеличил потребность в складских помещениях, о которых не знали власти и мошенники. Когда мы приблизились к острову, я умоляла богов даровать нам пещеру или заброшенную каменную хижину, достаточно надежную, чтобы завершить экспедицию и вернуться домой.

Я-то думала, что материальное благополучие облегчит жизнь, но, увы, я ошибалась. Добившись успеха, Конфедерация стала его жертвой. Амнистия, которую провозгласил генерал-губернатор, после трех месяцев привела к результату совершенно противоположному тому, чего ожидали власти. Хотя несколько кораблей и членов экипажа сдались, указ выявил слабость правительства, в то время как растущее признание системы защитных пропусков показало, что доминирующей силой на побережье является наша Конфедерация цветных флагов. Наряду с конфискацией кораблей, к нам в поисках легких денег стекались рыбаки и торговцы, в результате чего только наша флотилия разрослась до трехсот судов. Просто прокормить такую армию, в которой теперь насчитывалось аж двадцать тысяч ртов, было немыслимо сложной задачей, но я взялась ее решить. Нужны были постоянные запасы еды, лекарств, одеял и веревок. Теперь я успевала только работать. Сколько бы неудобств ни принесла нам последняя экспедиция, у меня хотя бы появилась возможность отдохнуть. Кроме того, я непосредственно принимала участие в решении относительно каждого места, где мы прятали драгоценные грузы, и держала все тайники в голове в качестве меры предосторожности.

Чем ближе мы подходили к острову, тем сильнее задувал ветер, поднимающий волны выше скал. Ченг Ят приказал тхаумуку сменить курс и двигаться к острову под названием Куриное Горлышко. Мы вошли в гавань на закате, присоединившись ко множеству других кораблей с красными флагами. Вдалеке я также заметила джонку Чёнг Поу-чяя.

— Пожалуйста, никаких гостей сегодня вечером, — попросила я мужа. — Я без сил.

Одна из женщин сварила мне тонизирующую настойку, но от нее у меня свело желудок.

— Подогретое вино подойдет лучше, — заметила я.

Небольшая фляжка наполнила меня приятным теплом, и я провалилась в желанный сон.

Меня разбудил шум снаружи. Солнце давно взошло. Я натянула еще один халат и вышла наружу.

Я впервые видела Поу-Чяя почти за два месяца. Казалось, он заполонил собой все пространство, а его лицо выглядело изящной жемчужиной. Я подняла руку в приветственном жесте, но они с Ченг Ятом о чем-то жарко спорили на повышенных тонах. Под лестницей ютился объект их — и всего экипажа — внимания.

Это был первый настоящий иностранец, которого я видела так близко. Густые спутанные волосы напоминали цветом лисий мех, а не человеческую шевелюру. Щеки и подбородок покрывала поросль того же оттенка. Как могло родиться существо с таким носом, напоминающим красный рог? Но больше всего меня поразили призрачные серо-голубые глаза, такие блеклые, словно из них вытекли все краски.

Незнакомец сгорбился под лестницей, как загнанный в угол зверь, но не выглядел испуганным. Он дрожал не от страха, а от холода: несмотря на морозную погоду, на варваре не было ничего, кроме брюк и грубой хлопчатобумажной рубашки. За ним ютились еще шесть существ другой странной расы, с густыми иссиня-черными волосами и гладкими невыразительными лицами цвета слишком крепкого чая.

— Откуда они? — спросила я.

Поу-чяй наконец заметил меня и усмехнулся.

— Поймал у острова Оумун. Этот, рыжий, пытался уплыть. Ха! Я поймал его, как рыбу.

— Нет, я про то, откуда они приехали к нам.

— Думаю, они англичане; по крайней мере, рыжий. Может, с того иностранного торгового суда, вы его не видели? На якоре у Треугольного острова. Но эти животные не разговаривают.

Ченг Ят толкнул рыжеволосого ногой:

— Ты! Откуда? Какой груз?

Варвар отпрянул назад и выплюнул слово, прозвучавшее как кантонское благословение на удачу фук[78]. Однако рычащий голос и ненависть во взгляде подразумевали, что в его языке слово имеет совершенно другое значение.

Некоторые из членов экипажа принялись передразнивать:

— Фук ю! Фук ю! Ха!

При этом они произносили ю так, что на кантонском появлялся неприличный оттенок, возможно соответствующий родному наречию варвара.

— Где, черт возьми, носит А-Фэя? — спросил Ченг Ят. — Ай-я, ну наконец-то!

На борт поднялся высокий и тощий матрос с родимым пятном сливового цвета, растекшимся на пол-лица. Я смутно помнила, что он работает коком на одной из джонок. Парень вырос на Оумуне, так что, возможно, немного понимал язык заморских дьяволов. Он обратился к рыжеволосому с несколькими запинающимися фразами, и тот пробормотал отрывистый ответ.

— Говорит по-английски, — объяснил А-Фэй. — ж Просит отдать ему куртку.

Ченг Ят побагровел.

— Я не спрашивал, чего он просит! Какой груз перевозит их корабль?

А-Фэй передал вопрос, как сумел, но после нескольких попыток ответ всегда был один и тот же.

— Он настаивает, чтобы ему отдали куртку.

Поу-чяй оттолкнул А-Фэя в сторону и пнул англичанина в бедро.

— Сколько орудий на вашем корабле? Оружие! — Он указал на пушку и, не получив никакой реакции, выстрелил из воображаемого мушкета.

Варвар отшатнулся, затем повернулся и обратился к темнокожим людям позади него. Они пошептались между собой, а потом рыжеволосый снова заговорил.

А-Фэй перевел:

— Он сказал, двадцать пушек. Больше, чем наши. Новее. Сто пятьдесят членов экипажа.

Я чуть не рассмеялась над их грубым блефом. Это уже целый военный корабль, а не торговый.

Со свистом налетел порыв ветра, осыпая палубу мелкой моросью. Рыжеволосый прижал колени к груди. Меня пронзила жалость.

Ченг Ят заявил:

— Пусть дьяволы дрожат, пока не будут готовы говорить правду. А мне нужен горячий чай. — И он ушел в каюту.

Холодный дождь загнал меня внутрь, я завернулась в одеяла, но не смогла унять дрожь. Меня встревожили пленники, особенно рыжий варвар. Непонятные существа, за которых можно было получить щедрый выкуп — или же нарваться из-за них на неприятности. Я хотела, чтобы они покинули мой корабль как можно скорее.

Вошла А-и с кувшином тонизирующей настойки, которая меня согрела, хоть и вызвала тошноту. Старуха уселась позади меня и начала втирать масло мне в волосы.

— Эта погода убивает меня, — проворчала я.

— Погода убивает твои волосы, а не тело. — Она поцокала языком. — Такие сухие, а тебе плевать.

— Мне нужно новое мыло.

— Что тебе нужно, так это здравый смысл и куриный жир. Хватит ерзать! Ты сейчас больше печешься о деньгах, чем о собственных волосах, так позволь мне продать их производителю париков. Получишь кругленькую сумму!

Я тряхнула головой, смеясь над ее словами. Я гордилась своими густыми черными волосами без единой седой пряди. Излишне говорить, что я оставалась крайне привлекательной в преклонном возрасте тридцати одного года, в отличие от многих других женщин, высохших от работы и материнства. Пусть кожа и лишилась шелковистого блеска юности, зато лицо не покрывали морщины, если не считать пары штрихов возле глаз, но и они были тоньше сетки на крыльях мотылька. Хотя А-и была права: в моем возрасте нужно уделять больше внимания волосам и коже, если я хочу и дальше оставаться прекрасной. И я обязательно начну этим заниматься, как только погода потеплеет и я оправлюсь от чертовой простуды.

В дверь постучали: служанка принесла тарелку с жареными лепешками из редьки. Подрумяненные, с прожилками свинины, они, как ни странно, показались мне совершенно безвкусными. Я откусывала кусок за куском, но словно ела замазку.

— На вкус просто райское наслаждение, — восхищалась А-и.

У вдруг меня скрутило живот. Я успела подскочить к окну как раз вовремя, чтобы скормить свою еду рыбам.

А-и предложила мне чашку кипятка и понимающе улыбнулась.

— Когда у тебя последний раз были «красные дни»? Молчи.

Как она определила? У меня не было кровотечений уже два месяца.

— Я догадывалась, а теперь и вовсе уверена.

— Говорю же, закрой рот. Виноваты переутомление и холод! — Я швырнула в старуху расческу. — А еще заморские дьяволы. Наверняка принесли свои странные болезни на борт, вот я и заболела!

Защелка загрохотала: на этот раз привели Йинг-сэка. Няня замешкалась в дверях.

— Время посещения, госпожа. Мне увести мальчика?

— Нет. Иди сюда, Комарик. Твоя непослушная старая тетушка уже уходит.

Я стрельнула глазами в сторону А-и, безмолвно призывая: не смей говорить ни слова!

— Малыш, принес свои кубики? Умничка. Залезай ко мне на колени, давай что-нибудь построим.

А-и вернулась позже с горячим рыбно-имбирным бульоном и солеными сливами. Любой, кто видел, как она несла мне эти блюда, точно знал, что они означают.

Бульон успокоил горло, истерзанное детскими песенками. Наконец я сказала малышу, что мама устала — так и было, — и отправила его вместе со старухой.

Легкий сон — лучшее, что мне светило, учитывая боли в животе, но, должно быть, я показалась крепко спящей, когда Ченг Ят и Чёнг Поу-чяй вошли в каюту и начали приглушенный спор.

— Три тысячи, — предложил Поу-чяй. Они обсуждали выкуп за варваров.

— Слишком много за простого моряка, даже заморского. Так или иначе, эти черные — рабы. Пятьсот ляпов, и пусть проваливают.

— Напомнить, кто поймал ублюдков? Это я должен установить цену.

— Нет, ты должен слушаться! Это тебе не игрушки для мальчиков.

Поу-чяй усмехнулся.

— То есть я достаточно взрослый, чтобы командовать кораблем, а когда дело доходит до…

— Ты станешь мужчиной, когда перестанешь выставлять напоказ девушек, побывавших в твоей постели, и женишься на одной из них.

Глаза у меня расширились. Девушки? Я впервые услышала об этом. Я не видела парня несколько месяцев, да и его личная жизнь, конечно, меня не касается. Хотя отчаянно хотелось знать, о ком речь. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что Поу-чяй повернулся ко мне:

— Ты не спишь?

— Спала… — Я сделала вид, что зеваю. — Пока вы не начали тут гундосить.

Мужчины промямлили извинения и ушли. Но мне теперь было не до сна. Когда я представила себе обнаженную девушку рядом с Поу-чяем, у меня перехватило дыхание, хотя я пыталась убедить себя, что рада за юношу.

— Наверное, какие-нибудь дешевые малявки, торгующие рыбными шариками, — прошептала я в стену.

Никто не предупреждал меня, насколько разными могут быть беременности. На этот раз я чувствовала себя не так плохо, зато сил совсем не было. Может, из-за зимнего холода, может, из-за работы, а может, из-за всего вместе.

Наши корабли мотались с места на место, собирая плату за покровительство по всей дельте в преддверии Нового года, когда люди торопились рассчитаться с долгами. Закутавшись в одеяла в окружении горы серебряных слитков, амбарных книг и расписок, я забывала о боли в спине. Но гадатель предупредил Ченг Ята: если я не отдохну хорошенько, то навлеку на нас бури и беды. Даже ребенок, растущий внутри меня, казалось, протестовал. Ничего не оставалось, кроме как доверить дела казначею.

Гадатель оказался прав. Сразу же после Нового года зимний муссон утих, как и остальные мои переживания. Безделье позволило мне проводить больше времени с сыном и выполнить свои материнские обязанности. Вскоре его младший брат потребует всего моего внимания, и я вернусь к прежним хлопотам.

Стоял первый теплый день в году. Я предложила Йинг-сэ-ку выйти на солнышко. Четырехлетний малыш пытался вести себя как взрослый и помочь матери преодолеть расстояние до двери, и я была так тронута, что забыла пригнуться и стукнулась головой о дверной косяк.

— Сядь, мамочка, я тебе помогу, — сказал Йинг-сэк.

Я послушалась. Он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня в лоб. Хороший мальчик — возможно, слишком хороший для такой жизни. Я была обязана ему, его нерожденному брату, а также себе и Ченг Яту если не Конфедерацией, то необходимостью придумывать новые способы сохранения богатства и власти, сокращая при этом неопределенность и опасность.

Начинать нужно было прямо отсюда, со старой ветхой джонки, в каюте которой я даже не могла выпрямиться, хотя у нас хватало денег, чтобы построить более подходящее для командира флотилии судно.

Мимо проплыл остров Линтинг: мы двигались вниз по течению в открытую дельту. Мы с Йинг-сэком подбрасывали в воздух несвежий рис, смеясь над чайками, которые пикировали за угощением, изредка промахиваясь.

Кто-то крикнул:

— Правительственные корабли!

По крайней мере двадцать военных джонок появились из-за острова. Не о чем беспокоиться. Я продолжала кормить чаек. Мы снова разыграем тот же спектакль, который уже вошел в привычку. Морские канониры дождутся, пока мы выйдем за пределы досягаемости, а наобум пальнут пару раз. Наши корабли сделают вид, что меняют курс. Командиры правительственного флота предоставят отчет об атаке на мерзких пиратов и получат свою награду. Никто не пострадает, корабли останутся целы, все вернутся к своим делам.

Вот только на этот раз правительственные корабли уж слишком увлеклись «своими делами». Ядро упало так близко, что палуба содрогнулась.

— Давай-ка пойдем внутрь и переждем, пока все не закончится, — предложила я сыну.

Так я пропустила первую за год, а то и больше, битву с правительственными войсками. Я представляла ход сражения по звукам орудий и поворотам нашего корабля. Сын неподвижно сидел рядом со мной. Может быть, дело было в почти забытом ощущении морского боя, но внезапно начались спазмы. Пришлось лечь. Интересно, может ли крошечное существо в моей утробе слышать и чувствовать опасность?

А еще я гадала, из-за чего разгорелась битва. Почему мы оказались под огнем и подверши опасности командующего и его сына, все наши амбарные книги и большую часть нашего золота, не говоря уже о жене командующего? Ведь мы только и делали, что торговали пропусками, а это занятие можно было перепоручить другим. Главе Конфедерации и головного корабля нет нужды участвовать в рутинных налетах. Пора бы Ченг-Яту вести себя как повелитель, а не как обычный пират. Возьми тряпку, — попросила я Йинг-сэка, — и смочи в холодном чае.

Сын настоял на том, что сам оботрет мне лицо и живот. Милый мальчик. Я не хотела, чтобы он участвовал в битвах, когда вырастет.

Мы дремали, когда вошел Ченг Ят в поисках любимой сабли. Я знала, что это значит, и не собиралась смотреть.

— Ты видела? Мы непобедимы! — воскликнул муж.

Как оказалось, мы захватили двадцать восемь правительственных кораблей; офицеров казнили, а восемь тысяч матросов получили выбор: смерть или зачисление в нашу флотилию. И все же происшествие меня обеспокоило. И не только потому, что правительство снова перешло в наступление: наши корабли вели себя слишком самонадеянно перед равными по численности и хорошо вооруженными силами, и нас застигли врасплох.

Нельзя сказать, что мы непобедимы: нам просто повезло.

Зато мы были богаты, очень богаты. Флот Красного флага, да и вся Конфедерация плыли по морю денег.

Иногда мне приходилось останавливать себя, находить опору и переводить дыхание.

Богатство.

Можно залезть в сундук и горстью черпать золото.

Богатство.

По щелчку пальцев мужчины, женщины и девушки выстраивались в очередь, чтобы служить мне.

Богатство! Богатство! Богатство!

Раньше я думала, что деньги приходят с властью, но оказалось, что это две стороны одной медали. Богатство служило воротами в другой мир, за пределы отпущения всех грехов. Оно имело большее значение, чем пушки, армии или высокие титулы, дарованные императорами. Деньги дали мне власть над судьбой, чего никогда не смог бы сделать порох. Что же мешало мне наслаждаться этой силой? Глубоко внутри я все еще была жалкой шлюшкой, которая боялась, что в любой момент поток денег может прекратиться, а каждый потраченный медяк отсрочит свободу.

Разве я уже не свободна? Зачем я прячу сокровища в пещерах?

Пришло время пустить деньги на обретение лучшей жизни.

Мы вернулись в Тунгчунг. Теплый весенний ливень омывал бухту. Мы с Ченг Ятом вместе наслаждались обедом в каюте: пряные пельмени из свинины с ароматным белым рисом.

— Представь себе каюту, в которой можно выпрямиться, — начала я.

Муж сунул пельмень в рот и слизнул соус с палочек.

— Командующий Конфедерацией должен плыть на чем-то более грандиозном, чем эта старая джонка, — не отступала я.

Теперь Ченг Ят смотрел на меня с настороженностью кошки.

Я поставила миску.

— Хочу новый корабль.

— А чем тебе этот не угодил?

— Вот чем. — Я задрала ногу и продемонстрировала паутинку шрамов и участки мозолистой кожи. — Занозы. Палубные черви. И еще вот это. — Я ковырнула ногтем темное пятно на доске пола, как крестьянской лопатой, продемонстрировав черную гниль. — Ты давно видел главную палубу? А в трюмах такая грязища, что можно вырастить батат!

— Пора килевать[80], — сказал он. — Хорошенько окурить доски, ошкурить и законопатить. Я вызову плотников… — Даже сотня плотников не превратит это старое ведро в корабль, соответствующий твоему статусу. Как по-твоему, на что похоже, когда ты встречаешься с такими людьми, как Трехпалый, на этой плавучей груде бревен? Посмотри, мы живем как простые рыбаки! Не хочешь судно побольше?

— Мне достаточно места.

— Достаточно места, чтобы все услышали твою глупость.

Я впервые встретила человека, который не хватался за любую возможность завладеть чем-то большим, новым, более могущественным. Иногда смирение — отнюдь не добродетель. Хотя излишней скромностью муж не страдал, учитывая постоянные разглагольствования на тему «я непобедим», которые он обрушивал на любого, кто готов был выслушать.

Ченг Яту пора отказаться от мелких налетов. Разве Трехпалый Ип, глава триады, торгует на улице иностранной грязью? Или генерал-губернатор двух провинций лично стучит в двери, чтобы собрать налоги? Пора наконец оставить роль капитана пиратов и считать себя королем пиратов.

— Почему ты скупишься тратиться на себя? У нас достаточно денег, чтобы построить самый великолепный головной корабль, который видывал свет, — сказала я.

— Женщина, сколько судов в моем флоте? Триста сорок, триста пятьдесят? И за сколько из них я заплатил? Может, тебе стоит достать свои счеты и сложить эти числа: ноль плюс ноль!

— Что хорошего в деньгах, если нельзя…

— Хватит! Сколько раз тебе говорить?! Этот корабль поддерживал меня полжизни. Он принес мне удачу… если, конечно, и нашу встречу считать удачей. Можешь верить или нет, но я верю. — Он похлопал по полу, словно трепал по холке верного пса. — Сколько боев здесь провел мой верный друг? Зачем мне другой корабль? Наша джонка несокрушима. — Муж сунул в рот очередной пельмень. — Как и я.

А потом он снова уехал на очередную охоту за сокровищами. Не было смысла ни спорить, ни присоединяться к нему, поэтому я поселилась в деревне с сыном и его няней А-Пин, заняв пустой дом. День за днем небо обрушивало на нас лавину дождя, превращая дорожки в грязные потоки.

Я смирилась со скукой и плохим самочувствием и погрузилась в размышления. Конфедерация двигалась в том направлении, в котором я хотела, благодаря моему постоянному руководству — которое Ченг Ят называл придирками. Система пропусков становилась неотъемлемой частью нашего дела. Мы собирали весьма приличные суммы, торговля расширялась. Если бы только Ченг Ят видел, что на самом деле пиратство никуда не делось! Оно просто стало частью большей миссии. Хорошо бы муж пораньше понял это — но всему свое время. Для начала надо убедить его построить новый корабль. Он обязательно прилет этой мысли. Я достаточно хорошо его изучила.

При всех разногласиях между нами больше не было борьбы. Мы спорили как партнеры по работе именно так, по моим представлениям, подходящие друг другу супруги обсуждают разногласия. Иногда я задавалась вопросом, действительно ли это и есть любовь. — ничего общего со страстью или похотью, просто принятие партнера на равных условиях.

Ребенок, растущий в моей утробе, казалось, связал нас крепче, чем первенец. Возможно, я и была против второй беременности, но, справившись с первым шоком и услышав признания Ченг Ята, приняла новую жизнь внутри себя. Плод, в свою очередь, почти не доставлял мне хлопот, он не молотил меня изнутри кулаками и не пинался, как первый. Но тот «боец» вырос милым ребенком и теперь с удовольствием устраивался на полу рядом со мной, возясь с кистями и тушью. Через пару лет я собиралась нанять писца, чтобы научить его грамоте, а пока Йинг-сэк довольствовался простенькими рисунками, в которых угадывались изображения лодок и рыб. Я завидовала сыну из-за его незамысловатых радостей. Но мне нужно было чуть больше.

В один из редких дней без дождя я отправила Йинг-сэка с няней за фруктами и сластями. Но еще до того, как они должны были вернуться, я услышала, как маленькие ножки сына шлепают по грязи у двери. Он ворвался в комнату с широкой улыбкой четырехлетнего ребенка, вся мордашка была перепачкана чем-то сладким и липким.

— Мамочка! Кораблик! Пошли посмотреть!

Я закатала штанины и, влившись в людской поток, направилась к набережной. Мелкая морось окутывала бухту, словно туман. Сначала я подумала, что это игра света: военный корабль был почти в два раза длиннее нашего и с небывало высокими мачтами; он проскользил по гавани с туго натянутыми парусами и медленно развернулся, чтобы остановиться. Я насчитала десять орудийных портов для пушек вдоль одного борта. Легкий ветерок развевал знамя командования Конфедерации.

Я свистнула, чтобы подозвать сампан.

Судно оказалось настолько большим, что на внешнем корпусе установили ступеньки, которые вели к огромной палубе. Йинг-сэк бегал по ней кругами, поскуливая, как счастливый щенок.

Ченг Ят ждал у грот-мачты, скрестив руки на груди.

— Это то, чего ты хотела? — спросил он.

Я следовала за ним мимо сломанных люков, мачты с опасными трещинами и вверх по гниющим трапам, думая лишь о том, что на ремонт уйдут месяцы. Зато у нас была великолепная каюта: я едва могла дотянуться до потолка вытянутой рукой, вот так роскошь! Я порылась в сундуках, вполуха слушая рассказ мужа о захвате судна, в котором не нашла ничего интересного.

— Знаю, ты не хочешь, чтобы я сражался, но я увидел этот корабль и сразу подумал о тебе.

В воздухе повисло еще одно слово, от которого у меня каждый раз бежали мурашки: «Несокрушимый».

Когда муж удалился и не мог меня слышать, я отдала первый приказ на новом корабле Конфедерации флагов: очистить палубу от пятен крови — мрачного напоминания о том, насколько «несокрушимым» оказался его предыдущий командир.

В один жаркий безветренный день матрос по имени Шиу набил холщовый мешок цепями и камнями, привязал к груди и прыгнул за борт.

Я подскочила к ограждению, когда первые пузырьки воздуха вырвались на поверхность, всколыхнув неподвижное свинцовое море. О корпус ударилась рябь; каждая следующая волна повторяла путь предыдущей. Корабль не подвинулся даже на палец. Члены экипажа вовсю ругали утопленника: теперь из-за него на корабле поселится призрак. Они переглядывались, задаваясь вопросом, кто следующим поддастся безумию в мертвом штиле.

Скрипнула рейка.

Все взгляды устремились вверх в поисках признака ветра — раздувшийся пузырь на парусине, качающаяся веревка. Но грот обвис, как живот старика, и знамена безвольно поникли.

Ченг Ят наблюдал с верхней палубы, но отвернулся, когда заметил, что я тайком подглядываю за ним. Дурацкая гордость, подумала я.

Поездка в Тунгхой оказалась пустой тратой времени: капитаны свели все счета и обменяли серебро, но на это хватило полдня работы нашей команды казначеев. Как и ожидалось, за встречей последовали десять дней попойки. Ченг Ят, Тунгхой Пат, By Сэк-йи и Лягушачий Отпрыск чуть ли не поселились в винной лавке, а переулки кишели моряками, следующими примеру капитанов.

Несмотря на скуку, я была рада, что мы оставили мальчиков в Тунгчунге с целым взводом нянек и кормилиц, которые появились благодаря моему эгоистичному желанию освободиться от детей хоть на несколько дней. Чем дольше мы оставались в Тунгхое, тем больше меня мучили дурные предчувствия.

Небо поздней осенью было ярко-голубым, а воздух казался прозрачным, как оконное стекло, однако меня что-то грызло изнутри. Ченг Ят признался, что тоже почуял неладное. Как он выразился, вокруг витала какая-то кислятина.

Затем By уговорил Ченг Ята сообща напасть на иностранный корабль. Мы целыми днями бороздили бурные воды к югу от острова Хойнам. К тому времени, когда мы наконец повернули домой, даже ребенок разглядел бы зловещие знаки на меловом белом небе. Теперь пришла моя очередь настаивать на отсрочке отъезда, и By поддержал меня, но Ченг Ят решил опередить погоду. Просто осенняя смена ветров, к этому давно дело шло.

Капитан предпочел прямой путь через открытый океан, а не обычный курс вдоль побережья. Резкий юго-западный ветер в первый день обещал, что мы быстро доберемся до места, но едва мы потеряли землю из виду, ветер внезапно угас, как догоревшая свеча. Двенадцать кораблей нашей группы рассредоточились, чтобы не мешать друг другу. Днем и ночью люди уговаривали паруса, словно тонкие крылья бабочки, черпать силу из малейшего движения воздуха. Экипажи пускали по течению позолоченные бумажные кораблики в качестве подношений ветру, пока у нас не закончилась бумага.

Но небеса словно затаили дыхание.

Даже рыба испугалась и отступила на такую глубину, что есть ей было почти нечего.

К третьему дню единственное волнение происходило между мужчинами. Палуба казалась слишком маленькой для сорока с лишним членов экипажа; люди толкались, пихались, рычага друг на друга. За столом для игр вспыхнула драка, в результате за борт выкинули корзину с монетами, и Ченг Ят наложил запрет на игры.

И вот теперь я стояла, выслушивая его гневную тираду и все еще чувствуя на щеке жар от пощечины. Но я была права: в первый же день следовало повернуть назад, однако муж предпочел рискнуть двенадцатью кораблями и пятью сотнями матросов, лишь бы не потерять лицо.

На юте, где я ожидала ветерок, воздух сгустился и напоминал липкий сироп. Я наблюдал, как Ченг Ят, шхфуиук и другие члены экипажа совершали подношения перед статуями богов, но дым от благовоний поднимался прямо в небо без единого завитка. На море не мелькало ни единой белой пенной шапки.

После молитв Ченг Ят поднялся по трапу и, увидев меня, свернул к противоположному борту, но мы оба уставились на один и тот же предмет: серо-зеленое пятно на горизонте.

Я спросила мужа, о чем он думает. Пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем он пробормотал в ответ:

— Дракон или тигр, выбирай.

Облака предвещают драконов, бури предвещают тигров, как говорят старые моряки. Что за буря таилась там, за краем мира, — ярость дракона или бешенство тигра? Впрочем, какая разница?

— Слишком поздно для сезона тайфунов, — заметила я.

— Скажи это небесным духам. Ты единственная, кто не молится.

— Значит, я во всем виновата? Твоим непостоянным богам непременно хочется услышать женский голос? Ладно, я буду молиться. Дай мне что-нибудь сжечь!

Брови Ченг Ята сошлись, накрыв глаза тенью.

— Сожги свой драгоценный опиум. Если бы мы не потратили пять дней на погоню…

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Если бы ты не… — Я стиснула зубы. Единственной пользой от засады на варварское торговое судно стали сорок ящиков опиума, которые мы разделили с By. Я радовалась трофею, но муж вряд ли мог обвинить меня в том, что это я задумала погоню. Пришлось напомнить себе, что вспыльчивость капитана направлена не на меня лично, просто сказывается напряжение, которое чувствовали все на борту. Я подошла к Ченг Яту и положила руку ему на плечо.

— Тебе нужно отдохнуть. Мы разберемся с этим.

— Может, сама и разберешься, о великая королева морей?

Кажется, ты все знаешь. — Он вырвался и бросился прочь. Неужели муж действительно думал, что я пытаюсь всем управлять? Хотя, может, стоило бы! Ведь именно его решения поставили нас под угрозу, и теперь стало еще хуже. Уж конечно, я бы не наделала столько ошибок.

На палубе все отводили глаза, когда я проходила мимо. Меня не волновало, что они слышали и кого обвиняли в затруднительном положении, меня или командира. В тот момент мне хотелось убежать от всех. Я открыла люк в центре трюма и спустилась туда, чтобы осмотреть свое сокровище.

Протиснувшись между штабелями ящиков с опиумом, я дернула замок, который болтался на соплях, и приподняла тяжелую крышку. Сладковатый землистый аромат окутал меня. Я провела пальцами по аккуратно упакованным шарикам, заключенным в грубую гипсовую оболочку размером больше пушечного ядра, но с куда большей разрушительной силой, поскольку опиум способен целиком завладеть человеческими душами и кошельками.

Я соскользнула на пол и прислонилась к переборке. В этом было что-то успокаивающее: пахнущий опиумом воздух, дыхание и шелест денег. И это только начало. Трехпалый и его триада больше не будут единственными поставщиками незаконной «варварской грязи». Конфедерация захватит часть торговли. Я представила плавучие опиумные курильни. Представила, как еду в богато украшенном паланкине мимо чиновников в черных мантиях и толстых компрадоров, которые падают передо мной на колени и отбивают церемониальные поклоны коутоу о булыжники.

Я рассмеялась. Да, забавно! Я стану самой богатой женщиной в Китае. Никаких больше старых, гниющих джонок. Я поселюсь во дворце, где мои мальчики вырастут принцами. Я расхохочусь в лицо каждому, кого когда-то знала. Королева морей! Нет, я стану Опиумной королевой!

Я смеялась.

И дала волю воображению.

Шторм возвращался всякий раз, как я закрывала глаза. Тучи сгущаются над миром. Небеса разверзаются ливнями. Волны смыкаются с грохотом бьющегося стекла. Корабельные палубы кренятся. Ящик с опиум съезжает все ниже и ниже… и падает на моего мужчину.

Я лежу в своей крохотной сухой каюте. За каждую попытку сделать вдох приходится платить острыми приступами кашля, отдающими болью в ребра.

Падаю в черную пустоту. Ченг Ят тянется ко мне, я пытаюсь ухватить его руку, но тьма и его затягивает в воронку.

В горячечных снах я прыгаю за ним и, ударяясь головой о пол, обзавожусь новыми ссадинами, напоминающими о пережитом позоре.

Если бы не моя глупая жадность, не было бы никаких ящиков с опиумом. Я погубила собственного мужа и в наказание за это тяжкое преступление море отказалось возвращать мне его тело. Ко мне вернулся лишь дух мужа, и то в бесконечных штормовых кошмарах, накрывающих меня во время сна.

Сколько я уже болтаюсь между жизнью и смертью? Несколько дней? Месяц? Взгляд натыкается на аккуратно сложенные белые одежды, и я вспоминаю. Сегодня третья неделя со дня смерти Ченг Ята. И мне надо встать и одеться для Церемонии.

Я приподнялась на локте, скрипя зубами от боли в спине. Руку тут же пронзили жгучие разряды, что отвлекло от мучительного зуда под повязкой, где словно кишели ядовитые скорпионы. Дожидаясь, пока боль утихнет, я повернулась к алтарю Тхин Хау, который возвела для мужа: полая статуя ничего для меня не значила, а драгоценная древесина и самоцветы теперь скрывались под траурной голубой вуалью.

В итоге желание мужа сбылось: его ничто не связывало с новым большим кораблем и моими пустыми притязаниями. Ченг Ят провел здесь всего одну ночь. На дощатом полу каюты не было ни отпечатка его сапог, ни царапины от его клинка. Ни единый шепот его духа не проник сквозь эти стены.

Мне удалось сесть, и я стала ждать, пока боль снова не утихнет.

Да, желание Ченг Ята сбылось, но каким страшным образом. Сбылось и мое желание: теперь я была свободна.

В конце концов, каким мужем он был для меня? Взял меня силой, втянув в мир войны и насилия. Он был вспыльчив, и даже его слова и ласки могли жалить. Но он ценил мою силу духа, уважал меня, стал для меня партнером, о котором женщина может только мечтать. А какой женой для него была я? Холодной, отстраненной интриганкой. Да, я ублажала его физически и родила ему двух сыновей. А еще верила в него и подарила успех, который без меня был бы ему недоступен. У души Ченг Ята было много граней, и я принимала их все.

Но сейчас все это не имело значения. Я стала свободной. Мы оба обрели свободу. Он — парить в небесах, а я — пожинать плоды своей неожиданной независимости.

Кто-то постучал в дверь: должно быть, пожаловали монахи, чтобы сопроводить меня. Я натянула поверх своей одежды плотные белые штаны, но боль в руках не позволила надеть куртку такого же траурного цвета. Придется попросить пришедших о помощи.

За дверью вместо монахов оказался один из моряков с женой. Оба стояли на коленях и низко кланялись. Я узнала одного из капитанов By Сэк-йи. Мужчина принялся бормотать соболезнования, которых я не стала слушать. Его слова ничем не отличались от множества других, которые изливались на меня вот уже который день.

— Да будут нескончаемы дни вдовы Ченг, — произнесла женщина.

Я кивнула в знак благодарности и протянула каждому из них по конверту цвета белого золота, в каждом из которых лежала медная монета.

Вдова Ченг.

Это имя равнялось приговору. Вдовам не было места в морском мире. В лучшем случае ими безжалостно помыкали, а в худшем — забывали о них, как в случае А-и, и вспоминали разве что в тот момент, когда надо было почистить мужскую обувь. Ни мои усилия по организации Конфедерации, ни строительство нового судна не могли перевесить эту традицию. Мне оставалось носить звание жены командующего лишь до заключительной церемонии, которая пройдет на шестой неделе со дня смерти Ченг Ята, когда его душа вознесется на небо. После я буду стоить не больше горсти вчерашнего риса.

Я вытерла глаза чистым белым рукавом. Чью жизнь я сейчас оплакивала: ушедшего мужа или свою?

— А-ма?

Я снова вытерла лицо и заставила себя улыбнуться: у двери, вытянувшись в новой куртке и брюках из синего шелка, стоял Йинг-сэк. Склонив голову, он пытался унять дрожь губ. Объятия сейчас могли потревожить мою раненую руку и ребра и посрамить попытку сына выглядеть по-мужски. Позади него стояла няня, A-Пин, держа малыша Хунг-сэка в перевязи за спиной. Мои мальчики, мои бедные мальчики, которым нет больше места в сердце матери, потому что оно выжжено горем.

— Ты очень красивый, — сказала я старшему сыну. — Отец будет гордиться тобой, когда увидит тебя на пути к небесам.

Йинг-сэк выгнул бровь, что тут же сделало его похожим на отца.

— Я теперь новый капитан?

— Ах, мой мальчик. Еще нет.

— Почему? — Он отпрянул и обхватил няню за колени.

Что же мне ему сказать? Что сказать, чтобы ребенок понял?

В сампане по пути на берег я протянула мальчику несколько конвертов траурного цвета белого золота, напомнив, что их надо раздать плакальщикам.

— Так взрослые мужчины почитают своих отцов.

Похоронную церемонию устроили на пляже, недалеко от деревни. По моему распоряжению высокую бамбуковую шпалеру украсили парусиной и разноцветными знаменами флотов Конфедерации. Чем ближе мы подходили, тем громче звучал церемониальный речитатив, и в какой-то момент я уже ничего другого не слышала. Я набросила на Йинг-сэка траурную накидку, поправила собственный капюшон и пошла с сыном вдоль побережья по песку, перемешанному с галькой. На настиле уже собрались плакальщики и монахи. By Сэк-йи стоял рядом с генералом Поу. На подходе к главному настилу Куок Поу-тай почтил меня соответствующим случаю траурным поклоном. Вот только человека, которого я хотела увидеть больше всех, здесь почему-то не оказалось. Прошел двадцать один день, но о Чёнг Поу-чяе не было никаких вестей. Он бы не осмелился пропускать такую важную церемонию, ведь это стало бы вопиющим неуважением ко мне. Но, что еще хуже, я чувствовала себя брошенной человеком, с которым делила Ченг Ята.

А дальше хлынула волна молящихся монахов и монахинь, бритых затылков и серых халатов. Раненая рука так зудела, что мне хотелось зубами сорвать с нее повязку, а спина грозилась рассыпаться на осколки. Все время, пока тянулась нескончаемая церемония, я старалась не показывать, как мне плохо, разрываясь между желанием почтить память мужа и раздражением от бесконечных повторений ритуалов. Вряд ли они каким-то образом могли повлиять на загробную жизнь Ченг Ята.

Наконец мне было позволено сдвинуться с места, и я возглавила шествие плакальщиков вокруг гроба — символического пустого ящика, поскольку само тело разделило участь почти всего экипажа и сгинуло в море. Потом снова начались коленопреклонения, жертвоприношения, благовония и новые молитвы. Я была на грани обморока и могла думать только о еде. Но прежде чем поесть самой, я должна была накормить рисом и напоить вином бумажную ростовую куклу, изображающую моего мужа. Вокруг нее расставили предназначенные для Ченг Ята блюда с курицей, фруктами и сластями, от вида которых в желудке у меня урчало. Если до завтрашнего дня яства останутся нетронутыми, это укажет, что дух моего мужа уже отбыл и благополучно устроился в новой загробной жизни.

Затем пришла очередь старшего сына, Йинг-сэка. Я вывела его вперед. Казалось, мальчик чувствует себя неловко возле пустого гроба, но он сохранил спокойствие, когда священник передал ему пустую чашу для питья. Я рассказала сыну об этом ритуале по дороге сюда на сампане, и он горел желанием исполнить свою роль.

— Налейте воды, — сказал он священнику. — Моему папе нужна вода.

Со стороны приглашенных плакальщиков послышался смех. Глаза Йинг-сэка тут же наполнились слезами, а я наклонилась и мягко напомнила ему:

— Не здесь. Папа воспользуется чашей, чтобы пить воду в мире духов.

Священник показал, что надо разбить чашу. Иинг-сэк оглянулся на меня, и я кивнула. Тогда мальчик поднял чашу высоко над головой и со всей силы швырнул ее на пол возле изголовья гроба, тут же отскочив, чтобы увернуться от осколков.

Впервые со дня шторма я почувствовала облегчение.

— Ты прекрасно справился, мой мальчик, — похвалила я, заключив сына в объятия. — Ты уже совсем большой. Твой отец гордится тобой. Теперь, пребывая рядом с богами, он никогда не испытает жажды.

Подождав еще немного для приличия, я извинилась и вернулась на корабль, где мы с детьми поели риса, а потом сыновья ушли с A-Пин. Несмотря на боль в спине и руке, я не могла позволить себе прилечь и отдохнуть: у меня было слишком много дел. Послав за казначеем, я переоделась в скромную черную куртку, привела в порядок лицо и волосы, и приготовилась ждать.

Казначей появился у дверей, удостоив меня лишь тенью поклона, от которого его щуплая косица едва качнулась на шее.

— Как я понимаю, Йинг-сэк всерьез видит себя главой клана Ченг, — произнес он.

— Мой первенец дал тебе подношение?

В ответ старый мошенник вытянул уголок конверта из внутреннего кармана.

— Удивлена, что у тебя не наполнены золотом все карманы доверху, — проворчала я.

— Как же дурно ты обо мне думаешь. Единственное, чем я наполнен, — это искреннее сочувствие твоей потере. Большая утрата для всех нас. Я горюю вместе с тобой.

— Принимаю твои соболезнования. — Я хотела подавить зевок, но передумала и решила его не прятать. — Вместе с твоей отставкой.

— Э-э… Не уверен, что расслышал правильно, — В твоих услугах больше нет необходимости.

Он заморгал, словно пытаясь избавиться от соринки в глазу.

— Ченг Ят-соу, при всем моем уважении, твой муж всегда высоко ценил мои…

— Моего мужа больше нет.

Интересно, он заметил, как дрожат у меня руки?

К сожалению, это действительно так, — согласился казначей. — Но я по-прежнему предан флоту Красного флага.

— Можешь распоряжаться своей преданностью по собственному усмотрению, равно как и всем своим имуществом. В этом флоте тебе больше места нет.

— По чьему распоряжению? Если у Ченг Ята уже есть преемник, мне об этом не докладывали.

— Надо же, а я считала тебя разумным человеком. До тех пор, пока не вынесут особое решение, распоряжаться здесь буду я.

Мы стояли друг напротив друга в разных концах каюты. Круглая голова казначея напоминала чайник, готовый закипеть. Выражение самодовольного безразличия не покидало его лица с самой первой нашей встречи. Для него я всегда была посторонней, самозванкой и выскочкой. Для меня же старый плут всегда был вороном среди орлов.

— При всем уважении, я отказываюсь воспринимать всерьез слова, брошенные горюющей вдовой. — И он повернулся ко мне спиной, чего никогда не посмел бы сделать по отношению к мужчине. Это было величайшее оскорбление. — Искренне сочувствую, госпожа, но сейчас я вынужден вернуться к работе. Надо подготовить отчетность для преемника командующего Ченга, кем бы он ни оказался.

Я подождала, пока он дойдет до двери, и сказала ему в спину:

— В этой гавани сейчас находится тысяча мужчин, каждый из которых готов по первому моему слову перерезать тебе горло и разделать твой труп на двадцать четыре части. Можешь похвастаться тем же?

Я швырнула ему конверт с монетами, который со звоном упал к его ногам, красноречиво передавая невысказанную мысль. Казначею уже вручили траурный конверт за Ченг Ята. А сейчас он получал плату за смерть его карьеры в Конфедерации.

— Прошу передать мне все записи, которые находятся в твоем распоряжении и до заката оставить это судно — нет, эту гавань.

Когда казначей вышел, я подняла с пола оставленный им конверт, не сомневаясь, что он подчинится моему требованию. Я воспользовалась собственной властью, а не той, которой наделяют жен или представителей капитанов. У меня было право командовать, основанное на моей несгибаемой воле.

После разговора с казначеем я наконец позволила себе лечь, и сердце мое впервые было свободно от холодных пальцев страха.

Мне требовалось подумать в тишине и покое, оставив за дверью постоянно звучавшее в соболезнованиях страшное имя: вдова Ченг. А еще мне требовалось лекарство: я по-прежнему боролась с желанием прогрызть повязку на руке, чтобы утолить мучительный зуд, а спина пылала настоящим пламенем.

Предупредив, что сегодня больше никого принимать не намерена, я отправила за сельским травником. Обычно он отказывался приходить к больным на кораблях, но я велела передать: если не явится немедленно и по доброй воле, его все равно приведут ко мне, но уже с ножом у горла.

Травник явился с целой корзиной лекарственных растений и снадобий. Он срезал повязку с ноги и втер в рану белесую мазь, которая чудесным образом избавила меня от зуда. Оказалось, что лубок мне больше не нужен. Когда прямо у меня на глазах целитель начал готовить отвар, я распознала лишь половину составляющих: дон квай[82], женьшень, чернослив, ягоды годжи, какие-то веточки и щепки, измельченные минералы, а под конец даже кусок курятины. Наконец все было готово. И хоть мой желудок сразу попытался избавиться от невообразимо смердящего отвара, боль в спине все же стихла. Уходя, знахарь пообещал приготовить мне снадобья на весь курс лечения и велел отдыхать. В ответ я лишь вздохнула: как ни жаль, отдых для меня сейчас был непозволительной роскошью.

Когда чуть позже дверь снова отворилась, у меня на языке сам собой появился горький привкус, потому что я ожидала увидеть травника с новым, не мнее мерзким отваром, но вместо него в каюту протиснулась крепкая фигура By Сэк-йи.

— Тебе не сказали, что я сегодня больше не принимаю посетителей? — спросила я.

— Сказали. Но я пришел как разносчик. Кажется, ты ждала вот это. — И он положил на столик саше с травами. Я не могла смотреть на By Сэк-йи без угрызений совести. Если бы он не уговорил Ченг Ята напасть на то иностранное судно, если бы не задержал наше отплытие на шесть дней…

Угадать ход моих мыслей было несложно. By уселся на стул и ударил себя в грудь обоими кулаками.

— Я любил его как старшего брата.

— Спасибо.

Стандартные соболезнования слетали с губ толстяка с несколько большим надрывом, чем полагалось, а значит, у него было что-то на уме.

Дым от похоронных курильниц сочился сквозь окна павильона и устремлялся в темнеющее небо. Птицы потянулись к холмам, а я слушала собеседника, пока он снова не ударил себя в грудь в знак окончания речи.

— Не торопишься ли ты с этим? — спросила я. — С чем? — Он совсем не умел хитрить — настолько, что его попытки даже выглядели комично.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — заметила я. — С тем, о чем сейчас все говорят у меня за спиной.

— Дорогая обездоленная жена моего бесценного друга, неужели ты сомневаешься в моей честности? Но раз уж ты сама об этом заговорила, то… Вопрос о том, кому перейдет власть и, разумеется, какой будет твоя судьба, действительно приходил мне на ум.

— Моя судьба?

— Дорогая подруга, ты слишком молода, чтобы оставаться вдовой.

Я рассмеялась, несмотря на обстоятельства. Как же этот глупец во мне ошибается!

— Ну надо же, а ты времени не теряешь! Неужели трех жен тебе недостаточно?

— Ха! Сейчас их у меня уже четыре! А если считать клуш моего братца, что все время толпятся поблизости, можно сказать, что я женат на всех семерых! Да и в любом случае, с тобой я никогда не мог совладать.

— И не сможешь.

— Но кто-то неизбежно попытается, и тогда…

— И тогда этому несчастному, кем бы он ни оказался, придется поспорить с тобой за руководство Конфедерацией.

Визгливый смех By рассыпался в воздухе и отразился эхом от стен.

— Ну и ну! Я всегда подозревал, что ты умнее меня.

— Неужели? Я знала об этом с самой первой минуты нашего знакомства. Так что говори, что хотел, и уходи. Я устала, и мне еще надо готовить отвар.

Похоже, я сбила его с приготовленной речи, потому что толстяк опустил глаза и занервничал, разглядывая собственные руки. Снова подняв глаза, он уже оставил маску шутника.

— Хорошо, тогда давай называть вещи своим именами, — сказал он. — Когда ты добавишь себе судов и людей, три флота Лойтяу получат преимущество над восточными группами. К тому же у нас лучше обустроена база.

— Выходит, ты предлагаешь Тунгхой Пазу возглавить Конфедерацию? Какой щедрый жест с твоей стороны.

By Сэк-йи погрозил мне пальцем.

— Я был самым верным и преданным сторонником Ченга еще с…

— Пожалуйста, опусти детали. Догадываюсь, чего ты хочешь. Я же не ошибаюсь?

By снова рассмеялся, на этот раз уже нервно. Мне было приятно наблюдать за его мучениями, учитывая бесцеремонность визита. В то же время я не забывала, что передо мной лучший и старейший друг Ченг Ята.

— Чего же я могу от тебя хотеть, кроме твоей благосклонности?

— Господин четырех жен, когда это я не была к тебе благосклонна?

— Твое очарование заставляет луну стыдливо прятаться за облаками[83]. Может, тебе стоит обратить его в сторону других командиров?

Мне очень хотелось рассмеяться ему в лицо, чтобы согнать с него спесь, но я сдержалась.

— С чего ты решил, что я могу убедить остальных оказать тебе поддержку? — «И что сама тебя поддержу», — добавила я мысленно.

— Ха! Я еще не встречал другой такой женщины, способной заставить мужчин танцевать под свою дудку, о существовании которой они даже не догадывались. — Прижав руки к груди, толстяк наклонился ко мне с заговорщицким видом: — Я клянусь тебе в верности, Ченг Ят-соу, жена моего друга и благодетеля. Я позабочусь о том, чтобы тебя окружали лучшие…

— Сумасшедший! Неужели я выгляжу той, кто нуждается в твоей заботе? Спасибо, что пришел, но мне пора заняться травами.

— Ну прости, прости меня. Мы же старые друзья, и этого уже ничто не изменит, да? Я просто толстяк с не в меру болтливым языком.

Мне тут же стало стыдно за резкость. Время шло, вопрос о преемственности власти уже стоял на кону. И если я хочу заставить мужчин, как выразился By, плясать под свою дудку, пора приступать к делу, забив о боли, усталости и слабости, и вести себя осмотрительно в словах и делах.

— У меня был непростой день. — Я решила пойти на попятную. — Предлагаю обсудить ситуацию позже. Ты и правда всегда был нам верным другом.

— Да я верен, как пес, Ченг Ят-соу.

— Главное, не увлекайся гоном.

By направился к выходу, унося за собой отзвуки смеха:

— Ох, как жаль, что у меня уже слишком много жен!

Из-за отвара меня клонило в сон, что мешало хорошенько обдумать положение, но в остальном пошло мне только на пользу. Впервые со дня бури я проспала всю ночь, причем без кошмаров, а утром уже почти не чувствовала боли. Я послала за завтраком и крепким чаем пуэр, заодно предупредив, что по-прежнему не хочу никого видеть, кроме детей.

Когда раздался быстрый стук в дверь, я решила, что пришел Йинг-сэк. Но за дверью стоял подросток, сын одного из моих кормщиков. Он вытянулся в струнку, стараясь казаться старше своих двенадцати или тринадцати лет.

— Нижайше прошу прощения, Ченг Ят-соу. Капитан Куок спрашивает, достаточно ли хорошо вы себя чувствуете, чтобы встретиться с ним.

Должно быть, я выглядела дико с намазанной густым белесым снадобьем рукой и спутанными волосами, свисающими на лицо. Хотела ли я видеть Куок Поу-тая? После стольких дней затворничества, недомогания и похоронных церемоний внутренний голос вопил, что я к этой встрече не готова: сначала необходимо все хорошенько обдумать. Однако другой голос, не имеющий никакого отношения к разуму, шептал, что я истосковалась по обаянию и уму Куока. В итоге я сказала посыльному, что приму капитана на первой вахте, после полудня.

Я заперла дверь и распахнула сундук с платьями. Рука сама потянулась погладить любимую красную стеганую куртку. Вот только горюющим вдовам или женщинам, которых, судя по всему, собираются лишить власти, носить подобное не пристало. Я остановила выбор на скромных черных брюках и строгой черной шерстяной куртке до колена. Оставшуюся часть утра я провела перед медным зеркалом, щипками возвращая жизнь щекам и расправляя морщины с помощью притираний. Кого я хотела обмануть? Женщина, смотревшая на меня из зеркала, уже не могла сойти за молоденькую девушку. Тридцать три года считались для женщины настоящей старостью. Мне приходилось снова и снова напоминать себе о том, что я собираюсь на деловую встречу. Закрепив прическу сандаловыми гребнями, я украсила ее единственной шпилькой с гранатом, символом флота Красного флага.

Когда мы встретились на палубе, шел мелкий дождь. Подойдя ближе, я заметила, что годы и на Куоке оставили свой след: шея стала толще, а морщины расчертили лицо, как прожилки на дорогой древесине. Вот только с этого нового лица на меня смотрели все те же глаза, образ которых хранился в глубинах памяти, тот же чуть заметный изгиб кривил уголки губ, а приподнятая бровь все так же заставляла замирать мое сердце. Поу-тай пришел без куртки, демонстративно игнорируя погоду и не пряча зажатый под мышкой сверток.

Я пригласила его под навес возле рубки.

— Ты меня избегал, а теперь просишь о встрече? Как-то не похоже на тебя.

— Слышал, ты не здорова. Но выглядишь…

— Как старая сгорбленная вдова с больной спиной.

— Ченг-тай, даже в трауре ты настолько красива, что даже рыбы…

— Могут захлебнуться от восторга, наткнувшись на мое отражение, — знаю эту присказку[84].

— В самом деле.

Он протянул мне сверток. Его вес и размер почему-то наводили на мысль о человеческом черепе. Я развернула упаковку дрожащими пальцами и увидела черный лакированный барабан с красными полосами и туго натянутой свиной кожей.

— Это тебе, живому воплощению духа великой воительницы Лян Хунъюй [85].

Мимо нас прошли двое матросов, явно снедаемые любопытством и пытающиеся подслушать нашу беседу.

— Мы можем поговорить в каюте? — спросил Куок. — Я хотел бы обсудить личный вопрос.

Я постучала пальцами по барабану, извлекая из него легкий приятный звук.

— Какой же вопрос требует уединения в моей каюте?

— Дело личного характера.

В каюте было темно, несмотря на ясный день, и я намеренно оставила дверь открытой, после чего поставила барабан на пол и добавила масла в лампу.

— Сдается мне, к подарку прилагается стихотворение.

Мне очень хотелось его услышать, прежде чем мы приступим к обсуждению всего остального — воспоминаний, Ченг Ята, его преемника.

— Скорее, легенда. Надеюсь, тебе она придется по душе. Лян Хунъюй при династии Сун была, скажем так… — Его молчание намекнуло, что он не решается произнести слово вслух.

— Дай угадаю: шлюхой?

— Твоя прямота очаровательна. Я собирался сказать «актрисой», но… она владела многими талантами — была певицей, поэтессой, барабанщицей — и привлекла внимание молодого солдата по имени Хань Шичжун. Он пообещал жениться на ней, как только дослужится до высокого чина, и, став генералом, обещание сдержал. Она стала сопровождать мужа в походах и приобрела славу неустрашимой героини.

— Наконец-то история становится интересной.

— А проявила себя она в битве при Зеркальном озере. Император Сун отправил Ханя на защиту провинции от бунта Цзинь. Хань прибыл к озеру с восемью тысячами уставших солдат и оказался лицом к лицу с целой армией из ста тысяч воинов и военным флотом.

— И тогда эта неустрашимая героиня сразилась с вражеской армией в одиночку, и империя была спасена, — предположила я.

В ответ Куок рассмеялся.

— Ты недалека от истины. Госпожа Лян разработала хитрый план. Взяв барабан, она отправилась на Золотую гору и нашла там точку, откуда была видна вся местность. Ее муж генерал Хань спрятал своих солдат в тростниках, выпустив в озеро лишь несколько кораблей. И тогда она ударила в барабан один раз. — Куок стукнул по барабану: бум! — Это служило сигналом продвинуть суда вперед. Когда вражеские суда отчалили от берега им навстречу, Лян Хунъюй снова ударила в барабан, но на этот раз дважды. — Бум! Бум! — Что для кораблей Ханя было сигналом к отступлению. Флот Цзинь бросился преследовать их по направлению к южному побережью. Увидев, что вражеские суда подошли к нужной точке, госпожа Лян подала новый сигнал, только уже тремя ударами в барабан.

Куок протянул мне барабан, но его игра была настолько шита белыми нитками, что я решила пока не принимать в ней участие.

Он понял мой намек и справился сам. Бум! Бум! Бум!

— После этого сигнала люди Ханя поднялись из тростника и послали горящие стрелы во вражеские суда, которые запылали адским пламенем. И тогда высоко в горах Лян Хунъюй разразилась таким барабанным боем, что он сотряс небеса и землю и наполнил ужасом сердца солдат Цзинь. Враги пали все до единого. Так благодаря гениальной стратегии своей жены Хань Шичжун одержал славную победу.

— Что было дальше?

— На этом легенда заканчивается.

— А я спрашиваю о том, что было дальше.

— Династия Сун была спасена. — Мой собеседник пожал плечами.

— Какова была ее награда? Она умерла позже мужа?

Куок снова рассмеялся.

— Ты не скрываешь своего честолюбия.

Вот теперь его фамильярность начала меня раздражать. Да, история оказалась занимательной, но его мотивы были слишком очевидны.

— Ты упоминал вопрос личного характера.

— Да. И предложение личного характера.

Я почувствовала за дверью движение: мимо проема шел матрос, тихо насвистывая на ходу. Я подождала, пока он не поднимется на полуют.

— Полагаю, твое предложение связано с тем, что тебе отходит место лидера Конфедерации.

— Что ты хочешь сказать?

— Просто заканчиваю историю за тебя. Я устала и замерзла.

Я склонилась над сундуком с одеждой и достала накидку, стараясь не показывать гостю свое раздражение. Все очарование и легкомысленные мечты, которым я предавалась раньше, исчезли во время его шитого белыми нитками представления. Я уже не маленькая девочка, чтобы так легко обманываться глупыми сказками.

— Я вовсе не это имел в виду, — возразил он.

— Прости. Ты пришел сюда с легендой о том, как женщина помогла мужчине добиться власти. Я уже проходила этот путь. Чем твоя история отличается от моей? Разве только ты придумал для своей счастливое окончание.

— Ты еще не слышала моего предложения. Поверь, я отношусь к тебе совершенно по-другому.

— Правда? И как же? Видишь во мне свою защитницу? Я не буду бить в барабан, чтобы собрать остальных под твои знамена. Дождись появления Тунгхой Пата, и тогда мы…

— Ты позволишь ответить на твои вопросы?

Его гневный тон застал меня врасплох, но про себя я порадовалась, что сумела лишить гордеца самообладания.

— Я не встречал таких женщин, как ты, Сэк Йёнг. Тебе неведом страх. Ты обладаешь почти мужским складом ума, но истинно женской гибкостью. — Он снял ладонь с колена и протянул ко мне, и мне тут же захотелось ударить его по руке, по лицу, но тело проявило больше выдержки и я осталась недвижима. — Что касается моего предложения…

Только в этот момент я отстранилась от него.

— Я в трауре, как ты заметил. И не заинтересована в положении любовницы.

— Подобные обвинения можно счесть оскорбительными, но именно твоя прямота и честность так притягивают меня.

В его лице я различила безумие страсти. Глупец. Красивый, честолюбивый глупец.

— Благодарю. Сменим тему, — предложила я. — Ты говорил, что у тебя ко мне дело. Надеюсь, оно как-то связано с твоим предложением.

— Да, это деловое предложение.

— В таком случае перейдем прямо к нему. Почему мужчины не могут просто называть вещи своими именами?

— Дело в том, что… И Черный, и Красный флаги — оба велики и сильны. Представь, что получится, если объединить их в один. Это же будет непобедимая сила! И никакой этой, — он покрутил рукой, — подковерной возни. Триады, императорский флот, продажные чиновники — никто не посмеет и слова сказать против нашей воли.

— Против тебя как лидера Конфедерации.

Он рывком выпрямил спину.

— Ты о чем?

— Просто помогаю тебе добраться до сути. Время идет. В Тунгчунге теперь каждый считает, что пришел его черед руководить, и всем кажется, будто я помогу им в достижении цели. И кстати, наши флоты и так объединены в Конфедерацию. Так что не вижу необходимости…

— Ты позволишь мне самому сформулировать мысль? Я говорил о полном слиянии Красного и Черного флагов. И да, я понял твой следующий вопрос: совместное командование, твое и мое, как равных, и да, скрепленное браком.

Наконец слово было сказано. Но он на этом не остановился:

— Подожди отвечать. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Вонг-ян станет второй женой, а ты — первой. Я всегда любил тебя. Пожалуйста, помни об этом.

Я ожидала подобного шага, и все же дерзость Куока меня ошеломила. Однако в его предложении был свой смысл: брак как деловое соглашение. На самом деле он предлагал мне самый простой выход из сложившейся ситуации, и даже больше. Я не могла отрицать того, что этот мужчина обладал удивительным умом и способностью рассказчика, чем очень притягивал меня. К тому же он был красив и обладал грацией леопарда. Воин, любящий поэзию. Но что заставило мое сердце забиться с удвоенной силой: тяга к этому мужчине или к власти, которую он мне предлагает? Если допустить хотя бы мысль о повторном браке, то Куок как раз стал бы тем мужчиной, который не отодвинет меня на роль глупой робкой жены. Разве не это он мне только что сказал своей легендой? Однако тихий внутренний голос по-прежнему не давал мне покоя, требовал задавать вопросы и получать на них ответы. Чего капитан хочет добиться своим предложением? Забраться ко мне в постель? Получить мой флот? Или и то и другое?

Его рука потянулась ко мне, словно желая обнять, но вдруг остановилась. На лице моего собеседника отражались все его мысли. Он был искренен в своей нежности — как и в своем честолюбии. И сейчас я не взялась бы судить, которая из этих страстей сильнее.

Мы оба понимали, что его идея идет вразрез с традициями. Вдова принадлежит семье мужа, как вещь, и без их согласия распоряжаться собой не может, не говоря уже о повторном браке. Ни один из братьев Ченг не одобрит нашего союза с Куоком, который лишит их власти над флотом Красного флага. А без их согласия мой брак не примет ни один член морского братства.

— Ты все-таки задумалась о моих словах.

Щеки у меня вспыхнули. Нельзя торопиться с ответом, чтобы не наделать ошибок.

Я взяла в руки барабан, чтобы спрятаться за ним, как за ширмой, и коротко сказала:

— Спасибо за подарок.

Шла четвертая неделя со дня смерти Ченг Ята. Первые поминальные ритуалы закончились, а шлейф из слухов, окружающих кончину командира, только ширился.

За каждой кружкой горячительного, у каждого игрального стола шли обсуждения возможных кандидатов в преемники Ченг Ята и причин, по которым мой муж заранее его не назвал. Меня, жалкую вдову, не имеющую права голоса, уже ни о чем не спрашивали. Никто не знал, что именно мне и был известен ответ на так волновавший их вопрос: Ченг Ят, крепкий сорокадвухлетний мужчина, считал себя неуязвимым любимцем богов. Он просто не желал представлять мир без себя и поэтому даже не думал о том, кто со временем может занять его место.

Мало мне было скандальных событий и переживаний, так А-и преподнесла еще один сюрприз. Она пожаловала в гости с корзиной лакомств и свежими слухами о том, что к западу от Оумуна видели целую морскую эскадрилью.

— Сколько судов?

— Говорят, двадцать, или больше. — Старуха высыпала семена красного арбуза в миску.

— Кто говорит? Кто их видел?

— Кто-то видел, — засмеялась она, потому что больше ничего не знала.

Нет, вы подумайте! «Кто-то видел».

— Может, это просто рыбацкие шхуны. Надо будет отправить патрульных, проверить.

Я расколола арбузное семечко зубами, но даже это крохотное удовольствие показалось мне неприличным. Старуха тем временем развернула недоделанную жилетку и принялась за шитье.

— Что скажешь, А-и, стоит ли мне созвать совет прямо сейчас или выждать еще? — Я говорила о Тхунгхой Пате, чье отсутствие на погребальной церемонии в память Ченг Ята показалось подозрительным даже мне.

— Ой, надо же! Ты впервые просишь у меня совета. Что я думаю? Сейчас скажу, что я думаю. Тебе следует думать поменьше, а спать побольше. Ты плохо ешь, и только взгляни, на что стали похожи волосы! Половина повылезла! — Она запрокинула голову и рассмеялась. — Понимаешь, о чем я? Ты все еще женщина. Мужа больше нет, капитаны вокруг интригуют напропалую, вражеский флот приближается — но стоило мне обругать твои волосы… — Она изобразила, как я возмущенно разинула рот, да так похоже, что я не сдержалась и от души захохотала.

А-и внезапно стала серьезной:

— На тебя смотрит очень много мужчин. Гораздо больше, чем ты думаешь. Одни ценят тебя за преступно красивое лицо, другие — за власть, которую мечтают обрести в твоей постели. Ну да, конечно я об этом знаю! А некоторые мечтают о том, чтобы тебе перерезали горло. Даже не скажу, кто из них опаснее, да и ты этого не знаешь. Вот, моя драгоценная, что я думаю. А теперь передай-ка мне нитки.

Холодные ветра и проливные дожди стали фоном церемонии пятой недели. Казалось, даже монахи торопились с ритуальными молитвами.

А-и оказалась права: я пользовалась большой популярностью у мужчин. By Сэк-йи пригласил меня отобедать, Лягушачий Отпрыск и генерал Поу наперебой спрашивали о моем самочувствии, и только Куок Поучай был немногословен, наши отношения предпочитали тишину.

В гавани Тхунчун собралось невиданное множество кораблей, даже несколько судов из соседней провинции Фуцзянь Все они прибыли сюда отдать дань памяти Ченг Яту. Однако от Желтого флота по-прежнему не было ни одного представителя. Продолжающееся отсутствие Чёнг Поу-чяя расстраивало меня все больше: он же был нашим приемным сыном… Правда, я до сих пор затруднялась дать определение своим чувствам к нему.

Впрочем, я не могла тратить время на подобные переживания. До окончания официального траура оставалось всего четырнадцать дней. Если к тому времени не появится новый глава Конфедерации, то само ее существование окажется под вопросом. Пора было приступать к действиям, даже если Одиннадцатипалый, второй по могуществу среди командиров флотов, так и не появится.

Я пригласила старейшин рода Ченг на поминальную службу в своей каюте. Племянник Ченг Ята по имени Ченг Поу-йёнг, и Ченг Он-понг, сын Ченг Чхата от предыдущей жены, были разного роста и лишь отдаленно походили друг на друга. В их внешности разве что широкие брови и пухлые губы говорили об их принадлежности к роду Ченг. Оба добились капитанской должности не благодаря уму или способности управлять, а лишь за счет принадлежности к нужному роду.

Мы были примерного одного возраста, но я приветствовала их как старшая:

— Драгоценный племянник и младший брат, ваша верность и неиссякаемое уважение всегда были опорой для Ченг Ята. Полагаю, ваши убеждения остались неизменными даже после его смерти.

В их ответных поклонах мне почудилось что-то заведомо неискреннее. Кажется, я так и не смогла стать для них частью семьи.

— Да, навеки верны, — ответил Ченг Он-понг.

Поу-йёнг же сразу обозначил свое отношение:

— Младшая сестра…

— Можешь называть меня «драгоценная тетушка».

— Тетушка, могу я узнать, не связано ли это маленькое собрание с вопросом о руководстве флотом Красного флага?

— Возможно, связано.

Старший из парочки, Поу-йёнг, выступил от лица обоих: — Мы уже это обсудили между собой, но, конечно, твои комментарии только приветствуются.

— Я уважаю ваше мнение и готова его выслушать. Он-понг откашлялся, бросил взгляд на кузена и продолжил его мысль:

— Под красным флагом ходят три сотни судов. Если мы поделим их между собой…

— Подождите! О чем вы говорите? — перебила я.

— Если разделить флот…

— Только через мой труп! — Я еле сдерживала ярость. Неудивительно, что Ченг Ят не доверял этим… жалким мальчишкам больше пары кораблей. — Неужели вы думаете, что флот можно просто разрубить пополам, как червяка?

— Красный флот и так уже во много раз превосходит размерами другие группы!

— Это потому, что ваш дядюшка и драгоценный кузен таким его создали! Неужели вы хотите разрушить дело всей жизни Ченг Ята? Да как вы смеете даже заикаться об этом!

Поу-йёнг расправил плечи:

— Тетушка, позволь нам закончить. Конечно, мы предпочли бы оставить флот в целости. После смерти отца Он-понга Ченг Чхала командование перешло к моему драгоценному дядюшке Ченг Яту, и никто не усомнился в его праве на власть. Но сейчас непонятно, кто будет преемником поста командующего. Я законный наследник Ченг Ята, а Он-понг наследует Ченг Чхату.

Младший из кузенов подхватил:

— Поэтому мы решили, что один из нас возглавит флот Красного флага, а другой встанет во главе Конфедерации как главнокомандующий.

— И вы все это решили, не спросив у меня совета? — уточнила я.

— Из уважения к вдове Ченг Ята мы готовы выслушать твое мнение о том, кому из нас следует занять каждый из постов. — В поклоне Поу-йёнга было столько издевки, что она, казалось, сочилась из его кожи.

Немыслимая идея! И очень опасная. Эти неповоротливые увальни, у которых мышц явно больше, чем мозгов, уже вообразили себя главнокомандующими лишь по той причине, что мужчины, обрюхатившие их матерей, носили фамилию Ченг! Я и без того смертельно устала от ритуалов, сплетен и интриг, от болей в спине и ночных кошмаров, так теперь еще эти глупцы пришли со своими идеями!

— А если я выберу на оба поста кого-нибудь другого?

Поу-йёнг пришел в негодование.

— Кем был Ченг Ят, как не двоюродным братом Чхата? Разве нас с твоим мужем связывает не то же родство? При всем моем уважении, ты можешь принимать те решения, которые мы тебе доверим.

— Мы связаны через Ченг Чхата, а я — его единственный сын, — вмешался Он-понг. — Две сотни лет этот флот принадлежал династии Ченг!

— Моя фамилия тоже Ченг! — Я ударила кулаком об пол. — Именно я и построила этот флот! Вместе со своим мужем, настоящим мужчиной. Он сделал нас могущественными, но я сделала нас богатыми! И пока я жива, именно я представляю волю Ченг Ята. Мне и выбирать следующего командующего Красным флотом. А вы будете мне подчиняться со всем почтением!

Кузены сидели бок о бок, как зеркальные отражения друг друга: упершись руками в бедра и расправив локти, словно крылья.

— Досточтимая тетушка, — Поу-йёнг перешел к официальному обращению к дядиной жене, — ты неверно поняла наши слова. Мы не хотели тебя оскорбить. Но эти должности должны остаться внутри семьи.

— Досточтимый племянник и досточтимый младший двоюродный брат, — ответила я, вторя ему, — вы умеете ходить под парусами и драться. Но право руководить, как и богатство, надо заслужить. И здесь я решаю, кто этого заслуживаем.

— А мы решаем, принимать ли нам во внимание твои решения или разделить флот.

— Если услышу еще хоть слово о разделении флота, порву вас на части. — Угроза угодила в их удаляющиеся спины, когда они уже покидали мою каюту, даже не спросив разрешения.

Когда-то мне не пришло бы в голову приходить в поминальный павильон каждый день в течение целого месяца: я бы сочла это напрасной тратой времени. Но сейчас эти визиты, казалось, отодвигали наступление конца — того дня, когда от вдовы Ченг избавятся, как от иссохшей и бесполезной фигуры, чтобы освободить дорогу другим. Молитва помогала мне спокойно думать.

Шторм наконец покинул мои сны, но на смену прежним кошмарам пришли длинные бессонные ночи, заполненные бесконечными размышлениями и составлением речей. Днем же под монашеские речитативы в мои мысли, избавленные от мучительного влияния одиночества, приходили покой и порядок.

Сегодня со мной были мальчики. Хунг-сэк спокойно сидел на циновке. Я не заметила, где он добыл сандаловую палочку, и сейчас была занята тем, чтобы вынуть ее изо рта малыша. Йинг-сэк зажигал благовония со спокойствием настоящего маленького священнослужителя. Потом ему стало скучно, и он подошел к краю настила.

— А-ма! Смотри!

Я увидела, как в гавань заходят более двадцати пяти судов, над которыми развеваются желтые знамена. На флагманском корабле Тунгхой Пата трепетали множественные синие, зеленые, черные и красные флаги.

— Кажется, кое-кто уже видит себя командующим, — пробормотала я.

— А где братик? — спросил Йинг-сэк, имея в виду Чёнг Поу-чяя.

— Хотела бы я знать, — ответила я.

Тем временем в гавань заходило все больше и больше судов под желтыми знаменами, словно развивая наступление.

Когда я отослала Йинг-сэка с братом к нянюшкам, моему первенцу это не понравилось, но я сумела его задобрить: пообещала сластей в деревне. Сынишка знал, что няню A-Пин куда проще уговорить на лишнюю порцию лакомства, чем меня, поэтому охотно пошел с ней, а я распорядилась, чтобы священники принесли еще свечей и жертвенного вина.

Я молилась в окружении монахов, когда рядом со мной опустилась на колени фигура в белых одеждах. Мужчина возложил благовония в урны и трижды низко поклонился, а его меч глухим стуком о пол сопроводил каждый его поклон. Я же молилась до тех пор, пока сам священник не потерял терпение и не ударил в колокол. Изображая глубокую медитацию, я так и сидела, не открывая глаз, в то время как мужчина рядом задышал тяжелее, откашлялся, пробормотал торопливую молитву и замер. Однако его нетерпение так и витало в воздухе.

Я бросила на него взгляд, не поворачивая головы, а Тунгхой Пат наградил меня едва различимым поклоном. Я сомкнула веки в ответ и вернулась к молитвам.

Когда я поднялась с колен, мужчины уже рядом не было.

На приветственном пиру в честь Тунгхой Пата By Сэк-йи пытался всех развеселить пошлыми шутками. Почетный гость улыбался и пил, говоря крайне мало. Рядом с ним с каменным лицом сидела его жена. Ни один из них не удостоил меня и словом, если не считать положенных цветистых соболезнований.

Я так устала, что с трудом сидела. Весь день пришлось развлекать доброжелателей и информаторов, доносивших до меня известия о заговорах и встречах, куда меня никто не собирался приглашать. Тем временем на столах пустели тарелки и разливался сливовый ликер. Наконец Тунгхой Пат хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Пришло время выложить карты на стол. Мы все — одна семья. Временами мы спорим, временами приходим к согласию. Но мы едины, как братья. — Он помолчал, пока среди присутствующих раздавались редкие выражения одобрения. — Когда семья лишается главы, старший браг должен взять эту ответственность на себя.

— Спасибо, Одиннадцатипалый, — сказал генерал Поу. — Как самый старший из вас, я принимаю ответственность по твоему призыву.

— Поздно. Как самый толстый из вас, я уже эту ответственность принял! — отозвался By Сэк-йи.

Вот только Тунгхой Пат шутку не оценил.

— Я говорю о старшем как о том, кто из нас служил дольше всех остальных.

— Я служил еще при первой кампании! — ударил себя в грудь генерал Поу. — Дольше, чем вы все. Это делает меня старшим во всех отношениях!

— Мы все тут служили при обеих кампаниях, — возразил Куок Поу-тай. — Кроме «брата» из Тунгхоя.

— Именно! — Шестипалая рука Пата зависла в воздухе, как паук. — Я сейчас говорю не о службе иностранным королям, а о деле Конфедерации. Пока вы все выслуживались на военном поприще, я занимался делами дома. А значит, я самый старший в семейном деле.

— Ха! Вот это заявление! — не согласился генерал Поу. — Если Пат считает, что нам было просто, то он не бывал в Куи-нёне!

— Или в Тхине, — добавил By Сэй-йи. — То была славная битва!

— Настоящее побоище! — поддакнул Лягушачий Отпрыск.

А потом, как обычно, все пустились в воспоминания о славных днях во Вьетнаме. Вот где корабли были больше, враги крупнее, а пушки громче. И именно там сокрушительные поражения превращались в славные победы.

Мне было нечего сказать до тех пор, пока By не решил, что мне уделяется недостаточно внимания.

— Давайте не будем забывать причину, собравшую нас здесь, и воздадим должное этой женщине, жене великого мужа. Да не оскудеет наша забота о ней!

Забота о ней. Курица состарилась и яйца больше не несет. Если бы только они догадывались, что зреет у меня в голове. О, мой гнев способен посрамить их боевые байки.

— Благодарю. У меня достаточно сил, чтобы позаботиться о себе самостоятельно, — сказала я и подняла чашу в свою честь.

Наконец на шестую неделю предсказатели решили, что дух Ченг Ята покинул адские чертоги. Моя же душа не знала покоя. Мало того, что за последние два дня я была вынуждена принимать нескончаемые потоки плакальщиков с фальшивыми соболезнованиями, сплетников и казначеев с записями, ко мне дважды заходил Куок, чтобы напомнить о своем предложении. By заглянул напомнить, что обо мне «позаботятся», и Лягушачий Отпрыск с генералом Поу вместе с целой толпой капитанов нанесли визиты вежливости. Я была почти рада тому, что Тунгхой Пат продолжал хранить дистанцию.

Все эти мужчины называли меня сильной, но надеялись, что я передам эту свою силу в их руки. Вот только сегодня я совсем не ощущала в себе никакой силы. Я устала, и спина разболелась вдвое против обычного. Оставалось всего семь дней до окончания траура и обретения мной статуса вдовы, и голова у меня гудела от множества конфликтующих идей и задумок.

Старший священнослужитель провел для меня частную церемонию, на которой присутствовали только пара служек и плакальщики. Призрак в белых одеждах жег благовония на боковом алтаре, пока церемония не закончилась. Когда в самом конце он откинул капюшон, из-под него мне улыбнулся Чёнг Поу-чяй с вознесенными в молитве руками. Неужели вот так он решил обозначить свое внимание после сорокадневного отсутствия? Я поторопилась закончить мо< литву и уйти с платформы.

Камни и ракушки в прибрежном песке кололи мне ноги, но я не замедляла шага, когда он окликнул меня. Он поравнялся со мной, когда я пересекала ручей, отделяющий пляж от остального берега. Я развернулась и хлестнула Поу по лицу тыльной стороной ладони.

— Где ты был, ублюдок? Ты пропустил похороны — ты, его приемный сын! Знаешь, что говорят люди? — У меня так саднило горло, что было больно дышать.

Его дерзкий ответ привел меня в еще большую ярость.

— Так скажи им, что я был с Сам Пхо.

Какое отношение он имеет к этой темной богине?

— Тебе следовало быть здесь! Уважить отца!

— Он хотел бы получить ее благословение, — возразил Поу.

Я вспомнила, как Ченг Ят однажды зашел в храм Сам Пхо, младшей сестры Тхин Хау, вот только с тех пор он не вспоминал о ней ни разу.

— Всё! Мне надоело слушать о том, чего бы он хотел!

Я выскочила на каменистый берег и остановилась перевести дыхание. Снова болела спина, в висках пульсировало, ноги ныли.

— Где ты был на самом деле? — спросила я.

— Я же сказал. На острове, в храме Сам Пхо. — Он снял свою траурную накидку и набросил ее мне на плечи. Должно быть, я дрожала. — Мы с ним как-то туда ходили. Ченг Ят говорил, что его туда водил отец. Там я отслужил по нему полную поминальную службу.

— Ты провел там сорок дней?

— Девять или десять, может дольше. Иногда молился ночами, а потом днем спал. Бывало, забывал, где нахожусь.

— Почему ты не вернулся?

— Занимался делами. Кому-то надо было.

У меня перед глазами все закружилось, словно дух Ченг Ята взвился от конца мира и обрел свободу, как и обещали духовники. Поу-чяй продолжал говорить, но я слышала лишь отголоски.

—.. Вы тут все сидите и чешете языками… о луна. Вороний Остров, Цзинай-тё, я был везде… разбирался с главами триад, агентами… у платежей нет отсрочек. Я знаю, что тебе надоело об этом слышать, но он хотел бы, чтобы я все уладил.

Пока он говорил, перед глазами у меня проплывали облака, превращаясь в тучи, словно вернулся тот страшный шторм. Только не во сне, а в реальности.

Мне удалось произнести:

— Отведи меня…

Нога внезапно соскользнула с камня, и спину пронзило болью. Мелькание перед глазами тут же прекратилось.

Я пришла в себя в окружении теплого света от ламп и знакомого свежего запаха древесины: я была в своей каюте. Меня со спины обнимали руки. Одна покоилась у меня на талии, другая настоящей подушкой из мышц поддерживала шею.

Поу.

Его дыхание щекотало мне шею. Он чуть шевельнулся, и гладкий шелк его туники зашелестел о более плотную ткань моей рубахи.

Первым моим порывом было отодвинуться. Но потом я поняла, что слишком устала.

Устала от ритуалов преклонения перед богами, духами и священниками. Устала от визитеров и казначеев, от честолюбивых мужчин и множества интриг и слухов, через которые приходится пробираться, окунаясь в них с головой.

Мне была невыносима мысль о приближающейся схватке за власть, равно как и возможность ее отложить. Я была готова к любому развитию событий. Или буду готова, если только мне позволят отдохнуть.

И я решила остаться в объятиях Поу. Я уже забыла это ощущение расслабленности в теле и старалась усилием воли изгнать из головы мысли. Грудь молодого мужчины прижималась к моей спине с каждым вдохом, воздух из его легких касался моей шеи. Мне было грустно и удивительно легко в его руках. Вот только чьи это были руки — брата или друга? Как назвать единственного мужчину, которому от меня ничего не нужно, с кем меня связывал Ченг Ят и с кем я могла поделиться любой своей мыслью, не боясь остаться непонятой?

Прижавшись к нему спиной, я взяла его за руку, покоившуюся у меня на животе, и начала засыпать.

— Ты скучаешь по нему?

Сначала мне показалось, что эти слова прозвучали во сне, но постепенно я осознала, что они были частью реальности.

— Скучаю, — тихо ответила я ему.

— Я тоже, — прошептал он. — Почти всем сердцем.

— Но не всем?

— А ты?

— Я первая спросила, — напомнила я.

Мы так и лежали, не глядя друг другу в лицо, и я почувствовала, как ускорилось его дыхание. Я знала о том, как Ченг Ят поступил с его отцом: Поу был таким же заложником, что и я, пока мы оба не покорились воле капитана, каждый по своим причинам.

— Не всем. Оставшуюся часть сердца я сохранил свободной. Ты ее видела.

Когда я увижу остальные части?

— А ты уже видела их все. И сегодня тоже. Как ответственного сына.

Настала очередь моему дыханию ускориться. Я выскользнула из его рук и легла на спину, наблюдая за бликами от света лампы на потолке.

— Как ты сохраняешь сердце свободным?

Поу приподнялся на локте и оперся головой на руку.

— Интересный вопрос. Разве ты делала не то же самое с первой минуты, как тебя затащили на борт судна?

— Как-то плохо у меня получилось, не находишь? Я все еще здесь, пока мужчины спорят о том, как решить мою судьбу.

— А-Иенг, ты себя не знаешь. Ты никогда не сдаешься. Сражаешься с миром, с людьми, с самой собой. Слушаешь только саму себя и не обращаешь внимания ни на кого другого. Помнишь, ты говорила о своем женском чутье? Помнишь, как оно спасло всех нас?

Сам того не желая, он поселил мрак в моей душе.

Если бы я только прислушалась к себе, к тому самому женскому чутью… Если бы настояла на своем… О, если бы я только настояла! Я могла спасти Ченг Ята, да и всех остальных на этих обреченных судах.

Мне было сложно принять интуицию за голос бога или духов. Голос, с которым я боролась сейчас, был моим. И он грохотал во всю мощь. Вот только что он говорит? С чем именно я борюсь?

Кажется, внутренний голос советовал мне остаться тут, в объятиях Чёнг Поу-чяя. Я повернулась на бок, на этот раз встретившись взглядом с молодым капитаном, и прошептала:

— Обними меня.

А свою свободу я снова начну отстаивать завтра.

Ву Сэк-йи принял мое приглашение на приватный обед и сейчас набивал живот ломтиками курицы на пару с бамбуковыми ростками. Мы разговаривали о погоде и торговле до тех пор, пока я не отложила в сторону палочки и не спросила:

— Что скажешь о маленьком представлении Одиннадцатипалого? Похоже, он нисколько не сомневается в своем авторитете.

— Ха! Тогда ему придется убедить в этом остальных. Все знают, что Ченг Ят не собирался делать его своим преемником.

— Всем пора уже перестать гадать, кого или чего желал мой муж. Налить тебе чаю?

— Он никогда не называл имен? Мне ты можешь сказать, я твой верный друг.

Я ополоснула обе чаши кипятком и налила чаю. У заверений Ву в его верности были основания, вот только они вряд ли ограничивались понятиями чести. В том мире, где я жила, не нашлось бы ни одного мужчины, который стал клясться в верности, если бы не искал своей выгоды или не погряз в долгах.

— Как я понимаю, речь идет лишь о тех именах, которые входят в династию Ченгов?

Мне на ум приходят только Ченг Поу-йёнг и Ченг Он-понг…

— Ай! Не хочешь же ты сказать…

Они старшие мужчины в роду. Один из них по праву…

— Вот теперь я уверена, что ты лишился рассудка. Ченг Ят не зря не давал ни одному из этих дуболомов в подчинение даже эскадры. Тьфу! Если бы только от них можно было избавиться! Да ты сам стал бы лучшим командиром, чем они! — А вот теперь ты говоришь глупости. — Толстяк погрозил мне пальцем: — Ай-ай-ай, хитрюга! Так вот зачем ты меня позвала. Командир Сэк Иёнг! Под такой возмутительный разговор я требую вина, а не чаю!

Я достала спрятанный в углу кувшин и наполнила чашу гостя золотистой жидкостью, проворчав:

— Как тебе не стыдно вкладывать в мою голову такие идеи.

— A-Иёнг, хватит уже прикидываться. Ты умна, но вот врать так и не научилась. Я уже несколько дней назад пообещал, что о тебе будут хорошо заботиться. Но ты вся ощетинилась от одной только мысли, я словно дикую кобылицу попытался заарканить. Думаешь, я не понял? Говори уже, чего ты от меня хочешь.

— Начнем с того, что я хочу знать, каковы твои шансы стать главнокомандующим. Как думаешь, Одиннадцатипалый откажется от своих притязаний?

— Мы с ним старые друзья, но, наверное, не настолько хорошие.

— А Куок Поу-тай? Он тебя поддержит?

— А на этот вопрос ты лучше меня знаешь ответ, — заметил Ву. — И не надо на меня так смотреть. Всем давно известно, что вы с ним что-то замышляете.

— Дорогой мой друг, сколько же еще ты знаешь обо мне такого, чего не знаю я сама? Еще вина?

Я сменила тему, заговорив о других капитанах и подливая айна до тех пор пока By Сэк-йи не захмелел. Koi да лицо у него стало сливово-красным, я закупорила кувшин и отставила его в сторону.

— Как ты собираешься это сделать? — спросила я.

— О чем речь?

— Чуть раньше ты предложил избавиться от братьев Ченг.

Он уставился в свою пустую чашу.

— От родного сына Ченг Чхата? Если я такое сказал, то прошу тебя, перережь мне глотку.

— Мой толстый друг, мы с тобой можем оказаться полезными друг другу. — Я приподняла пальцем его подбородок, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Помнишь, как ты описывал свою верность мне? Как верный пес, ты сказал.

— Я…

— А псы душат крыс, чтобы защитить хозяина.

Лицо толстяка дернулось, словно я брызнула в него холодной воды.

— Ха, ты же меня знаешь. Я люблю пошутить. Не могу сдержать свой болтливый язык.

— А некоторые шутки воспринимаются весьма серьезно. О, смотри, тут еще осталось вино.

Вторую половину дня я провела, запершись в каюте с доверенным писарем, перелистывая конторские книги и пытаясь разобраться в путаном почерке бывшего казначея. Я читала и комментировала, а молодой человек споро записывал мои слова с помощью кисти.

Я отчаянно жалела, что толком не научилась писать, поскольку в эти смутные дни было сложно кому-то доверять. Все важные соображения и планы приходилось держать в голове.

Громкий стук в дверь заставил меня отвлечься. К счастью визитером оказалась А-и. потому что любого другого я бы растерзала за вторжение.

— Не смотри сейчас, но к тебе пришел господин Старые Славные Дни, — сказала она.

— Кто?

— Не кто, а генерал Поу.

— Я всем сказала, что никого не принимаю. Вели ему уходить.

— Поздно. Старый пес уже здесь, гадит на нашу чистую палубу.

Я отпустила писаря, убрала книги подальше, поправила прическу и переоделась, прежде чем выйти наружу с приклеенной улыбкой.

— Какой у тебя славный корабль, — похвалил генерал Поу. — Очень славный. У тебя не найдется чего-нибудь выпить, чтобы согреть мои старые кости?

Я распорядилась принести подогретого вина и чаю под навес на палубе, но генерал Поу бросал взгляды в сторону моей каюты, явно ожидая приглашения.

— Ребенок еще спит, — сказала я громким шепотом.

А дальше мы потягивали каждый свой напиток, в то время как гость рассыпался комплиментами моему кораблю. Потом он откашлялся и сплюнул.

— Мы с Одиннадцатипалым вчера поговорили. О том, кому быть командиром.

— Понятно. Как и все остальные.

— Да собственно… — Он набрал вина и покатал его во рту. — Это я так, хочу кое-что прояснить. Чтобы не было недопонимания.

— Недопонимания сейчас действительно полно. Так о чем ты хочешь меня просить?

— Все хотят знать про флот Красного флага. Кто из Ченгов…

— Знаешь, я с большей радостью поговорю о чем-нибудь другом. О чем угодно.

Я не лукавила. Если Тунгхой Пат думает, что сможет вытянуть из меня информацию с помощью дышащего на ладан старика, то он дважды дурак. У меня появился шанс повлиять на обстоятельства.

— Расскажи мне лучше одну из своих историй. Ты такой замечательный рассказчик.

Кто сказал, что я не умею лгать? Старый капитан с готовностью ухватил мою наживку. Пока я чистила помело, он рассказывал случай из своей первой Вьетнамской кампании, еще до моего появления во флоте, когда генерал захватил баржу, как он думал, с солью, а она оказалась полной боеприпасов. Я с готовностью смеялась, не забывая подливать ему вина.

— Скажи, а во Вьетнаме ты не встречал генерала Буй Тхи Суан?

Старик кивнул.

— Женщина со слонами. Выдающийся генерал, совершенно бесстрашная женщина. Я мог бы тебе много рассказать…

— То есть ты согласен, что женщина может быть генералом не хуже мужчины?

— Ха-ха! Не думай, что я не догадывался о твоих стремлениях, Ченг Ят-соу.

— Тогда ты умнее меня, старый дядюшка. Потому что у меня нет никаких стремлений.

Судно подбросило на волне, и мы оба инстинктивно принялись оглядываться, осматривая небо и линию горизонта.

Когда-то Ченг Ят рассказывал, что волны служат вестниками прошлого, отражением стихии, прошедшей по какому-то далекому месту. Генерал Поу и сам был похож на волну: некогда полный жизни капитан сейчас владел лишь тремя десятками кораблей. Это даже флотом не назовешь.

— Иногда мне кажется, что чем больше у человека амбиций, тем дороже они могут ему обойтись. — заметила я — Вот, например, флот Красного флага. В нем более трех сотен кораблей, слишком много, чтобы ими управлял один человек не находишь?

— Более трехсот — это много.

Я выбрала семена из сочного ломтя помело.

— Мне кажется, что человек, который будет стоять во главе Конфедерации, захочет распределить количество кораблей между флотами. Предположим, флот Красного флага может пережить лишение нескольких судов. Это в том случае, если их примет другой капитан.

— Да, у меня тоже были такие мысли, — отозвался генерал. — Конечно, все будет зависеть от того, которому из флотов такой передел больше всего пойдет на пользу.

— Я думала, что Белый флаг вполне мог бы принять несколько судов.

Старик покачался взад-вперед, делая вид, что размышляет над моими словами. Я безошибочно узнала выражение лица шлюхи, договаривающейся с клиентом.

— Может быть, может быть. Зависит от количества кораблей.

— Скажем, что начать можно было бы… с двенадцати судов с экипажами.

Лицо генерала Поу растянулось во влажной, широкой улыбке, зияющей провалами на месте некоторых зубов.

— Я мог бы принять в два раза больше кораблей.

Мы взлетели на еще одной волне, на этот раз не такой высокой. Бекас рухнул в воду, чтобы вскоре появиться на поверхности с рыбиной в клюве. Я сказала:

— Пятнадцать трехмачтовиков с полным экипажем и еще десять после собрания, на котором станет ясно… кто какие ставит паруса. В доке может оказаться довольно большой корабль без экипажа.

— Уверен, что смогу найти для него людей.

— Пусть это останется нашим маленьким секретом.

— И правда, пусть будет секрет. — Он осушил свою чашу и поставил ее с громким стуком. — Госпожа Повелительница Слонов!

Он высадил меня сразу после рассвета. К этому времени навес был уже поднят, а круглый стол вернулся на свое место.

Освежив лицо и прическу, я накинула красный шелковый халат и отправилась следить за приготовлениями. Женщины выставляли блюда с вяленым мясом и фруктами, а также натертые до блеска чашки для чая. Чуть в стороне лежала груда подушек в цветах каждого из флотов Конфедерации. Я взяла в руки две из них, положила красную на выдвинутый чуть вперед, ближе к носу, стул и задумалась, куда положить желтую. К Пату стоит проявить уважение, но увлекаться этим не стоит. Куда лучше поставить его стул: чуть вперед или отодвинуть назад? Надо ли по обе стороны от него рассаживать синих и зеленых или тем самым я разделю группировки на восточные и западные? Куда посадить черных: рядом с красными или это подтолкнет остальных к ненужным мыслям?

Ай-я!

Я взяла в руки подушки, закрыла глаза и пошла вокруг стола, роняя их на пол как придется. Пусть духи подскажут, как разместить этих помешанных на уважении мужчин.

Самым первым появился Лягушачий Отпрыск, следом за ним — генерал Поу в сопровождении приемного сына. За ними пришел By Сэк-йи с братом, а после них, спустя долгое время, — Куок Поу-тай и Тунгхой Пат.

Их сампаны причалили почти в одно время, и пассажиры каждого жестами предлагали друг другу пришвартоваться. Это представление продолжалось бы весь день, если бы Куок не утратил терпение и не позвонил Одиннадцатипалому удостоиться символических императорских почестей как последнему прибывшему. Тунгхой Пи сначала выпустил на палубу свою жену в потрясающей шелковой вьетнамской тунике по колено, словно в напоминание о роли ее мужа в первой Вьетнамской кампании, и лишь поток вышел сам. Жена Тунгхой Пата подхватила меня под руку, как старая подруга, и протянула небольшую деревянную шкатулку:

— Это дивные засахаренные лимоны из Лойтяу Небольшое угощение для нас, женщин, чтобы было чем развлечься, пока мужчины заняты разговорами.

— Благодарю, — ответила я, высвобождая руку. — Мы полакомимся ими после того, как закончится беседа.

Тунгхой Пат одобрительно кивнул, заметив, что желтая подушка лежит возле носа, в то время как остальные цвета размещены на сторонах богов и духов. Сыну генерала Поу, брату By и жене Тунгхой Пата были предложены гостевые места возле фальшборта.

Тунгхой Пат кивнул на оставшуюся незанятой красную подушку возле кормы:

— Похоже, мы сегодня будем говорить с духами.

— Благодарю, но я пока жива, — возразила я и села на место.

— Госпожа, прими наши искренние соболезнования, мы горюем вместе с тобой, — сказал Пат, — но это собрание для командующих флотами, а не их вдов и жен.

— Спасибо за добросердечие, дядюшка Тунгхой, — отозвалась я, когда смолкли смешки над шуткой. — Я вышла замуж на твоем судне и родила первенца в твоей бухте. Для меня ты почти родной дядюшка, хоть и слишком красив, чтобы быть братом моего отца. Однако, драгоценный дядюшка, если в моем флоте не найдется человека, готового согнать меня с этого места, вам всем следует относиться к моему слову как к мнению представителя Красного флота.

— По закону слово должно принадлежать не тебе, а сыну Ченг Чхата, — возразил Пат.

— Но это решать только флоту Красного флага. Что же касается остального, уважаемые господа, позвольте мне закончить. Так вот, до вынесения решения нынешним советом слово командующего Конфедерацией тоже принадлежит мне.

Все заговорили одновременно, и только Пат молчал, прожигая меня взглядом, пока Куок Поу-тай не ударил по столу, требуя тишины.

Этот совет созвала Ченг Ят-соу, — объявил он. — Мы все знаем, что именно ее мудрость стояла за многими решениями Ченг Ята…

— Мудрость или сиськи, какая разница? — вставил Тунгхой Пат. — Это что же выходит: тот, кто никогда не управлял кораблем, не бился на поле боя, не участвовал в рейдах на суше и на море, желает командовать теми, кто все это умеет и делал? На главенство претендует та, что не командовала нигде, кроме капитанской постели?

От резких слов, о которых я могла бы вскоре пожалеть, меня спас неожиданный шум, донесшийся с далекого борта. Пат вполне мог подстроить происходящее, потому что именно в этот момент Ченг Он-понг, стоя одной ногой в своей лодке, пытался перекинуть вторую через мой планшир, крича тем, кто его удерживал: «Пустите меня! Я представляю флот Красного флага!»

Я отошла в сторону и велела своему кормщику:

— Скажи ему, что еще не ясно, кто будет руководить флотом Красного флага. А когда придет время принимать решение, неспособность Он-понга держать себя в руках только уменьшит его шансы. Если даже тогда он не угомонится, запри его где-нибудь внизу, чтобы я его не слышала.

Вернувшись за стол переговоров, я изобразила на лице улыбку. By Сэк-йи хлопнул себя по бедру и воскликнул:

— Если она хочет денек побыть командующим, то пусть ее. Уж лучше хорошенькая слива, чем старый уродливый пес. Давайте перейдем к делу.

Напряженная тишина, возникшая после этих слов, была прервана Лягушачьим Отпрыском, у которого отошли газы. Я посмотрела на каждого из мужчин по очереди и откашлялась.

— Благодарю вас за то, что приехали, — сказала я. — Искренне сожалею, что у нас появилась необходимость в этой встрече. Я потеряла мужа, а мы все потеряли лидера. Я точно знаю, что Ченг Ят уважал каждого из присутствующих здесь достойнейших мужчин. И его нисколько не беспокоило, что вы думаете о нем наедине с собой. Потому что для него самым важным было ваше уважение к Конфедерации как мужчин и командующих. Я благодарю вас, что вы даже сейчас показываете уважение, собравшись за этим столом. Благосостояние Конфедерации для меня важнее собственного, и сейчас я хочу продемонстрировать готовность и дальше служить ей во благо, начав совет с предоставления каждому из вас возможности высказаться и быть выслушанным. Дядюшка? — Я склонила голову в сторону Пата. — Судя по всему, тебе сегодня особенно хочется выступить.

Тунгхой Пат начал с многозначительной паузы.

— С моей стороны было бы несправедливо отрицать, что благодаря Конфедерации мы стали богаче и сильнее. Но на одном уважении не построишь ни единства, ни богатства. Уважение — это нечто само собой разумеющееся. Но нам нужна сила! Прискорбно, что муж этой женщины погиб, но нам следует продолжать жить, и нам нужен сильный лидер, чтобы вести Конфедерацию вперед!

Губы By изогнулись, готовые выдать шутку, но я метнула в него предостерегающий взгляд. Тем временем Пат продолжал:

— И сила, о которой я говорю, заключается не в теле или в оружии. Она должна зиждиться на опыте, положении, способностях вот тут, — он постучал себя пальцем по лбу. Затем Пат перешел к излюбленным аргументам: своему старшинству, жизни, посвященной пиратству, списку прикормленных чиновников. Далее последовали длительные оправдания его неучастия во второй Вьетнамской кампании.

Пока он говорил, мужчины приступили к закускам. Лягушачий Отпрыск крутил в руках чашу с чаем, генерал Поу сплевывал в бочонок.

А меня память вернула к прошлой ночи под звездами. Во мне что-то неуловимо изменилось. Казалось, я ощущала новую спокойную силу, которую вдохнула вместе с ночной прохладой. Мы с Поу-чяем обнимали друг друга всю ночь, и это были невинные объятия. Тепло его тела согревало меня, мы дышали одним воздухом. Нас разбудили птицы, скачущие по навесу, кажется сороки или скворцы, я не смогла рассмотреть. Проснувшись, Поу посмотрел на меня робко, даже стыдливо, и мы вернулись на корабль, так и не произнеся ни слова. Мои воспоминания были прерваны голосом Пата:

Не так ли, Ченг Ят-соу?

— Как скажешь, — ответила я.

— Как я скажу? Слышали? Разумеется, я именно так и говорю. Тунгхой будет лучшей основой для Конфедерации, потому что лежит в стороне и от Гуанчжоу, и от генерал-губернаторского дворца с его сочувствующими местными, не то что этот заброшенный остров.

— Ну да, чудесный Тунгхой, отозвался Куок Поу-тан. — Место, где самый недалекий сможет зажать нас в углу, словно черепах в ловушке, как уже случалось дважды.

— И мы оба раза выбрались из этой ловушки. — парировал Тунгхой Пат. — Я все сказал. Кто со мной?

— С тобой куда? — уточнил Куок. — Кроме тебя еще никто не говорил. Да и вообще, какой смысл в пламенных речах? Я тоже могу побрызгать слюной на тему уважения и силы, как и все тут собравшиеся. Но вот кто из нас умеет читать и писать? Ну да, вы считаете, что я говорю ерунду. Мол, зачем простому вору знать историю и поэзию? Да только мы с вами больше не простые пираты. Мы деловые люди, и у нас серьезный бизнес, за что мы и благодарим нашего почившего главнокомандующего. И тех, кто был его опорой в этом.

Страсти слегка улеглись. Признание моих заслуг капитаном Куоком не осталось незамеченным.

— Наше большое и довольно непростое дело не выстоит на одной лишь грубой силе и не может опираться лишь на волю упрямцев. Ему необходимо мудрое управление и знания, которые выходят далеко за рамки навыков ведения боя. Во главе Конфедерации должен стоять человек образованный, сведущий в истории и способный мыслить стратегически, разве не так? А, я вижу ваши лица. И понял, что вы мне скажете.

— Такой человек будет полезен, когда морской флот объявит поэтическое состязание, — буркнул By Сэй-йи.

Куок встал, словно изготовившись уйти, а я подумала о том, насколько хрупко единство этих людей. Мой пристальный взгляд подтолкнул Куока вернуться на место. «Позже, — попыталась передать ему я. — Мы поговорим обо всем позже».

— Пожалуйста, давайте воздержимся от насмешек, — сказала я. — Кто еще желает, чтобы его выслушали?

Мужчины обменивались долгими взглядами, и наконец генерал Поу прочистил горло.

— Генерал Поу, прошу, — кивнула я.

Старый моряк вытер губы.

— Похоже, здесь каждый считает себя умнее других. Поэтому я поступлю умно и признаюсь, что никогда не хотел становиться лидером. Но это не значит, что я не хочу получить свою выгоду. Под моей рукой стоит самый маленький флот, и если у нас появится еще несколько кораблей, это меня очень порадует. И тогда я сам порадую того, кто сделает мне самое выгодное предложение. Вот, я все сказал.

В ходе своей речи он показательно избегал смотреть в мою сторону, а у меня чесались руки от желания придушить продажного мерзавца. Лягушачий Отпрыск расхохотался:

— Вот слова истинного вора и разбойника! Первое честное высказывание за весь день. Я не буду толкать речей. Мне не с руки наводить порядок в этой шайке или становиться шлюхой ради получения новых кораблей. Свое мнение о том, кому стоит занять место командира, я тоже попридержу. Мне просто хочется покончить с этим и вернуться к грабежам и разбою. Вот и все, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

— А мы ничего не забыли? — вдруг сказал By Сэк-йи без своей обычной ухмылки. — Эта Конфедерация была идеей Ченг Ята, и мы все ее одобрили, все получили от нее прибыль, как уже было сказано ранее. Но разве кто-нибудь из вас спросил, кого он сам хотел бы видеть своим преемником?

По-моему, мы все спрашивали, и не по разу, — ответил Куок Поу-тай. — И все пришли к пониманию, что он никогда не выказывал своих предпочтений. И Ченг Ят-соу это подтвердит.

— Я говорил о другом, — возразил By. — Я спрашивал не о том, кого он выбрал, а кого мог бы выбрать. Кто мог бы подойти на эту роль больше остальных?

— А разве не об этом вот уже целый месяц судачат все до единою моряки, рыбаки и торговцы на сотню ли в округе? — спросил Куок. — Или у тебя появились новые мысли по этому поводу? Я угадал?

— Я считаю, он отдал бы предпочтение тому из нас, кого знал дольше прочих, первому из тех, кого взрастил капитаном, тому, кто был по-собачьи предан ему с самого начала.

— И тому, кто, если не обманывают слухи, замышлял недоброе против племянника Ченг Ята. Так себе преданность, скажу я вам.

Эта реплика застала меня врасплох, равно как и остальных присутствующих за столом, судя по их реакциям.

— Ах ты, черепашье отродье! — завопил By, вскочил и швырнул в Куок Поу-тая миску с сушеными сливами. Лягушачий Отпрыск, сидевший рядом с Куоком, отбил снаряд в сторону, и сливы посыпались на палубу мягкой картечью.

Я вскочила, собираясь призвать всех к порядку, а Тунгхой Пат вдруг разразился аплодисментами.

— Какой продуктивный совет! — Он отодвинул стул в сторону и хлопнул себя по коленям. — Ну что же, мы хотя бы все высказались.

— Я не высказалась, — поправила его я.

Пат и By медленно вернулись на свои места. Над столом повисло такое напряженное молчание, что я слышала, как за бортом плещется рыба.

Я встала и посмотрела за плечи мужчин, на сверкающую поверхность воды.

«Очисти свой разум и дух», — сказал Поу, и сейчас я была готова.

— Благодарю всех за внимание, — начала я. — Как же мне повезло! Ведь так думают и некоторые из вас? Шлюха, которой удалось попасться на глаза одному из вас и привлечь его внимание. О, не стоит так удивляться моим словам. Да, я была шлюхой, недостойной девкой с цветочной лодки. Я ежедневно отдавалась за горсть монет. Да, я продавала себя!

А что же вы сами? Были разбойниками всю свою жизнь. Чему вы научились за это время, кроме того, чтобы брать и присваивать? Но мы с вами различаемся не тем, чем занимались в жизни. Я отличаюсь от вас тем, что стремлюсь к лучшему. Я была готова умереть, лишь бы не оставаться шлюхой всю жизнь. Вот только мне пришлось начинать свой путь рабыней, а вы как оправдаете свои достижения?

Уважаемые мужчины, вы все с гордостью делитесь воспоминаниями, и у многих они весьма занятны. Вы простите мне, если и я поделюсь своими? Я помню время, когда меня, скажем так, приняли в ряды пиратов. Мы сидели в засаде в пещерах, иногда по нескольку дней, дожидаясь счастливого случая в виде ничего не подозревающего торговца. Если нам выпадала удача и мы захватывали немного сахара или партию лакированных чаш, счастью нашему не было предела! Иногда мы собирались в шайки побольше и выходили в море, чтобы поохотиться на баржи с солью, помните? В таких вылазках обычно несколько человек погибало, но разве это имело значение? Мы с легкостью спускали свои барыши и сорили деньгами, как короли и королевы, несколько месяцев подряд, забывая о тех временах, когда мы пухли от голода или сидели на мели из-за непогоды. Ведь так оно было раньше, да?

Кто-то пожал плечами, кто-то откашлялся. Я немного подождала и продолжила:

— Может быть, именно поэтому, когда вы за бокалом вспоминаете о добрых былых днях, почти все ваши рассказы вращаются вокруг вьетнамских кампаний. Ведь кроме них и нашем прошлом нет ничего, о чем бы можно вспоминать с радостью. Мы были простыми пиратами я ворами, иногда крадущими друг у друга и питающимися червивым рисом. Как говорится, в стае ворон и объедками не брезгуют.

Я замолчала, потому что мысль, которую мне хотелось донести, внезапно показалась слишком сложной. Но, наткнувшись на пустые взгляды мужчин, я поняла, что нельзя останавливаться.

— Разумеется, вам хотелось большего. Всем нам этого хотелось. Вот только желание больше не означает стремления к лучшему. Разве кто-нибудь слышал о разбойниках, стремящихся к развитию? А вы вообще пытались хотя бы попробовать? У вас есть суда, люди и оружие. Кто-нибудь из вас пытался с их помощью создать что-то иное, большее? Я пыталась. Так и появилась Конфедерация.

Ну вот, я наконец вывела их к нужной мысли. Каждый из этих твердолобых упрямцев считает, что для управления кораблем, флотом или объединением флотов достаточно иметь волю, меч и сильные руки. И почему понадобилось столько времени, чтобы признаться хотя бы себе самой, что идея Конфедерации появилась только благодаря мне?

— Я знаю, что некоторые из вас — да что уж тут, все вы — видели во мне выскочку, не знающую своего места, назойливую жену Ченг Ята, которая вечно донимала мужа своими идеями. Да, тут вы были правы! Именно я постоянно нашептывала бедному мужу на ухо свои мысли. Он противился, он со мной спорил, часто желая просто пришибить меня. Но в итоге он оказался достаточно умен и силен, чтобы прислушаться ко мне. И к чему привели мои глупые женские идейки? Посмотрите на себя, и увидите. Вы едите досыта и наряжены в дорогие новые одежды. Мы больше не занимаемся бандитским промыслом: мы повелеваем побережьями протяженностью в тысячи ли. Конечно, мандарины не признают в нас повелителей, они предпочитают называть нас плавучим мусором или бандитским роем. Но это единственное, что они могут нам противопоставить: свои злые слова. Мы добились невозможного, того, что ни на что не годный императорский флот сделать не сумел и уже никогда не сумеет. Мы дали побережью стабильность, а оно дало нам богатство. И благодаря этому все счастливы! Торговцы умоляют нас принять мзду и дать им защиту. Жители деревень больше не сбегают в горы. Даже иностранцы относятся к нам с осторожностью. Мы представляем собой истинную силу, и никто — ни император, ни напомаженные служащие — не может нас остановить. Разве не так?

Тунгхой Пат не выдержал первым, обратившись к своим собратьям капитанам:

— И она обвиняла нас в преувеличении? Признаю, ее муж достиг многого. Но эта бывшая веселая девица нуждается в том, чтобы ей кое-что напомнили: это не ее достижения, а Ченг Ята, а также ваши и мои, поскольку я вел людей в рейды и сам сражался за добычу. К чему нам затягивать совет? Давайте выбирать.

— Выберем, когда я закончу. — Мой голос напоминал глубокий рык. — Я слышала множество утверждений о том, кто самый сильный, самый старший, самый образованный или проверенный боями успешный командир. Или самый гибкий, готовый идти на сделки. Чего я не слышала, так этого обсуждений принципов управления. Никто из вас не предоставил плана дальнейших действий.

Куок поднял голову, генерал Поу заерзал на месте, Пат молча смотрел перед собой.

— Я много слышала о ваших связях, хитрости и силе, — продолжила я. — Но ни слова о том, как вы представляете себе последующее развитие Конфедерации. Что вы собираетесь делать с нашим общим делом, помимо того чтобы вернуться к старым грабежам и набегам?

— Грабежи и набеги в целом и есть наше общее дело. — заметил By Сэй-йи. — Или нам пора расширяться до строительства собственных гостиниц и чайных домов?

— Это первая идея, которую я от вас услышала. Может, нам стоит дать всем еще одну возможность высказаться? Кто желает первым поделиться представлением о том, как должна развиваться Конфедерация?

Я глотнула чая, чтобы промочить горло, и стала ждать ответа, которого так и не было.

— Тогда я выскажу свое первой.

— Хватит! Никому не интересны вдовьи претензии, — объявил Тунгхой Пат.

— Транзитная перевозка грузов, — произнесла я, четко проговаривая каждый слог.

Я помолчала, давая идее осесть и наблюдая за смятением на лицах собравшихся. Один Куок Поу-тай выглядел так, будто его что-то развеселило.

— Вот чем мы будем заниматься с этого момента, — объявила я. — Больше никакого пиратства, потому что мы больше не пираты. Мы — деловые люди, и наше дело — перевозка грузов.

Генерал Поу сплюнул на пол.

— Как бы красиво это ни называли, речь все равно идет о разбое и шантаже.

Я не стала отвечать.

— Мы расширим свою сеть, в том числе и на сушу. Посадим своих представителей в каждом порту, своих шпионов в каждом городе, составим надежный график, по которому нам будут платить взносы корпорации и чиновники. Для тех товаров, которые придется конфисковать, организуем систему поставок вместе с нашими партнерами из триад.

— Придется конфисковать! Это смешно! — не унимался Тунгхой Пат. — Ты хочешь превратить простые и успешные действия в бессмысленную запутанную сеть с платежами и агентами, чтобы заниматься так называемой транспортировкой товаров? Да как ты за всем этим уследишь?

— Как я уже говорила, у нас с вами существует деловое предприятие, самое крупное в регионе. Вот мы и будем вести себя так, как ведут себя предприниматели. Наймем на работу всех писарей на побережье. Всех до единого. Дадим им зарплату и долю в добыче, чтобы они уходили к нам из чиновничьих кабинетов.

Упоминание о грамотности оставило Куока равнодушным. Пока я говорила, его брови выгибались все выше, а взгляд становился все мутнее. Лицо генерала Поу перекосила кривая ухмылка.

— Сколько грамотных людей захочет превратиться в корабельных казначеев? Вернее, в бандитских писарей.

— Вот поэтому мы и не станем называть их писарями. Они поступят на наши суда как мастера записей и учета. То же самое с кормчими. У каждой специальности будет новое называние. Они все будут работать на нас и получать от этого прибыль. Это лишь часть того будущего, которое я вижу для нашей Конфедерации. Оставайтесь плавучим мусором или завоевывайте весь известный вам мир. Что выберете?

Я вернулась на свое место. Сочтут ли мои слова безумием или здравой мыслью — было уже не важно. Я представила идею, планы, которые выстраивались в четкое представление о будущем. Куок Поу-тай бросил на меня злобный взгляд.

— Кто выступит следующим? Давайте сравним планы всех наших лидеров, — предложила я.

В повисшей тишине был слышен скрип бамбуковых панелей и звонкий плеск воды. Куок Поу-тай старался не смотреть мне в глаза.

Тунгхой Пат оперся о край стола и встал.

— Неужели никто не желает высказаться? Ну что же, тогда скажу я. Это, конечно, замечательно — придумывать слова вроде «транзитная перевозка грузов» и «мастера записей и учета» и воображать себя чистенькими торговцами на плавучих базах. Вот только это не изменит нашей сути. Мы — охотники. Мы охотимся на корабли, добываем сокровища, пленяем людей. Мы — морские волки, шесть больших стай сильных голодных хищников. Как нас ни называй, мы останемся прежними. И не умные идеи о «будущем», как она говорит, сделали нас теми, кто мы есть. А вот страх, который мы внушаем врагам и жертвам, — сделал. И тот, кто встанет над нами, станет главой Конфедерации, должен быть самым сильным волком. Готовым в любой момент порвать глотку тому, кто встанет у нас на пути, готовым убивать и посылать даже собственных людей на смерть. — Пат склонился надо мной, ссутулившись, словно воображая себя тем самым волком. — Слышал я, что однажды Ченг Ят-соу убила мужчину в горячке боя, защищая свою жизнь. Но это не делает ее лидером. Зато я знаю, каким оружием она владеет лучше всего, и такого оружия нет ни у кого из нас. Потому что оно находится у нее в штанах! Однако его не хватит, чтобы обратить в бегство флот из двадцати тысяч человек.

Это было уже слишком. Я встала и повернулась к нему лицом.

— Что? Будешь отрицать? — не унимался Пат.

Мне хотелось придушить его на месте. Вот только он не понимал, что его мерзкое оскорбление показало всем, какую угрозу он видит во мне. Он сам признал мою власть.

— Я считаю совет оконченным, — спокойно сказала я.

Куок Поу-тай остановил меня на сходнях:

— Надо поговорить.

— Я очень устала. — Разумеется, я знала, чего он хочет.

— Нам надо поговорить немедленно.

— Позже. — Я заторопилась мимо него.

Несмотря на ужасную усталость, тело было напряжено, как натянутая тетива. Зрение и слух стали болезненно острыми. Я должна была закончить начатое.

Юный писарь сразу явился по моему зову, принеся кисти для письма и книгу предсказаний. В первую очередь он подтвердил то, о чем говорил уже дважды до этого: час собаки[86] второго дня двенадцатого лунного цикла двенадцатого года правления под девизом Цзясин станет идеальным временем официального принятия титула. И этот час приходился на завтрашнее утро.

Дав клятву сохранить информацию в тайне, писарь принялся за работу с кистью. Сейчас я понимала, что имел в виду Ченг Ят, когда говорил о преданности. У меня не было никаких причин доверять этому юноше, и я руководствовалась только своим внутренним чутьем. Я знала: до назначенного времени он никому не скажет о том, что сейчас пишет. Этому человеку я могла доверить свою жизнь. Мое сердце вознесло покойному мужу молчаливые мольбы о прощении. Я становилась его отражением.

Оставшись наконец в одиночестве, я ковырялась в ужине до тех пор, пока лапша в супе не превратилась в клейстер. Горячий чай помог справиться с усталостью от ожидания.

Бухта заполнялась привычными звуками: семьи заливали водой костры, на которых готовили ужин, моряки задраивали шлюзы, чтобы укрыться от вечерней прохлады. Я переоделась в черную рыбачью куртку и брюки и заплела волосы в одну длинную косу. Тьма поможет мне превратиться в обыкновенную женщину.

К щиколотке я пристегнула кинжал.

Проходивший мимо сампан отозвался на мой свист и причалил. Наполнив ладонь удивленной девушки, хозяйки лодки, серебром, я забрала у нее правило и высадила на берегу.

От бухты тянуло желанной прохладой, а из водной глади прямо перед носом лодки выпрыгивали крохотные рыбки, превращая отражение молодого месяца в танцующие блики. Плечи у меня ныли с непривычки, и я уже начала беспокоиться, не спутаю ли в темноте корабли, но вот наконец добралась до судна By Сэй-йи. Его темная древесина делала корабль похожим на собственную зыбкую тень.

Я уже перекидывала ногу через борт, когда по трапу сбежали четыре женские фигуры. By Сэк-йи вышел из каюты все в той же одежде, в которой был на совете, словно ожидал меня.

— А-Йёнг, какой приятный сюрприз. Вот только, как видишь, у меня уже достаточно женщин.

— Нам надо поговорить. Вдали от лишних ушей.

— Ну что же, мне пора перекусить. Присоединишься ко мне на камбузе?

By отвлек своего кока от уборки и помог мне устроиться в крохотном, забитом скарбом уголке, смердевшем уксусом и пастой из креветок. В слабом свете почти пустого светильника толстяк делал вид, что внимательно всматривается в недра шкафчика, наполненного сухими травами и кореньями.

— Странно, что ты пожелала поговорить «вдали от лишних ушей», хотя каждое ухо под этим краем неба уже слышало, как я недавно оскорбил драгоценных придурков Ченгов.

— Мне как раз хотелось уточнить, — сказала я. — Я впервые об этом услышала только на совете.

— Правда? Если бы я шел на поводу у своих подозрений, то сказал бы, что меня подставила одна очень хитрая женщина. Вот только не пойму, почему после всего того, что я…

— Я тебя просила всего лишь поговорить с ними.

By приподнял крышку с банки и взял сливу, сочащуюся сиропом.

— Вот как ты теперь об этом говоришь. Забавно, но мне на память почему-то приходит твоя просьба «от них избавиться». Кажется, старею. Хочешь сливу?

Я жестом отказалась от угощения.

— А мне помнится, как эти слова произносил ты сам. Надеюсь, ты не…

— Я только поговорил с одним из них. — By проглотил еще одну сливу и закрыл банку. — О том, что те, кто знал его дядю с незапамятных времен, не станут подчиняться командующему флота Красного флага, если у того не будет поддержки Ченг Ят-соу. Или если этим командующим не будет Ченг Ят-соу собственной персоной.

— Не может быть! Ты не мог так сказать!

— Я всего лишь говорил правду.

— Мой дорогой друг, правда неизвестна тебе самому.

— Не надо называть меня «дорогим другом», милая. Неужели ты думаешь, что я тебя не раскусил? Ты пришла сюда не обсуждать обидчивых мальчишек Ченгов. Ты здесь для того, чтобы убедить меня поддержать Куок Поу-тая. Неужели я вижу на твоем лице удивление? Думаешь, никто не догадался о твоих планах? Надеюсь, на свадебном застолье будет достаточно угощений.

Я рассмеялась слишком громко, так что пришлось прикрыть рот.

— Даже будь ты прав, у Ченгов нет ни единого шанса. Ты бы поддержал этих слизней, а если бы дело не выгорело, встал бы за Куока, я права? Одиннадцатипалый считает, что все должны его поддержать. Даже ты.

— Ха! Забавные вещи ты говоришь, Йёнг! Но ты можешь оказаться права. Никому из нас не победить, поэтому мне стоит примкнуть к одному из кандидатов. И кого же мне выбрать?

— Того, у кого нет длительной вражды с другими. Того, кто помогал строить Конфедерацию…

— Не надо речей, — перебил толстяк. — Ближе к делу.

Я сложила руки.

— Того, кто будет должен тебе за поддержку больше всех остальных.

Я улыбнулась, а By Сэк-йи разразился таким хохотом, что чуть не свернул подвесные полки.

— Да, ту, что обвивает мужчин своими чарами, точно змея кольцами. Изящная, красивая змея! — Он захлебывался смехом, чуть не давясь. — Нет, слишком жарко, чтобы думать. Давай выйдем на воздух и выпьем вина.

— Я рада, что мы понимаем друг друга, старый друг. — Я похлопала толстяка по упругой щеке. — Но мне надо нанести еще пару визитов.

Когда я перебиралась в свою лодчонку, меня догнал его шепот:

— Подожди! Что мне сказать этим шумным лена хам, которые были здесь? Зачем ты приходила?

— Не знаю. Скажи, что я заблудилась.

— Ты? Заблудилась? Да никогда!

Когда немногим позже я покидала судно генерала Поу, серебряная луна уже опустилась за холмы и немногочисленные светильники не могли справиться с ночной влажной мглой. Я с трудом различала направление, куда двигаться дальше.

Не успела я отплыть, как моя лодка вздрогнула от сильного удара. Падая, я зашибла ребра о борт и вывернула шею, и лишь крепкая хватка за правило не позволила мне вылететь в воду. Большой сампан, с которым я столкнулась, разворачивался до тех пор, пока мы не соприкоснулись бортами. Внутри я заметила силуэт крупного мужчины, которого пока не могла узнать. В неверном свете ламп сверкнул блик, как от зеркала, потом еще один. Кем бы ни оказался этот человек, у него в руках был меч или сабля.

Я потянулась к щиколотке за своим ножом и сразу услышала свист рассекаемого воздуха. Пригнувшись, я выхватила из-под банки весло, и в этот момент на лицо нападающего попал свет.

Тхаумук Тунгхой Пата смотрел на меня пустыми, бешеными глазами.

Я размахнулась и нацелила удар ему в голову, но весло столкнулось с металлом. Больная рука тут же дрогнула. Меч занесли для следующего удара. Я подняла тяжелое весло одной рукой, держа кинжал во второй, но из-за этого потеряла дополнительную опору и с трудом стояла в раскачивающейся лодке. Следующий выпад мечом был быстрым и практически невидимым, и я поняла, что падаю. Мне оставалось лишь яростно размахивать в полете своим клинком. Мгновение — и вода сомкнулась у меня над головой.

Когда я всплыла, между мной и нападавшим была моя лодка. Я ничего не могла видеть, зато прекрасно расслышала стоны боли. Затем раздался скрип прав`ила, и сампан с тхаумуком двинулся прочь.

Куок Поу-тай стоял у леера моего корабля и протягивал мне руку, чтобы помочь подняться на борт. Я справилась сама и почти бегом бросилась мимо него, разбрызгивая вокруг себя воду.

— Что случилось? — спросил Куок. — Где ты была?

— Не сейчас.

Он последовал за мной вверх по лестнице. Чуть не прищемив ему пальцы, я захлопнула дверь каюты у него перед носом.

— Нам надо поговорить! — крикнул Куок из-за двери.

Я сорвала с себя мокрую одежду и принялась шарить вокруг в поисках масла: светильник уже успел погаснуть.

— У нас с тобой была договоренность! — продолжал взывать незваный гость.

— Ах вот как это называется. Мне-то показалось, что речь шла о брачном предложении.

— О браке двух флотов и браке мужчины и женщины.

— А что тут важнее: флот или совокупление? — спросила я.

— Не будь вульгарной! Я пришел, чтобы завершить сделку. Разве ты этого не хочешь, Йёнг?

Наконец я нашла масло и огниво, вот только дрожащие руки с большим трудом смогли высечь искру. В неверном свете синяк на ребрах выглядел еще хуже, чем ощущался.

Сдергивая одежду с вешалки, чтобы скорее прикрыть наготу, я услышала треск ткани.

— Йёнг? Я знаю, ты меня слышишь. Открой дверь.

— У меня нет настроения для поэзии.

— А-Йёнг, послушай. Я всегда… питал к тебе особенные чувства.

Мне надо было успокоиться. К этому моменту Куок Поу-тай уже прекрасно понимал, что у меня на уме, и мне не хотелось злить его еще больше. Единственное, о чем он не знал, так это того, насколько меня искушало его предложение. Что я получу от союза с таким мужчиной? Несмотря на светскость и мягкость его слов, я прекрасно знала, с кем имею дело. Куок Поу-тай стремился полностью подчинить меня: и телом, и духом.

— Прости. Встретимся на совете, — ответила я.

— Впусти меня! — Он стал колотить в дверь.

— Я не одета.

— Какое это имеет значение? — Дверь вздрогнула от сильнейшего удара ногой. — У нас был уговор!

— Какой уговор? — послышался еще один мужской голос. — Я спрашиваю, о каком уговоре идет речь? Что бы это ни было, он не может касаться семейного дела Ченгов!

Я узнала противный голос Ченг Он-понга. Следом отозвался Ченг Поу-йёнг:

— Что за уговор у тебя был с этой женщиной?

— Да пошли вы… — пробормотал Куок, и я услышала его удаляющиеся шаги.

А следом сразу две руки застучали в дверь.

— Драгоценная тетушка! Впусти нас.

— Я не одета.

— Так оденься! Мы дали тебе шанс. Окружили уважением. Ты обещала вынести свое решение. И что?

— Мы знаем о твоем сговоре с Куоком. Можешь о нем забыть.

На этих словах я рывком отдернула задвижку и распахнула дверь. Мне уже не было дела до того, как я выгляжу.

— Глупцы! — воскликнула я — Да, давайте определимся раз и навсегда. И не смейте переступать порог моей каюты, пока не соберете всех до единого капитанов флота Красного флага. Я объявляю общее собрание, и немедленно! Вперед!

В зеркале мое лицо выглядело гладким и все еще молодым, хотя, возможно, лишь благодаря приглушенному утреннему свету. Я подкрасила губы и убрала прядь, выбившуюся из аккуратно разделенных на пробор волос. Потом откинулась назад, чтобы полюбоваться женщиной в зеркале, похожей на молодую невесту в своей красной куртке, на которой переплелись хвостами золотые фениксы.

Я заставила мужчин ждать достаточно долго. Пора.

Перед тем как покинуть каюту, я поставила сначала одну ногу на табуретку у двери, потом другую, надев мамины красные тапочки.

Сегодня, А-ма, я отомщу за твое бессилие.

От меня не ускользнуло, что собравшиеся говорили о тхау-муке Тунгхой Пата, чей изуродованный труп выбросило на берег рано утром, но замолчали, стоило мне появиться в дверях каюты.

Стол убрали. Остались только шесть табуретов и цветные подушки с одним дополнением: в центре стоял подарок Куок Поу-тая — маленький черно-красный барабан.

Тунгхой Пат начал кричать еще до того, как я успела сделать полшага.

— Ты настолько обнаглела, что будешь кидаться лживыми обвинениями?!

— Не знал, что мы сделали выбор, — подхватил генерал Поу.

Я уселась на красную подушку, изо всех сил стараясь сохранить видимость спокойствия, и тут Пат поднял шестипалую руку в обвиняющем жесте:

— Она подзабыла, где ее место!

— Наоборот, я уверена в себе как никогда.

Я вынула из кармана скомканный кусок ткани и подтолкнула в сторону Пата. По пути ткань раскрылась и показался предмет, который по незнанию можно было принять за устрицу. Этот предмет замер у ног Пата. Поняв, что перед ним отрезанное человеческое ухо, он так широко разинул рот, что я разглядела горло.

— Этим ухом прислушивались не к тем советам.

— Да как ты смеешь? Что все это значит? — Пат отпихнул ухо ногой.

Неужели ему нужны объяснения? Я так стремительно вскочила, что табурет перевернулся.

— Кто из вас убивал людей менее достойных, чем этот жалкий червяк, купивший свою смерть? Когда, кстати, я услышу ваши поздравления и вы пригласите меня в свое братство, где руки у всех обагрены кровью?

— Тот, кто убивает верного заместителя другого капитана, а затем заявляет о своем лидерстве вопреки общему мнению, не имеет права разглагольствовать о братстве, — буркнул Тунгхой Пат.

— Вынужден согласиться, — кивнул Куок.

Я подняла табурет и села.

— Тогда позвольте мне объясниться. Все очень просто. Флот Красного флага самый большой. Это флот Ченга, а Ченг — лидер Конфедерации. Я полагаю, вы знаете мое имя: Ченг Ят-соу. Больше нечего обсуждать.

Тунгхой Пат притворился спокойным, но пальцы у него сжались, как когти.

— Я в последнюю очередь принизил бы славное имя твоего мужа, но ты… ты…

— Признай поражение, Одиннадцатипалый. Все решено, — пробубнил генерал Поу.

— Некоторые из нас не продадут свою преданность за игрушечные кораблики, — возразил Тунгхой Пат. — А ты, толстяк By? Вижу, ты шевелишь губами!

By Сэк-йи посмотрел на меня и снова на Пата.

— Женщины умнее мужчин. Называйте меня псом, но я сохраню верность Ченгам.

— Итак, госпожа Ченг, — пролаял Тунгхой Пат, — ты заручилась поддержкой самопровозглашенного пса и самого маленького флота.

— Размер не имеет значения. Спроси любую женщину — парировала я. — Кинжал режет так же, как и меч. Единственное число, которое сейчас имеет значение, — шесть, по числу флотов.

Пат бросил взгляд на Лягушачьего Отпрыска.

— Кого ты поддерживаешь? Покончим с этим.

Бровь Коука дернулась, словно одержимая демоном. Он считал, что я его обманула, и был в чем-то прав: я рискнула всем, но теперь опасалась его следующего шага. Конфедерация крепка, как железо, но и хрупка, как нефрит: один щелчок — и все рухнет. Я держала язык за зубами, пока не уверилась в своих словах, а затем спокойно и глубоко вздохнула и заговорила:

— Напоминаю вам, что Конфедерация дает всем нам силу, и любой, кто попытается отказаться от союза, предаст десятки тысяч своих людей. Если кто-нибудь из капитанов Конфедерации не желает плавать под командованием женщины, то знайте: я буду с ним драться. Я выслежу и сожгу его корабли, потому что Конфедерация — это дракон, а я — голова дракона.

— Смелые слова, Ченг Ят-соу, — скривился Тунхой Пат. — Тебе следовало бить в свой маленький боевой барабан во время такого выступления.

Его замечание было своевременным. У перил юта мой юный писарь кивнул и скрылся из виду. Настал час собаки.

— Спасибо. Мы все будем бить в барабан, — сказала я, поднимая инструмент и кладя его себе на колени. — Его подарили мне как символ великой женщины-воина, которая била в барабан, чтобы вести великую армию к славе. А теперь… — Я подняла деревянную палочку и направила ее к центру. — … Мы играем в похожую игру. Кто поддерживает мое намерение возглавить наш великий союз, покажите это, ударив в барабан.

Я предложила генералу Поу честь ударить первому. Старик со славным прошлым, вынужденный торговать кораблями, но все еще крепкий внутри, был достойным союзником. Его лицо побагровело, пока он целую вечность рассматривал натянутую на барабане кожу. Он пощупал кончик палочки, а потом поднес его ко лбу и резко опустил. Звонкий удар разнесся по воздуху. Генерал передал барабан и палочку к By Сэк-йи.

Толстяк By, болтливый мужчина с китовым брюхом и пронзительным девчачьим голосом, чья страсть к еде и женщинам была не менее прочной, чем его верность, был, вероятно, самым несгибаемым среди них всех. У меня замерло дыхание, когда он размашисто покрутил барабанную палочку. Потом он ударил один раз, затем еще два и поднял барабан в сторону Тунгхой Пата, но передумал и передал инструмент в другом направлении.

Лягушачьего Отпрыска стоило назвать Медведем. Большой и мягкий снаружи, внутри он оставался для меня тайной за семью печатями. Он помедлил, прежде чем зажать барабан между коленями, изучил палочку, словно в дереве содержался ответ на вопрос, и опустил руку, пока она не зависла на высоте в палец над барабаном. Лягушачий Отпрыск взглянул на меня, на тугую свиную кожу и снова на меня. Его запястье дважды дернулось, отбивая беззаботный ритм.

Он по очереди посмотрел на Тунгхой Пата и на Куока, который вытянул руки по швам. Потом Лягушачий Отпрыск перегнулся через By и бросил барабан на колени Тунгхой Пату.

Я изучала покрытое шрамами лицо Тунгхой Пата. Высокомерный, болтливый, раздражительный стареющий человек, он все же был из тех, кто придерживается своих принципов. Я была полна решимости заслужить его верность, которую он так не хотел мне обещать. Он держал палочку обеими руками, словно собираясь сломать ее пополам.

— Ченг Ят-соу, — произнес он с покорностью, — ты трудная, упрямая женщина. Не знаю, что опаснее: твой ум или твое высокомерие. Но пока разум кричит мне не делать этого, сердце глухо стучит, вот так! — Он поднял палочку и со всей силы опустил ее, чуть не сбив барабан с колен. — И так! — Он ударил снова, дважды. — И наконец, так!

Он с такой яростью отбил три удара, что я испугалась, как бы кожа на барабане не лопнула.

Пат передал барабан Коуку:

— Давай послушаем твою музыку!

Пираты недооценивали образованность Куок Поу-тая, утонченного и умного. Он предложил мне хитрый план, на который, похоже, надеялся до сих пор. Но инстинкт подсказывал мне остерегаться Куока больше остальных.

— Я вижу, что попал в засаду, как армия Цзинь, которую разгромила Лян Хунъюй. — Он покрутил палочку задумавшись. — Я был первым среди нас, кто осознал потенциал этой женщины, хотя я представлял себе несколько иной расклад.

Так что… — Он одарил меня полуулыбкой, странно теплой и бесконечно грустной. — Позволь мне уважить твой барабан, Ченг Ят-соу, и сыграть песню королевы пиратов.

Пять ударов пронеслись по воздуху.

Куок наклонился и поставил барабан у моих ног.

— Каждый флаг отбил удары в вашу пользу, кроме красного.

By Сэк-йи хлопнул себя по коленке.

— И то правда! Давай-ка, командующий флотом Красного флага! Ударь во имя самой себя!

Я отодвинула барабан в сторону.

— Я и не говорила, что командую флотом Красного флага.

— Но ты…

— До сих пор я лишь выступала от его имени. — Я встала, подошла к трапу, сложила руки рупором вокруг рта и крикнула: — Командир флота Красного флага!

Ченг Поу-чяй спустился по ступеням трапа в развевающемся пурпурном халате и угольно-черном тюрбане, с кинжалом, крепко заткнутым за пояс. Он взял палочку у меня из рук.

— Они хотят послушать, как ты играешь, — сказала я.

— Погодите! — Губы Тунгхой Пата затрепетали, пока он пытался подобрать слова.

— Умора! — ухмыльнулся By Сэк-йи. — Кто-нибудь удивлен, что она назначила своего приемного сына?

— Он мне не сын. — Моя рука лежала на плече Поу-чяя, пока он отбивал три радостных удара. — Командующий флотом Красного флага — мой муж.

Сорок девятый и последний день траура выдался ярким и ясным. Барабанная дробь началась с восходом солнца. Жрецы в красных облачениях растянулись вдоль берега, и их песнопения отзывались эхом.

Старухи разбрасывали по воде цветную бумагу.

Траурную платформу уже демонтировали. Более крупные статуи завернули, подготовив для отправки на борт флагмана или в местные храмы. Паруса опустили.

Я шла рука об руку с Йинг-сэком к горе подношений на берегу. В центре высилась огромная джонка из дерева и бумаги по образу и подобию старого корабля Ченг Ята. Вокруг и сверху были сложены бумажные изображения домов, животных и слуг, одежды и оружия, а также сто восемь сундуков из струганого дерева, набитых бумажными золотыми слитками.

Монах предложил Йинг-сэку горящую палочку, которую мой первенец поднял над головой и бросил в самое сердце будущего костра. Взметнулось пламя, фонтан дыма поднялся к небу, неся прекрасные дары отцу этого серьезного маленького мальчика в другой мир.

Церемония была закончена. Душа Ченг Ята освободилась, а жизнь продолжилась для живых.

Порывы холода обрушились на палубу. Крепко сжав воротник, я наблюдала, как пятьдесят кораблей флота Желтого флага накренились, лавируя к мысу. Стая белых цапель низко пересекла их след, демонстрируя легкость против сил природы.

Верный себе Тунгхой Пат задержался до последнего. Банкет в ею честь прошел в дружеской обстановке, мы даже несколько раз посмеялись. Я сыграла в его игру и выиграла, и он выразил свое уважение, пусть и с некоторой неприязнью.

Когда меня спросили о первых заказах, я повторила то, что сказала публично: мы будем вести дела как обычно, словно ничего не изменилось, кроме названия процесса — перевалки товаров. Дальнейшее могло подождать.

— И чего подождать? — с вызовом спросил он.

Я не заготовила ответа. Но примет ли мятежный капитан правду? Может, лучше подождать, пока я не удостоверюсь, что не совершаю ошибку? Я могла бы возвестить о своем восхождении на трон каким-нибудь смелым шагом, но вместо этого выбрала осторожность. Я сказала, что мне нужно время подумать: так судостроитель заранее представляет себе корабль, который возведет из кучи свежесрубленных деревьев.

Старший сын пробежал мимо, а за ним промчался Поу-чяй. Они играли в какую-то глупую игру. Двое моих прекрасных мужчин: мужчина-ребенок со свирепым сердцем охотника и проворный гордый детеныш. Появился новый вопрос: не поторопилась ли я с признанием Поу?

Наблюдая за ним, я ответила себе: разумеется, нет.

В моей жизни сейчас не было никакой двусмысленности. Мне лишь надо заново привыкнуть к этому странному, смешному, отдаленно знакомому чувству, к спрятанному слишком глубоко в моем прошлом ощущению, которое я испытывала, когда бегала по равнине с ведерком, полным ракушек, а мама махала мне рукой; когда сердце у меня трепетало и весь этот огромный мир был моим.

Теперь он снова стал моим. Благодаря мне самой.

Устье гавани взорвалось вспышками и дымом. Поу и Иинг-сэк присоединились ко мне, чтобы посмотреть, как над заливом прогремит грохот тысячи тысяч петард. Корабли под желтым флагом отгоняли злых духов, отправляясь в путь, но мне вспомнился Праздник весны — новый год, новое начало.

Тысячи перепуганных черных птиц выпорхнули из деревьев и слились в темное трепещущее облако, закружились и со свистом поднялись высоко в воздух, а затем роем устремились в холмы.

— Думаешь, у них есть командир?

— Наверняка. Какая-нибудь упрямая старая карга, верно?

— Я серьезно. Как птицы выбирают себе вожака? Делятся ли они на эскадрильи? А когда вожак умирает, как стая решает, кто унаследует правление? Или оно передается сыну?

Поу обнял меня за плечо, притягивая к себе.

— Дорогая Йёнг, слишком много поводов для беспокойства. Просто будь королевой пиратов.

Но поток моих вопросов не прекращался. Чувствуют ли птицы гордость и стыд? Они способны любить и уважать друг друга?

Одинокая черная птица пронеслась над головой, радостно чирикая во все горло.

— Она отбилась от стаи? — спросил меня сын.

Я подняла мальчика на руки, удивившись тому, насколько тяжелым он стал.

— Нет. Она летит своим путем, и никто не указывает ей, что делать.

Мои сыновья могли бы многому у меня научиться.

А я могла бы многому научиться у птиц.