В престижную одесскую спецшколу с немецким уклоном отбирали тех, кто успешно прошёл собеседование с учителями немецкого языка. Новичков тщательно прослушивали, анализируя произношение, другие способности, а прошедших отбор сортировали по классам. По какому принципу формировались классы, было не очень ясно. Но можно было совершенно точно сказать, что ни один из нашего «Б» класса не вписался бы ни в «А», ни в «В», ни в какой другой класс. Наверное, здесь сыграло роль профессиональное чутьё комиссии.

Школа напитала нас тем, чем мы живы и поныне, что несём в себе и будем нести всегда. И не только мы, но и те, что придут и пришли после нас, каждое последующее поколение. Дух школы, получившей в 2013-м году диплом телепроекта «Достояние Одессы», не умер и не устарел. Он по-прежнему обитает в её стенах. Всё, что мне хотелось, – это передать этот дух, воссоздав образ наших отношений.

Это не документальное повествование. Посему не удивляйся, читатель этих историй, если далеко не всё в них в полной мере соответствует тому, что было в действительности. У пера – своя правда.

Рослая девочка с толстой косой и белым бантом, стоящая на возвышении, это я. А та малютка, что совершенно в противоположном конце на нижней ступеньке, с волосами, заплетёнными в корзинку, Ритка. Предание гласит, что поначалу нас поставили рядом, но я заслоняла её, и, когда Ритка попыталась выдвинуться вперёд по наущению своей старшей сестры, я попросту отодвинула её в сторону, чтобы не мешала. Такого безобразия её старшая сестра вынести не могла и увела Ритку от меня подальше. Так она оказалась в противоположном конце лестницы, на которой нас расположили для снимка в первый день нашего пребывания в школе.

Тем не менее расстояние между нами постепенно сокращалось, и уже без всякого на то вмешательства со стороны. Со стороны были только препятствия. Но их мы благополучно преодолели. А что касается вмешательства свыше, то оно оказалось благотворным.

У каждой из нас была своя версия сближения. Ритка считала, что первопричиной была Оливия Хасси, сыгравшая Джульетту в нашумевшем фильме Франко Дзефирелли. Каждая школьница хотела быть на неё похожей, а Ритка на неё здорово смахивала. Возможно, этот момент сыграл какую-то первичную роль, но его было явно недостаточно. И как факт, когда Ритка сделала себе стрижку, в корне изменив образ, это не прервало наши отношения. Даже наоборот. Длина волос оказалась обратно пропорциональной росту дружбы.

В десятом классе на Риткин день рождения я посвятила ей песню. Это были дни окончания школы, смутное время, многое было поставлено под вопрос – привязанности, дружбы, память. Сохранится ли накопленное годами или канет в Лету, как сон или беглые воспоминания?

Передо мной выпускной снимок. Кто его сделал? Явно не профессиональный фотограф. Нет той строгой композиции, что на первом фото, нет цветов и команды смотреть на снимающего. Мы просто сгрудились на тех же ступенях, будто только что вышли после последнего звонка, кто с кем был. Вот Риткин бант мелькает над моей головой – она явно стоит на ступеньку выше, в самом верхнем ряду, у входа в школу, и голова её повёрнута в сторону женщин, входящих вовнутрь с детьми. Не трудно догадаться, о чём Ритка подумала в тот момент…

Рядом с Риткой – Сабоня. Он высится прямо надо мной, будто я фотографируюсь на его фоне, хотя я и не подозревала, что он находился у меня за спиной. Его теневая позиция по отношению ко мне была лейтмотивом наших расплывчатых школьных отношений. Фотограф, наверное, поставил бы нас рядом и поменял бы местами многих других, но правда жизни одержала верх и навсегда запечатлелась в нестройной композиции этого последнего снимка.

Но что сразу бросается в глаза даже стороннему наблюдателю, так это не кто где стоит, а то общее выражение печали, почти подавленности, которое никому не удалось бы специально срежиссировать. Оно у всех единое, красноречивее фотографических уловок и объединившее нас не внешне, а по сути. Самой печальной выглядит Ольха. Она стоит на нижней ступеньке, на переднем плане, и скорбь на её лице так явственна, будто она только что пережила большую утрату. А рядом с ней – неизвестно откуда взявшаяся первоклассница, тоненькая и тоже грустная. Почему она примкнула к нашей группе? Приходится ли она кому-то из наших младшей сестрой? Если да, то почему стоит рядом с Ольхой? Теперь уже не узнать, и от этого фигурка девочки обретает какой-то символический смысл. Грустный маленький школьный ангел, проекция на детство, которое всегда будет ждать нас у ворот школы…

Тогда всего этого невозможно было обозреть. Каждый смотрел вовнутрь себя, а общая картина была недоступна. Только спустя много лет, когда я вернулась к этому снимку, обнаружилась вся скрытая драма расставания и то, как глубоко мы проросли друг в друга за эти годы.

А значит, было, было! Пусть даже не так или не совсем так. У каждого своё представление об отдельном и своя память. Но в целом – было!

Ритка, помнишь?

Всё именно так и развернулось в дальнейшем. А теперь ещё вот эта повесть… Главная её героиня – не ты и не я, а школа. Наша легендарная школа № 90 имени А.С. Пушкина.

Началась полная неразбериха. Кто-то поговаривал, что в будущем году в детский сад уже не нужно будет ходить. А куда тогда ходить?

– Ты знаешь, куда мы пойдём? – спросила Ирка Король Сокола.

– В школу, Королева, – со знанием дела ответил Сокол.

– Все вместе? – забеспокоилась толстенькая Стелла.

– Да, сейчас! Вместе! Как бы не так! – задиристо вмешался Хорьков.

– Всех рассортируют по разным школам.

– Рас… что? – не поняла Королева.

– Да ну тебя! – махнул рукой Хорьков и побежал играть в войнушку.

Как Хорьков сказал, так и вышло. Нас рассортировали по разным школам. Я оказалась вместе с Соколом и Чебуреком в одном классе и решила держаться пока что их компании. С одной стороны, сад немного наскучил, но с другой – там было всё просто: поели, погуляли, поспали, позанимались. И ещё воспитательницы книжки читали, каких нигде не достать. «Волшебник изумрудного города», например.

Школа перевернула всё с ног на голову.

Первый день был вообще полной засадой. Никто ничего не понимал, куда ведут, зачем ведут. Все были в напряжении. Кто по сторонам глазел, кто дорогу назад пытался запомнить, кто испуганно разглядывал новые лица, а Кузя так вообще ревела белугой. Кто такая белуга, никто точно не знал, но тут и там раздавалось: чего она ревёт как белуга?

– Как дам сейчас! – рявкнул на неё мальчишка злобного вида.

Кузя – сухонькая, как старушонка, с серыми жидкими волосами и смешно вздёрнутым носом, наподобие кикиморы из мультика, – затряслась подбородком и попыталась подавить всхлипывания.

Феля предложила пойти на казёнку. Идея вынашивалась с прошлого года, но в пятом классе было ещё стрёмно, а в шестом сам бог велел.

– Куда ты ходишь на казёнку? – выспрашивала Феля Фаща, влюблённого в Ритку.

– Какую ещё казёнку? – пытался отцепиться от неё Фащ, подозревая, что она хочет его поймать с поличным: Феля была в числе лучших учеников, а Фащ ходил в отстающих.

– Слушай, я для себя спрашиваю, – доверительно сказала Феля, понизив голос.

– Точно?

– Точно, точно! Точнее не бывает.

– Контрольную по алгебре дашь скатать?

– Дам. Ну, рассказывай.

Фащ лукаво улыбнулся:

– А Ритке от меня записку передашь?

– А ты что, сам не можешь?

– Передашь или нет?

– Передам. Ну?

– Ладно. С утра иду в кино, притворяюсь, что учусь во вторую смену, если что. Потом покупаю мороженое, иногда две порции. Потом в парк. Там никого в это время нет, красиво, тихо.

– А что ты там делаешь один?

– Голубей гоняю, на траве валяюсь, думаю.

– О чём? Небось у кого потом домашнее задание скатать? – Феля хихикнула.

– Да иди ты! Я о Ритке думаю. Почему она с тобой такой дружит, а со мной не хочет.

– С какой «такой»?

– Ну, такой. Зловредной.

– За это контрольную не получишь.

– А я скажу, что ты на казёнку пошла, когда тебя в классе не будет.

Феля вздохнула и согласилась на все условия.

На следующее утро Феля зашла за мной, как всегда, и мы отправились якобы в школу.

Феля обладала удивительным свойством внушать доверие взрослым. У неё был какой-то правильный вид. И говорила она в их присутствии очень правильно. И вела себя со мной рядом, как старшая сестра. Модель поведения она, положим, удачно скопировала со своей старшей сестры, уже замужней, а всё остальное шло на интуиции.

Феля была хитрюга. Только своего любимого папочку она не могла обвести вокруг пальца. Он как глянет в её плутовские глазки, так сразу всё просекает.

– Ах ты, плутовка, – улыбаясь говаривал он, трепля её по щеке.

А Феля и не отпиралась – только смеялась в ответ, зная, что папочка её обожает и все шалости сойдут ей с рук. Тем более что отметки у неё всегда были хорошими и ни один учитель ещё никогда на неё не пожаловался.

Феля как-то рассказала мне по секрету, что папочка вечерами играет на одной квартире в преферанс и почти всегда выигрывает. Партнёров своих он умел читать только так, ничто не ускользало от его проницательного взгляда. И считать он умел дай бог каждому. Так что семья была обеспечена, несмотря на то что Фелина мама работала всего лишь медсестрой.

Мы вышли со двора, и я автоматически повернула направо.

– Стой, – одёрнула меня Феля, – нам налево. Мы сейчас сядем на троллейбус и поедем в кино.

У меня дух захватило от предвкушения полупустого зала и фильма, который будут показывать практически для нас.

У кассы мы отсчитали мелочь, и Феля направилась покупать билеты.

– Два билета, – сказала она уверенно. И на всякий случай прибавила: – Мы во второй смене учимся.

Кассирша взглянула на неё с усмешкой:

– Те, кто во второй смене, ещё дрыхнут.

– А вот мы не дрыхнем, – бодро и без капли смущения отпарировала Феля.

Кассирша только головой покачала.

В зале было абсолютно пусто, промозгло и неуютно. Мы поёжились, ожидая, когда погасят свет.

– Сколько там до начала? – спросила я.

– Две минуты, – ответила Феля, которой недавно подарили часы.

Через две минуты зажёгся экран, и нам стали промывать мозги какими-то урожаями и достижениями в науке и технике.

– Перешли бы сразу к делу, – прошептала я.

– Ты чего шепчешь? Кроме нас, тут никого нет, – громко сказала Феля.

– Привычка, – ответила я опять шепотом.

– От вредных привычек нужно избавляться, – веско сказала Феля. – Ну, давай скажи чего-нибудь вслух.

– Отстань! Чего прицепилась? Дай на комбайн посмотреть.

Мы расхохотались на весь зал.

– Вот видишь, это и есть свобода, – сказала Феля, всхлипывая от смеха.

Фильм был какой-то нудный. Журнал был куда интересней, и из кинозала мы вышли с нулевым впечатлением.

Начало казёнки явно не задалось.

– Ну что, пойдём хоть мороженого поедим, – предложила Феля.

– А у меня больше нет денег. Все на кино истратила, – виновато сказала я.

– У меня есть. Мне папа всегда даёт больше на всякий случай. Хочешь в «Снежинку»?

Ну, Феля! Ну даёт! В «Снежинку» я ходила только с родителями и только по воскресеньям, да и то если они выпадали на какие-нибудь праздники или семейные торжества.

Мы потопали по Дерибасовской прямо в сторону «Снежинки», предвкушая праздник живота. На пути у нас вырос лоток с мороженым, но мы и глазом не повели в сторону продавщицы, предлагающей свой ассортимент.

– Девчонки, купите мороженое! – зазывала продавщица. – У меня и эскимо на палочке, и пломбир, и фруктовое, и сливочное. Ну куда же вы? Денег, что ли, нет?

– Есть у нас деньги! – важно ответила Феля.

– Так в чём же дело?

– В свободе выбора!

– Чего?

Феля махнула рукой и ускорила шаг.

В кафе было тихо и немноголюдно. Несколько пожилых пар сидело за столиками, и одна молодая мамаша напротив качала младенца в коляске. Ничего интересного. Ни потолкаться в очереди, ни место занять заранее, стоя наготове и переминаясь с ноги на ногу возле перспективного столика… Даже младенец и тот спал.

Мы подошли к витрине, за которой стояли высокие кастрюли с несколькими сортами мороженого, и заказали себе по три шарика каждого сорта.

– Чем поливать будем? – спросила продавщица.

– Мне вишнёвым сиропом, – сказала я.

– А мне клубничным, – сказала Феля.

В последний раз, когда я была здесь с родителями, вишнёвый сироп кончился, и я вынуждена была заказать с клубничным, что испортило праздник. Теперь же любимого сиропа было навалом, хоть ведро заказывай, а праздника – пшик. Мы взяли в руки пиалы с мороженым и двинулись в зал.

– Ну, куда сядем? – спросила Феля, оглядывая пустые столики.

От такой свободы выбора даже дыхание перехватило. Вот бы на всех посидеть! Но нет, нельзя…

– Давай возле окна! – предложила я. Мне всегда хотелось возле окна. И ни разу не удалось. Вечно там кто-то сидел.

– Возле окна?! Скажешь тоже!

– А что?

– А то. Вот начнём лопать мороженое, а по улице директриса пройдёт. Увидит нас – и кранты.

– Чего это она вдруг по Дерибасовской ходить станет во время уроков?

– А ты чего по Дерибасовской ходишь во время уроков?

– Ну…

– Вот и она тоже.

Мы прошли в глубь зала и сели за столик в углу.

Мороженое было вкусным, но отсутствие ажиотажа притупило некоторые вкусовые качества. Когда ждёшь, волнуешься, что оно закончится и тебе предложат другое, которое ты не очень любишь, когда следишь за тем, кто сколько взял, и пытаешься сообразить, сколько ещё осталось, то обостряется не только зрение и нюх, но и вкус. Выделение слюны, например, очень тому способствует.

– Скучновато как-то, – сказала я, слизывая сироп с ложки.

– А на уроках что, веселее? – Феля строго посмотрела на меня. – Не умеешь ты наслаждаться свободой. На свободе всегда так – сначала скучновато, а потом привыкаешь. Вон, видишь, люди сидят на свободе, мороженое себе спокойненько едят, газетки почитывают, и никто не жалуется.

– Так то ж пенсионеры!

– Ну, пенсионеры. А у пенсионеров, что ли, не такая свобода?

– Да что ты заладила! Свобода, свобода… А что такое свобода, ты хоть знаешь?

– Знаю, конечно! Свобода – это осознанная необходимость.

– В смысле?

– В смысле, мы вот осознали с тобой, что нам необходимо сорваться с уроков, и пошли на казёнку.

– Ни фига себе! Откуда ты это знаешь?

– От папы.

– А он откуда?

– Из книги какой-то. У нас дома полно книг. Даже Шекспир есть в старинном издании с картинками и золотыми страницами.

– Вот это да! Так, наверное, Шекспир это и написал про свободу.

– Ну да, он! Как же я сразу не догадалась! В «Ромео и Джульетте» это было, точно! Ромео, когда к балкону подходит и Джульетта ему про своих предков говорит, что они, мол, с его предками враждуют, он и выдаёт ей, что свобода – это осознанная необходимость.

– А при чём тут это?

– А при том, что они потом взяли и без спросу поженились.

– Ну и ничего хорошего из этого не вышло. Видишь, чем всё закончилось.

Феля задумалась.

– Нет, наверное, я ошиблась. Это в «Гамлете» было. Он там спрашивает: быть или не быть? И вырывается на свободу.

– Так ведь и в «Гамлете» ничем хорошим не кончилось.

Мы взглянули на наши пустые пиалы.

– Ладно, встаём! – скомандовала Феля.

На улице было хорошо, солнечно, куда светлее, чем в нашем углу в кафе. Феля взглянула на часы, прищурив свои морские глаза.

– Куда теперь? – спросила я, понимая, что она подготовилась к казёнке основательно.

– В парк. Там сейчас красота, листопад.

Насчёт красоты Феля оказалась права. Парк Шевченко осенью – это что-то из Пушкина. Тихо, небо синющее, листья с позолотой мягко раскачиваются в воздухе, птицы в траве крошки выискивают. И столько всяких тропинок между кустами и деревьями, что, кажется, любая приведёт в волшебный лес.

– Слушай, а давай будем голубей гонять, – предложила Феля ни с того ни с сего.

– Это как?

– А вот так!

Она бросилась к стайке голубей, и они с шумом поднялись в воздух.

– С чего это ты голубей вдруг решила гонять? – спросила я, наблюдая, как они постепенно приземляются поодаль.

– Потому что это весело и свободу ещё лучше ощущаешь! – Она снова разбежалась и врезалась в гущу голубей. – Кшш!

Свободы в парке было действительно хоть отбавляй, куда больше, чем в городе, и возможности её испытать не шли с городскими ни в какое сравнение.

– Слушай, у меня в портфеле бутерброд лежит, – сказала Феля. – Давай будем голубей кормить!

– А гонять когда?

– А мы сначала будем кормить, а когда они вокруг нас соберутся, мы начнём их гонять. – Она открыла портфель, достала бутерброд и разломила на две части. – Хватай, это тебе.

Мы стали крошить хлеб, и через несколько секунд голуби окружили нас плотным кольцом, норовя выхватить хлеб из рук. Феля усмехнулась.

– Ну, теперь держись, – пробормотала она, бросая им последний кусочек.

Голуби, ничего не подозревая, ещё плотнее подступили к ней. И тут Феля издала какой-то гортанный звук типа индейцев из немецких фильмов и с хохотом ринулась на растерявшихся от неожиданности голубей. Они бросились в разные стороны, а Феля преследовала их и, как только они приземлялись, вновь норовила врезаться в их группки.

Как долго мы гоняли по парку – Феля за голубями, а я за Фелей, – сказать было трудно. О времени мы начисто забыли. Осталось только пространство и мы. Наверное, настоящая свобода и есть без примеси времени.

За беготнёй нам грозило прозевать всё на свете и получить за это дома хорошенькую взбучку, но тут в нескольких шагах от нас зашевелился куст, и из него выскочил мужик в чёрном плаще, с густо лоснящимися наподобие грачиных перьев волосами. Его непроглядные, как ночь, глаза впились в нас, и он быстро-быстро задвигал фалдами плаща, словно тоже хотел взлететь.

– Помчали, – шепотом, будто мы находились в переполненном кинозале, скомандовала Феля.

Мы синхронно повернули на сто восемьдесят градусов и рванули к выходу. За нами послышались развевающиеся фалды плаща.

– Не оглядывайся! – выдохнула Феля. – Добежим до главной дорожки, там люди.

Через минуту мы уже вылетели из зарослей на главную дорожку. Там действительно были люди.

– Ну всё, отстал! – сказала Феля, переводя дыхание.

У меня дрожали руки и ноги.

– Да ты не боись, – попыталась успокоить меня Феля. – Эти дегенераты обычно никого никогда не преследуют. Прячутся по кустам, а если на них прикрикнуть, то убегают, чтобы их не видели.

– А ты откуда знаешь?

– Я слышала, как папе один психолог рассказывал, когда пришёл к нам в гости.

– Тоже ещё нашёл о чём в гостях рассказывать, – фыркнула я.

Вдруг Феля изменилась в лице. Глаза у неё выкатились, и она заорала на всю улицу:

– Полундра!

Краем глаза я заметила чёрные фалды, вынырнувшие из переулка. Мы припустили что есть мочи.

– Так не бывает, так не бывает, – приговаривала на бегу Феля.

Мы бежали, ничего вокруг не замечая и глядя только под ноги, чтобы не споткнуться.

Неожиданно кто-то возник у нас на пути, перекрыв дорогу.

Прямо перед нами, раздвинув руки, стоял какой-то толстенный дед, на которого мы чуть не налетели.

– Куда это вы так мчитесь? От кого это вы убегаете и почему это вы не в школе? – грозно вскричал он, как Мойдодыр из мультика, наклоняясь вперёд всем корпусом и преграждая нам путь.

– Мы, мы…

Он сделал движение, словно желая сгрести нас в охапку, но мы вывернулись и с визгом бросились вниз по улице.

Дед отстал. Мы пробежали ещё немного и собирались уже остановиться, чтобы отдышаться, как из-за угла вновь вынырнули чёрные фалды.

Не раздумывая ни секунды, мы сорвались с места и понеслись во всю прыть.

– Так не бывает, так не бывает, – хрипела Феля на бегу.

Казалось, что это не мы бежим, а улица превратилась в эскалатор и несёт нас к Фелиному дому. Если бы это было на физре и Федора засекла бы время, она бы точно отправила нас на городские соревнования.

Мы влетели во двор, рванули дверь Фелиного парадного и взмыли на четвёртый этаж её высокого старинного дома, как на скоростном лифте.

Дома у Фели никого не было, кроме полусумасшедшей Мани, её двоюродной бабки. Феля трясущимся руками всунула ключ в скважину и отперла дверь. Почти так же молниеносно она её захлопнула за собой.

На стук выползла Маня из своей комнаты и стала что-то вякать.

– Маня, сгинь! – рявкнула Феля так, что покосилось зеркало на стене в прихожей.

– Маня бесшумно исчезла.

Мы влетели в комнату и первым делом подбежали к окну.

Сверху двор просматривался идеально. Можно было увидеть каждого голубя и каждого воробья.

– Никого, – с облегчением сказала Феля и пошла переодеваться.

В ту же минуту из подъезда нарисовался чёрный плащ.

– Смотри, смотри! – заорала я.

Феля дёрнула к окну, и у неё отвалилась челюсть.

– Полный атас…

Посреди двора стоял наш преследователь и шарил глазами по окнам. Фелины окна были высоко, под самой крышей, а днём они вообще отсвечивали солнцем, так что разглядеть что-либо было невозможно. Плюс к тому ещё и занавески были из плотной благородной ткани. Несмотря на это, нам стало не по себе, когда чёрный плащ, задрав голову, буквально впился взглядом в Манино окно.

Несколько секунд мы стояли, оцепенев, а он продолжал смотреть без отрыва, словно что-то безудержно влекло его к этому окну.

Вдруг Феля затряслась от беззвучного смеха. Я вопросительно посмотрела на неё, но она не могла остановиться, выдувая из горла какие-то крякающие звуки, будто на уроке, когда нельзя смеяться и от этого распирает ещё больше.

Я уставилась на неё:

– Ты что?

Словно страдая от удушья, Феля еле выдавила из себя:

– Я… я… представь только… вот если бы… он увидел… Маню вместо нас. – Она согнулась в три погибели и захлебнулась от хохота.

Чёрный плащ по-прежнему не сводил глаз с Маниного окна.

Мне стало жутковато, но Феля разогнулась и, грозя ему пальцем, выпалила:

– От вредных привычек нужно избавляться!

Тут и меня прорвало. Мы обе повалились на пол и катались по толстенному персидскому ковру, хохоча до изнеможения.

Когда приступ смеха прошёл, мы ещё какое-то время лежали, глядя в потолок и всхлипывая. Наконец всё утихло.

– Есть хошь? – спросила Феля.

– Зверски.

Мы отправились на её самостоятельную кухню – чудо из чудес для ребёнка, выросшего в одесской коммуналке, – и стали поедать всё подряд, уставившись на крыши соседнего двора, куда выходили окна. Кухня была вытянутой в длину, и на ней могло бы запросто уместиться несколько соседок. А слева, по всей ширине, были ступени, ведущие в просторнейший и тёплый туалет с ванной и душем.

– Хорошо у тебя, – говорила я, заедая сыр шоколадной конфетой из «Золотого ключика».

– А у тебя что, плохо разве?

– И у меня хорошо. У меня соседи, как родные дедушка с бабушкой. Они, наверное, уже волнуются, почему я задерживаюсь.

О том, чтобы возвращаться домой одной после всего этого, не могло быть и речи.

– Покажи мне Шекспира, – попросила я, дожевав последний кусок.

Феля повела меня в комнату, где располагалась библиотека, и перед моим взором за стеклом книжного шкафа неимоверной красоты развернулось королевство старинных книг, доставшихся Фелиному отцу от предков.

Феля бережно вытянула массивный том с «Ромео и Джульеттой», и мы упивались иллюстрациями, переложенными специальной полупрозрачной бумагой по типу той, на которой моя мама переснимала выкройки из журналов мод. Ради этого стоило познать горький вкус свободы.

Вскоре пришёл Фелин папа. Он был немного удивлён, застав меня в гостях.

– Вы что, проказёнили сегодня? – с усмешкой спросил он у Фели.

Её плутовские глазки забегали, но вместо ответа она попросила его пойти с нами прогуляться и заодно провести меня домой.

Папа погрозил ей пальцем, мы оделись и отправились втроём ко мне.

По дороге мы с Фелей усиленно вертели головами по сторонам, желая удостовериться, что никто нас не подкарауливает, но чёрный плащ как сквозь землю провалился.

– Ну слава богу! Почему так поздно? – всплеснула руками тётя Витя, открывшая нам дверь. – Всё в порядке?

Увидев рядом Фелиного папу, она немного встревожилась.

– Да, да, не волнуйтесь, всё в полном порядке, – уверил её Фелин папа.

Он объяснил, что я была у Фели и он не хотел, чтобы я шла домой одна. Что и было правдой. Как и почему я оказалась у Фели, никто не уточнял.

– Ну и хорошо! Спасибо вам большое, что проводили нашу красавицу, а то я уже обед в который раз разогреваю!

Мы распрощались, и я пошла мыть руки.

Вечером, засыпая, я думала о том, как хорошо возвращаться из школы в этот дом, где ждёт обед, где со двора раздаются знакомые голоса, где мама по ночам строчит на машинке, ожидая папу с дежурства, и где голубь с утра стучит в окно.

На следующее утро Феля зашла за мной, поздоровавшись с моими родителями как ни в чём не бывало, и мы отправились в школу.

Как только мы вышли из ворот, она быстро зыркнула влево.

– Даже не думай, – предупредила я её.

– А я и не думаю. У меня так само получается, – призналась со вздохом Феля. – Наверное, это необходимость свободы. В особенности по утрам.

Она посмотрела на часы.

– Значит так, Феля, – сказала я внушительно. – Свобода – это никакая ни необходимость. Свобода – это когда не нужно смотреть на часы.

Феля удивлённо подняла брови:

– А что же тогда необходимость?

– А необходимость это всё остальное.

До школы мы дошли, не проронив ни слова. Феля переваривала сказанное, а я – впечатления вчерашнего дня.

Когда мы вошли в класс, Фащ подозвал нас с Фелей и заговорщицки спросил:

– Ну, как?

– Всё класс, – сказала Феля.

– В кино ходили?

– Ага.

– Мороженое ели?

– Ели.

– Голубей гоняли?

– Гоняли.

– Сначала мы их, потом они нас, – добавила я.

Мы прыснули.

– Это как? – не понял Фащ.

– Долго рассказывать, – решила закруглиться Феля.

Мы направились было на свои места, но Фащ окликнул нас:

– Эй, вы куда? Ты мне записочку задолжала.

Феля вернулась:

– Давай уже свою записочку.

Фащ вырвал из тетради листок, с тоской взглянул на Рит-ку в противоположном конце класса и написал: «Пошли на казёнку!»

Писать или не писать о Неточке Ивинской? Вопрос риторический, типа гамлетовского. Гамлет ответил самой постановкой вопроса, выбрав «быть». Не писать о Неточке Ивинской – всё равно что выбрать «не быть», потому что в наших глазах Неточка была самой большой достопримечательностью не только школы, но даже и города. А чего стоит любое место без своей главной достопримечательности? Оно стоит ровно столько, сколько за него дают. Достопримечательность же делает его бесценным. В любом городе есть красивая архитектура, театры, кафе и рестораны, и почти в любом городе есть благоустроенные жилые массивы, моря и реки, горы и равнины. А вот достопримечательности в каждом городе свои. Например, градоначальник Дюк де Ришелье, покончивший с коррупцией и бандитизмом в городе и написавший в 1813 году императору: «Одесса сделала за последнее время такие успехи, которые не делала ни одна страна в мире». Или основательница города Екатерина Великая. Или грандиозный оперный театр, построенный Фельнером и Гельмером. Говорят, немцами. Но если какой-нибудь Карабас Барабас захотел бы перетащить всё это в свою Жмеринку, то невзирая на чудовищный урон, который был бы нанесён городу, Одесса всё равно не перестала бы быть Одессой, а Жмеринка – Жмеринкой. Одесса – это одесситы. И если одесситы вдруг всем скопом собрались бы переехать на другой континент, то и там развели бы Одессу по всем углам и закоулкам, как это произошло на Брайтоне в Нью-Йорке при значительном скоплении одесситов. Но полностью все одесситы всё равно никогда из города не уедут. А уехавшие приедут, уедут и снова приедут.

Такие девочки, как Неточка, не появляются каждый день в одесской семье, где мамы фаршируют куриные шейки и пичкают детей завтраками, обедами и ужинами, чтобы они соответствовали определению «одесский ребёнок». Такие девочки, как Неточка, не охотятся за котлетами и не выуживают ватрушки из миски, пока мама отворачивается, чтобы вытащить из духовки следующую порцию. Такие девочки, как Неточка, стоят весь день на пуантах, разбивают их, мнут, пробуют, хорошо ли они гнутся, и потом взлетают над паркетом в зеркальном зале, кружатся, приземляются на кончики лепестков, а затем отдыхают в цветочной колыбельке. Когда я однажды заболела и ко мне привалила сердобольная Феля, чтобы помочь мне разбить только что купленные моей мамой пуанты, я возомнила себя почти что Неточкой.

Бедная мама из жалости к заболевшему ребёнку поехала в специализированный магазин, где ей по большому блату вынесли пуанты, которыми я бредила несколько ночей подряд.

– А большего размера у вас нет? – поинтересовалась мама, вызвав недоуменный вопрос в глазах продавщицы.

– Это самый большой. Большего у балерин не бывает, – веско ответила продавщица.

Она бы, наверное, дала ещё одну пару в придачу за возможность взглянуть на того слона в посудной лавке, которому самый большой размер пуантов был мал.

Всю ночь мама дотачивала эти злополучные пуанты, в момент развившие у меня комплекс неполноценности, а днём пришла Феля, знавшая в этом толк, и стала стучать ими изо всех сил по столу так, словно это была сушёная вобла, а не волшебное изделие для полёта над сценой.

Закончив, Феля ловко встала на пуанты и продемонстрировала, как и что нужно делать. Я попробовала повторить за ней, взвыла и сказала, что лучше буду как Исидора Дункан.

Феля благодарно унесла пуанты к себе, где её мама переделала их обратно, а мне всю ночь снилась насмешливая Неточка, выгибающая свою крохотную стопу до судорог в моих ногах.

Неточке пророчили блестящее будущее. Оно сияло так, что Неточка сама иногда жмурилась. Её фарфоровое личико с еле различимыми нежнорозовыми чертами невозможно было до конца разглядеть, так филигранно всё было выполнено на нём, включая и микроскопические живописные мушки. Мы все были детьми, а Неточка – ювелирным изделием. Её можно было поставить в какой-нибудь старинный сервант рядом с золотой сахарницей или чайным сервизом или поместить в музыкальную шкатулку, где она блистала бы, вращаясь на одной ножке и завораживая гостей. Она была такая лёгкая и хрупкая, что казалось, разобьётся, выделывая бесконечные па. Но она не разбивалась. Разбивались о неё, причём уже с первого класса.

Уже в первом классе Неточка тревожила сердца соучеников. Как только она пришла на собеседование в нашу школу, её тут же взяли в престижный «А» класс. И правильно! В каком же ещё классе должно было храниться это достояние республики с волосами с пшеничным отливом и глазами цвета летнего неба?

Неточка не просто ходила в балетную школу – она была воплощением балета в его самой высокой, классической ипостаси. Когда она однажды бежала по Дерибасовской в балетной пачке, опаздывая на генеральную репетицию в оперном, куда её взяли в массовку для «Щелкунчика», весь город стоял на ушах. Шумиха поднялась такая, словно в оперный летел один из позолоченных херувимчиков. Движение останавливалось, Неточку пропускали трамваи, троллейбусы и такси, зеваки расступались, и ни одна собака не осмеливалась её облаять. Её фотографировали уличные фотографы и зеваки, и фото попало в местные газеты, которые учителя приносили пачками в школу, чтобы Неточка на них расписывалась. Вырезки из газет дарили друзьям и коллегам, отсылали родственникам в другие города в качестве новогодних открыток. В общем, газетная промышленность за один день Неточкиной пробежки испытала такой взлёт, как ни одна балерина за всю свою карьеру.

Уже с раннего возраста на Неточку ходили в балетный класс, как на зрелую Майю Плисецкую. На неё смотрели как на седьмое чудо света, потому что даже самые известные и опытные педагоги не могли разгадать тайну Неточкиного таланта. Оперный театр уже готов был распахнуть перед ней занавес и дать ей ведущую роль в «Лебедином озере», но она была ещё слишком мала, и занавес, вздыхая, открывался перед другой солисткой, как все понимали, временной.

Неточка была чудом. Она не имела разгадки. И это подтвердилось временем, которое не властно только над чудом. Всё теряет своё былое очарование, блекнет и отмирает – только не чудо. Чудо всегда ново, всегда поражает и возносит, и тот, кто однажды столкнулся с ним воочию, уже никогда не спутает его с чем-то другим.

Через несколько лет Неточка вступила в подростковый возраст, и когда на часах пробила полночь, её балетная пачка превратилась в школьную форму, её пуанты стали туфельками из соседнего магазина, а золотая карета, которая несла её к оперному, рассыпалась. Неточка проснулась ученицей шестого класса, отличницей и знаменитостью. Но балерина уснула в ней навсегда.

Никто не мог в это поверить. Собрали консилиум балетных светил. Неточку просили сделать то и это, и она всё в точности выполняла, но это были заученные движения старательной ученицы. Неточку больше не прочили в большой балет, она даже не получала предложений танцевать маленького лебедя. Она стала абсолютно бесперспективной. На неё не хотели больше тратить времени и продвигать на сцену.

Город поник и впал в депрессию, наступила глубокая затяжная осень, никто не понимал, куда улетучился такой яркий талант. В оперном завесили окна и зеркала, а херувимчики перешёптывались о том, что Неточку погубила коварная Одиллия.

На самом же деле все жестоко ошибались.

На этом скорбном фоне вдруг просияло то, что раньше никому бы не пришло в голову. Балет был лишь временным призванием Неточки. Настоящим её призванием было оставаться чудом.

Да, вопреки всем ожиданиям, вопреки здравому смыслу и житейскому опыту Неточка не угасла. Она по-прежнему пленяла взор, вокруг неё стоял ореол обожания, и когда она появлялась в оперном годы спустя после окончания школы и стояла в антракте в ложе в каких-то умопомрачительных нарядах-фантазиях, которые могла надеть только она, никто не выходил из зала. Все головы были повёрнуты в её сторону, все обсуждали детали её наряда, причёски, позы, а она смотрела вверх, на расписной потолок, и, казалось, видела себя в одном из медальонов Лефлера – в «Сне в летнюю ночь» или в «Зимней сказке». А когда тушился свет, она растворялась в позолоченной темноте ложи и воцарялась на сцене в образе Одетты-Одиллии, и по окончании спектакля ей бурно аплодировали. Потому что если Майя Плисецкая была гением балета, то Неточка Ивинская была гением чистой красоты, национальным достоянием.

– Неточка, ах, Неточка! – роились вокруг неё сокурсницы.

К тому времени она училась на филфаке в одной группе со мной и успела развестись с первым мужем, которого ей нахрапом сосватали две подруги учительницы. У одной из них был взрослый, известный в городе сын, работавший на телевидении. Он только и ждал, чтобы Неточка окончила школу. Его притащили прямо на выпускной, и он, разодетый, как принц из сказки Андерсена, направился к Неточке с пышным букетом в руке. Неточка зарделась, как крохотная роза, опустила глаза и слилась с букетом. Благо на помощь пришли две учительницы, взяли из рук Неточки букет, что дало возможность жениху пригласить её на танец. На рассвете нового дня он встал на одно колено и на глазах у всех попросил у Неточки руки.

Брак этот вскоре распался. Принц оказался кротом из «Дюймовочки», но Неточке удалось выбраться из норы, избежав острых зубов его рассвирепевшей мамаши. Там, на воле, её ждал эльф из нашей же школы, безнадёжно влюблённый в неё с первого класса. Неточка была на два года старше, и это казалось непреодолимым препятствием. Но чудо свершилось, эльф повзрослел и так вытянулся, что мог бы держать Неточку у себя на ладони, если бы она ему это позволила. Когда они наконец случайно встретились в городе, он предложил ей руку и сердце и самостоятельную квартиру, купленную по случаю его родителями. Неточка, конечно, согласилась, и эта счастливая развязка послужила началу новой, счастливой страницы Неточкиной жизни.

И на этой чудесной ноте я закончу, потому что в жизни всегда должно быть место чуду.

На уроках физкультуры можно было побеситься. Добрая седовласая Валентина Фёдоровна понимала, что детям нужна свобода, и не заставляла нас ничего такого специального делать. У меня, например, не получались прыжки в длину. Помню, я даже расчертила пол мелом у нас дома, чтобы взять эти чёртовы метр двадцать, но мои усиленные тренировки привели к скандалу с соседями этажом ниже, и я так и остановилась на метре десять. Зато я хорошо прыгала в высоту, и Валентина Фёдоровна закрывала глаза на всё остальное.

На физре было весело и вольготно. Ни тебе фартуков с формой, ни тебе бантов. И говорить можно было вслух друг с другом, потому что стоял гомон от беготни и хохота.

Совершенно другая атмосфера была в старших классах. Там всем заправлял миниатюрный, но очень привлекательный пожилой, лет тридцати пяти, Валерий Степанович со спортивной выправкой и смоляными коротко подстриженными волосами. Старшеклассницы заявлялись к нему на урок, как на бал, в каких-то сногсшибательных формах, приобретённых явно на Толчке, в причёсках с закрутасами. Если во время урока случалось пройти мимо спортзала, то невозможно было не задержаться и не посмотреть, как слаженно и чётко выполняли девчонки упражнения, как осваивали бревно, взмывали через козла. Валерий Степанович строго следил за всеми, требовал держать осанку, никогда не улыбался, редко кого хвалил, и его тёмно-синие глаза сосредоточенно следили за каждым поворотом головы, шеи, тела, выполнявших упражнения.

Валерий Степанович учил эстетике движений, магии преодоления гравитации, упорству и стремлению. Он никогда не зацикливался на результате – путь к цели был для него куда важнее.

– Ну как ты прыгнул, Ершов? Ну что это за кувырок в воздухе? Ты же смял всё – подход, поворот, прыжок! – выговаривал он ученику, успешно приземлившемуся на мат.

– Валерий Степанович, так я ж хорошо приземлился, точно, – защищался Ершов.

– И что с того? А красота где? Где полёт? Где отточенность движений? Ты и на свидании цветы в руки своей девушки всунешь и будешь считать, что успешно достиг цели?

Ох, уж этот Валерий Степанович! Это ж не урок физкультуры, а целая школа жизни! Не зря его ученики резко контрастировали с учениками Валентины Фёдоровны. И тем не менее нам было лучше с Федорой. Федора была настоящая – чуть растрёпанная, немного сутулая, улыбчивая, как наши бабушки. Однажды, когда она заболела, её замещал Валерий Степанович.

Как всегда, мы выстроились в линейку, переговариваясь о том о сём. Замена никогда никем всерьёз не воспринималась.

– Это что ещё за построение? – командным голосом обратился к нам с порога Валерий Степанович.

Мы кое-как подравнялись.

– Какой это класс? – спросил он, открыв журнал.

Все переглянулись. Ну даёт чувак! Не знает, в какой класс пришёл заменять!

– Повторяю вопрос. Какой это класс?

– Пятый «Б», – раздалось нестройно с разных концов.

– А я думал, пенсионеры пожаловали спортом позаниматься. А ну-ка подтянись! Животы подобрали, плечи расправили, подбородок вверх. Вот так!

Урок был ещё тот. После него на географии все лежали плашмя на партах и тупо следили за учительской указкой. Даже самые егозистые не шевелились. Похоже, географичке это пришлось по вкусу. Она так разошлась в своих познаниях, что говорила ещё минуты две после звонка. Благо никто не был в силах хлопнуть крышкой парты в качестве вежливого напоминания.

Федора на следующей неделе была уже в порядке и при-чапала в школу в прехорошем настроении. Радости нашей не было границ, когда она вошла в зал, где мы выстроились по безукоризненной линейке, выкрикивая «ура!» такое громкое, что в зал заглянула учительница украинского языка, которую недавно назначили завучем.

– Что это у вас тут за праздник? – поинтересовалась Полина Владимировна.

– Валентина Фёдоровна выздоровела! – загалдели мы наперебой.

– Ну надо же, как они вас любят, – поразилась завуч, обернувшись к Федоре.

– Мы вас тоже любим, – поспешили мы заверить её.

И это была чистая правда. Полина Владимировна никогда не ставила двоек и с сочувствием относилась к нашему неукраинскому произношению. Даже троечники типа Кали имели у неё в четверти четвёрку.

– Ой, спасибо вам, дети, – растрогалась Полина Владимировна. Голос у неё дрогнул. Она сделала глубокий вдох и обратилась к Федоре: – Можно я займу несколько минут вашего урока?

– Пожалуйста, сколько угодно, – растянувшись в улыбке, заверила её Федора.

– Ну спасибо. Дети, я не хотела, чтобы это было неожиданностью для вас. Со следующей недели у вас будет новая учительница по украинскому языку.

– Почему? А как же вы? – раздалось со всех сторон.

– Я теперь буду заниматься учебной частью и преподавать раз в неделю в старших классах литературу. Но вы не волнуйтесь, я нашла прекрасную учительницу. Её зовут Ирма Григорьевна. Она вам понравится, даю слово!

Ирмочка понравилась нам мгновенно. Когда она вошла в класс и, чуть краснея, сказала: «Здравствуйте, меня зовут…», все тут же в унисон продолжили: «Ирма Григорьевна». От этого она ещё больше смутилась и, не зная, что сказать, широко улыбнулась.

Ирмочка только закончила педагогический институт и была ростом чуть выше Буратины – самого низкорослого мальчика в классе. Ирмочка смотрелась как куколка не отечественного производства – с ямочками на щеках и с лучиками света в глазах и в волосах. Мы любили обступать её на перемене и расспрашивать о чём-нибудь, всё равно о чём. Но вскоре в наших отношениях что-то изменилось. Чем это было вызвано, никто не знал. То ли мы ей надоели с нашими вопросами, то ли она должна была готовиться к другим урокам, только со звонком Ирмочка вылетала из класса, не задерживаясь ни на минуту. А мы стояли огорошенные, не в силах её удержать.

Вокруг Ирмочки образовался какой-то таинственный нимб. Она стала чаще давать нам письменное задание в классе, а сама в это время смотрела в окно и о чём-то мечтала. Нужно было понять, что происходит, но спросить напрямую у Ирмочки никто не отваживался. Тогда решено было за ней проследить.

Когда вместе со звонком Ирмочка в очередной раз выскользнула из класса, мы на счёт «три» последовали за ней. Это было непросто. Из классов уже выскакивали ученики, и нужно было обладать особой зоркостью, чтобы разглядеть за ними маленькую Ирмочку. Прыткова, обогнавшая нашу стайку, махнула нам издали, указывая путь, и мы ринулись к лестнице.

Нет, Ирмочка не пошла в учительскую, как другие учителя. Она спешно спускалась вниз, на первый этаж, где располагался буфет. Но и туда Ирмочка не пошла вкушать пирожные. Ирмочка прямиком направилась в спортивный зал и, войдя, быстро закрыла за собой дверь.

Как быть? План созрел тут же. Решили бежать на школьный двор, куда выходили окна зала. Через минуту мы уже были на месте.

Зал просматривался как на ладони, только слышно ничего не было. Расположившись за кустами, мы стали наблюдать за происходящим.

Ирмочка стояла в центре зала, рядом с бревном, и Валерий Степанович в чём-то горячо убеждал её. Мы сразу смекнули, что он говорил о наличии у неё незаурядных спортивных способностей и пытался уговорить начать тренировки на бревне. У Валерия Степановича было особое чутьё на талант, и он точно знал, кто с каким спортивным снарядом сочетается наилучшим образом. Мы с ним были абсолютно согласны насчёт Ирмочки. Если бы она стала на бревно, все сразу бы увидели, как она хороша и как непохожа ни на кого из учительской. Но Ирмочка отрицательно мотала головой, делая выбор в пользу украинского языка.

– Молодец! – одобрил Парибон.

– Это почему? – вскинула брови Прыткова.

– Потому что, если она согласится, мы её потеряем. Физрук точно отправит её на соревнования, и тогда ищи свищи училку.

Довод был убедительный, и с Парибоном согласились.

Все последующие недели прошли в сплошных переживаниях. Терять Ирмочку никто не хотел. Мы исподтишка изучали её выражение лица, когда она смотрела в окно, пытаясь понять, согласилась ли она на предложение Валерия Степановича.

– Может, подставить ей подножку? – предложил Парибон, когда все уже отчаялись что-либо понять.

– Это ещё зачем? – строго спросила Феля.

– Чтобы в спорт не пошла.

Идея была хорошая, но до этого дело не дошло. Пока мы раздумывали над предложением Парибона, в школу заявилась жена Валерия Степановича. Она прямиком направилась к Ирмочке, и они обе заперлись у Валерия Степановича в чулане, где он хранил спортивный инвентарь. Разговор был недолгим, но действенным. Ирмочка вышла заплаканная, а жена Валерия Степановича удалилась, поджав губы, и на прощание пригрозила завучем.

У нас камень с души упал. Больше Ирмочка в спортивный зал не приходила и о бревне и думать забыла.

Как удалось жене Валерия Степановича переубедить Ирмочку, осталось тайной. И хотя мы и желали в душе, чтобы Ирмочку все увидели на возвышении, делающей сальто и садящейся на шпагат, всё же эгоистично порадовались тому, что теперь она – наша.

Валерия Степановича эта история подкосила. У него появилось много седых волос, голос его потерял прежнюю упругость, и в следующем году он уже преподавал в другой школе.

А Федора ещё долго оставалась с нами – до тех пор, пока не ушла на пенсию.

Школа развивает в трёх направлениях – физическом, эмоциональном и интеллектуальном. И не всегда это происходит на уроке. На уроке мы постигаем школу знаний, а на переменках – школу жизни. Они практически не совпадают, но всегда дополняют друг друга.

Сашка Чернобай был средоточием зла. Худенький, высокий, белобрысый, с колючими водянистыми глазами, он заваливал в класс со злобной миной и не переставал сквернословить, пока не появлялась учительница. Добрая половина класса вообще не понимала смысла некоторых его ругательств, и от этого они казались ещё более лютыми. И фамилия у него была под стать его тёмным наклонностям. И вообще, если фамилии давались по кличкам, то значит, чернобайство у него было в крови. Имя отражает чаяния родителей, их мечту, а кличка – то, что получилось на самом деле.

Бить Сашка любил по голове, и как только раздавался звонок на перемену, каждый старался убежать в какое-нибудь людное место. Например, в буфет. Тогда Сашка стал поджидать одноклассников до начала уроков. С утра он был особо опасен. То ли ему давали подзатыльников на дорожку, то ли занятия располагали к воинственности, но в это время лучше было не попадаться ему на глаза.

Сашка никогда не заходил в класс до звонка, а останавливался у двери и высматривал очередную жертву. Все избегали встречаться с ним взглядом, но если кто-то случайно боковым зрением задевал его, он тут же наскакивал на беднягу.

Сашку я не боялась. Несмотря на длинную толстую косу и внешний облик примерной ученицы, я могла, если что, и на кулаках себя отстоять. Но и не только. Всё зависело от уровня интеллекта противника. Вот нервный Корш, например, любил читать книги и ненавидел людей. У него немного тряслись руки, и его никто не трогал, потому что он быстро заводился по ерунде и сыпал какими-то цитатами сомнительного происхождения. Как-то раз он вызвал меня на словесную дуэль. Я не могла не принять вызов, поскольку это пошатнуло бы мой авторитет и как старосты, и как главы моей группировки. В четвёртом классе меня выбрали старостой. Практически единогласно. Просто так сложилось, что мне поверяли разные секреты и тайны, которыми я никогда ни с кем не делилась, и просили совета, который я всегда давала. Принятие решений – это мой конёк с детства. Поэтому, когда встал вопрос о старосте, все показали на меня. Какие я там формальные обязанности должна была исполнять, не помню. Но это было несложно, поскольку у меня был прекрасный контакт со всеми. Я дружила и с теми, с кем мне не рекомендовали дружить, и с теми, с кем всем рекомендовали дружить. Только я это делала не по рекомендации.

Параллельно у меня была своя неформальная группировка, которую я возглавляла. Занимались мы полной ерундой, выдумывая себе какие-то цели, не имеющие ничего общего с учебным процессом. Это была другая, интересная, жизнь, со своими конфликтами и примирениями. Внутренняя жизнь класса, о которой учителя не догадывались. Нашей группировке противостояла хиленькая группировочка из двух человек. Возглавлял её Парибон. Пари-бон был славный, бойцовского вида. У него одна нога была короче другой, и ему заказывали специальную обувь, в которой он смотрелся, как настоящий комиссар. Ходил он громко, но не хромал. Его всегда сопровождал верный друг Кучер, выросший с ним в одном дворе.

Помню, зашёл у нас какой-то очередной спор с Пари-боном, и он заявил, что спор наш может разрешить только дуэль.

В воскресенье мы мирно обедали с родителями, когда раздался звонок в дверь. Папа вопросительно взглянул на маму – гостей вроде бы не ожидали – и отправился по длинному коридору, чтобы посмотреть, кто пришёл.

Через несколько минут он возвратился со странным выражением лица.

– Кто это? – спросила мама.

– Да какой-то милиционер с пистолетами, нашу дочь спрашивал.

Я чуть не поперхнулась:

– Какой ещё милиционер?

– Ну такой, со шпагой и пистолетами. Говорит, на дуэль тебя вызывает. Я его пригласил войти, но он наотрез отказался. Сказал, во дворе подождёт.

Я вопросительно посмотрела на родителей:

– Можно я пойду?

– Можно, иди уже. На улице холодно, что ж он ждать там будет! – сказала мама, переглянувшись с отцом.

Когда я вышла, Парибон важно сообщил, что поскольку у меня ни шпаги, ни пистолетов, то дуэль состоится на снежках. Он уже провёл черту по снегу и заготовил несколько снежков, которые затвердели и отливали свинцом.

Мы отсчитали десять шагов, и Парибон предоставил мне право первого выстрела. Я оценила его жест и вяло бросила снежок, попав в дерево. Очередь была за ответным снежком.

Парибон взял снежок, потоптался на месте и сказал:

– Нет, я так не могу. Ты всё-таки девчонка. Хочешь, в кино сходим?

– В кино? В какое ещё кино? Я в кино только с родителями хожу. Он подумал. – Хорошо. Ну давай тогда объединимся в маленькую группу – ты, я и Кучер, мой адъютант. Хочешь, будешь главной.

– А что делать будем?

– Помогать.

– Кому?

– Старикам всяким там, одиноким…

Парибон был благородным, хоть и не таким начитанным, как Корш. Заслышав о нашей готовящейся с Коршем словесной дуэли, он занял место в первом ряду, на случай, если понадобится прийти на помощь.

На большой перемене мы в окружении класса начали дуэль. Тянули жребий, как полагается, и Корш вытянул право первого выстрела. Он, конечно, обрадовался, не понимая, что преимущество за тем, кому даётся последнее слово. Подтянув штаны, он нервно приступил к метанию колкостей в мой адрес. Поначалу он цитировал сказки про Бабу-ягу, под которой подразумевалась я, а потом перешёл на анекдоты. Никто не смеялся, а я терпеливо ждала, пока он иссякнет. На лице моём не отражалось ничего, кроме внимания. Это злило его ещё больше. Он начал заикаться, дрожать и, наконец, процитировал самую неуместную банальность, которую только можно было процитировать:

– Бог посмотрел на твои ноги и создал колесо!

На мои ноги никто даже и не взглянул, потому что все и так знали, у кого какие ноги. И Корш знал и понимал, что спорол чушь. Это его и подкосило. Он иссяк.

Настал мой черёд. Взгляды были переведены на меня. И в тот же миг, не задумываясь ни на секунду, я выпалила то, что легло пятном на облик Корша на долгие годы и чем сегодня я не горжусь:

– Бог посмотрел на твой рот и создал унитаз…

Корш отскочил как ошпаренный под неистовый хохот класса и ещё долго трясся за партой, когда прозвенел звонок.

С Чернобаем речи о словесной дуэли быть не могло. Его интеллект был настолько низким, что никакая игра слов, кроме бранных, не возбуждала его.

Всякий раз, завидя его, я вздёргивала подбородок и демонстративно шагала мимо. Я никогда не обходила его стороной, если он оказывался у меня на пути. А оказывался он постоянно. Иногда зазор между нами критически суживался, но я непоколебимо держалась намеченного курса. Чернобай, конечно, шипел что-то, пока я плавно, но уверенно раздвигала волны воздуха между нами и давала полный вперёд, неумолимо двигаясь к цели. В эти минуты перед моим мысленным взором стоял китобоец, на котором плавал отец, и я ощущала поддержку всей китобойной флотилии «Слава».

Чернобай высился вдалеке, как айсберг, и однажды мы всё-таки столкнулись. Мгновенно и совершенно беззвучно мы вцепились друг в друга и в ритме вальса перекочевали в дальний угол коридора, чтобы никто не дай бог не прервал нашего долгожданного поединка. Чернобай c силой дёрнул меня за косу. Это было ожидаемо и тривиально. Я немедля ухватила его за чуб, и он поначалу оторопел, потеряв позиционное преимущество. Он рассчитывал, что, дёрнув за косу, заставит меня отклониться назад и я начну беспомощно барахтаться руками в воздухе, пока он будет меня дубасить. Теперь же он сам вынужден был пригнуться к земле, потому что за чуб драть куда больнее, чем за толстенную косу, которая периодически выскальзывала у него из рук. Изо всех сил стараясь не привлекать внимания, мы сосредоточенно пыхтели в углу, состязаясь в выносливости. Ученики прибывали и, подивившись Сашкиному отсутствию у двери, радостно ныряли в класс.

Мы же сосредоточенно продолжали борьбу, и перевес был явно на моей стороне. Чернобай извивался изо всех сил, которых становилось всё меньше.

С фасада школы можно было обозреть все классы. Каждое окно, словно рекламное фото: учителя сидят за столом, ученики отвечают у доски, или наоборот: учителя объясняют материал у доски, а ученики внимают за партами. Воспоминания о школе следуют архитектурной логике здания. Поначалу идёт вид с фасада, где всё приглажено и бесконфликтно. Никаких отношений, кроме отношения к уроку. Затем память смещается в зону, открывающуюся со стороны школьного двора, куда стремглав убегала жизнь на переменках: в коридоры, туалеты, буфет, библиотеку и другие помещения и закутки величественного школьного здания.

Со звонком все выскакивали из классов и неслись по коридору. Перемена – глоток свободы. Хватай, сколько сможешь! Кто-то дёргал девчонок за косички, кто-то спешно досказывал историю, начатую на прошлой переменке, кто-то ставил подножки всем подряд… Старшеклассники вели себя по-другому. Они пробирались между бегающей малышнёй, отодвигая в сторону то одного, то другого, и шли прямо по направлению к следующему классу. Вообще жизнь у них была не такая интересная. Они больше напоминали взрослых и даже не дразнились. Правда, и среди некоторых шестиклассников уже намечалось поведение посолиднее. Но это было редко и не очень приветствовалось, потому что нарушало общий ритм. Вот Феля вдруг перестала даже на подножки отвечать. А раньше как даст по шее, так мало не покажется. Рука у неё крепкая – не зря гимнастикой занималась. Ну с ней, положим, всё было ясно. Её с начала года один девятиклассник сиреной стал величать. Долговязый такой, в очках, прыщавый немного. Интеллигент. Всё время с новой книжкой в руках ходил на переменах. Как встретит Фелю в коридоре, так всё «сирена» да «сирена». Мы даже специально пошли в библиотеку на втором этаже и посмотрели в «Мифах народов мира» про сирен. Если в сравнении с морем, то глаза у Фели были действительно цвета морской волны. Большие такие, продолговатые, обрамлённые иссиня-чёрными загибающимися ресницами. А волосы каштановые и тоже как волны. И сама она была гибкая, как волна. Родители записали её не только на гимнастику, но и на танцы. Голоса у неё, правда, никакого не было, и в этом смысле на сирену она не тянула, а так – вполне.

Феле льстило, что, когда она выходила из класса, старшеклассник окликал её: «Сирена!» Она светилась и, поведя глазами, упругой походкой направлялась к месту следующего урока. У нас эта кличка не прижилась, и мы по-прежнему звали её Фелей, потому что она слегка шепелявила, и вообще в ней было много комичного, в особенности когда она отвечала у доски. Учителя её любили, ставили ей хорошие оценки за добросовестное отношение к учёбе, но добросовестность только усиливала её комичность.

В седьмом классе Феля совсем расцвела, и старшеклассник уже перебрасывался с ней словечком. Она кокетливо ему отвечала и ещё больше светилась. Оказалось, он тоже чуть шепелявил, и это только укрепило мостик между ними. Нет, Феля не была влюблена, просто ей нравилось, что хоть в чьих-то глазах она была не Фелей, а целым волшебным миром. Иногда их можно было увидеть в коридорчике возле немецкого кабинета, где проходили занятия Фелиной группы. Феля сияла глазами, а он стоял, опершись на подоконник, и шепелявил какие-то нежности.

Их воркование продолжалось до весны. Потом начались выпускные экзамены, много суеты по подготовке, сбору документов. Теперь они виделись мельком на лестнице или в коридоре, и он по-прежнему приветствовал её: «Сирена!», только взгляд у него был грустным и немного усталым. Феля отнеслась к этому легко. Она понимала, что экзамены – это святое. А больше ничего не понимала. Не было у неё пока что другого опыта. Она мечтала о лете, о море, о прогулках на катере, о поездке к бабушке.

Всё это сбылось, и вернулась она в школу загорелой, и загар ещё больше оттенял сияние её глаз. Теперь наш класс перевели на четвёртый этаж, где обитали старшеклассники. Эта новость всех очень обрадовала, и все ринулись осваивать новое место обитания. Феля тоже ринулась, но по мере приближения блеск в её глазах угасал, будто в зале медленно тушили свет. Можно было без труда догадаться о причине этой метаморфозы. До неё вдруг дошло, что случилось непоправимое, что больше некому называть её сиреной и что ничего не возвратится на круги своя, как это было все прежние годы. И то же почувствовал почти каждый, кто знал историю Фели и кто вошёл в новый класс, в котором ещё недавно был её старшеклассник. Вот ведь как! Столько лет на наших глазах уходили в неизвестность целые классы, а мы и не замечали их отсутствия, не замечали ничего, кроме себя, потому что знали, что были и будем. Куда же нам деться? А те, что ушли, – чужие, далёкие, не наши. Может, их вообще не было. Оказалось, что были, и оказалось, что мы сами стали на один год ближе к исчезновению.

Пока все рассаживались по местам, Феля стояла посреди класса и что-то искала глазами.

– Что? – робко спросила я.

– Ничего… Просто хотела вспомнить, где его парта.

Но она так и не вспомнила, потому что не знала и никогда не интересовалась, а теперь и спросить было некого.

Феля не на шутку загрустила. Она пыталась собраться на уроках, но ей это плохо удавалось. В глазах у неё частенько проблескивали слёзы, и от этого они ещё больше походили на море.

– Феля, не грусти, – утешал её Зелинский на переменках. – Ну хочешь, я стану звать тебя Офелией? И всем скажу, чтоб тебя так звали. О, Фелия, о, нимфа.

Феля слабо улыбалась. Она хорошо относилась к Зелинскому, сочувствовала ему, зная, что ему было грустно не меньше, чем ей, а может, и больше. Он в Лизку Кошелеву который год уже был влюблён! А Лизка – ни в одном глазу. Спускалась себе по мраморной лестнице, как с Олимпа, волосы лёгкие, как пух, и такие же светлые. И даже не определить словами, что в ней такого было, что заставляло останавливаться и смотреть, смотреть, словно завтра она уже не появится…

Зелинский жил с отцом, потому что мать их бросила, и вид у него был неухоженный, хотя учился он хорошо. На вид он плевал. Ум у него был такой философский и немного ироничный. Учителя его уважали за взрослость.

– О, Фелия, не грусти, – говорил Зелинский. – Всё равно мы все однажды уйдём. Отовсюду, причём.

– Это как?

– А так. Сегодня здесь, а завтра – там.

– Где там?

– Там, где нас нет. Вообще нет.

Как ни странно, но Фелю это успокоило.

О сирене она вскоре позабыла, а Зелинский, как и обещал, называл её до самого выпускного Офелией.

Такого ещё не было. Чтобы разъярённая мамаша прибежала в школу защищать своего сынка и угрожать обидчику!

Обидчик, как комарик, трепыхался и попискивал, схваченный за шкирку здоровенной Колькиной мамой. Колька неподвижно стоял, чуть опустив голову, и смотрел на обоих сквозь окуляры своих громадных очков. Он был крупнее обидчика, и это особенно оттолкнуло всех от Кольки. Никто его не жалел, все жалели обидчика, и, когда тот наконец вырвался из лап Колькиной мамы, все обрадованно расступились, чтобы он смог улизнуть. Колькина мама не ожидала такого поворота, и лапы её болтались без дела, пока она не схватила в охапку Кольку и не вскрикнула истошным голосом на весь коридор:

– Не сметь подходить к моему Коленьке! – И истерически прижала пухлого Кольку к себе.

Колька по-прежнему созерцал всю эту картину сквозь очки, терпеливо ожидая, пока его оставят в покое.

Подошла учительница, освободила Кольку и повела в класс. А мамаша потрусила на второй этаж разбираться с директором.

С этого момента Кольку не замечали в течение трёх лет. Он сидел за партой с таким же неприметным Павликом и смотрел исподлобья на происходящее в классе. Когда заканчивались уроки, он мгновенно исчезал. Невзирая на своё плотное сложение, он был достаточно шустрым, даже каким-то стремительным. Он нёсся по коридору широкими шагами с портфелем в руке, словно профессор, опаздывающий на лекции.

Колька со временем стал выглядеть солидно. Солидность резко выделяла его. А когда мы начали изучать историю, он просто всех поразил. Какая бы ни была тема, он проводил такие параллели, что Лидия Филипповна диву давалась. Такой эрудицией, таким историческим мышлением в классе не обладал никто.

В том, что Колька будет историком, сомнений не было. А в том, кем будет, к примеру, Ирка, по кличке Каля, сомнения были. Когда Каля стояла у доски, колеблясь всем своим фигуристым не по возрасту телом, и пыталась вспомнить какую-то историческую дату, все просто потухали. Но стоило лишь ей посмотреть на первую парту, где сидел Колька с готовой записочкой, как жизнь налаживалась. Благодаря Кольке тройка по истории Кале была обеспечена.

Каля была из простой семьи. Её родители были настоящими тружениками и старались в том же духе воспитывать дочерей. У Кали была старшая сестра, которая закончила школу с золотой медалью в тот же год, когда Каля поступила в первый класс. Репутация старшей сестры пагубно сказалась на Кале. На её хрупкие плечи взвалили все достижения сестры, а это требовало от Кали, чтобы она не посрамила семейный подряд. И Каля рухнула.

– Ты позоришь имя своей сестры! – восклицали учителя, ставя очередной неуд.

И только из битвы по истории Каля выходила со щитом.

Перелом в отношении к Кольке произошёл не тогда, когда он заблистал, и не тогда, когда он помогал Кале. История никого не волновала, а Каля была гораздо естественней, когда получала двойку – с тройкой в дневнике она даже не знала, как себя вести. Прозрение по отношению к Кольке наступило совершенно неожиданно.

На большой перемене из одного из закутков перед кабинетом немки вдруг донеслись звуки прелюдии Шопена. Игра была первоклассной. Все бросились в предбанник, где стояло пиано, почти уверенные, что это учительница по хору развлекается, и каждый останавливался как вкопанный, завидев Кольку.

Колька, тюфяк и историк, каким-то дивным образом выколачивал музыку из пожелтевших клавиш, и она гремела, бурлила, стихала, замедлялась и снова пускалась вскачь, разряжая школьную атмосферу.

Коридор постепенно переполнился. Слушали не только ученики, но и учителя. Колька закончил играть вместе со звонком на урок. Все рассеялись по классам, и остаток дня в школе прошёл как затянувшийся антракт.

С тех пор Колька всё время играл на большой перемене. Никто не мог понять, где и когда он выучился такому виртуозному искусству. Сам Колька ничего не рассказывал, а вопросов ему никто не задавал.

После этого случая отношение к нему резко изменилось – он снискал себе популярность, и на него стали ходить. Казалось бы, это должно было послужить сближению Кольки с массами, но не тут-то было! Стена между ним и остальными сделалась ещё плотней.

Постичь Кольку не мог никто, и о нём вообще лучше было не думать, потому что это могло завести далеко, в какую-то другую жизнь, жизнь гениев, а каждый хотел ещё пожить своей, ребячьей жизнью. Может быть, Колька тоже хотел ребячьей жизни и поэтому всё чаще заговаривал со мной. От Парибона он узнал, что мы задумали помогать старикам, и как-то обмолвился, что у него есть хороший план, как это всё организовать. Мы договорились о встрече у меня дома, когда закончатся уроки.

В назначенное время после обеда Колька заявился со своим неизменным портфелем, и когда соседка, страдавшая катарактой, открыла ему входную дверь, она подумала, что это новый участковый врач пришёл её проведать.

Весь Колькин план был сплошным пшиком. Всё, что он говорил, не имело никакого смысла. Это было какое-то шулерство с колодой расцвеченных слов, которые он быстро перетасовывал, создавая видимость плана. Трудно было поверить, что это тот самый Колька, который блистал интеллектом и потрясал игрой на фоно. Закралась мысль о том, что он так же жульничал, изображая из себя пианиста. Кто знает? Может, незаметно включал запись, а сам едва касался разбитых клавишей?

– Сыграй, – прервав его на полуслове, потребовала я.

Он удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидая такого поворота.

– Давай, давай, – повторила я, открывая крышку и усаживаясь рядом с ним.

Колька пожал плечами и взглянул на клавиатуру.

– Ну? – грозно подтолкнула я его.

Колька кивнул, и на моих глазах его пальцы начали реанимировать мой замкнувшийся в себе инструмент, из которого извлекали звуки все, кому не лень, включая маму, её друзей и даже кошку, изредка пробегавшую по клавиатуре. Пианино некогда затаскивали в мою комнату здоровенные грузчики по неимоверным изгибам нашей дряхлой лестницы. В какой-то момент они упёрлись в один из углов и уже не могли оттуда выйти вчетвером с инструментом. Они снова снесли его вниз, сказав, что ничем больше помочь не могут, и мама забилась в истерике, потому что уже подкрадывались сумерки, а других грузчиков не было. И тогда она просидела всю ночь на лестничной клетке, охраняя бандуру, как окрестила старое пианино соседка, бандуру, которую не могли занести четверо здоровяков и которую не унесли бы никакие ночные воришки. Но только не в Одессе! Потому что если бы ночными воришками оказались те же грузчики, что бросили пианино в парадном, то они могли бы с лёгкостью всё обтяпать.

На следующее утро маме посоветовали других грузчиков, и когда те пришли, она чуть в обморок не упала, потому что, во-первых, их было всего двое, а во-вторых, они были ей по пояс. Но мама была так измучена бессонной ночью, что махнула на всё рукой. Вопреки ожиданиям внос бандуры произошёл настолько легко и быстро, что, когда пианино оказалось в моей комнате, мама подумала, что это ей снится.

Конечно, после такого бравурного финального аккорда пианино ожидало от меня гораздо большего. Но всё, что я могла ему предложить, это унылые гаммы со спотыкающимися пальцами и ненавистные этюды для Доски почёта в музыкальной школе. И только с приходом Кольки все эти хождения по мукам оправдали себя и моё многострадальное пианино наконец-то увидело небо в алмазах.

Когда Колька доигрывал сонату Моцарта, в комнату почти ворвалась соседка. Она, наверное, подумала, что свершилось чудо и гаммы подействовали…

С тех пор Колька захаживал ко мне.

В школе всё шло своим чередом. Колькин репертуар разрастался, и он по-прежнему собирал публику в коридоре. Как-то в разгар какого-то неимоверного пассажа Дебюсси, которым Колька щеголял уже несколько дней подряд, в коридор завалил тот самый отпетый хулиган из 5-го «В», который в младших классах еле выдрался из лап Колькиной мамы. Он подрос и обнаглел и уже не вызывал ни у кого прежнего сочувствия. Теперь каждый втайне мечтал видеть его избитым и ползающим в пыли, как червяк, но никто не отваживался вступить с ним в поединок. Завидев его, все быстренько расступились. Отпетый прямиком направился к Кольке и со всего размаху трахнул кулаком по клавиатуре. Бедный инструмент зашатался и задребезжал. Все ахнули.

Колька во мгновение ока оказался лицом к лицу с обидчиком. Отпетый размахнулся, метя Кольке в висок, но тут же шлёпнулся на пол с таким грохотом, будто на нём были рыцарские доспехи. Никто ничего не понял. Всё произошло настолько стремительно, что восстановить последовательность движений можно было бы только на очень замедленном видео. Отпетый поднялся со зверским лицом, кинулся на Кольку головой вперёд, метя в живот, но, каким-то образом перевернувшись и перелетев через Кольку, снова оказался на полу. На этот раз он уже не вскочил на ноги, а продолжал глазеть на Кольку – инерция мысли всё ещё несла его вперёд, тогда как тело уже потеряло точку опоры. Самбо! Это было самбо, как сообразили в этот миг присутствующие. Но когда Колька сумел выучиться этим приёмам и овладеть ими с той же виртуозностью, что техникой игры на фортепиано? Третьей попытки не последовало. Отпетый, кряхтя, поднялся с пола и стал пробираться сквозь строй глазевших. Никто уже и не подумал расступиться.

Про себя я сравнивала Кольку с Пьером Безуховым. На «Войну и мир» я наткнулась на нашей книжной полке в десять лет и втайне зачитывалась ею, предпочитая задачкам о двух пешеходах героев Толстого. Задачки учили неизвестно чему, а Толстой учил жизни, в которой многое скрыто от глаз. У Толстого скрытое вырастало в целый мир невидимых страстей, желаний, стремлений и сомнений. Пройдя эту увлекательнейшую школу внутренних монологов, я пыталась перенести свой опыт на родителей, соседей и одноклассников. И мне это удавалось. К примеру, когда мама приходила с работы и грозно наступала на беспорядок в доме во главе со мной, я тут же прочитывала в этом Кутузова и мгновенно капитулировала. Только в Колькину психологию проникнуть было невозможно. Он был непостижим. Но чисто внешне его можно было описать в тех же терминах, что Наташа Пьера: синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный. Поскольку к Пьеру я относилась с сочувствием, это помогло укрепить наши отношения с Колькой. Разбились они только тогда, когда Колька из Пьера пожелал преобразиться в Пьеро.

Как-то на большой перемене, когда я направлялась со всеми в концертный предбанник, где Колька уже готовился к выступлению, ко мне подошёл Парибон и, хмыкнув, спросил:

– Колька тебя что, домой провожает?

Я остолбенела. Мысль о подобных отношениях с одноклассниками не приходила мне в голову вплоть до четырнадцати лет, пока не появился Сабоня. А на то время мне было всего двенадцать.

– С чего ты взял? – с неприкрытой угрозой спросила я, понимая, что очередная дуэль с Парибоном не за горами.

– Ни с чего. Он сам всем рассказывает, как домой тебя провожает, как дома у тебя бывает.

– Не провожает, а просто идёт со мной рядом. И не бывает, а просто приходит по делу, планы общие обсудить.

– А он говорит, что провожает. Всем говорит.

Концерт на сей раз прошёл без меня. После уроков, когда Колька подошёл ко мне, я спросила его в лоб:

– Ты что, говоришь всем, что домой меня провожаешь?

У него забегали глазки, он покраснел и замялся.

– Больше, чтоб не приближался ко мне, ясно?

И Колька больше не приближался.

Какое-то время он ещё давал концерты в коридорчике, но я не появлялась, и концерты вскоре прекратились.

Каля по-прежнему колебалась уже изрядно налившимися формами у доски, и Колька методично писал ей даты на бумажках. К восьмому классу она так расцвела, что это уже перерастало в скандал. Поклонники её старшей, всё ещё незамужней сестры пытались переметнуться к Кале, но грозный рык её кулакастого бати отбросил их далеко за порог дома. В восьмом классе Калю предупредили, что пора подумать о будущем, она покорно стала готовиться в училище, и в девятом Кольке уже некому было помогать.

С исчезновением Кали и Колька постепенно растворился и вскоре совсем исчез из виду, как в самом начале его пребывания в школе. После окончания школы, спустя годы, его видели в МИДе, куда его взяли ещё до получения диплома за неординарные способности. Женился ли он к тому времени, неизвестно.

Калю всё-таки удалось впихнуть в медучилище не без помощи её старшей сестры, ставшей стоматологом. Она удачно вышла замуж, родила двух девочек и работала в больнице. На десятилетие окончания школы она пришла со своим очаровательными дочками, которых вскоре забрал муж, чтобы она могла пообщаться с бывшими одноклассниками. Никто не ожидал, что Каля придёт – никого из тех, что ушли после восьмого класса, на праздновании не было.

Каля восхитила всех, в том числе и учителей. Материнство укрупнило её формы, придав им благородства, и вся она излучала тепло и добросердечность. Все обступили её, поздравляли и расспрашивали о том, как ей работается. Поначалу она отвечала односложно, а потом, поколебавшись, как некогда у доски, достала из сумочки аккуратно сложенный листок бумаги и поведала такую историю.

Как-то раз к ним привезли пациента, он уже не вставал с носилок. Каля, взглянув на доходягу профессиональным взором, стала записывать данные в его карточку.

– Фамилия, имя и отчество, – сказала она, держа ручку наготове.

– Это я, Коля. Коля из «Б» класса, – с трудом сказал больной.

Каля выронила ручку.

– Коленька… Коленька, – подскочила она к нему, вглядываясь в эти исхудавшие до неузнаваемости черты. – Как же так, Коленька? А где твои очки? – воскликнула она ни к селу ни к городу и тут же раскаялась.

Колька усмехнулся:

– Они мне уже не нужны. Зрение наладилось.

Каля всхлипнула.

Он похлопал её по руке:

– Ничего. Это пройдёт.

Он запретил впускать к себе в палату кого-либо. Только матери всё же удалось прорваться к нему, и она бросилась на колени перед кроватью, обхватив его испаряющееся тело, как тогда, в школе.

– Коленька, Коленька, – стонала она. – Мальчик мой. Не отдам. Не отдам!

Когда вошли санитары, чтобы забрать её, она вцепилась в край кровати и запричитала:

– Не подходите, не подходите! Не отдам!

Каля ревела, а Колька закрыл глаза и ждал, когда всё закончится.

На следующее утро, когда Каля навестила его, он дал ей записочку. Там его слабой рукой были выведены две даты через чёрточку. Одна из них была годом рождения, а вторая – датой текущего года.

– Что это? – спросила Каля, похолодев.

– Так, две даты, не имеющие исторического значения, – прошептал Колька. Потом обвёл глазами палату, произнёс: – И я там был. – И выдохнул оставшуюся жизнь.

Всем хотелось немного побыть Прытковой. Во-первых, она быстрее всех бегала. Не бегала, а летела над старым паркетом, над лестницей, над школьной жизнью, запертой в классах.

– Кто у нас тут лёгкий на ногу? – спрашивала Сусанна Ивановна, и все сразу понимали, что речь о Прытковой. – Давай, Прыткова, сбегай в учительскую и возьми мои очки со стола.

И Прыткова взмывала с парты и неслась.

Вслед ей неслись мысли Чебурека, который, наверное, представлял, как они несутся вдвоём, и кружат над столом с очками, и выпархивают в окно, а там…

– Чебурек, ты чего? – толкал его локтем Юрка.

– Да ничего, – вздыхал Чебурек.

К тому времени очки уже сидели на носу Сусанны Ивановны, а Прыткова уже сидела за партой.

До Чебурека никому дела не было, а вот Прыткова занимала всеобщее воображение. Как это у неё получалось, преодолевая силу трения, скользить мимо парт и по изгибам школьных лестниц, ни разу не оступившись?

Прототип Прытковой я нашла у Толстого. У Толстого можно найти всё. Как в книге жизни. Ну, вот, пожалуйста: черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка. Прыткова была голубоглазой, но ведь и Людмила Савельева, игравшая Наташу Ростову, была голубоглазой! А так всё сходилось.

Прыткова сразу усекла про Наташу и стала усиленно подделываться под неё. Это окончательно свело Чебурека с ума. В особенности когда она пригласила всех к себе на день рождения и закружилась в вальсе с большой, подаренной родителями куклой, хохоча на манер юной Наташи Ростовой в исполнении Савельевой. Чебурек фильм вряд ли смотрел и поэтому вообще потерял пульс. Прытковой же его реакция была по барабану. Она просто хотела первенствовать. Ни в чьём внимании она не нуждалась. Она могла бы быть вполне счастлива с золотым кубком по лёгкой атлетике или с большим зеркалом в бронзовой оправе.

– Прыткова!

И она подскакивала с места, искрясь, готовая бежать за очками, журналами, учебниками, указками и бог весть ещё чем. Что за пружина такая была в Прытковой, разгадать никто не мог. У Тоньки Минской, например, были самые красивые в классе ноги, но бегать, как Прыткова, она не могла. А почему? Да потому что всё должно было быть по справедливости – кому ноги, а кому талант их передвигать. И потом, если бы талант вместо Прытковой достался Минской, то все бы думали, что дело в ногах, и никто бы ни к чему не стремился. С Минской было достаточно и того, что у неё был талант закидывать нога на ногу. Это было грандиозно. До ног же Прытковой вообще никому не было дела. Ну при чём тут ноги, когда у тебя крылья!

Прыткова была самодостаточна и эгоцентрична. Она пошла в своего отца. Когда тот приходил в школу, вокруг него хороводом кружили учительницы. А он только широко улыбался и ждал, пока Прыткова застегнёт портфель и поправит колготки. Поэтому, когда однажды, уже в десятом классе, Прыткова безумно влюбилась в какого-то мужика, который был старше её на десять лет – и притом в разводе и с детьми, – никто ничего не понял. По нашим представлениям, Прыткова могла влюбиться только в того, кто носил бы её на руках и ждал бы, пока она приземлится из очередного полёта.

Родители сразу отказались от Прытковой. Её выгнали к бабушке, где она начала сереть и худеть. Чебурек попробовал подставить ей своё плечо, но её от него просто тошнило. А Чебурек, между прочим, был парень видный. Голубоглазый, блондинистый, атлетичный. Но нет, Прыткова летела к другой судьбе, как бабочка на огонь. И обожглась.

На пятилетие окончания школы она явилась какая-то ободранная, с потрескавшимися руками и обветренными губами. Никакого полёта в глазах. Оказалось, что она только что с Севера, прилетела на могилку к бабушке. На Севере она жила в какой-то глуши, в съёмной хибаре, со своим суженым, куда не долетали звонки его жены. Он рубил лес, а она таскала ведра с ледяной водой, печь топила, кашу варила. Прыткова не жаловалась. Она просто ввела всех в курс своей жизни. Мать по-прежнему не пускала ее на порог. На этом месте Прыткова вздохнула.

Мы смотрели на неё, как она из поддельной Наташи Ростовой превратилась в реальную декабристку, и только жалели, что Чебурека не было с нами. Может, он, увидев её такой, разлюбил бы её наконец. А Чебурек вообще понятия не имел о том, что Прыткова заявилась. Он давно забил на все школьные встречи, начал жить с одной резвой женщиной и в этот самый вечер пришёл домой с работы (он устроился грузчиком в порту), хряпнул водки и завалился спать. Ночью ему, как всегда, снилась летящая Прыткова. Обычно, когда она удалялась, сон уже не мучил его, и он спал до утра без сновидений. На сей раз было по-другому. Достигнув той точки взлёта, на которой она начинала таять, Прыткова вдруг обернулась и так глубоко посмотрела в него, что он очнулся и не мог уже уснуть до утра.

До конца дней Чебурек пытался разгадать значение этого сна, но ему это так и не удалось. А мы договорились никогда ему о приезде Прытковой не рассказывать.

В октябрята принимали хорошо, приятно. И звёздочка была красивая, с портретом внутри. Точно такого же ангелочка я впервые увидала на бронзовой лепнине, что на печке у моей подруги детства Идочки из Молдавии. Ещё тогда херувимчик заворожил, и сколько потом меня ни пытались убедить, что на звёздочке был вовсе не он, я так и не поверила. Жаль было, когда звёздочку с херувимчиком поменяли на галстук. То есть галстук тоже ничего – красный, на чёрном выделялся, но со звёздочкой ни в какое сравнение не шёл.

В восьмом классе к нам привели райкомовского работника и сказали, что он будет теперь заведовать комсомольской жизнью школы. Работник созерцал нас из-под полуоткрытых век, пока директриса его представляла, а потом посоветовал подумать о вступлении в комсомол пораньше.

– У вас тут есть хорошие ученики. – Он назвал Дашу Мороз, Янку и меня. – Приходите на наше комсомольское собрание, познакомитесь с комсоргами!

Если бы нас попросили описать Крищенко, то большинство сошлось бы на эпитете «матёрый». За партой он сидел один и так, словно подгребал её под себя. Его локти лежали на всей поверхности, рассчитанной на двоих, а сиденье он занимал только своё, так как был хоть и плечистым, но поджарым. Синеокий, златогривый парубок мог бы вскружить голову любой старшекласснице, но никто из наших взрослеющих девиц не положил на него глаз. Наоборот, Крищенко не вызывал ни малейшего интереса. Он словно был вытесан из дерева, и дубовость настолько проступала наружу, что даже никто из мальчишек не пытался с ним подружиться.

Во время урока Крищенко сидел, опустив вихрастую голову долу и опираясь кулачищами о парту. Какие вихри кружили в его голове, никто не знал. И так бы и ушёл он из истории, если бы вдруг не запала на него одна малолетка из седьмого класса.

Бублик была из неблагополучной семьи, и вид у неё был какой-то сиротский. Когда она впервые заглянула в наш класс после уроков, никто и близко не поставил её рядом с Крищенко. Но оказалось, что именно его она и дожидалась. Может, это внимание, с которым мы поглядывали на гостью у дверей, так подействовало, только Крищенко не ответил на радостную улыбку девочки. Он, не спеша, собрал свои вещи в портфель и угрюмо вышел из класса. Бублик последовала за ним. Они молча прошествовали по коридору к лестнице, и впечатление было такое, словно Бублик собиралась понести его портфель.

– Ну как вам эта детка? – спросила Курица.

Мы с Риткой только плечами пожали. А что тут можно было сказать? Детка как детка. Худенькая, неприметная.

Но Курица не успокаивалась:

– Нет, вы только посмотрите! Она его прямо глазами поедает. Проходу не даёт. Дура малолетняя!

– А тебе-то что? – рассердилась Ритка.

– Как что? – Курица обиженно заморгала и ещё больше нахохлилась.

Но доводов никаких в свою пользу не привела.

Если в девятом классе появляется новенькая, да ещё и хорошенькая, то дальнейшее прочитывается без труда. Мальчишки будут скручивать головы во время урока, подмигивать и лыбиться, тупо заигрывать на переменках, ну и всё в том же духе. Девчонки, наоборот, будут долго присматриваться к новенькой, скрупулёзно обсуждать её между собой и пытаться понять, впишется ли она в общую компанию. Дальнейшее будет зависеть от новенькой.

Сероглазая новенькая на всё это шебуршение вокруг себя не обращала никакого внимания. На уроках она сидела, старательно выводя задание в тетради или внимательно слушая объяснения учителя, а у доски вела себя застенчиво, хотя урок всегда знала твёрдо и отвечала без запинки. Она явно старалась не выделяться, и к ней, наверное, скоро бы привыкли и перестали замечать, если бы не её фамилия.

Когда она появилась в классе, учительница представила её:

– Знакомьтесь, это наша новая ученица Анна Грехова.

Грехова опустила глаза и заняла своё место.

В классе прошёл шепоток.

В сочетании со скромным поведением, пепельными локонами и тонкой талией эта фамилия только утроила интерес к новенькой.

Грехова существенно отличалась от всех нас. Во-первых, она приехала из Германии. По этому случаю, когда она получила свою первую пятёрку за блестящий ответ у доски, продемонстрировав глубокие знания в литературе, Зелинский прокомментировал:

– Он из Германии туманной привёз учёности плоды!

– А дух? – поинтересовался Сокол.

– Пылкий, – заверил Зелинский. – Но довольно странный.

Мальчишки заулюлюкали. Сусанна Ивановна погрозила им пальцем, подавляя улыбку:

– А ну цыц! Распетушились тут, любители Пушкина.

Грехова тихо села на место, не глядя ни на кого, и было не ясно, понравилась ли ей эта импровизация или нет.

Во-вторых, отец Греховой был военным в каком-то высоком звании. Возможно, это отразилось на поведении Греховой, которая железно выполняла все распоряжения учителей, не отступая от школьного распорядка ни на йоту.

И, в-третьих, у Греховой была своя комната. Такой роскоши не было ни у одного из нас.

– Ну я понимаю ещё отдельная кухня, но чтобы отдельная комната! – не могла успокоиться Феля всю дорогу после посещения Греховой.

К Греховой мы заявились, чтобы пригласить её отпраздновать Восьмое марта у Фели дома. Грехова открыла нам двери в каком-то длинном шёлковом халате неимоверной красоты, который подчёркивал её грешные формы, и пригласила войти, извинившись за беспорядок.

Порядок там был идеальный, с нашей точки зрения. Застала бы моя мама такой беспорядок, нечаянно нагрянув с работы раньше, я бы уже ходила в героинях до конца недели.

– Наверное, у неё тетрадка лежала повёрнутой не в ту сторону, – хихикнула Феля, пока Грехова вышла, чтобы принести нам чаю.

Чаю мы, честно говоря, не хотели, но это была единственная возможность посидеть у Греховой и понять, что она за штучка.

Когда Грехова заявилась с подносом, на котором стоял чайник с чашками, мы не пожалели, что не отказались от угощения. К чаю прилагались неимоверной вкусноты варенье в хрустальной пиале и ломтики лимона на крохотном фарфоровом блюдечке.

– Это твоя мама варила? – поинтересовалась Феля, попробовав варенье.

– Нет, это мы из Германии привезли. Вы ешьте, ешьте, у нас много разных сортов.

Такое гостеприимство нам пришлось по душе.

– Ну как там, в Германии? – осведомилась Феля, прихлебнув из чашки. – Лучше, чем у нас в Одессе?

Грехова покраснела:

– Да нет, что ты, совсем не лучше…

– Лучше, лучше, я же вижу, – подмигнула Феля, подкладывая себе варенья.

– Ничего не лучше, – совсем растерялась Грехова.

– Да ты не боись, мы никому не скажем, мы же сами немцы, – окончательно развеселилась Феля. – Ну, то есть из немецкой спецшколы. Будем хорошо учиться, и нас зашлют в Германию.

– Мы вот зачем пришли, – вклинилась я в разговор, чтобы не уходить далеко в сторону. – Мы хотим пригласить тебя на Восьмое марта. Сбор у Фели часов в пять. Придёшь?

– Можно принести с собой варенья, например, – прибавила Феля. Грехова заёрзала на стуле:

– Ой, нет, меня родители не отпустят. А варенье я и так дам.

– Да мы же не из-за варенья! – изобразила благородное возмущение Феля.

Грехова снова покраснела:

– Я не имела в виду ничего обидного.

– Ладно, давай варенье! – поспешно сказала Феля. – Я домой отнесу сегодня и в буфет поставлю. А вдруг тебя родители отпустят? Придёшь и будешь своё варенье лопать.

Мы допили чай и распрощались с Греховой.

– Феля, ну что с тобой такое? – прошипела я, пока мы спускались по лестнице с банкой абрикосового варенья. – Зачем ты это варенье у Греховой взяла?

– Так она ж дала!

Я махнула рукой. Продолжать было бесполезно.

Седьмого марта мы явились в школу с небольшим опозданием, чтобы дать мальчишкам возможность разложить все подарки. В этот день девочкам разрешалось приходить позже.

Больше всех подарков навалили Греховой.

– Вы что, поехали? – заорала Курица, завидя заваленную подарками парту Греховой.

– Так она ж новенькая, пусть порадуется, почувствует себя как дома, – усмехнулся Зелинский.

– Откуда ты знаешь, как она чувствует себя дома? – не унималась Курица. – Может, дома её вообще держат в ежовых рукавицах.

– Тем более.

Тут появилась Грехова, и все замолчали. Она подошла к своей парте и растерянно посмотрела на горку с коробками и открытками.

– Ой, спасибо, – сказала она, краснея. Но к подаркам так и не притронулась до конца уроков. Она сидела одна, и подарки заняли ровно половину парты.

Ритка – молчунья, сфинкс, загадка без разгадок, вещь в себе. Глубокая, как земля, полная внутренних переплетений. В ней свищут калмыцкие степи, хранят свои тайны корни и травы. Я – гром, дождь, ураганы и солнце. Во мне если ясно, то ясно, если пасмурно, то пасмурно. Небу без земли одиноко, а земле без неба пусто. Только так и можно понять нашу дружбу. Отношения с другими выстраивались более конкретно. Феля, к примеру, была для приключений, Курица – для конфликтов, Янка – для подготовки к контрольным и экзаменам, а вот Ритка – для того, что не описать словами. Если вспомнить по отдельности, то ничего особенного. Я спрашиваю о чём-то, она молчит, и тут-то всё и начинается. Как в хорошей книге, которая состоит из подтекстов.

…Летний вечер, мы бредём по дачному посёлку, фонари покачиваются, тени такие длиннющие. Каникулы, море, дачка на склоне. Одесские дачи. Сейчас многие из них просто роскошны. Не дачи, а целые виллы. А тогда… Тоже роскошны, только в рамках прежних стандартов. Иметь дачку уже было роскошью, даже съёмную. Вообще же, дачная жизнь течёт размерено, если, конечно, без наплыва друзей и родственников. На море – с моря, поспали – поплавали. Единственная дача, которая впечатлила габаритами и событийностью, это дача Ковалевского, куда меня ещё в шестом классе пригласила Тата Янова. Мы дружили с детства. Её мама была лучшим педагогом в знаменитой школе Столярского, а дочь – звездой с большим будущим, которое ей пророчили ну просто все. Я отправилась с неохотой, ожидая увидеть небольшую душноватую хибарку, и была просто потрясена, оказавшись в особняке, утопающем в зелени. Оказалось, то дача Ковалевского – это не одна дачка, а целая улица соседствующих дач и ещё район между Большим Фонтаном и Черноморкой. Тата щеголяла в белом махровом комбинезончике с Толчка, играла в бадминтон с кавалерами, которых у неё была уйма, дефилировала по пляжу в открытом купальнике непостижимой привлекательности. А я сидела на подстилке и следила за реакцией мужчин на точеную фигурку подруги.

Риткина дачка ни в какое сравнение не шла с дачей Ковалевского. Зато там было как дома. Не нужно было напрягаться по поводу внешнего вида, да и вообще не нужно было напрягаться. Весь день валялись на песке, иногда заходили в воду. Какой-то девятиклассник из Киева бренчал ластами и маской у нас над головами. Наконец уломал пойти вместе поплавать. Мы погрузились в воду, она слегка зашипела от жара наших тел, побарахтались, посмотрели, как мальчик юлил вокруг нас в своих ластах, и вышли на берег.

Только плюхнулись на подстилку и начали ловить кайф от обсыхания, как над нами нависла туча в виде головы его разъярённой мамаши.

– Девочки, сколько вам лет? – яростно выкрикнула она.

Мы синхронно открыли глаза и, ничего не понимая, выпалили в унисон:

– Шестнадцать!

Она оторопела на секунду. Но всё-таки сказала заготовленное:

– А моему мальчику только пятнадцать! Не подходите к нему!

И тут же смылась.

Мы снова закрыли глаза.

– Ты поняла, чего она примахалась? – спросила я.

– Нет, – ответила Ритка.

– И я не поняла. Возраст ей наш нужен был…

Ритка хмыкнула:

– Конечно, смотримся мы роскошно, такие наяды у них в Киеве точно на песках не валяются, но надо же в руках себя держать!

Мальчик вскоре вылез из воды, снова подошёл к нам и стал капать ластами на подстилку.

– Отойди, – сказала Ритка. – Не видишь, ты нам солнце загораживаешь.

Мальчик бросил ласты на песок и сел чуть поодаль.

– Ну, чего? – спросила Ритка, не открывая глаз.

– Ничего, просто так, – сказал мальчик.

– Сиди, ладно. Только нам не мешай.

Мальчик вздохнул и больше не мешал. Он просидел с нами, пока его мама не стала собираться домой.

– Мы ещё увидимся? – спросил он нас.

– Увидимся. Иди давай, – сказала Ритка.

– Спасибо. Хорошие вы девчонки!

Он взял свои ласты и поплёлся за мамой.

– Завтра пойдём на другое место, – сказала Ритка, когда он отошёл.

Я кивнула.

Какое-то время мы смотрели, как снижалось солнце над водой и она местами становилась бордовой.

– Пора, – сказала Ритка.

На даче уже пахло обедом. Что-то булькало в кастрюльках, разносился запах свеженарезанного зелёного лука с редиской.

– Девочки, мыться и за стол, – скомандовала тётя Ганна, Риткина мама. – Борщ уже выключаю, картошка доваривается. Пока сядем, будет готова.

Мы смываем с себя море в дворовом душе, насухо вытираемся и надеваем одежду, которая не обвалялась в песке.

Стол накрыт, жар от борща такой же, как от наших тел. Меньше всего хочется есть горячее, но, во-первых, нельзя обижать тётю Ганну, а во-вторых, после моря аппетит зверский.

– Я вам сейчас холодной сметаны положу, она борщ остудит, – словно читает наши мысли тётя Ганна.

Она достаёт из холодильника стеклянную банку с базарной сметаной. Банка тотчас туманится от испарений, исходящих из кастрюли. Так и хочется приложить к ней щеку или лоб.

Тётя Гана берёт большую ложку и накладывает нам в тарелки сметану поверх борща. Борщ аж вздрагивает от соприкосновения с холодом.

– Как же вкусно! – говорю я, зачерпнув ярко-красную гущу с белоснежным сметанным облаком поверх.

Ритка улыбается с прищуром:

– У мамы всегда вкусные борщи.

А тётя Ганна тем временем нарезает чёрный хлеб с чесноком и посыпает солью:

– Ешьте, ешьте.

После такого уже и картошка не полезет.

– Мам, давай картошку назавтра, а то мы сейчас лопнем, – говорит Ритка.

– Назавтра так назавтра, – соглашается тётя Ганна. – Днём поедите.

Мы встаём из-за стола.

– Пройдёмся немного? – спрашивает у меня Ритка.

Я киваю.

– Идите, идите, я тут посижу на ступеньках, – отвечает тётя Ганна, доставая папиросу. Курить папиросы – это её фронтовая привычка, хоть врач давно уже велел ей переходить на сигареты с фильтром.

Мы идём по улице, фонари слегка покачиваются, как шлюпки на волнах.

– О чём ты думаешь? – спрашиваю Ритку.

Она чуть улыбается. Догадайся, мол, сама. И я начинаю догадываться – и догадываюсь до того, что вижу, как мы идём с ней по жизни, как эти две длиннющие тени, и дача уже позади, и много ещё чего позади, а мы идём и идём, будто и впрямь в будущее можно вот так запросто притопать.

Улица заканчивается пустырём, и мы поворачиваем и возвращаемся на дачу.

Вокруг дачи уже совсем темно. И море внизу тоже тёмное.

Тётя Ганна всё ещё сидит на ступеньках.

– Даже не верится, что это наше последнее школьное лето, – вздыхаю, присаживаясь возле неё.

– Ну какое там последнее! Скажешь тоже! – откликается тётя Ганна, закуривая очередную папиросу. – Вот у нас было действительно последнее, когда война началась. Потом уж не до лета было все годы.

Мы с Риткой только переглядываемся. Досталось же людям такое! Война для нас – это что-то из фильмов. Мы не из военного и даже не из послевоенного времени, как Риткина старшая сестра. Наше время – время пляжей, качелей и каруселей, время мороженого и детских сказок, время яркого праздничного города, живописных прилавков на Привозе и анекдотов.

– Даже не представляю, как люди со школьной скамьи воевать шли, – говорю.

– Никто не представлял. А вот пошли. Кто со школьной скамьи, кто с университетской. По-разному было. Да.

– Мама, расскажи про чёрную женщину, – просит Ритка, усаживаясь на ступеньку рядом.

– Какую ещё чёрную женщину? – спрашиваю, взглянув на тётю Ганну. Вроде бы фронтовичка тётя Ганна страшилками не славилась.

– Мам, ну расскажи, ну! – дёргает её за рукав Ритка.

– Не нукай. Разнукалась. – Тётя Ганна тушит окурок в баночке с водой.

– Расскажите. Интересно же, – присоединяюсь к Риткиной просьбе, видя, что тётя Ганна склоняется на уговоры. – Это о привидении, что ли?

– Можно и так сказать, конечно. – тётя Ганна задирает голову и смотрит на звёзды. – Небо очистилось. В привидения я не верю, но объяснить некоторые вещи до сих пор не могу. Вообще на войне много всяких странных случаев было, и не только со мной. В тридцать седьмом году отца моего, Риточкиного деда, посадили, а мама оставила нас с братом у сестры и отправилась к мужу на Север на вольное поселение, чтоб рядом быть. Нас, как прослышали об этом власти, тут же в детдом упекли. Меня в один, брата – в другой. Тяжело нам было. Сначала с родителями расстались, потом друг с другом. Да. Со временем мама всё же сумела забрать нас к себе, у неё уже работа была, комната, так что предъявила справку и заполучила нас обратно. И жили мы в поселке рядом с лагерем до самой войны. А как война началась, я сразу же на фронт и попросилась. Радисткой. Мама волосы на себе рвала, умоляла. Но разве меня остановишь? Я, как танк, выберу направление и напролом. Да. Но провоевала я совсем недолго, до сорок второго. Как-то во время боя связь повредило, и я поползла, чтобы наладить её. Провода нужно было соединить.

Доползла под разрывы снарядов, во рту зубами зажала то, что для соединения проводов требовалась. Подползла, всё соединила, и тут в меня снаряд попадает. Прямо в живот. Глубокое полостное ранение. Ничего не помню, ни как меня с поля вытащили, ни как в госпиталь отправили. Впала в кому сразу же и пролежала в ней месяц, а то и больше. И вот что дивно – все думали, что я ничего не чувствую, а я всех сверху видела и слышала. Представляете? Вот как смотрю сейчас на это небо, звёзды вижу, так и палату свою с медперсоналом видела. При этом ещё и каждое лицо, каждую деталь. Чётко так! И кто что говорил, слышала, и как приговорили меня к скорой смерти, как не верили, что приду в себя. Никто не верил, только всё ждали, пока дыхание остановится. А оно не останавливалось. Помню, форточка там была возле моей постели. Я как насмотрюсь на них, наслушаюсь, устану, так в неё и вылетаю. Парю себе в полной синеве – тихо, благодать. Такого здесь не испытаешь. И так легко мне становилось, так хорошо, что и возвращаться не хотелось.

Но всё-таки возвращалась, и сразу тяжесть такая на грудь наваливалась. Стала я всё чаще отлетать, и потом вдруг в какой-то момент, словно что-то во мне сказало, что это я в последний раз вылетаю, и если захочу вернуться, то уже не смогу. Я помедлила и осталась. И тут же в себя пришла. Вижу над собой все знакомые мне лица, хоть раньше никого из них не встречала, и сразу по имени каждого называю. Медперсонал оторопел. Откуда, мол, ты знаешь, как кого зовут? А врач мне при выписке признался, что много таких случаев слышал от тяжелораненых.

Она с наслаждением затянулась.

– А чёрная женщина? – спросила я.

Ритка одёрнула меня:

– Подожди, не дошли ещё.

– Да, не дошли. Это только зачин был, чтоб понятнее стало, как я оказалась в тех местах, куда чёрная женщина пришла. Ну, вот. После ранения меня демобилизовали. Врачи сказали, что детей иметь я никогда не буду. С этим и вернулась на Север к родителям, поначалу ничего им об этом не рассказав. Радости их не было конца. Вечером сели чай пить, и я призналась матери, что внуков не будет. Думала, заплачет, а она только рукой махнула – мало ли что врачи говорят, они знают только то, что выучили. Погоди ещё, забеременеешь, Бог даст. Ну и, как видите, права оказалась. После войны Жанночка родилась, а потом и Ритка, как подарок, появилась. Ну, вот. В посёлке нашу семью хорошо знали и любили и сразу с работой помогли. Устроилась я на выдаче продовольственных карточек. Работа ответственная, тяжёлая. Всякий раз смотреть, как голодные люди в очереди стоят, ждут карточек, не большая радость, скажу я вам. На Севере с едой всегда тяжко было, а тут ещё война. Как-то пришла я домой совершенно изнеможённая. Еле чай допила. Рухнула на койку и провалилась. И снится мне сон. Приходит ко мне женщина, вся в чёрном, смотрит так пристально в глаза мне, словно гипнотизирует. Я спрашиваю, что ей надо. А она отвечает, что карточки, мол, продуктовые у неё украли, детям есть нечего, и просит меня дать новые карточки, которые ей положены только в следующем месяце. Не просит даже, а как будто внушает мне. И говорит при этом: «Никого не слушай, меня слушай. Только меня. Если кто захочет тебе помешать, гони его прочь. А я обещаю тебе, что в следующем месяце не приду и никаких неприятностей у тебя не будет. Вот возьми это в залог нашего договора. – И вытаскивает монету. – Бери! Она будет напоминанием о слове, которое я тебе дала». И я проснулась. Сердце колотится, жутко стало, будто всё на самом деле произошло. Тут мама увидала, что я сама не своя. «Что с тобой, – спрашивает, – не заболела ли» Я воды попросила, села на кровать и рассказала весь сон в деталях. Мать перепугалась, стала меня умолять, чтобы я в тот день на работу не ходила. «Этот сон вещий, – говорит. – Сиди дома, не ходи никуда». Чуть ли не дверь собой загораживает. Тут во мне упрямство взыграло, словно кто-то на пружину какую-то нажал. Я вскочила с постели, собралась быстро и к выходу направилась. А что вы хотите? Молодая была, фронтовичка притом. А мама, как сейчас помню, хвать меня за руку, силой к столу усадила, сама напротив села и говорит: «Иди, коли решила, но помни одно – что бы там ни было, кто бы и как тебя ни упрашивал, не смей выдавать повторно карточки никому. Слышишь? Не смей. Никому. Заклинаю тебя». Страшно так сказала, сильно – за-кли-на-ю. До сих пор звучит у меня это её за-кли-на-ю. И не зря заклинала: за повторную выдачу карточки могли ведь и посадить или вообще отдать под трибунал. Так я и пошла на работу с её заклятием в ушах. День прошёл как обычно – люди, выдача, дети под окнами галдели. Никаких происшествий не было. «Ну, вот и всё, закончился этот треклятый день», – сказала я себе, когда все стали расходиться по домам. Дождалась, пока все выйдут – у меня ключи от офиса, по уставу должна была дождаться, чтоб никого не было, – закрыла ставни, взяла ключи, и тут… В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, толкнули её. На пороге появилась женщина.

Она была одета в чёрное, точь-в-точь как в том сне. У меня ноги подкосились. Вот-вот сознание потеряю. А она словно учуяла моё состояние – дверь за собой закрыла и впилась в меня взглядом. Ведь точно знала о моём сне! Стоим и смотрим друг на друга. Я даже впала в какое-то оцепенение от её взгляда. Не могу ни рукой пошевельнуть, ни шагу ступить. Наконец она начала приглушённым голосом: «У меня украли карточки. Дети мои голодают, плачут, есть просят. У нас в доме ничего нет. Ни крошки. Выпиши мне карточки, а я обещаю тебе, что не приду повторно просить их в следующем месяце. На, возьми, это будет тебе залогом моего обещания». И протягивает мне монету. Вот эту. – Тётя Ганна достаёт из кармана коробочку и открывает её. – Это та самая монета. Я всегда держу её при себе.

Я ахнула. Ритка внимательно, даже с каким-то удовольствием наблюдает за моей реакцией. Небось сто раз уже слышала эту историю и хочет посмотреть, произведёт ли она и на меня такое же впечатление.

Монета старая, истёртая, не монета, а целая жизнь. Я беру её в руки и внимательно рассматриваю.

– А потом что? – спрашиваю.

– Ну, выписала я ей карточки и после этого никогда её больше не встречала. Вот такая история, девочки. Ну, я пошла спать, – говорит тётя Ганна, забирая монету и закрывая коробочку.

На языке вертятся вопросы, хочется узнать, как баба Геня отреагировала на эту историю, когда дочь заявилась домой с монетой, но тётя Ганна уже ушла.

– Ну и ну! – только и говорю.

Мы сидим на ступеньках и смотрим, как звёзды слетают с катушек.

Ритка достаёт из кармана сигарету из купленной тайком от матери пачки «Родопи», затягивается и становится похожей на тётю Ганну.

– Ритка, что ты думаешь об этой истории?

Она, щурясь, выдувает дым в звёзды и молчит.

– Ну, скажи! Как она могла твоей маме во сне явиться? Что это было? Как ты думаешь, а?

Я почти уверена, что Ритке открыто такое, что словами нельзя выразить. Словами можно только историю рассказать, а вот то, что в ней кроется… В этом разница между мной и Риткой: я всегда хочу постичь всё словами, а Ритка знает, как вслушиваться в неизречённое. Она вслушивается и вслушивается, дымя сигаретой, пока я стараюсь переварить всё, что тётя Ганна рассказала.

Поднимается тёплый ветер с моря. Впереди бархатный сезон, ещё кусочек лета. Нет, конечно, оно у нас не последнее. Просто оно переломное. После него будет какое-то совершенно другое лето, которое больше не приведёт нас в школьный двор, не соберёт, как прежде, в классе. Оно захлопнет перед нами двери школы, разлучит со всем, что казалось навеки, и связь между настоящим и будущим порвётся, как тот провод, который тёте Ганне всё-таки удалось соединить.

Резко, почти ностальгически накатывает воспоминание о прошлом лете. Нет, не о чём-то конкретном, а о том общем ощущении лёгкости и безмятежности, когда впереди был девятый класс и вся большая школьная жизнь ещё не казалась усечённой до одного года. Хоть бы на несколько часов вернуть то ощущение!

Сигарета докурена.

– Ну, всё, спать, – говорит Ритка. – Завтра прямо с утра к морю.

– Может, пойдём на старое место? – спрашиваю, вспоминая о мальчике.

– Зачем?

– Так просто. Жаль мальчишку. Будет ведь нас искать.

– Может, и будет…

Понимаю, что Ритка уже всё решила. Ну что ж, завтра пойдём на новое место, раз так.

Ноябрь погодой не баловал. Ветрено, пасмурно, зуб на зуб не попадал. Серые мешки облаков грозили просочиться дождём, но ветра отгоняли их и насылали туман и изморось на город.

У памятника Неизвестному матросу промозглость была особо ощутима – 21-метровый обелиск возвели на краю обрыва над морем, где беспрестанно кружили ветра.

Парк помрачнел. Голые ветки облетевших деревьев только усиливали ощущение бесприютности озябшей природы в ожидании ещё далёких новогодних радостей.

В один из таких дней перед началом уроков в класс вошла завуч и сообщила, что группа учащихся будет освобождена от занятий на неделю, чтобы нести вахту на Аллее Славы в парке имени Шевченко.

Памятник Неизвестному матросу – место святое для одесситов. Там во все времена присягали в верности городу, его традициям, туда отправлялись почтить память погибших молодожёны. Сразу после загса спешили не в ресторан и не к столу, а на Аллею Славы возложить цветы.

Памятник был поставлен не только погибшим в 1941 году в Григорьевском десанте – первом морском десанте на Чёрном море, задачей которого было совместно с воздушным десантом разгромить группировки румынских войск, движущихся на Одессу с Фонтанки. Задача была выполнена с честью: две румынские пехотные дивизии были разгромлены, и к вечеру 22 сентября линия фронта была отодвинута на 5–8 километров от города.

На четырёх сторонах обелиска четыре барельефа запечатлели четыре героических периода в истории Одессы. Помимо Григорьевского десанта, это ещё и оборона города в апреле 1854 года, во время Крымской войны, когда эскадра союзников, не сумев высадить десант, отступила в Крым, а также восстание на «Потёмкине» в 1905 году и Январское вооружённое восстание 1918 года. Такой историей можно было не только гордиться, но и учиться на ней победоносному духу города.

Дом давно уже хотели бросить, и он это знал. Ночью, когда мама шепталась с отцом о том, как хорошо было бы получить отдельную квартиру на Черёмушках, дом беззвучно рыдал в подушку. Я пыталась убедить его, что это всё неправда, что взрослые всегда так фантазируют, не принимая в расчёт остальных, что ничего не изменится и что у него самое лучшее в мире окно с видом на луну. Дом только безутешно скрипел половицами.

– И чего он скрипит! – шёпотом восклицала мама. – Уснуть не даёт. Завтра на работу.

Ну да, когда нелюб, то всё не так… А мне он был люб, и он знал это и баловал меня то снами, то птицами на чердаке. За это я показывала ему свои стихи. Напишу, положу на подоконник, и ветер странички перелистывает. А к четырнадцати годам стихи вдруг перестали писаться. Что-то в них заклинило. Наверное, переходной возраст у них наступил. Иногда они просачивались тоненькой струйкой из каких-то мелодий, которые я наигрывала, а потом записывала. Получались песни.

От этих песен дому совсем грустно становилось. Он хлопал крышкой пианино и наводил тень на углы. А когда мы однажды вернулись из гостей и мама с восторгом стала вспоминать про раздельный санузел в новой самостоятельной квартире своих друзей, дом окончательно ушёл в себя.

Когда я перешла в десятый класс, свершилось то, чего дом опасался столько лет: мы получили большую трёхкомнатную квартиру в высотке чешского проекта, в которой были все удобства, но не было души. Над головой вместо голубей на чердаке теперь топали соседи, за стеной гудел лифт, но это никого не смущало.

Стихи упорно не возвращались, зато пианино было безотказным. Семь лет музыкальной школы не прошли даром. К тому же мы ещё с Риткой пели в хоре. Голос у неё был чистый, звонкий, звучный. Возьмёт нотку, и она вибрирует, кружит, возносится…

О, сколько раз нас пыталась разлучить злая волшебница по русской литературе Сусанна Ивановна! Но добрая волшебница по истории Лидия Филипповна всегда была на нашей стороне. И она оказалась права. Хоть Ритка и отлынивала от занятий, но лишь потому, что могла отдаваться полностью только любимому делу. Она любила петь, а её большой мечтой было стать хирургом. Нет, не потому, что она в детстве играла в доктора, и не потому, что ей хотелось носить белый халат. Хирургом был её отец, одним из ведущих причём. Как-то вернулся он домой после напряжённого дежурства совершенно измученный. Риткина мама как раз ушла на работу, а сама Ритка была совсем малюткой. Отцу нездоровилось. Он прилёг на кушетку и попросил воды. Ритка попыталась дотянуться до крана, но не смогла. И заплакала. Отец подозвал её к себе, успокоил, попросил просто сеть на пол возле кушетки, взял её за ручку и закрыл глаза. Так она просидела до темноты, вся мокрая, но ручки не отняла. Пришла мать, увидала всю эту картину, бросилась к мужу, но сделать что-либо было уже поздно. Вот так и пошла Ритка по жизни с отцом рука об руку, лелея мечту стать хирургом. Мечта её осуществилась только в Штатах – в Одессе поступить без блата в медицинский институт или даже в медучилище было невозможно. Правда, когда Ритка наконец выбралась из Одессы милой, на хирурга учиться было уже поздновато. Тогда она выучилась на старшую хирургическую сестру, и её взяли в один из крупнейших детских госпиталей Америки.

Я всегда видела Ритку именно такой – верящей в мечту, – и поэтому в школе мы спелись что надо. А если кому интересно, то до сих пор поём. Так вот, однажды перед хором сижу я и бацаю свою очередную «мурку». Ритка мне подпевает. А тут учительница по хору входит. Прислушивается, спрашивает, что это мы поём. Я жмусь, Рит-ка сразу всё выкладывает, и у учительницы вдруг загораются глаза.

– Нет, правда? Это ты сочинила? Да у тебя же талант! Так тебе же нужно поступать в консерваторию на композиторское отделение! Так, слушай меня, я всё устрою. У меня есть связи в консерватории. Я познакомлю тебя с очень известным и просто замечательным профессором по композиции. Я у него на курсе училась. Он высокий профессионал и очень хороший дядечка. Так что будь готова. Возражения не принимаются.

И сразу же родителей в школу вызвала.

Родители переполошись: давно их в школу не вызывали – с тех пор, как мы бойкот классной объявили.

– Ну что ты опять натворила? – спрашивают.

– Ничего я не натворила. Просто песни свои играла.

Они переглянулись и стали решать, как быть – наказывать до или после?

Тут звонок в дверь, и появляется сама учительница.

– Вы простите за нежданный визит, – начала она прямо с порога. – Просто я уже обо всём договорилась. Мне нужно только ваше разрешение.

– Простите, вы о чём? – после некоторого замешательства спросила мама.

– У вашей девочки талант. Понимаете? Талант. Её нужно определить в консерваторию, чтобы она брала частные уроки с профессором по композиции, а когда придёт пора, она будет поступать на композиторское отделение. Профессор нас ждёт прямо сегодня.

– Ты хочешь стать композитором? – удивлённо обернулась ко мне мама.

– Я? Я не знаю…

– Ладно, ладно, там разберёмся, – вмешался отец. – Раз у вас назначена встреча, идите.

И мы отправились на встречу.

Природа спятила. Конец марта, а на улице грязь, дождь, оттепель. Это после недавнего обледенения. Комната во сне вдруг превращается в платяной шкаф, в чьи загробные потемки я отправлялась в детстве в надежде отыскать потайной ход в пространство теней и шорохов. Шкаф остался, воспоминания остались, а детство ушло, и с ним и дом, в котором всё это жило. Теперь другой дом – ничейный, с какой-то общей историей, не имеющей ничего личного, своего. Это особенность высоток, в которые никто так и не сумел вдохнуть душу живую. То ли дело старый дом, с его охами и вздохами, закутками и ветрами, вальсирующими на чердаке.

Раз-два-три, раз-два-три…

Во сне всё сближается, переходит одно в другое – пространство во время, время – в пространство.

Раз-два-три, раз-два-три…

Черный бутон мерно разворачивается, раскачивая девятиэтажку по ту сторону сна.

У-у-у! У-у-у!

Проходящий поезд усиливает колебания ветра.

У-у-у!

Строители не учли розы ветров, и теперь эта гигантская чёрная роза распускается и ударяется о стекла своими слитыми с ночью упругими лепестками.

В старом доме такого не было. В старом доме был двор – он оберегал и защищал от ураганов, превращал их в простые ветра, обнимал стены, не позволял никому стучать и гудеть за окном. Их строили те, кто понимал, как рассчитать розу ветров.

Жилой массив отдан на расправу ураганам. Под них не уснуть. Они свищут на балконах и лоджиях, кувыркаются в мусоропроводе. В доме всё дрожит. В узком нафталиновом чистилище шкафа призрачно колышутся вещи, издавая запахи своих владельцев. Запахи остались, а владельцы улетучились вместе со временем. Какие сны им снятся теперь?

Все спят. Есть только река сна. Я плыву по течению. Река мелеет. Каменистый берег посверкивает влажными, точно самоцветы, камнями. За ними начинается лес.

На одном из камней сидит светловолосый. Похоже, и его только что принесла река.

– Кто ты? – спрашиваю.

Он чем-то напоминает мне месяц из детской сказки. И чем-то Сабоню, вечно молчаливого, у которого неизвестно что внутри. Глядя на Сабоню, я всегда думала: о чём он молчит? Молчит и смотрит, смотрит и молчит… Когда-то, на заре его прихода в нашу школу, что-то начало завязываться в воздухе, словно маленькие вихри пролетали между нами. Как пролетали, так и улетали, оставляя ощущение наэлектризованности пространства. Те, с кем я прошла путь до восьмого класса, были мне братьями, а Сабоня был пришлым. Он так и повис вопросом до самых последних дней в школе. Кем он был в моей школьной жизни? Как с ним попрощаться? Что сказать? Что ощутить в момент прощания?

Воспоминания перемежаются со сном в какой-то переходной зоне от сна к бодрствованию.

Светловолосый то размывается, то проясняется, грозя улетучиться вместе со сном.

– Кто ты? – пытаюсь дознаться. Как в детской считалочке: на городском крыльце сидели царь-царевич, король-королевич, сапожник, портной – кто ты будешь такой?

– Не знаю. Я живу всегда одно и то же время: с момента встречи и до её окончания.

Похоже, это правда. В памяти вновь мелькает Сабоня, как он выходил из класса и переставал быть. Так мне казалось, когда я смотрела ему вслед и представляла, как он истончается до облака и ветер несёт его, как несёт листву или фантики, а он плывёт по течению, кружит, оседает где-то там, куда я не могу проникнуть.

Светловолосый по-прежнему сидит на камне, слегка туманясь под вибрациями сна.

– Ты бывал здесь раньше? – допытываюсь, желая понять, какая часть сознания закреплена за ним.

– «Раньше» – это то, чего не бывает со мной. У меня нет прошлого опыта.

Он даже как будто исчезает, пока произносит это.

– Знаешь, и у меня нет прошлого опыта, – спешу признаться я, чтобы задержать его, не дать ему рассеяться и снова мучить меня догадками. – У меня есть только будущий опыт. Понимаешь, мой опыт в будущем, а я – здесь.

– Как это?

Я сама не знаю, как это, но не могу же я сказать ему, что всё это сон, зыбкая возможность хоть как-то поговорить. Он ведь такой боязливый! Большой боязливый мальчик. Как только узнает, что это сон, сразу и улизнёт.

Светловолосый словно догадывается, что я отождествляю его с кем-то из своей жизни, и вдруг становится похожим на Сабоню с примесью кого-то другого.

– Идём, – говорит он, беря меня за руку.

И теперь я точно знаю, что это не Сабоня. Даже на выпускном Сабоня не осмелится этого сделать. Так и пройдём мы молчком по улице и уйдём друг от друга на рассвете, не попрощавшись. Правда, потом он пришлёт ко мне своего друга, который предложит мне встречаться, но ничего из этого не выйдет, ничего не сложится и не свяжется ни с кем, кто придёт от него. Такова магия сна. Она распространяется иногда и на реальность, теснит её, пытается материализоваться. Сабоня – продукт сна не потому, что снится мне в данный момент, а вообще. Есть люди-сны, ускользающие и исчезающие при первых лучах солнца, люди, не выдерживающие определённости, которой требует свет. Они всегда будут обитать в туманном царстве подсознания, тревожа, терзая загадкой и терзаясь сами.

Мы движемся по какому-то смазанному пространству, напоминающему облачность, в которую иногда попадает самолёт, и она сгущается, сгущается до тех пор, пока уже совершенно ничего невозможно различить.

– Куда ты меня ведёшь?

Я уверена, что объяснения не последует, но на сей раз я ошибаюсь.

– Мы идём в ту часть сна, где обитает закат, – отвечает он.

Это довольно неожиданно.

– А разве ты знаешь, что это сон?

– Конечно знаю. И ты знаешь.

– Но если так, то почему ты тогда не уходишь, почему говоришь со мной?

– Потому что это сон и потому что ты этого хочешь.

Мало ли кто чего хочет во сне! Сны обрываются именно на том, что мы больше всего хотели бы узнать. Сон боится всего настоящего, у него своя допустимая грань, от чувствительности спящего истончается его ткань… Это стихи из будущего. Как они здесь оказались?

– Но ты же сама сказала, что твой опыт живёт в будущем, а ты – здесь.

– Какой же это опыт? Это стихи…

– А разве для них не нужен опыт?

– Что ты понимаешь в стихах! Ты всегда был равнодушен к литературе.

– Значит, это мой будущий опыт. – Он улыбается той улыбкой, которую я помню и которой он никогда не улыбался мне.

Он и здесь прав. Однажды он появится у меня дома, когда я буду на первом курсе филфака, и попросит почитать второй том Есенина. Я дам ему его по секрету от отца, который не разрешал ничего давать на вынос из своей библиотеки, и он исчезнет с томиком навсегда, как исчезают сны.

Из тумана начинают вырисовываться деревья, качающие закатное солнце в кронах.

– Мы почти уже пришли, – сообщает он. – Смотри, какой закат! Всё небо в огне.

Он никогда не был оригинален в описаниях. Хоть бы во сне уже постарался!

– Для чего же я буду стараться? – отвечает он на мои мысли. – Разве мало тебе самой картины? К чему ещё какие-то особенные слова? Постоим немного. А если ты захочешь полюбоваться звездами, мы отправимся дальше, где обитает ночь.

– Ты хочешь сказать, что в снах пространство привязано ко времени?

– В снах есть только время – от момента встречи и до её окончания: время-река, время-степь, время-лес. Время-мужчина и время-женщина.

– Ну хорошо, давай остановимся на полдне и будем вечно встречаться в полдне. Это возможно?

– Нет.

– Почему?

– Потому что время – это логика жизни. Логика движения событий. А вечный полдень – это алогизм, это время, которое сошло с ума.

– Но зачем же тогда ты спрашиваешь, захочу ли я полюбоваться ночью?

– Потому что в ночи время-мужчина должно быть согласовано с временем-женщиной.

Сабоня не может так говорить, даже во сне. Это уже не он. Это уже бог знает кто. Не стоит даже выяснять, иначе весь сон пойдёт наперекосяк.

Мы продолжаем двигаться к наступлению ночи, и время все плотнее наматывается на наши тела, становясь темно-фиолетовым. Оно сближает нас, отдаляя меня от детства, от старого дома. Осыпаются звёзды, и он ловит их отблески на моих волосах и губах, ещё влажных от реки, и когда я закрываю глаза, мне кажется, будто я уже в будущем, а от него осталось лишь воспоминание.

Мне хочется вернуть его, хочется продлить эту встречу, зная, что буду думать о ней всегда, думать об этой реке, о пути, по которому направил ветер мои сновидения… На его языке это означало бы, что время-женщина сошло во мне с ума.

Я отказываюсь принять его объяснения, его философию, я хочу сказать ему, что законы сна не распространяются на мир, из которого мы пришли, сказать, что в реальности ничего не исчезает, что пространство-время скручено из памяти звёзд, людей и рек и что память – во всём, живая, меняющаяся, порождающая новые памяти. Но я не успеваю. Это – последние секунды, отпущенные нам.

Он истончается у меня на глазах и начинает напоминать многих и разных людей, вплоть до моей бабушки. Это крах. Лучше проснуться, чем досматривать эту галиматью.

– Ну почему всё так, почему? – мычу я в подушку.

– У-у-у! – подхватывает кто-то то ли во мне, то ли в небе.

Черный смерч поднимает меня и тащит через лес, через поле, швыряет в речку против течения, и мне больно, когда я проталкиваюсь между двумя утёсами, которые пытаются преградить мне путь, как стражники-исполины, охраняющие заповедные места.

Всё кончено.

Дальше я плыву безвольно, закрыв глаза, и надо мной, набирая силу, мощно расцветает исторгнутый мною черный бутон.

В «А» классе учились дети парткомовских и обкомовских работников, дети директоров и ректоров, ещё чьи-то дети. Все стремились отдать своих детей в класс учительницы Евдокии Ивановны, которая слыла самой строгой и требовательной из всех учителей младших классов. И это сказывалось на успеваемости. «Ашки» преуспевали. Причём все. Впечатление было такое, будто они там между собой соревновались, кто получит лучшую оценку, кого больше похвалят и заприметят, у кого будет меньше всего пропусков. Нужно было отдать им должное – все они пахали по-чёрному. Никто из них не позволял себе такой роскоши, как рассматривать желтеющие листья в окне на уроке математики или писать на биологии записку другу с предложением казёнки. Все взгляды были устремлены на учителя, все помыслы были устремлены на получение необходимых знаний. В этот класс было страшно войти во время урока, такая там стояла полная боевая готовность.

Самым слабым был «В» класс. И самым невыразительным. У него не было своего стиля. Просто сбор разнокалиберных учеников с не ярко выраженными способностями. Кто-то с кем-то дружил на переменках, но всё это исчезало после окончания уроков, как наряд Золушки после полуночи. Из ярких там были только Илона и Игорь. Илона была известна нестандартным бюстом и тем, что встречалась со старшеклассниками. После уроков её иногда видели на Приморском бульваре, накрашенную и в окружении каких-то моряков не отечественного розлива. Позднее к ней присоединилась её подружка, но, в отличие от грандиозной Илоны, она так и не стала достопримечательностью класса. Игорь выделялся смазливой внешностью и тягой к активизму. Он постоянно посещал то пионерские, то комсомольские собрания, хорошо учился и был явно ориентирован на большое будущее. В старших классах он стал ухаживать за преуспевающей Соней из «А» класса, и его вскоре перевели в тот же класс, чтобы дети не страдали в разлуке. Вскоре Игорь прослыл официальным женихом мечтательной Сони, и им позволялось даже держать друг друга за руки и обмениваться нежными взглядами. Учителя, проходя мимо, всегда грозили им пальцем. В шутку конечно же. После успешной сдачи выпускных экзаменов блестящая пара появилась вместе на выпускном вечере, и все смотрели с умилением, как Игорь ухаживал за своей невестой, буквально сдувая с неё пылинки.

Они расстались на рассвете, он проводил её до двери и больше никогда не появлялся в её жизни. Говорят, Соня впала в депрессию, отказалась поступать в институт, но её почти силком втащили туда, и она успешно закончила юрфак, став юристом. Наверное, чтобы вылавливать впоследствии таких негодяев, как Игорь.

«Ашки» сходились на почве учёбы. Перед ними сразу была поставлена задача не посрамить марку класса и получить хороший аттестат. Ничего больше этого их не связывало. Нас же связывало всё, кроме учёбы. Учёба была фоном нашей жизни, но не её главной составляющей. Наша классная руководительница – милейшая Ольга Дмитриевна – была душой первоклашек, которые липли к ней и продолжали липнуть вплоть до смены декораций. Благодаря ей в нашем классе с первого момента воцарилась атмосфера душевности.

С учителями отношения складывались по-разному, в отличие от «Ашек», которые выдерживали ровный тон со всеми. Особенно недолюбливали мы учительницу по литературе и языку Сусанну Ивановну. Её родители явно находились под впечатлением истории об Иване Сусанине, за что она и получила кличку Сусанин. Когда Сусанин бодрым шагом впервые вошёл в класс, и без того находившийся под стрессом после потери Ольги Дмитриевны, всем стало ясно, что прежним доверительным отношениям пришёл капут.

Сусанин был хитёр и всё время норовил сбить нас с толку. Например, он мог отвлечь наше внимание всякими душещипательными подробностями из жизни Герасима, о которых все и так уже были наслышаны, а потом вдруг вызывал одного из нас к доске и спрашивал, как звали домашнего лекаря барыни Герасима. Ну какой нормальный пятиклассник, которому со двора орут «Выходи!», обратит внимание на эту деталь! Если, конечно, он не из «Ашек».

– Садись, два! – так обычно подытоживал Сусанин мучения у доски очередного бедолаги.

Сусанин требовал ежедневной подготовки и знания текста не понаслышке и муштровал нас будь здоров как. Мне он вообще продыху не давал. Мало того что вызывал вне очереди, то есть когда я по своим расчётам могла отдыхать преспокойненько, так ещё и норовил отправить меня домой с позорной четвёркой. И это было западло. Мои сочинения были самыми творческими в классе, но Сусанин, как назло, копался только в запятых и других мелочах, постоянно снижая мне оценку. Из-за его вопиющей зловредности приходилось готовиться к каждому уроку до конца отбывания срока в школе. Но Сусанину это даром не прошло. Я знала, в чём моя сила, и понимала, что иногда и Сусанин от меня зависит, причём по-крупному.

Дело в том, что каждый год у нас проводилась олимпиада старшеклассников по разным предметам, в том числе и по литературе. У Сусанина были имя и репутация в кругу городских учителей, и, конечно, Сусанин стремился к тому, чтобы на олимпиаде прозвучали имена его учеников. Отличников по литературе в «А» классе было предостаточно. В нашем классе пятёрки всегда получали идущие на золотую медаль Даша Мороз и Янка Гаусс. Я же колебалась между «пятёркой» и «четвёркой», так как в творческом запале обязательно допускала какие-то мелкие огрехи. Морозко с Янкой считались «крепкими», т. е. писали как надо, а я – не очень крепкой, но зато литературно одарённой. Разница, как между добротной штампованной продукцией и уникальной вещицей. Сусанин понимал в этом толк и держал меня на грани «пятёрки» и «четвёрки», чтобы я не расслаблялась.

Участие в олимпиаде было как бы добровольным. Но «как бы» в данном случае не считалось.

Когда Сусанин вызвал нас с Морозко к себе после урока и предложил поучаствовать в олимпиаде, я наотрез отказалась. Это было ответом на его козни. Своего рода протест. Я ожидала, что отказ вызовет возмущение Сусанина с последующими репрессиями, но Сусанин вдруг подобрел и пообещал учесть мои старания в конце года, отпустив мне мимоходом пару комплиментов. Он был хитёр и знал, как обернуть дело в свою пользу. Делать было нечего. Я согласилась. Но с одним условием – на заданную тему писать не стану, только на свободную. Сусанину ничего не оставалось, как тоже согласиться. Так состоялась эта сделка.

Свободная тема была отвоёвана, но Сусанин даже представить себе не мог, как вольно обойдусь я с этой свободой. Он всё-таки мыслил по старинке, в рамках правил. А я мыслила в рамках исключений. Сюрприз, который ожидал Сусанина, был почище того, который его тёзка устроил ненавистным полякам.

Придя домой, я с воодушевлением взялась за перо. Ну, Сусанин, держись! Объектом своего сочинения я, не колеблясь, выбрала фильм «Генералы песчаных карьеров», который недавно посмотрела в каком-то кинотеатре повторного фильма и который – внимание! – шёл с предупреждением «детям до шестнадцати».

Когда Сусанин увидел тему моего сочинения, он потерял дар речи. Мало того что я проникла в кинозал незаконно, так я ещё и осмелилась это обнародовать. Да где! На олимпиаде, которая шла через райком и горком. Это был удар ниже пояса. Но ничего поделать уже было нельзя. Заявки были поданы в начале месяца, и заявленные работы должны были быть отправлены чуть ли не на следующий день после того, как я принесла Сусанину сочинение.

Несколько недель Сусанин со мной не разговаривал и даже не удостаивал меня взглядом. На уроках литературы я отдыхала и ожидала своей годовой четвёрки или чего-нибудь похуже.

– Слушай, с чего это тебя Сусанин в покое оставил? – допытывался Зелинский, явно что-то заподозрив.

– Оставил и оставил, – отмахивалась я.

– Уж не написала ли ты ему тёпленькое сочинение про Ильича? – хмыкал Зелинский, зная, что со мной такого произойти не могло.

– Какого ещё Ильича? – вступилась за меня Янка. – Это я про Ильича писала, а она взяла свободную тему. «Генералы песчаных карьеров»…

Зелинский присвистнул:

– Ну, теперь жди наряды вне очереди от Сусанина.

Я и ждала. Вопреки моим ожиданиям за всю последующую неделю от Сусанина по-прежнему не последовало ни одного вопроса на засыпку, ни одного вызова к доске. Тучи сгущались с каждым днём.

– Не бери в голову, – всякий раз иронизировал Зелинский после урока. – Ещё вызовет. Мало не покажется.

Он оказался прав, но только наполовину. Как по мановению волшебной палочки, моё зыбкое положение сменилось весьма устойчивым. В одно не очень уж прекрасное утро, когда хотелось подольше поваляться в постели и вообще предаться чтению более занимательному, нежели то, что навязывала школьная программа, я притащилась в школу. Не успела переступить порог вестибюля, как раздались громкие аплодисменты. Я быстро оглянулась, думая, что они адресованы идущему за мной, но оказалось, аплодисменты были в мой адрес. Прямо передо мной выскочил Зелинский и, энергично размахивая руками, стал показывать на стену в лестничном пролёте. Я подняла глаза и, к своему изумлению, увидала огромный плакат с поздравлением победительницы в городской олимпиаде по литературе, которой оказалась я.

Что тут началось! Меня подхватили под руки и поволокли вдоль рядов прямо к лестнице, ведущей на третий этаж, где располагался наш класс. Звонок уже прозвенел, когда мы открыли дверь и ввалились в класс, где нас поджидал Сусанин.

– Ну что, голубчики, с опозданием вас! – произнёс Сусанин с усмешкой, полностью игнорируя победный дух класса. – Ещё раз такое устроите, всем будет снижена оценка по поведению в четверти.

Мы притихли, быстро заняв свои места и вытаскивая учебники.

– Так, кто у меня тут давно не отвечал… – Сусанин притворно уткнулся в журнал. – А, вот, вижу. – Она подняла глаза на меня. – Ну, давай, голубушка, расскажи нам, какой там главный конфликт в «Капитанской дочке».

Я вышла к доске и поведала всё, что потребовал Сусанин, не споткнувшись ни об одну деталь и ответив на все дополнительные каверзные вопросы. Сусанин слушал меня с каменным лицом, а когда допрос с пристрастием был закончен, сказал:

– Садись. Пять с минусом. Минус за опоздание.

Класс загудел, но тут Сусанин задал ещё какой-то вопрос и полез в журнал, выискивать новую жертву. Все тут же притихли и с бешеной скоростью стали перелистывать страницы.

После занятий Зелинский предложил:

– А почему бы нам не отметить сегодняшнее событие походом в кино?

Идея пришлась всем по вкусу.

– А смотреть что будем? – поинтересовался Кучер, поглядывая на Ройтманшу.

– Как что? «Генералов песчаных карьеров», вестимо.

– Так они ж до шестнадцати! – загалдели все.

– Были до шестнадцати. А теперь табличку сняли, я сам вчера проверил.

– Как сняли?

– А вот так и сняли! Велика сила искусства слова. Слушай, а что ты там такого написала?

И тут я вспомнила. Сочинение заканчивалось риторическим вопросом: «Так стоит ли закрывать от нас ту жизнь вывеской “Только для взрослых”?» Под «той жизнью» имелись в виду нищета и прочие беды капитализма, о которых я живописала в сочинении со всей пылкой искренностью советской школьницы. Уж не знаю, было ли это простым совпадением, но в дальнейшем фильм в городе шёл без ограничений на возраст…

Последний урок обернулся острой ностальгией для всех нас, включая и учителей, присутствовавших на нём. Мы просто заболели им и практически сразу после того, как урок был закончен, вместо радости ощутили глубокую, глубокую грусть.

– Вот бы повторить ещё разок! – мечтали мы между собой, понимая, что это практически невозможно.

Этому настроению не поддался только Зелинский.

– Остановись мгновенье, ты прекрасно, – усмехался он. – Помните, чем всё закончилось?

– Это ты у нас начитанный, – тоже с иронией отвечал Сокол. – А мы люди простые, нам бы в машине времени прокатиться разок.

– Ну, прокатитесь, прокатитесь. Позади вас ждёт светлое прошлое.

– Чего, ты, Зелень, в самом деле? – протрубил Пари-бон басом.

– Да ничего. Просто чтоб знали, что светлое прошлое – это такая же химера, как светлое будущее. А так катите, куда хотите. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

Дело шло к завершению, дописывались годовые контрольные, подтягивались хвосты, подготовка к выпускным шла вовсю. Казалось бы, ностальгия должна была отойти на задний план. Ан нет! Атмосфера ухода только обостряла желание вновь пережить очарование последнего урока. И тут вдруг на истории Лидия Филипповна обратилась к нам с предложением. Начала она издалека – с новости о том, что нашу бывшую классную руководительницу Грету Самойловну недавно положили в больницу с раком груди, затем прооперировали и теперь она дома. Мы вопросительно уставились на историчку, пытаясь понять, что конкретно она имеет в виду. То, что Грета Самойловна так серьёзно захворала, вызвало, конечно, общее сочувствие. Мы даже оторопели от такой новости. Но, с другой стороны, Лидия Филипповна ведь была в курсе скандала, который произошёл у нас в прошлом году с Гретой!

История была и впрямь не из приятных. Грета слыла самой сильной немкой в школе и даже в городе. Её произношение, знание языка, умение красиво и точно перевести любой текст, а также великолепная техника синхронного перевода сделали её известной в среде переводчиков. Частые приглашения в германское консульство были обусловлены именно этими её талантами. В группу к Грете Самойловне попасть было почти невозможно. Каждый родитель, отдавший своё дитятко в спецшколу с немецким уклоном, мечтал увидеть его бегло говорящим на немецкой мове, в которой ученики Греты Самойловны преуспели куда больше, чем в украинской. Одна треть нашего класса была продвинутой в плане немецкого языка, а другие две трети валяли ваньку с Анной Андреевной и Светланой Андреевной. Их отчество было полнейшим совпадением, и они отличались друг от друга. Анна Андреевна не видела причин для напряга, и уроки у неё проходили в светских беседах с вкраплениями немецких слов. Светлана Андреевна старалась больше, но до Греты ей было как до Рейхстага.

Короче, Грета звездела так долго, что и сама уже перестала волноваться по поводу возможной конкуренции. И тут, прямо как по Пушкину, на вопрос о том, кто на свете всех милее, зеркальце в учительской голосом директрисы поведало Грете, что приехала из «зелёныя дубравы» некая Маргарита Петровна, мужа которой командировали в Одессу. Эта Маргарита Петровна уже покорила полконсульства и консула в придачу и получила прекрасные рекомендации. По мере поступления информации от директрисы губы Греты Самойловны сжимались всё плотнее, и не успела директриса оповестить Грету о том, что берёт эту Маргариту Петровну в штат, как в учительскую влетела Маргарита собственной персоной. В ореоле смоляных волос и в развевающейся белой кружевной блузке с воланами, она привела в движение сквозняки и другие опасные силы учительской и затараторила на немецком, приветствуя Грету Самойловну. Грета оторопела, но быстро взяла себя в руки и протараторила несколько ответных любезностей. Начало войны было положено.

Маргарита была молода, энергична, хороша собой. Грета была немолода, суха в обращении и с внешностью немецких переводчиц. Стихи и проза, лёд и пламень – это было о них, и всё дальнейшее развивалось в пушкинском русле. И не удивительно! Школа ведь была имени Пушкина! Его огромный портрет висел в вестибюле, а дух его витал во всех уголках школьного пространства.

Сама того не подозревая, Маргарита в короткий срок наделала много шуму. Слух о ней пошёл по всей Одессе великой, и родители спешно ринулись к директору, упрашивая, чтобы их детей срочно перевели от Елены Андреевны или Анны Андреевны к Маргарите Петровне. Обе с облегчением вздохнули. У них не было амбиций Греты, но зато было неимоверное количество контрольных и домашних заданий. Так Маргарита попала к нам, разделив одну из групп с Анной Андреевной, а другую – с Гретой Самойловной. За это Грета посоветовала директрисе отдать вдобавок наш седьмой «Б» под классное руководство Маргариты, которая как-то обмолвилась, что не имела никогда опыта работы классным руководителем.

К тому времени восхищение Маргаритой достигло пика. Она сумела сделать то, чего не смог ни один из учителей немецкого, включая Грету. Маргарита сделала немецкий языком общения. До неё немецкий был всего лишь предметом для изучения, скучное единство словаря, грамматики и синтаксиса – мёртвые знания, которые никому не могли пригодиться в будущем за исключением особо одарённых. И действительно, к чему было изучать язык, если вылезти за пределы страны не было ни малейшей возможности даже под предлогом обмена опытом? С приходом Маргариты всё переменилось, словно она окропила наши скудные знания живой водой, и сразу стало ясно, что с ними делать. Став нашей классной руководительницей, Маргарита постоянно переходила на немецкий, и эта форма общения приобрела оттенок секретности, наподобие того, как это было, когда немки хотели сказать друг другу что-то, что было не для нашего слуха.

Теперь и мы пользовались этой возможностью на переменках и после занятий, выучив идиомы, которых не знали наши сверстники и тем более учителя по другим предметам. Наш словарный запас, произношение и беглое владение устным языком стали на порядок выше. И даже отстающие изо всех сил подтягивались, чтобы не хлопать ушами и быть в курсе происходящего.

Поначалу Грета ничего не заподозрила и тараторила в нашем присутствии как ни в чём не бывало. Но в один прекрасный день кто-то не выдержал и хмыкнул на одну из её реплик, брошенных Маргарите, и у неё вытянулось лицо. Она гневно взглянула на Маргариту и быстро вышла из класса.

Наши успехи Грета расценила как посягательство на её вотчину, а Маргариту – как предателя, выдавшего противнику военную тайну. С этого момента она никогда больше не заходила в наш класс во время уроков и очень сухо здоровалась с Маргаритой. Мы же веселились вовсю, набирая словарь и продвигаясь вперёд семимильными шагами.

Два года с Маргаритой перевернули наши представления о многом. Седьмой и восьмой классы прошли под знаком демократичности отношений между нами и ею, нашим классным руководителем. Маргарита была демократична по природе. Она не притворялась, не стремилась завоевать наше доверие панибратским отношением. Даже наоборот, учила нас почтительности и уважению, но делала это как друг, который делится опытом, а не в качестве назидания. Это ещё сильнее сплачивало нас вокруг неё. Нам действительно было интересно её мнение, почему она думает так, а не иначе по тому или иному вопросу, и это становилось предметом обсуждения.

Всё оборвалось в девятом классе. Первого сентября Маргарита объявила нам, что мужа её командируют в другое место, а это означало только одно… В классе воцарилась тишина, будто это не мы только что радостно галдели, приветствуя Маргариту – загорелую, стройную, напитавшую наше черноморское солнце.

– Да не переживайте вы так, у нас ещё полно времени, – лепетала Маргарита, сама растерявшись от такой реакции.

– Сколько? – выпалила Феля, будто речь шла о жизни тяжелобольного.

– До декабря…

Это немного успокоило.

– Потом я вам свой новый адрес оставлю, будем писать друг другу. Но Маргарита ошибалась. До декабря ей продержаться не удалось.

Заслышав о том, что её соперница покидает школу, Грета немедленно взяла дело в свои руки. Она побежала к директрисе и стала убеждать её, что нехорошо в середине года менять классного руководителя и что нужно всё оформить в начале, включая и новые немецкие группы. Об этом нам поведала Прыткова, которую Сусанин отправил в учительскую принести очки, забытые на столе. Дверь в кабинет директрисы была приоткрыта, и Прыткова, которая собиралась уже бежать обратно, вдруг услышала весь разговор и почти забыла о поручении.

Когда она наконец появилась в классе, на ней лица не было.

– Что-то ты сегодня долго за очками бегала, – пробормотал Сусанин, кивая в знак благодарности.

Прыткова тихо села на место и просидела так до звонка, не поднимая глаз. Поле урока она прикрыла дверь и жестом попросила всех оставаться на местах.

– Слушайте, – начала она прерывающимся голосом, – Маргариту забирают.

– Что? Куда? Кто забирает?

Еле сдерживая слёзы, Прыткова поведала нам всё, что слышала.

– Сволочи, – процедила Феля сквозь зубы. – Пожалеют ещё!

На следующий день Маргарита пришла в класс заплаканная и после урока стала прощаться. Мы окружили её, ни о чём не расспрашивая. Всё было так безнадёжно, что дальше некуда.

– А знаете что? – сказала Маргарита перед тем, как уйти. – Приходите-ка ко мне. Посидим, выпьем чаю с тортом.

Все резко повеселели:

– Конечно придём! И торт захватим.

– Да не нужно, я сама испеку… – Маргарита заулыбалась. – А если понравится, то рецепт дам.

Неженатый энергичный зеленоглазый Юлий Самуилович покорял сердца не только старшеклассниц. По общим наблюдениям, к нему в подсобку захаживала молодая математичка Лялечка, немного задерживаясь. Сам Юлий Самуилович ничем таким не интересовался. Его светлая голова была набита формулами нешкольного формата. Ходили слухи, что ему препятствовали в получении места в институте, и он временно устроился в нашу элитарную школу. Представьте себе эту жизнь учёного от Бога, который, вместо того чтобы заниматься научной работой, вынужден был каждый день растолковывать беспросветам вроде нас азбучные истины!

Не то что бы я не дружила с физикой. Физика как раз была мне интересна, и если бы Юлий Рафаилович узнал, что мой будущий муж будет учиться на физфаке, он, наверное, нашёл бы более оригинальный, чем в учебниках, способ раскрыть передо мной красоты таинственного мира физики. Но ЮР не знал формулы будущего и поэтому возложил это бремя на плечи моего грядущего мужа. Зато моя подруга Янка, влюблённая в водителя троллейбуса, без труда врубалась во все формулы. Она шла на золотую медаль и секла моментально все тонкости физики, химии и алгебры с геометрией.

ЮР был наглядным пособием по еврейскому счастью. Мало того что он преподавал таким балбесам, как половина нашего класса, так ещё его назначили нашим классным руководителем. Это случилось после скандала с нашей бывшей классной, которой мы объявили бойкот.

ЮРу некуда было деваться. Ему нужно было отработать в школе и получить хорошую характеристику, чтобы устроиться в институт. Мы его жалели всем сердцем, но идти против себя не могли. Мы не могли притворяться, что очарованы его физикой, чтобы он не дай бог не поверил и не утроил свой энтузиазм. Нет, ЮР не должен был смотреть на жизнь сквозь розовые очки. Он должен был идти к своей цели и добиваться её ежедневно.

Подготовка к выпускному вдохновляла чрезвычайно. Когда нам сообщили, что торжественный вечер будет проводиться во Дворце студентов, ликованию не было конца. Наконец-то! Наконец-то мы почувствуем себя самостоятельными людьми, наконец-то с нас снимут статус школьников, и наконец-то наши предки поймут, что на этом их опека заканчивается и дальше мы сами.

Само название места несло в себе волшебный посыл – дворец, да ещё и студентов! То есть перешагнули черту, а за ней целый дворец с новой жизнью. Не школьной – студенческой! Какая она?

Спешно покупались костюмы и платья, продумывались причёски. Мама взяла меня тайком от отца на Толчок, чтобы купить туфли. В первый раз за всю жизнь в Одессе. О Толчке я только была наслышана. Не от мамы, которая тоже там никогда не была, а от её знакомых, приносивших иногда шмутки на продажу на фабрику, где она работала. Отец был категорически против такого гардероба и однажды, когда мама показала ему одну вещицу, которую хотела бы купить, запротестовал довольно серьёзно, сказав, чтоб она не смела иметь дело со спекулянтами. Мама тогда на него сурово разобиделась, но вещь вернула во избежание скандала. Поэтому договорено было отцу не рассказывать про Толчок, а поехать туда тайно, когда он будет на дежурстве.

Платье мама пошила сама, набрав белую ткань и согласовав со мной фасон, а вот туфель нарядных было не сыскать днём с огнём.

И вот с раннего утра мы сели с мамой в автобус и отправились на Толчок в сопровождении папиной сестры, которая знала в этом толк.

Толчок представлялся мне верхом шика, местом обитания одесской элиты, что-то наподобие дворца, только не студентов. А как же иначе! Там ведь была самая известная нелегальная распродажа заграничных изделий, выполненных с фантазией и блеском (иногда в подпольных одесских мастерских, где пришивали иностранные лейбы)! Если унылые отечественные вещи висели в таких грандиозных архитектурных сооружениях, как Пассаж и универмаг, то каков же должен был быть Толчок!

– Одевайтесь попроще, во что-то удобное, – предупредила нас накануне папина сестра.

Это немного насторожило, но я на всякий случай подкрасила ресницы, а мама – губы.

В пять утра мы стояли на автобусной остановке в толпе жаждущих.

– Когда подойдёт автобус, втискивайтесь, – давала нам инструкции папина сестра. – Иначе приедем к шапочному разбору.

Автобус, который вместил бы эту толпищу, представить себе было сложно. Но лучше один раз увидеть, чем много раз представить.

К тому времени, когда автобус должен был подойти, толпа выросла вдвое, и пришедшие напирали на тех, кто стоял впереди.

Наконец на горизонте появился автобус, началось волнение баллов на девять. Не требовалось особого глазомера, чтобы определить, что на всех «местов» не хватит, даже если будут стоять на одной ножке.

Автобус протянул, забавляясь, как толпа напирает на бордюр, чтобы взять штурмом переднюю дверь. Как только водитель затормозил, стоявшие сзади надавили на счастливчиков на переднем фронте, и двери под натиском открылись практически без помощи водителя. Дальнейшее невозможно было ни описать, ни запомнить.

Оказавшись в автобусе, я не могла даже повернуть головы, чтобы увидеть своих. С разных концов выкрикивались имена. Это была перекличка, о которой успела проинструктировать нас папина сестра.

– Значит, так, – говорила она. – Слушайте меня внимательно и делайте всё так, как велю. Повторяю – впихивайтесь в автобус, никого не ждите и не высматривайте друг друга. Потом все будут окликать друг друга по имени, и нужно сразу ответить. Ясно?

Всё прошло по инструктажу. Раздалось и моё имя. Я крикнула, что здесь, и автобус двинулся без остановок к месту назначения.

Выходить оказалось куда проще. И главное, приятнее.

– Не задерживайтесь, прозеваете хороший товар, – подгоняла нас папина сестра.

Толпа торопливо направлялась к месту продажи. Более шустрые бежали, менее – расталкивали других. У мамы был слегка ошарашенный вид.

Я следовала за своими и всё пыталась узреть издали павильон.

Павильон не появлялся.

– А мы туда идём? – усомнилась я.

– Туда, туда. Видишь, куда все идут? Туда и нам.

Мы вышли на поле, где на каких-то кривых прилавках, складных стульях или прямо на земле был разложен товар. Товаров была тьма-тьмущая. Павильона не было и в помине.

– Какой ещё павильон? – ответила вопросом на вопрос моя тётка.

– Идём скорее, хорошую обувь быстро разбирают.

Мы стали лавировать между прилавками и товаром, разложенным на газетах и стульях. Мама заприметила что-то интересное и потянула нас туда.

– Ты что! Это самопал, – одёрнула её папина сестра.

– Какой ещё самопал! – заорала продавщица белых босоножек. – Иди сюда. Это фирменная вещь!

Но мы уже укрылись за спинами идущих.

– Что ищете? – спросил нас, шныряя глазками, какой-то штымп.

– Идите себе, сами найдём, – на ходу отшила его папина сестра, крепко держа сумку впереди себя.

– Девушка, эй, девушка! – послышалось из левого ряда. – Вам туфли на выпускной не нужны?

Мы синхронно повернули головы и увидали то, что искали. Чёрнобелые лаковые туфли на каблуке. Немедленно свернув к туфлям, мы через минуту уже вертели их в руках. По-видимому, мы были первыми, потому что, как только я стала мерить туфли, начали подбегать ещё какие-то люди.

– Почём туфли? – выкрикнула боевая тётка позади нас.

– Женщина, мы первые, – отшила её папина сестра.

Тем временем я надела второй туфель. Всё оказалось впору.

– Не жмёт? – спросила мама.

– Нет.

– Сколько? – выпалила папина сестра.

Женщина назвала сумму. Вполне приемлемую.

– Берём, – не раздумывая, сказала папина сестра. И тут же вытащила деньги.

Женщина ловко завернула туфли и дала сдачу.

– Спасибо, – сказала я.

– Носи на здоровье, деточка! У меня внучка тоже в этом году заканчивает. Отец привёз ей несколько пар. Эти малы оказались. Ножка у неё побольше твоей будет.

До автобусной остановки мы дошли за пару минут и назад ехали в полупустом автобусе.

– Рано вы с толчка ушли, – сказал водитель, закрывая двери.

– Да, быстро обернулись на сей раз, – ответила мама, делая вид, что она один из постоянных посетителей Толчка.

Папа про туфли, конечно, всё понял. Но поскольку я примерила их в присутствии его сестры, которая взяла огонь на себя, нам с мамой это сошло с рук.

– Ты пойми, – объясняла мама ему вечером, – это выпускной. Обуви нигде нет. Почему наша дочь должна выглядеть хуже других?

Папа отмалчивался, но мой счастливый вид смягчил его сердце.

Когда тьма накроет город, и у будущего останется только прошлое, когда пожухнут виноградные лозы и дворы превратятся в слепцов, когда пепел будет витать в воздухе, оседая на ступенях домов и осыпаясь буквами с газет, где об этом ни слова, когда море выплеснется магмой на берег и алые паруса пожарищ полыхнут по истории, когда жизнь забьётся в раковины домов, мы придём сюда, в этот школьный двор, где двери будут заперты, а окна черны, все, кроме одного – нашего! Мы придём сюда, где бы мы ни были, и будем ждать тех, кто ещё в пути. Нас будет в десять раз больше, потому что каждый год в школе – это отдельная жизнь. Мы придём сюда со всеми своими жизнями, как приходят родители с детьми, и окно встретит нас тем особым светом, который проявляется лишь годы спустя.

Первым возникнет Колька – неуклюжий первоклассник, историк и самбист, пианист и гений. Следом за ним Парибон, который спился и умер от инфаркта несколько лет спустя после Колькиной смерти. Он всё-таки сумел тогда помочь старикам. Затем появится Чебурек, безответно влюбленный в Прыткову. Его подрезали в драке, и никто, даже его отец, работавший хирургом, не смог помочь.

Краснощёкая Янка нагрянет из своих прекрасных далей – Земли обетованной, куда она сама же и отвезёт своего водителя троллейбуса. Она по-прежнему будет выглядеть как круглая отличница, и та червивая тройка по физике на ней нисколечко не отразится. Главное, жизнь прожить с отличием, а в этом Янка преуспеет, потому что нет выше мечты, чем любовь, и нет выше поступка, чем умение пронести её через всю жизнь.

Фащ дождётся Ритки и выйдет из своего укрытия, когда она появится, но будет стоять поодаль, как и на фото, где он надул губы, обиженный, наверное, на то, что его не поставили рядом с ней. Ритка никогда не уйдёт из его жизни, и однажды он разыщет её, когда она уже будет замужем. Он нагрянет к ней неожиданно. Поначалу она даже растеряется, а потом пригласит его на кухню, заварит крепкий кофе, и они будут вспоминать истории из школьной жизни, пока не придёт с работы её муж. На этой ноте они и расстанутся. Знал бы Фащ, что всего лишь несколько лет спустя Ритка разведётся и уедет в Бостон, он бы, наверное, ни за что не ограничился этим визитом. Но ему не дано было это знать, и он отправится своим курсом, а Ритка – своим, выйдя вторично замуж за человека, так напоминающего внешне её первого мужа, что, когда тот приедет со своей второй женой погостить в Штаты из Германии, мы упорно будем путать их имена. Со второй женой Риткиного первого мужа нам будет куда проще в плане имени – её тоже будут звать Ритой…

Феля прискачет следом за Янкой, с которой они сидели за одной партой на уроках немецкого, и будет шнырять своими плутовскими глазками, выискивая остальных. Меня Феля разыщет уже в Штатах и накатает мне такое письмо, после которого я ринусь к ней навзрыд из своей Филадельфии и вызову Ритку, которая моментально купит билет из Бостона. Вот это будет воссоединение! Даже Янку по Скайпу вызовем и узнаем от неё о Соколе, здравствующем в той же Земле обетованной.

Прыткова приземлится возле Чебурека, как на той фотографии, снятой первого сентября. Фотограф сам расставлял нас, но он останется за кадром, как и положено фотографу. О нём никто никогда не вспомнит. Ни как он выглядел, ни что говорил. Ох, уж этот невидимый фотограф! Его присутствие можно будет распознать только по расположению учеников на фото. Но фотограф фотографом, а свобода выбора останется за нами. На выпускном фото мы уже сами будем решать, кому с кем стоять. Мы с Риткой будем вместе. Рядом с моей стороны пристроится Сабоня, но смотреться будет чужеродным элементом. Зелинский возьмёт под руку Кошелеву, а Чебурек с Прытковой, наоборот, будут порознь: Прыткова не захочет фотографироваться и будет стоять поодаль, а Чебурек запечатлеется с Соколом на первом плане, со спичкой в руке, разглядывающим, как догорает какой-то клочок бумаги на асфальте. Тогда казалось, что он просто свалял дурака, испортил последнее фото, и только спустя годы проступит грустный смысл, который он вложил в эту сожжённую бумажку.

Рядом с фотографом, в его невидимом пространстве, выстроятся родители. Они будут мешать фотографу, пытаясь выдвинуть своих детей на первый план, но фотограф не прислушается к их пожеланиям, и им останется только стоять и смотреть на нас, а нам – на них, живых и целёхоньких, полных планов и надежд.

Риткина мама явится в орденах и медалях, выделяясь среди молодых мам, и выглядя скорее как Риткина бабушка. Она ни на минуту не усомнится в том, что Ритка станет такой же прилежной ученицей, как Жанночка, её старшая дочь. Вскоре, однако, надежды Ганны Давыдовны рухнут, и она скажет, что эти школьные годы – её вырванные годы… Гордость за Ритку придёт уже в Бостоне, когда Рит-ка блестяще закончит медицинский колледж и пойдёт по стопам своего отца. Однажды тётя Ганна позвонит мне Девятого мая, хотя обычно на этот праздник звонила всегда я, и станет рассказывать, как она гордится Риткой, как восхищена всем, чего её младшая дочь добилась, как ошибалась в ней и как высоко ценит нашу дружбу. В тот день будет говорить она, а я буду слушать, не перебивая и понимая, что однажды должна буду всё это передать Ритке… Через полгода её не станет, и я слово в слово передам Ритке всё это плюс то, что было адресовано только её слуху.

Тётя Ганна умрёт в тот же месяц и почти того же числа, что пришёл на свет мой отец, и близость этих дат потрясёт нас с Риткой, с которой мы родились с разницей в один день. С тех пор мы всегда будем ощущать наших родителей несущими вахту вместе в том невидимом пространстве, как отголоски войны и чуда, стойкости и веры, генетическая память города.

Последней придёт Ольха с изумлёнными глазами и тут же воссоединится с собой-первоклассницей. На той фотографии у неё такое просветлённое и безмятежное лицо, будто этот первый день в школе был самым волшебным днём в её жизни. Ни один из нас не получился таким, как она. Скорее нас всех объединяла какая-то грусть и даже тревога после расставания с любимыми воспитательницами и друзьями, и только Ольха выбивалась из общего ансамбля радостью, которую излучало всё её существо. Она вернётся к той себе, и никто не упрекнёт её за желание побыть в наивысшей точке благоденствия, которое она испытала однажды.

Пусть пребывает в ней, насколько это возможно, и пусть не видит, как за спиной у неё стонет город, как разбирают мостовую на булыжники, как факелы людей мечутся в окнах, выбрасываясь на асфальт. А мы будем охранять её, охранять это окно и этот свет, который сильнее пожарищ. Главное – не уйти.