Двери теперь были закрыты, и анфилада существовать перестала. Все для меня потеряло смысл: и катание по кругу на моем тяжелом темно-желтом самокате – через все комнаты, – и наблюдение за танцующей девушкой, обутой в мужские ботинки, на которые сверху были надеты полотерные щетки – по коричневатому блеску паркета, и игры с бабушкой в прятки. Я стал избегать переходить из комнаты в комнату, потому что теперь это можно было сделать лишь через боковой коридор, параллельный моей некогда любимой анфиладе, то есть, в сущности, представлявший собой другую анфиладу, но всегда казавшуюся мне слишком светлой, слишком незащищенной, ибо ее восточная стена была нещадно пробита кем-то в трех местах, и мне, возможно, из-за малого роста либо еще по какой-то другой причине казалось, что именно над этим коридором отсутствовала какая бы то ни было кровля, и мне бывало особенно страшно смотреть сквозь три стекла на движение серых влажных облаков прямо над моей головой.

Теперь все переставили, словно пытаясь навсегда стереть из моей памяти некогда стремительно разворачивавшуюся передо мной перспективу, но я по-прежнему мог представить себе быстрое движение бабушкиных полных ног, колыхавшийся пониже колен подол светлого платья в мелкий цветочек, икры, похожие на две округлые рюмки, эти икры я никогда бы не перепутал с какими-нибудь другими, бабушку я могу бы узнать даже только по ним, – а пара прямоугольных бликов, таких, которые бывают лишь на тщательно чищенной обуви с высокими крепкими каблуками. Даже сейчас я закрываю глаза и вижу, как бабушка твердой энергичной походкой направляется, распахивая одну за другой двери анфилады, вглубь квартиры и говорит своим высоким, немного даже театрально-гулким голосом:

– Фу, духота! Надо непременно устроить ветер!

Увы, комнаты вдруг стали тусклыми, у мебели появился какой-то особенный химически-затхлый запах, как раньше, когда звали двух мужчин в мешковатых синих брюках с маслянистыми пятнами на коленках, и они из маленького тонкого шланга поливали за шкафами и диванами потрескавшиеся от старости плинтусы оранжевой густой жидкостью против жучков. После того как они уходили, появлялся тот самый тяжелый запах, и у меня начинали чесаться глаза, а бабушке особенно часть хотелось «устроить ветер». Спустя несколько дней этот запах исчезал, и в квартире снова привычно воцарялись благоухания сладких цветочных духов и вытекавший из кухни соленый аромат жарившихся котлет.

Каждое утро я просыпался теперь оттого, что дедушка заходил ко мне, в детскую, наклонялся и целовал меня в лоб своими сухими губами – перед тем, как отправиться на работу. Я открывал глаза и видел его удалявшуюся спину – костюм сидел на нем свободно, так, словно был ему великоват – мой дед был высок, но субтилен, издалека, когда я мог разглядеть его целиком, он напоминал мне тонкую длинную кость. Возвращался с работы он вечером, когда мы с бабушкой уже успевали нагуляться, почитать и немного помучить старинный рояль, покоившийся в центре гостиной. В это время я чувствовал себя особенно усталым, и приход дедушки был для меня долгожданным сигналом к ужину и – затем – отправлению спать. Но – странно – ложась в кровать, я еще долго не мог заснуть, мне вдруг мерещилось, что все тело мое превратилось в миниатюрную железную дорогу и что тысячи поездов начинали двигаться по никому не ведомым запутанным маршрутам, меня лихорадило, в голове стоял беспрерывный звон кондукторских колокольцев и стрекот переключаемых стрелок, и голоса двух споривших стариков, сочившиеся в детскую сквозь неприкрытую дверь, сперва звучали резко и раздражающе, а потом вдруг укладывались в общий ритм моего тела и страстно пульсировали на перекрестках зелеными и красными огнями.

По выходным дедушка брал меня с собой гулять в парк. Мне нравилось надевать бежевый фланелевый берет с маленькой петелькой на макушке и особенно шедшие мне темно-коричневые лакированные ботинки – массивные и тупоносые, в каких обыкновенно вышагивали самые дерзкие мальчишки на книжных картинках. Мы бродили по мокрому асфальту вдоль аккуратно постриженных спутанных кустов, иногда садились на скамейку и вели чинные медленные разговоры о птицах или о неизвестных мне сортах хлеба – исчезнувших за несколько лет до моего рождения.

Когда анфилада исчезла, все как-то стало портиться, дедушка брал меня на прогулки все реже, и фланелевый берет вдруг стал мне мал – он туго обхватывал мне голову, и спустя несколько минут на лбу у меня появлялась розовая полоска. Тогда бабушка связала мне шерстяную шапку из толстой белой пряжи, и она мне сразу не понравилась, потому что тут же искусала мне уши и шею, и я расчесал их до красноты в первый же выход на улицу.

Кроме того – и это самое неприятное, – во время наших вылазок в парк к нам в друг стала присоединяться какая-то чужая женщина. Хорошо помню, что она носила длинное вишневое пальто и полусапожки на шнурках. Она немного хромала, и ее хромота не испугала бы меня, если бы я не заметил, что под шелковым чулком ее правой ноги при ходьбе, возле самого уже начинающегося голенища сапога, где ткань сильно натягивалась, беспощадно поблескивала полировка деревянного протеза.

Когда мы встречали ее, она всегда наклонялась и называла меня по имени, и я отчетливо видел, как ее сочный рот огромным, темно-бордовым мотыльком уже готов был упасть на мою холодную от осеннего ветра щеку, и тогда я судорожно отстранялся и натягивал мучительно колючую шапку себе почти на самые брови. Правда, этот воинственный жест не давал никаких результатов, моя обидчица лишь звонко смеялась – однако же несколько искусственно, похоже смеялись по радио старые актрисы, игравшие роли придворных дам или владелиц отправленных под молоток усадеб… Затем она неизменно протягивала мне кулек из грубой серой оберточной бумаги, наполненный полупрозрачными круглыми карамельками, я мстительно разжевывал их одну за другой, клейкая масса забивалась между зубами и натирала мои чувствительные десны, – пока дедушка о чем-то оживленно беседовал с незнакомкой, прохаживаясь с ней под руку мимо той скамейки, где теперь я призван был сидеть в одиночестве и набивать себе желудок этими противными мне сладостями.

По возвращении домой мы с дедом должны были словно забыть о существовании женщины с деревянной ногой и о ее безвкусных, похожих на стеклянные бусины конфетах.

Отныне все чаще я сидел один у себя, в детской и чем-нибудь тихо занимался. Обычно это было рисование. Я полюбил рисовать акварелью – правда, мне не разрешали портить плотную бумагу, хранившуюся в большой картонной папке с широкими белыми завязками, некогда принадлежавшую моей матери. Поэтому я пользовался обычными писчими листами, они вздувались и морщились под действием моей обильно смоченной кисти, разноцветные пятна расплывались и наползали друг на друга, и трудно было разобрать какие-либо контуры и очертания, все превращалось в яростное месиво, поначалу смешившее бабушку и страшно раздражавшее деда.

Между тем я все реже сидел с ними в гостиной – не из любви к одиночеству, но просто из желания не пользоваться лишний раз светлым коридором. Я почти совсем перестал участвовать в их беседах – впрочем, и бесед-то уже никаких не было, все чаще они долго молчали, и если прислушаться, можно было уловить тонкое позвякивание бабушкиных вязальных спиц и густой шелест читаемых дедом газет. Даже когда я ложился спать и множество вагончиков отправлялись по вибрирующим дорогам моих утомленных членов в туманные пункты назначений, я не слышал более спорящих за стеной голосов, и мне казалось, что светофоры на моих путях теперь уже не мигают, а лишь одинокие стрелочники бродят вдоль рельсов и уныло переключают рычажки – наугад, рискуя столкнуть друг с другом встречные составы.

Меня вдруг стала пугать возможность столько бессмысленной и к тому же неизвестно что с собою несущей катастрофы. Я больше не вытягивался на спине, а старался свернуться калачиком и не прислушиваться к щелчкам и гудению в моем теле. Засыпалось мне труднее, пока я не придумал себе другую игру. Теперь я, ложась спать, оказывался помещенным в удобный гамак, привязанный к ветке дерева. Я мысленно начинал раскачивать его, и вместе с ним раскачивался и сам, это ритмическое движение поначалу убаюкивало меня ничуть не хуже железной дороги, но потом вдруг что-то случилось и с моим уютным гамаком, я словно бы потерял над ним контроль, и он несколько раз вдруг неожиданно и быстро переворачивался, а я вздрагивал и понимал, что уже почти заснул, но вот очнулся, да притом еще и с колотящимся сердцем и дрожью в ногах, и мне придется заново усыплять себя.

Вскоре бабушка заболела. Она лежала на кровати бледная, какая-то вдруг высохшая, и тяжело, надрывно кашляла всей грудью. Рядом, на тумбочке, подпрыгивал стакан с лимонным чаем, старый серебряный подстаканник тихо звенел. В то время светлым коридором старались пользоваться как можно реже, чтобы было поменьше сквозняков. Двери во всей квартире закрывались плотнее, в комнате бабушки прочно установился сладковатый анисовый запах лекарств.

Мне разрешили выходить на улицу без взрослых.

Бабушка чаще стала есть сладкое, она внезапно пристрастилась к пирожным и посылала меня почти каждый день в кондитерскую на углу нашей улицы – за покупками. Особенно она стала охоча до восточных сладостей – чай теперь пили с плотным темно– желтым шербетом или с липкой ослепительно-белой косхалвой. Я уже умел неплохо считать в уме и всегда педантично приносил домой сдачу. Я выкладывал влажные от пота, потемневшие, смятые в кулаке бумажки на тумбочку, и бабушка слабым голосом благодарила меня. Она не играла со мной, как прежде, лишь изредка брала в руки какую-нибудь детскую книжку и принималась читать вслух, чтение это длилось недолго, вскоре голос ее срывался, она некоторое время молчала, изумленно обводя непонимающим взглядом комнату, затем разражалась своим ужасным кашлем. Когда она кашляла, щеки ее краснели, а глаза начинали сильно слезиться. Мне было мучительно смотреть, как разрывается от кашля ее рот, как она силится сдержаться, положив себе на колышущуюся от хрипов грудь ладони, в такие минуты я словно бы видел, как все громоздкие вещи, окружающие ее, не дают ей успокоиться, они будто сгрудились вокруг ее больного тела и не позволяют ей дышать. И шкаф, набитый старыми книгами, увенчанный темными резными деревянными шкатулками, в которых хранились разноцветные мотки ниток и груды перламутровых и костяных пуговиц – я всегда с удовольствием их пере бирал, – и тучный дубовый комод, поскрипывающий порой под тяжестью своих льняных накрахмаленных внутренностей, и тумбочка, бережно хранящая на своей поверхности уже высохшие кружки от некогда небрежно кем-то поставленных на нее чашек, и вздрагивающий за серебряными арабесками подстаканника чай с лимоном – все наползало на мою бедную бабушку и жестоко душило ее. Мне хотелось закричать, затопать ногами, заставить неумолимые предметы расступиться, освободить ход для воздуха, отпустить из своих цепких клешней бабушку. Но я чувствовал бессмысленность борьбы, поскольку был слаб, и моя слабость прибавляла мне злости. Я выбегал из ее комнаты и несся по светлому коридору в детскую, в отчаянии пиная каждую дверь ногой и не заботясь о том, чтобы снова их прикрывать. Однажды меня за это отругал дед – он пришел домой и увидел, что все двери распахнуты и на некоторых из них – прямо на белой краске – остался призрачно-серый след моего перепачканного пылью улицы ботинка.

К этому времени мы с дедушкой еще больше отдалились друг от друга, он перестал меня брать с собой на прогулки, чему, впрочем, я был рад: я и так бывал теперь вне дома почти каждый день, когда ходил за сладостями для бабушки, кроме всего прочего, я не жалел о том, что все реже видел женщину с деревянной ногой. Реже – потому как выяснилось, что она работает продавщицей в кондитерской, где я стал завсегдатаем. Она стояла за прилавком отдела, где были выставлены карамель и дешевое печенье, и призывно улыбалась мне всякий раз, как видела, что я направляюсь из другого конца магазина, нагруженный красиво упакованными восточными сладостями, к выходу, я же лишь судорожно кивал ей и выбегал наружу.

Между тем, бабушка разговаривать совсем перестала, она лишь молчала и с нежностью смотрела на меня, когда я спешил исполнить ее мелкие желания, о которых она могла мне поведать только жестами. К моему изумлению, дед вдруг перестал ходить на работу, а однажды утром я проснулся и обнаружил, что взрослые куда-то исчезли и в квартире, кроме меня, никого нет. Я оделся и прошел по светлому коридору – мне почудилось, что там было особенно зябко, затем в гостиную, в кабинет деда – везде мои шаги звучали необычно гулко, словно квартиру покинули не только люди, но и вещи. Затем я заглянул в комнату бабушки. Я сразу заметил странное изменение в обстановке. Все было на своих местах, но я ощутил, что каким-то необъяснимым образом здесь стало свободнее, мебель и мелкие вещицы, громоздящиеся на ней, будто бы отступили от бабушкиной кровати и скромно и печально затихли по углам. Я подошел и сел на покрывало, тщательно разглаженное дотошной рукой сиделки, я пытался понять, что же произошло, но все вокруг хранило молчание, и ни складка, ни морщинка на ткани, ни даже по-прежнему стоящий на тумбочке, но безнадежно остывший чай не желали выдавать своих тайн. Я втянул носом воздух, и, не сдержавшись, при этом всхлипнул: ставший уже привычным запах аниса исчез, и в комнате теперь пахло, как и раньше, приторными духами и пыльным деревом.

Когда Люся поселилась у нас, мне стало легче, хотя крепкий малиновый запах ее помады был для меня невыносим, и я поначалу долго не мог заснуть, не привыкший к ее сбивчивой походке. Но мне уже было не так одиноко в нашей огромной квартире, кроме того, анфиладу снова открыли, и, хотя я больше не любил носиться на самокате, все же приятно было иногда пробежаться от северной глухой стены в детской насквозь через все комнаты до бабушкиной, где, достигнув южного окна – самого солнечного места в доме – и повернув направо, можно было встретиться взглядом с бабушкиным портретом. Там она, еще молодая, с аккуратно зачесанными назад белыми волнистыми волосами, смотрела исподлобья и улыбалась – так, словно ей еще не очень смешно, но она сейчас наконец поймет только что услышанную шутку и засмеется уже от всей души – громко и радостно.

Отныне в бабушкиной комнате жила Люся, но портрета этого она не сняла, поначалу мне даже показалось, что она не знает, кто изображен на нем. Мне же чрезвычайно нравилось разглядывать его, но делал я это тайно, так, чтобы ничем не напомнить Люсе о его существовании. Я не хотел, чтобы портрет отправился в чулан – туда, где хранились всякие никому не нужные вещи.

Неожиданно обстановка в доме стала менее строгая – под роялем в гостиной, на соломенном половичке водрузилось несколько керамических кувшинов и пара пухлых оранжевых тыкв, которые Люсина сестра прислала нам из деревни. Мне было разрешено пользоваться плотной бумагой для рисования, и я теперь без конца запечатлевал этот странный натюрморт: черный рояль, светлый половичок, кувшины и яркие тыквы.

Вслед за тыквами и кувшинами из деревни был привезен Люсин сын – рослый румяный мальчик, пятью годами меня старше. Я как раз готовился пойти в первый класс, он же – как радостно сообщила мне Люся – должен был учиться в одной со мной школе, но в шестом классе. Признаться, я не был готов к появлению еще одного ребенка в нашей семье, поэтому встретил Алешу весьма сдержанно. Он, напротив, вел себя со мной дружелюбно, протянул мне руку и ничуть не обиделся, когда я не пожал ее. Позже я и сам не мог себе объяснить, отчего я не захотел дотрагиваться до его руки – мне даже пришло в голову, что я попросту не понял его, ведь мне никогда прежде не приходилось здороваться с кем бы то ни было за руку. В любом случае, неприязни я к Алеше не питал – лишь мимолетное раздражение, какое обыкновенно чувствуют друг к другу чужие люди, вынужденные подолгу жить вместе. Иногда мне даже нравились некоторые его повадки, и я, по секрету от других, оставшись наедине с зеркалом, копировал их, наслаждаясь непривычными для меня жестами, которые выходили сперва неуклюже, а затем, после нескольких минут тренировок, весьма ловко, даже было похоже, что это – не жалкая имитация, а исконно мною придуманные движения. К примеру, меня забавляло нарочито растягивать рукава свитера – так, чтобы горловина становилась слишком просторной, а кисти рук целиком скрывала резинка, оставляя на виду лишь кончики пальцев. И вот, я поднимал почти совсем утопшую в ткани ладонь, морщил нос и легко чесал его горбинку ногтем указательного пальца, одновременно придавая лицу выражение озадаченности. Этот жест мне особенно нравится, я его повторял слишком часто, и однажды к вечеру у меня на носу появилось розовое пятно раздражения, которое Люся приняла за ушиб и старательно намазала йодом.

И все же я иногда очень злился на Алешу. В частности, я ревновал к нему свои книжки. Надо сказать, увидев в детской целых два шкафа, заполненных книгами, он, фанатик чтения, стал деловито раздвигать корешки и, наклонив набок голову, шептать названия, затем вытащил несколько книг и положил их на мой письменный стол – который отныне я должен был с ним делить. Читал он быстро, притом яростно трепля книги, никогда не пользуясь закладками, он обычно сгибал угол страницы, на которой остановился, поэтому после знакомства с ним книги приобретали вид жалкий – словно из них выжали все соки, словно чтение было не столько актом познавательным, сколько вампирическим.

Несколько раз я делал вялую попытку с ним подраться, но в дверях, как часовой, молча неизвестно откуда появлялась Люся и строго смотрела на нас, ее малиновые губы плотно сжимались – так плотно, что на месте пышного мотылька оставалась лишь прямая узкая полоска. Мне было непонятно, почему Алеша терпит, когда его защищает мать, почему он сам не врежет мне – даже тайком, раз уж он так боится взрослых, – ведь я был сильно младше него. Еще мне было совершенно неясно, почему он никогда не играл с мальчишками во дворе, никогда не катался с ними на велосипеде, – впрочем, и велосипеда-то у него никакого не было, но даже когда я не пользовался своим, Алеша не просил у меня его на время.

Однажды, правда, я видел его в компании мальчишек из нашего дома, это было как раз в первую зиму моего с ним знакомства. Люся с дедом выпроводили нас погулять, а через некоторое время заметили в окно, как Алеша и его новые друзья, поставив меня у дерева, пытались угодить мне в лицо снежками. Сам я этот случай помню смутно, осталось лишь чувство обиды и растерянности, затопившее меня в тот самый момент, когда кто-то все-таки попал мне колючим снежком прямо в нос. Спустился за нами дедушка, говорил он сдержанно, видно было, что сердится, однако в голосе его сквозила какая-то непонятная мягкость, будто он боялся обидеть Алешу.

Единственное, в чем Алеша не мог меня превзойти, было рисование. К третьему классу я уже управлялся с любыми красками.

Обращаясь к своему детству, я редко припоминаю случаи с участием дедушки или Люси, видимо, они все-таки присматривали за нами с Алешей, но мы будто этого вовсе не замечали. Нас учили, как правильно сидеть за столом, когда следует мыть руки или ложиться в постель, а когда вставать, дабы не опоздать к нужному сроку, но, таким образом нас обучая, ни Люся, ни дед не могли проникнуть глубоко, туда, где все приличия уже давно не имеют никакого смысла, где люди перестают делиться не только на детей и взрослых, но и на мужчин и женщин и где скрывается нечто, с таким трудом поддающееся вербализации. Эта сфера полной внутренней свободы, каждый человек там свободен настолько, что заключает себя по собственной воле в наистрожайший карцер, и уж если он это сделал, то и выбраться оттуда подвластно лишь ему одному. В подобных глубинах и обитают призрачные существа, заставляющие меня помещать на холсте фиолетовый и желтый вместе, почти не пользуясь льняным маслом, писать как можно более пастозно.

Я осознал бессилие слов тогда, когда открыл, что человек населяет собственное тело не целиком, что, безусловно, он в нормальном состоянии чувствует свои, например, конечности, но что если тело представить в виде архитектурного сооружения, то каждый из нас обитает лишь на верхнем его этаже, где пара глазниц играет роль двух окон. Казалось бы, рот или уши тоже вполне могли бы претендовать на органы прямой связи с миром, но нет, они не значат ничего по сравнению с глазами, и посему, чтобы воздействовать на человека наиболее сильным методом, требуется владеть неким визуальным искусством.

Уже в десять лет, утвердившись в правильности своего выбора, я почти все свободное время стал проводить за рисованием, и меня ничуть не смущали наши с Алешей споры по поводу главного вида искусства: он-то, как раз, был целиком уверен в единственно высоком, даже безупречно-элитарном положении литературы относительно всего остального. Когда я поведал ему свою теорию о глазах как о самом важном органе чувств, он заявил, что человек способен воспринимать текст и через глаза, и через уши, стало быть, текст – нечто более интересное, чем живопись. Мы с ним обсуждали это весь вечер и даже наутро, направляясь в школу, спорили, в конце концов каждый утвердился еще раз в собственной правоте, и более ничего.

К тому времени он уже не просто читал, а иногда даже выписывал цитаты из прочитанного – в небольшой, но довольно пухлый и, как всякая брошюра, побывавшая в его руках, сильно растрепанный, даже разлохмаченный, блокнот. Тогда я порывался завести дружбу с ребятами моего возраста, целые дни проводившими во дворе за игрою в футбол, однако меня каким-то мистическим образом тянуло домой, туда, где в тишине и сумеречности детской сидел Алеша, сгорбившись, почти даже плашмя улегшись на наш письменный стол и, читая очередную книжку либо отложив ее, но оставив открытой, что-то записывая мелким почерком в свой блокнот.

Позже я свел близкое знакомство с его почерком, но тогда я мог сказать о нем лишь то, что он был мелкий, и мне представлялось абсолютно невозможным разобрать хотя бы строку, написанную Алешиной рукой.

Я не могу утверждать, что любил своего сводного брата и не в состоянии был долго обходиться без него. В моем стремлении оказаться поскорее рядом с ним и заняться рисованием было скрыто какое-то тайное, очень сильное любопытство, смешанное с чувством соперничества. Я хотел видеть Алешу и быть в курсе всего, что он делает, и делать больше и лучше него.

У меня хранятся альбомы с эскизами того времени – обыкновенные школьные, с белыми плотными листами, на которых вполне сносно смотрелась бы даже акварель. Каждый лист в них испещрен многочисленными карандашными зарисовками – это своего рода мой дневник в картинках. И больше всего в этих альбомах отведено места Алеше, его сгорбленной фигуре, его сосредоточенному за чтением лицу – брови слегка сдвинуты, веки опущены, кажется, что они и вовсе смежились, однако густая тень от ресниц, лежащая уже на самой щеке – беспорядочная, скользящая, живая, говорит о том, что мой натурщик читает, а не спит. Я мечтал тогда написать Алешин портрет, мне чудилось, что, увидев своего двойника на холсте, он поверит в силу живописного искусства и его испугает его собственное лицо, слепленное из красок и ткани, которому суждено будет его пережить… Помню, как Алеша листал эти мои альбомы – насмешливо-удивленно, – иногда бормотал нечто вроде «похоже», иногда делал вид, будто совсем не понимает, что я пытался изобразить – нарочно, чтобы задеть меня. И эти его иронические замечания меня заставляли рисовать больше и больше, я от обиды, бывало, просиживал с карандашом всю ночь, только желая досадить ему, я вглядывался в его сутулую спину – когда он читал за столом или когда он, не имея сил больше так изнуряюще работать, ложился на свой узенький детский диванчик и засыпал, повернувшись лицом к стене, – я смотрел на него и погружался в извивы теней и контуры бликов, и желание плакать потихоньку отпускало меня. Иногда я мечтал подраться с ним, но тотчас в памяти моей всплывало задумчиво-строгое лицо Люси, и я чувствовал, что этого ни в коем случае нельзя делать, что здесь скрывается что-то загадочно-запретное и что, возможно, даже сам Алеша не знает об этом.

То ли потому, что моими учителями были скользкие тяжелые каталоги выставок и пожелтевшие глянцевитые репродукции, хранившиеся в книжном шкафу у деда, то ли потому, что мне никто не мог ничего посоветовать относительно рисования – во всяком случае, в моей семье, – но я вдруг почувствовал невероятную легкость и вседозволенность, я было стал рисовать натюрморты, но явность очертаний стала претить мне, я увлекся перетеканием теней и сверкающим разноцветьем поверхностей, я согласился с условностью существования любого предмета, и это дало мне возможность найти собственный стиль.

Через год Алешин портрет был готов.

Мы не говорили с ним все лето, и мне стало не хватать его. Я скучал по нему, вернее, не по нему как по человеку, но по траектории его мысли, его перемещения. Погрузившись в молчание, мы как бы оставили наши отношения в какой-то определенной точке, в то время как каждый из нас продолжал двигаться по своей собственной дороге. Я знал, более того, я видел, какие книги он читал, я замечал, как у него отрастали волосы и как они снова укорачивались под действием больших расшатанных ножниц, лихо клацающих в Люсиных проворных руках. Я, как никто, способен был обнаружить мельчайшие изменения в выражении Алешиных глаз и пытался угадать, что на него так повлияло: какое-то событие в нашей семье либо прочитанное прошлым вечером. Но подлинных причин этих изменений я был уже не в силах понять.

Впрочем, наша молчанка позволила мне стать еще более пристальным и скрупулезным наблюдателем. Раньше, во время беседы, мне отчего-то было трудно постоянно смотреть на него – особенно в его бледно– серые, почти белые на фоне неправдоподобного румянца щек, глаза. Я ощущал себя неловко и скованно, иногда нарочно заставляя себя выдерживать его взгляд, хотя это и было для меня трудным испытанием: от волнения даже, бывало, по спине моей пробегал какой-то болезненный озноб, и я вздрагивал, что еще больше смущало меня. Тогда, во имя собственного успокоения, я должен был все-таки отвести взгляд и приняться рассматривать какую-нибудь часть своего тела – к примеру, руки или вздувшуюся на коленях, а потому поблекшую, пожелтевшую ткань брюк, – в общем, некий предмет, слишком хорошо мне знакомый, чтобы его очертания смогли меня раздражить.

Алеша – как я думал – в такие минуты мнил себя победителем, уставшим, но торжественно-умиротворенным: уж он-то мог спокойно смотреть мне в глаза и долго меня разглядывать.

Теперь я изучал его постоянно, чаще всего он даже не поворачивал головы в мою сторону, чтобы ответить на мой столь несдержанный взгляд, который конечно же он прекрасно чувствовал. Реже он тоже поднимал глаза – обыкновенно за обеденным столом, где мы сидели как раз друг напротив друга. В такие моменты лицо его выражало что-то вроде иронического любопытства, иногда он даже как-то особенно прищуривался, лихо и озорно, что вообще-то не очень подходило его характеру, замкнуто-рассудительному и скептическому. Обнаружив, что он смотрит на меня, я старался быстро моргнуть, одновременно переводя взгляд на что-то другое, чаще ниже опуская голову и якобы самозабвенно пытаясь расковырять вилкой содержимое своей тарелки. Я знал, что поступаю, как дезертир и что он видит мою слабость, но не осуждает ее, делая ее еще более явной и безграничной, я знал это, но ничего с собой поделать не мог. Более того, постепенно я смирился со своим извечным поражением настолько, что почитал его даже за победу, словно моя честь пострадала бы в тот роковой раз, когда я выдержал бы его такой тяжелый взгляд.

Но подобные молчаливые битвы происходили достаточно редко для того, чтобы все остальное время я мог спокойно наблюдать за Алешей. Его безразличие ко мне было настолько сильно, что он даже позволял делать бесконечные зарисовки и эскизы, служа против воли моим натурщиком. Он знал, что я неотрывно изучаю его фигуру и черты лица, он слышал шелест грифеля по шероховатым, грубой фактуры листам, которые я каждую неделю покупал в писчебумажном магазине за два квартала от нашей школы.

Деньги давал мне дед, вдруг смирившийся с моей страстью к рисованию и явно ставший поклонником моего таланта – после того, как взглянул на этот злосчастный портрет. Он, как обычно, не хвалил меня и ни о чем не спрашивал, лишь пожал худыми плечами и поинтересовался немного напряженным тоном, каким-то будто не своим голосом, словно его мучила жажда и он не был уверен, в состоянии ли вообще произнести хоть звук:

– Ну, а может, ты и меня как-нибудь изобразишь?

Вообще, писчебумажный магазин, как это принято писать в мемуарах, занимал особое место в моей жизни. Каждый мой визит туда становился для меня важным событием. Намного важнее тщедушных разговоров с одноклассниками, или ужинов в компании Алеши, Люси и деда, или даже пугавших меня своей неизбежностью и излишней откровенностью родительских собраний, каждую четверть устраиваемых школьной администрацией. Этот удивительный магазин был своего рода волшебным поездом, соединяющим две станции моего существования, ведь именно здесь мне приходилось высовываться из своего панциря и дотрагиваться нежными щупальцами художника до стопок грунтованного картона и тонированной бумаги и, раздвигая корешки крепких пухлых блокнотов, похожих на сшитые вместе свежие капустные листы, даже скрипящие и гуттаперчиво прохладные от своей свежести, выбирать себе тот, что потуже и потолще. Я заходил в этот магазин, и мне в нос ударял запах клея, и древесной влаги, и новеньких, таких желанных листов, благоухавших, словно мягкий бисквит, пропитанный сладкой липкой тушью – слегка, так, чтобы было совсем не противно, но забавно: кто-то забыл вытереть со стола темную густую лужицу, прежде чем пить чай со сладостями, принесенными хромой Люсей с работы.

Еще там продавались карандаши – оточенные, сиявшие розоватыми конусами оконечностей, с серебристым бликом на остром грифеле, и новые, запечатанные в целлофан, с одинаково тупыми, точно обрубленными, шестигранными концами.

Признаться, иногда я нисходил до того, чтобы на последние монеты купить пару синих шариковых стержней для Алеши, никаких чувств они во мне не вызывали, но и отвращения к их слегка скрученным тощим полиэтиленовым тельцам я не испытывал. Я был к ним совершенно равнодушен, они представляли собой именно ту мелочь, которую я покупал на сдачу.

Алеша брал их, однако не пытаясь поблагодарить меня, и я знал, что за неделю клейкое, вязкое содержимое стержней закончится и очередная моя покупка придется ему очень кстати.

Так молчаливо я выполнял его мелкие просьбы, которые он никогда не произносил вслух.

Вот опять сбиваюсь я на Алешу и на наши с ним отношения, ведь вся моя тогдашняя жизнь была посвящена ему, теперь я осознаю это, но, если бы мне в то время кто-нибудь сказал нечто подобное, я наверняка бы сильно разозлился и вообще бы отказался говорить на столь трудную тему. А если бы похожая мысль все– таки пришла мне в голову, я умер бы со стыда.

Самое странное, что я до сих пор уверен: никто из домашних не догадывался о наших с Алешей отношениях. Думаю, и Люся, и дед были слишком заняты для того, чтобы еще разбираться в том, что происходило у нас, в детской. Оба они каждое утро уходили на работу, а вечером, возвратившись домой, были, по– видимому, слишком утомлены даже для того, чтобы разговаривать друг с другом. Они молча ужинали, поглощенные своей по-родственному теплой немотой, и не замечали нашего настороженно-холодного безмолвия. Мы сидели вчетвером в абсолютной тишине, лишь изредка Люся задавала короткий вопрос либо дедушка что-то бормотал, и тогда слышался взвизг скользящих по лаку паркета ножек отодвигаемого стула, а затем сбивчивые, синкоппированные шаги, удалявшиеся вглубь анфилады, в густой жар кухни (за маленькой серебряной солонкой либо за фарфоровой овальной пепельницей для деда), и возвращавшиеся обратно, уже менее быстро, словно путь назад для Люси был более мучителен и тяжел.

Между прочим, присутствие в доме Алеши навсегда излечило меня от идиотской беготни сквозь распахнутые двери комнат, я вообще стал как-то меньше двигаться и мог часами сидеть, застыв в одной позе, и читать либо рисовать.

Именно в то время, почти перестав шевелиться, я вдруг начал сильно полнеть и вскоре превратился в пухлого бледного мальчика. Подходя к зеркалу, я старался не задерживаться возле него, мне не хотелось вспоминать о себе, и поскольку, не видя собственного отражения, я как бы терял представление о своем теле, то для меня легче всего было ощущать себя, как и раньше, лишь неким зданием с двумя окнами-глазами в верхнем этаже, а не эдакой сдобной белой булочкой, на каковую я тогда отчаянно был похож. К тому же моя легкая рыжеватость одаривала меня, начиная с марта и заканчивая октябрем, комичными веснушками, высыпавшими по всему лицу, что, естественно, меня не красило.

Ни в школе, ни во дворе друзей у меня не было, но не потому, что я вел себя странно – во всяком случае, мне и сейчас кажется, что причины на то были иные. Я был слишком внимателен к мелочам и слишком небрежен в общении, кроме того, мне и самому вовсе не было нужды в близости с кем-либо.

Кроме Алеши.

С тех пор как у бабушкиной комнаты появилась другая хозяйка, хромая Люся, вторая жена моего деда, я старался не заходить туда. И не потому, что испытывал к Люсе какое-то недоброе чувство – нет. Просто она, как это было ни странно, ничуть не изменила прежней обстановки, все здесь осталось на своих местах, и позже я не раз удивлялся, что она не только не принялась за ремонт, но и ни разу не пробовала ничего переставить – с тех пор, как последняя комната анфилады перешла в ее владение. То ли из деликатности.

То ли не нуждаясь в этом, словно ревность или любовь к чистоте для нее вообще не существовали.

Кода мне приходилось зайти в эту комнату, я всегда поражался тому настроению, которое стало присуще ее интерьеру с приходом Люси. Нельзя сказать, чтобы вся мебель там теперь смотрелась как-то угрюмо, нет, она словно бы затихла на своих местах, затаилась, но не зло, не хитро, а как-то равнодушно, будто ей овладело странное оцепенение, так выглядят нижние ветви дерева, вмерзшие на зиму в лед, неправдоподобно неподвижные по сравнению с верхними, колышимыми ветром.

Напротив же, кабинет деда и гостиная постоянно менялись, хотя кабинет зачастую пустовал, так как его владелец чаще всего отсутствовал, а гостиная служила лишь местом приема пищи. Однако каждые полгода там что-то переставлялось и перевешивалось, и я не мог уже теперь вспомнить, как там было раньше и где, к примеру, стоял старинный диванчик из курительной, который подвигался к обеденному столу лишь в очень редких случаях, когда у нас бывали гости. Впрочем, несколько лет нас никто не посещал, поэтому я сразу заметил подобострастное подползание диванчика к столу, когда однажды вернулся домой из своего любимого магазина, нагруженный свертками ватмана и большой папкой с рыхлыми листами для акварели. В прихожей, на калошнице, около зеркала, неопрятной грудой кое-как были навалены чьи-то чужие пальто, казалось, что там заснул в неловкой позе сторукий пьяница: разной длины, ширины и окраски рукава свисали почти до самого пола, безвольно и апатично. На полу застыли ботинки и сапоги, неизвестно кому принадлежавшие.

Я разделся и вошел в гостиную, впервые за много месяцев воспользовавшись светлым коридором, чтобы, минуя детскую с вечно читающим в ней Алешей, сразу увидеть большое количество гостей, обещанное мне горой одежды в прихожей. Однако в гостиной, на том самом диванчике, я вдруг обнаружил Люсину сестру, приехавшую, видимо, из деревни только что: щеки ее были сильно красны с мороза, впрочем, и глаза у нее как-то болезненно блестели, словно она плакала. Она сидела и молча прихлебывала из большой кружки чай, при том, что на столе не стояло более ничего, кроме этой чашки, на удивление – ни хлеба, ни сахара, ни привычных карамелек или печенья, в обилии приносимых Люсей с работы. Я поздоровался, она ответила мне, но скорбным тоном, и сказала, чтобы я не ходил пока в детскую, потому что у Алеши врач и мешать не следует. Я было хотел спросить, в чем дело, но в этот самый момент распахнулась дверь, и в гостиную ворвался толстый низенький мужчина в белом халате и белой докторской шапочке на завязках, а за ним – еще два санитара, медсестра и Люся. Я понял: случилось что-то очень неприятное, даже страшное, поскольку Люсино лицо, обыкновенно румяное, круглое, вдруг осунулось и потеряло свой цвет, оно было ровного серого оттенка, и на этом фоне забавно-бутафорски смотрелись ярко-малиновые, как всегда, ярко накрашенные губы. Она явно не поспевала за стремительно бегущим к входной двери врачом, тараторящим при этом несусветную медицинскую абракадабру, и казалось, что она не может понять уже больше ни слова из того, что он пытался объяснить ей суетливо-скучающим тоном, теперь, после того, как осознала самое главное, касающееся Алеши.

Алеша между тем остался в комнате один, и я влетел к нему и страшно хлопнул дверью, чтобы резко отгородиться от тех людей и тех событий, что пытались нахлынуть в детскую, как слепые волны цунами, и непоправимо разрушить нечто сокровенное и хрупкое, спрятанное там, у нас. За окнами пошел снег, и в серебристой сумеречности я увидел его, лежащего на кровати, лицо его блестело, точно от пота, а щеки приобрели фарфоровую белизну. Глаза были закрыты, а рот, напротив, зиял узкой черной щелью, через него вырывалось неестественно-хриплое дыхание. Я позвал его, он мгновенно разомкнул веки и даже попробовал приподняться на локтях, словно для того, чтобы лучше рассмотреть меня или же показать мне свое плачевно бессильное состояние. Я поставил рулон ватмана и папку с бумагой в угол за дверью и подошел к нему, протягивая пару всегдашних синих шариковых стержней. Он кивнул и вдруг сказал:

– Положи на стол.

Я положил. Мне стало жутко. Он произнес мое имя. Я снова обернулся к нему, и, видимо, лицо у меня было настолько искажено этим непонятным ужасом, что он снова прикрыл глаза и внезапно умиротворенно улыбнулся. Я давно не видел его улыбки, но и сейчас это была не его улыбка, а чья-то чужая, еще более пугающая меня, и внезапно мне почудилось, что это вовсе не Алеша передо мной, а кто-то другой, некий таинственный демон, забравшийся в Алешино тело и действовавший за него. Еще более меня в той мысли утверждал тот факт, что он стал говорить со мной, чего не делал уже около полугода.

Пока он так лежал, я собрался с силами и, пройдя несколько шагов, неожиданно гулко прозвучавших, как могут звучать только шаги человека, оказавшегося в одиночку в огромной пустой квартире, сел к нему на кровать. Он по-прежнему хранил эту слабую улыбку на белом лице, не открывая глаз. Я огляделся. В детской царила необычная пустота, все было по-новому прибрано, мне представилось, как Люся, хромая, старалась разложить обычно валявшиеся кое-как книги и бумагу по полкам, пол был недавно вымыт, в некоторых местах еще сохранились блестящие следы, оставленные мокрой тряпкой, воздух дышал влагой. Мне показалось, что я попал в больничную палату, так было вокруг голо и стерильно.

В этот момент Алеша снова меня позвал. Я настолько был поглощен изучением обстановки, что будто бы и вовсе забыл, что сижу на его кровати. Повернув голову, я увидел, как он спокойно глядит на меня, его, как всегда, светлые глаза теперь казались черными бусинами, застывшими на белом бархате лица. Он шевельнул бледными губами и прошептал:

– Знаешь, я очень устал.

Еда как насыщение, еда как наслаждение, еда как казнь. Гурман расправляется со своим соперником, закормив его до смерти. Умирающая в безвестности старуха внезапно приходит к выводу, что жизнь ее напоминала собой яйцо. Еда как символ. Молодой человек, выпускник школы, трагически влюблен в сыр, а посему копошится ночами в почти несуществующем холодильнике, утомленный страстью и поисками. Уродливый карлик оказывается самым искусным поваром.

Я мог бы продолжить переплетать известные случаи и мои собственные жалкие воспоминания.

Именно за столом я становлюсь таким, каким желают меня видеть другие люди. Даже если я несколько дней не выхожу из дома, даже если мне долгое время не приходится говорить с кем-либо, все равно, садясь за стол, я беру в левую руку вилку, а в правую – нож и, не спеша, жую, не размыкая губ, и глотаю, и – в конце концов – промакиваю случайные остатки салфеткой. Поглощение пищи – как плотская любовь или испражнения – то, что делают все и на что у каждого народа есть собственный закон, но как раз строгость ограничений дает возможность бесконечно варьировать и совершать самые неожиданные и самые неоригинальные открытия.

Соприкасаясь с едой, человек ощущает себя либо гением, либо ничтожеством. Именно за столом он начинает видеть себя чужими глазами, именно вставая из-за стола, он вновь превращается в себя самого. Лишь за ужином вы услышите самые нелепые и самые важные разговоры, лишь там вы почувствуете сложную сладость слов, когда ваш рот будет набит, а всевозможные дрожащие и шипящие проникнут в полупрожеванный кусочек трески и, обильно смочив его, точно экзотический соус, чуть было не ославят вас, стремясь брызнуть в подобном гетерогенном виде на крахмальную манишку соседа. Еда диктует вам ваши речи, еда пытается уверить вас в безупречности вашей внешности, в то время предательски уродуя вас – при помощи маленького белого червячка макарон, повисшего на почти нечувствительном подбородке, – еда придает вам собственный запах, который не смоет ни одно мыло на свете, еда, когда-то послужившая вам строительным материалом, разрушает вас. И вот уже ваше жилище похоже на помойку, комнаты завалены прогнившими отбросами, стены измазаны прогорклым жиром, выйдя на лестницу, вы поскальзываетесь на овощных очистках и летите вниз – в гору размоченного какой-то отвратительной кислятиной заплесневелого хлеба.

Мой дальний родственник, узнав, что у него рак, перестал есть и через две недели умер, убив вместе с собою свою опухоль. Я представляю себе его перед смертью – пустое готическое здание с прохладными лабиринтами коридоров и острыми ступенями, ведущими неизменно в высь. Когда бы были у меня силы, и я превратился в зияющую пустотой и свежестью арку, уводящую меня прочь из моего несовершенного тела. И все же я маленький ребенок, доживший только случайно до своего возраста, надеющийся каким-то чудным образом продлить свое существование, ведь бывают люди, ни разу не сломавшие себе ничего, ни разу не подравшиеся, ни разу не упавшие во время гололеда…

Я пишу эти строки, и чувствую на себе взгляд. Это Глаз. Он слишком внимателен, чтобы я ненавидел его, он слишком пристрастен, чтобы я мог судить его. И он слишком талантлив, чтобы я был не рядом. Он младше меня, и это дает ему права на все. Кроме того, он здоров. Что позволяет ему быть Глазом. Я разрешаю ему изучать меня, даже более того, он еще не догадывается, что я препарирую себя для его же блага – вернее сказать, интереса. Я превращаюсь, медленно превращаюсь в его еду, только ему пока рано знать это, я раскрываюсь перед ним, точно глупый моллюск, вообразивший, что находится в своей стихии, на морском дне, в то время как он оказался на сверкающем зеленью стекле гигантского микроскопа.

Когда-то и я питался своей матерью. Однако, узнав о собственной неизлечимости, я отпустил ее – покалеченную, но по-прежнему живую, способную действовать, но уже почти неспособную мыслить. Теперь я жру бумагу, и, рано или поздно, она забьет мой кишечник, желудок и пищевод расплывающимися в чернильных пятнах ватными обрывками, и я задохнусь в колючей тесноте чуждых мне знаков. Я как тот старик, что утром, днем и вечером проглатывал яичницу из пятнадцати яиц и отправился на тот свет, потому что превратился в улитку, вывернутую наизнанку: мягкое склизкое тело его снаружи окутывало твердую витую раковину, покоящуюся внутри. Я стану жертвой еды, и я умру, пожрав мой собственный дом.

И тогда, разделившись на две отторгающие друг друга части, я стану мозаикой, гравием, и один из меня будет равнодушен ко всему и вечен, а другой – уязвим и мягок. И тот, последний, станет пищей, и пока мне небезразлично, кто меня съест, я завещаю себя Глазу.

А. Б.

Умерев в возрасте семнадцати лет от гемофилии после жестокой драки в школе – с кем и из-за чего – мне так и не удалось выяснить, – Алеша оставил мне в наследство несколько лоснящихся от ужасного обращения блокнотов и ворох разрозненных листков, исписанных цитатами из прочитанных книг и собственными Алешиными заметками.

После его смерти я занялся перебиранием всего этого, кое-что занося в отдельную, специально заведенную для этого тетрадь – обыкновенную, школьную, тонкую, в бумажной обложке темно-зеленого цвета, – поскольку довольно быстро понял, что действительного Алешиного, подлинного, самобытного, найду там немного.

Внезапно я сильно повзрослел, и, хотя мне было еще только чуть меньше тринадцати, я ощущал себя на все тридцать, словно Алешин возраст перетек ко мне и стал моим. Мне даже иногда думалось, что, собственно, никакого Алеши и вовсе не существовало и что каждый вечер меня посещало нечто вроде видения: больной юноша, склонившийся над письменным столом. Разбирая эти записи, я поразился сильной отстраненности, владевшей Алешей, он, погружаясь в чужие мысли, словно бы оставался над ними и парил, с любопытством изучая узоры новых для него ландшафтов. Эта его позиция была мне очень близка, подобное чувство парения и я научился испытывать и распознавать, сидя с папкой бумаги на коленях и карандашом в руке и рисуя в бесконечно разных ракурсах Алешу. Выяснилось, что одни и те же мысли приходили в головы нам обоим, хотя мы не делились ими друг с другом. Именно это наше странное сходство лишь подтверждало мою догадку о том, что никакого Алеши вообще не существовало.

Читая его блокноты и не понимая только, каким образом удалось мне записать все это совсем другим почерком, я убеждался снова и снова, что мы с Алешей – одно лицо и что меня с его смертью просто оставило чувство раздвоенности, и отныне я сам не понимаю, как долго меня мучили галлюцинации – яркие и явственные, какие бывают у тяжелобольных людей.

Но, несмотря на то что мне удалось наконец разобраться во всем происходившем со мной, одно так и оставалось неясным: почему, уверившись в своем окончательном исцелении, я стал бояться сидеть в детской? Со всем живописным хламом, а также с неопрятными стопками Алешиных, вернее, лже-Алешиных записок я переехал в кабинет к деду.

После школы я взял за привычку долго шататься по улицам, иногда заходя в маленькие кафе, и, согревшись там, снова отправлялся бродить. Домой я теперь возвращался чуть раньше деда, Люся кормила меня обедом, а затем, когда появлялся наконец дед, я усаживался на скрипучий кожаный диван в его кабинете и занимался своими делами. Иногда я рисовал его, как он сидит за своим массивным дубовым столом – старинным, покрытым таким же старинным зеленым сукном, и аккуратно, ровными строчками, заполняет длинные машинописные листы. Он читал лекции в университете, и, собственно, то, что он писал каждый вечер, было подготовкой к той теме, которой он собирался посвятить следующую лекцию. Однако буквы, выводимые его рукой, были настолько безупречно ровны, что издалека, с моего места, казались мне лишь одинаковыми значками, которые он рисовал с параноидальной сосредоточенностью по нескольку часов в сутки.

Первое время он пытался прогнать меня из кабинета, но затем понял всю бесполезность своих стараний и в конце концов разрешил мне остаться. Вскоре он заметил, что, сидя на диване, я сутулюсь, склоняясь к коленям, служившим мне подставкой под бумагу. И тогда, обеспокоенный внезапно моим здоровьем, он перетащил из гостиной маленький ломберный столик, прятавшийся там в каком-то из углов, и водрузил его рядом с диваном, и мне стало много удобнее заниматься тем, чем я хотел. А хотел я поскорее разобрать лже-Алешины записи и составить из них нечто вполне связное, лучше всего отражающее характер писавшего. А затем я надеялся выполнить наконец давнюю просьбу деда и приступить к его портрету.

Люся по-прежнему почти не участвовала в моей жизни, более того, ни ее поведение, ни ее облик ничуть не изменились: она, как и раньше, красила губы малиновой помадой, отчего ее повсюду сопровождал сильный ягодный запах, и, хромая, ходила на работу в кондитерскую, – один раз в два дня, – время от времени принося с собою серые кульки карамели или пряников. Только теперь она молчала по-другому, будто ей уже никогда не приходила в голову мысль, что она кому-либо мешает (как тогда, когда был жив лже-Алеша), но словно она была погружена в себя и всякое слово для нее оказывалось тяжелой работой, ей приходилось выныривать из своих глубин и появляться на поверхности затем только, чтобы с кем– нибудь поздороваться или обменяться парой вежливых фраз, и, кажется, все это она считала пустым занятием. Однако разница между ее тогдашним и нынешним молчанием ничуть не убеждала меня в том, что ее сын действительно когда-то существовал. Напротив, перемены, произошедшие со мной в последнее время, представлялись мне слишком значительными, чтобы весь мир и все люди вокруг меня ни изменились, и любую новую деталь, любое новое неожиданное событие я воспринимал как еще одно доказательство того, что лже-Алеша был лишь моей болезнью, которая наконец прошла.

В лже-Алешиных записях я нашел огромное количество фраз, относящихся к пище, и стал даже подозревать его в каком-то скрытом гурманстве, о чем, судя по всему, никто никогда не догадывался. Сперва я растерялся, не зная, как логически оправдать для себя эту его черту, затем нашел тонкую ниточку, связывающую его тайную страсть к еде с его матерью, работающей в кондитерской, и удовлетворился этим объяснением. Мне нужна была лишь уверенность в том, что я прав, и эту уверенность мне приходилось обеспечивать себе любыми путями.

Когда все было готово и моя тетрадочка, правда, не до конца, но все-таки была заполнена, я достал из шкафа один из моих любых альбомов и выбрал подходящий эпиграф.

Анфиладу снова закрыли, на этот раз по очевидной просьбе дедушки. Он объяснял это тем, что постоянно чувствует какой-то назойливый сквозняк, из-за которого совершенно не в состоянии работать. Я же почти совсем переселился в его кабинет, остальная часть квартиры мне вдруг стала казаться слишком сумрачной и холодной. Даже летом я не мог подолгу находиться в детской: та самая пустота, которую я уловил перед самой лже-Алешиной смертью, с тех пор разрослась и воцарилась, и я уже много месяцев не ночевал в ледяной постели, застеленной в день моего торжественно-печального выздоровления.

Я снова рисовал, почти столько же, сколько и раньше. Только отныне я полюбил рыжую сочность и теплую мягкость сангины, мне нравилось проводить жирную линию на шероховатой бумажной поверхности, а затем размазывать ее подушечкой среднего пальца – так, чтобы возле каждого извива роилась розоватая муть. Тени выходили легкими, а блики особенно яркими на чуть матовых плоскостях. Я не оставлял мысль о создании дедушкиного портрета, и все же я никак не решался приступить к нему, боясь, что мой суровый дед не увидит в этом портрете себя, а потому я делал бесконечное множество эскизов, никак не находя в себе сил исполнить свой замысел.

Сейчас, конечно, я понимаю, что деду не работалось и было неуютно вовсе не из-за вечно распахнутых дверей анфилады, и уж тем более тут не виноваты сквозняки, которых нигде в нашей квартире, кроме светлого коридора, не было. Он никак не мог сосредоточиться под изучающим его черты взглядом, он, скорей всего, сам даже был не в состоянии это понять, поскольку любил меня.

А мне и правда нравилось спать на кожаном диване в его кабинете, я привык к его густому и крахмальному скрипу, и уже не просыпался, переворачиваясь с боку на бок. Но все же, видимо, этот скрип влиял на мои сны, и мне часто снилась зима и будто я хожу по очень глубокому снегу, а он проваливается и стонет под моими ногами.

Между тем я готовился к тому, чтобы написать портрет маслом. Мне необходим был холст, стоивший, правда, очень дорого, поэтому несколько недель я вынужден был копить деньги и покупать лишь самое необходимое, оставив мысли об интенсивной работе. Я должен был отказаться от рисования тушью на тонированной бумаге и даже перестал запасаться альбомами и карандашами. Вытащив из своего ящика в детской старую гуашь, которую я не использовал уже несколько лет, я открыл баночки и заглянул внутрь. Краска высохла и потрескалась, ее поверхность была покрыта сухим пепельным налетом, а глубокие трещины, уходившие далеко внутрь, к самому дну баночки, напротив, напоминали яркий узор, их цвет был праздничным и пастозным. Мне пришлось залить туда немного воды, чтобы ссохшаяся масса размякла, превратилась в вязкую кашицу, с которой уже можно было бы работать. Пару дней я бездействовал, ожидая чудесной метаморфозы, и вот в один тихий вечер, когда дед, как всегда, уселся за свой стол писать лекцию, я достал последний рулон ватмана, разрезал его на несколько крупных прямоугольных кусков, взял кисточки и уже отмокшую гуашь, поставил перед собой пару литровых банок с водой и принялся за дело. В тот вечер я создал три эскиза будущего портрета, так называемые «быстрые» рисунки – я любил этот жанр, хотя он считался всегда ученическим, почти как этюд. Мне нравилась та свобода, с которой можно было смешивать краски: на желтом лице, освещенном настольной лампой, появлялся бордово-коричневый рот, и за носом и под глазами – насыщенно-синие треугольники теней. Такие эскизы и правда делались очень быстро – за десять – пятнадцать минут, и эта неимоверная скорость позволяла чувствовать в руке силу и смело, зачерпнув сразу побольше краски из баночки, наносить на бумагу очередное вызывающее пятно. Самое парадоксальное, что именно такие портреты наиболее напоминали саму натуру и лучше всего демонстрировали зрителю скрытый ее характер.

Итак, три «быстрых» рисунка – было то, что я смог себе позволить перед долгим затишьем, перед сомнамбулическим ожиданием холста.

Был май, самый конец учебного года, и я стал больше времени проводить на улице. Вечерами я лишь выполнял домашние задания, а затем брал книжку, ложился на свой скрипучий диван и, читая, медленно погружался в дремоту. Бывало даже, что я так и засыпал с книжкой в руках, а затем, утром, обнаруживал ее – жесткую, острыми краями впивающуюся мне в щеку или в висок – рядом, на подушке.

Оказалось, мне ничего не стоило сдерживаться и не рисовать. До этого я с содроганием думал, что мои школьные тетрадки отныне покроются монотонными зарисовками, сделанными столь непривлекательными для меня шариковыми стержнями, но вскоре я с облегчением заметил, что рисование не было для меня такой уж необходимостью. Все эти годы, отдавая свое время живописи, словно пытаясь выдержать кем-то заданный безумный темп, я не отдыхал ни дня и, точно какой-то упорный механизм, работал, работал, как будто боялся что-то потерять. Наконец, вынужденная бездеятельность расслабила меня, и мне понравились эти случайно наступившие каникулы – тем более что они совпадали с летними школьными.

Я вдруг подумал, что, в сущности, все эти годы ничего толком не видел и не позволял себе никаких удовольствий, кроме удовольствия от работы и от книг, словно это дурацкое соревнование с собственной тенью было для меня смыслом жизни. Я не знал ничего о людях, окружавших меня, я никогда не интересовался, к примеру, их прошлым или их планами на будущее. Я не знал, о чем они мечтают, что делают, оказавшись вне дома, что им снится по ночам. И когда Люся за одним из ужинов неожиданно предложила мне отправиться к ее сестре в деревню, чтобы погостить там до конца лета, я тут же согласился, решив, что это моя единственная возможность оглянуться вокруг себя и обнаружить при этом не огромные серые окна светлого коридора и не пыльную мебель, громоздившуюся по темным углам, а нечто неизвестное, но таящее в себе столь необходимые мне свежие впечатления.

Весть о том, что я еду в деревню, настигла меня именно в тот самый вечер, когда я принес домой долгожданный холст – уже загрунтованный и натянутый на деревянную раму. Несмотря на то что мне назавтра следовало уже собраться и ночным поездом отправляться к Люсиной сестре, я все же решил начать работу над портретом: слишком долго я предвкушал это мгновение, и мне не терпелось хотя бы разметить холст. Углем я аккуратно, чтобы он не очень-то ломался и крошился в моих напряженных пальцах, сделал несколько резких штрихов. Затем я взялся за уже приготовленные масляные краски. И хотя дед был против, я зажег весь возможный свет в кабинете. Он, недовольный, насупился и, съежившись под своим любимым шотландским пледом, углубился в бумаги.

Именно в такой позе я его и запечатлел: сутулые плечи, янтарно-индиговые складки мягкой шерстяной ткани, поблескивающая лысина, очки, слегка съехавшие на кончик носа, и взгляд, недоверчиво-вопросительный над тонкими круглыми стеклами. Подобное выражение лица ему было совершенно несвойственно, он обычно хмурился и выглядел даже чересчур неприветливо. А здесь – какая-то неуверенная уязвимость, глаза потрясенного ребенка. Это произошло по той лишь причине, что именно глаза я рисовал, уже вернувшись домой после каникул, осенью, когда моего деда не стало.

И взгляд, собственно, принадлежал не ему, а другому старику, чью фотографию я случайно увидел в деревне, на захламленном газетами и поношенной одеждой чердаке, в каком-то давнишнем журнале, и это наваждение меня неотвязно преследовало все лето, пока наконец я не справился с ним, подарив столь чуждое выражение чертам моего деда, которому было уже все равно.

Хотя я чувствовал себя уже совершенно взрослым, впрочем, я уже и вправду был немаленьким – ведь я как раз закончил девятый класс, и через год мне уже следовало бы подумать об университете, все-таки я был сильно напуган своим путешествием. Я обожал гулять по улицам, но я никогда не садился в поезд и не проводил в нем ночь, тем более в одиночку.

Вагон дернулся, и, сидя на своей полке, я увидел, как пейзаж, уныло застывший за грязноватым стеклом, вдруг стал смещаться и подрагивать, и я ощутил, как у меня в животе что-то вдруг тоже затрепетало, словно стараясь остаться на месте, противясь внезапно быстрому движению. Мне стало нехорошо, и я прилег, уткнувшись носом в жесткую накрахмаленную наволочку, пахнущую, как мне казалось, кипяченым молоком – приторно-тошнотворно. И тогда я впервые понял, что мне страшно и я совершенно не знаю, как я должен поступить и могу ли я побороть этот ускоряющийся стук колес. Я пытался проглотить болезненно-липкий шарик, застрявший у меня в горле, но он лишь прокатывался по тонкому тоннелю пищевода к желудку и тут же возвращался обратно. Мне захотелось спать, но уснуть было невозможно, все мое тело грохотало и вибрировало, точно огромная и неуклюжая фабрика по производству страха. Я вспотел, но не мог пошевелиться, чтобы снять свитер и носки, я не был в состоянии даже открыть глаза. Так и лежал в своем ужасном оцепенении, трясясь вместе с царапающей мне лицо подушкой и обтянутой дерматином скользкой полкой в душном купе, уносящем меня прочь от дома, от моих привычек и от меня самого.

Мне чудилось, что в детстве, когда – я вспомнить не мог, – но я уже испытывал нечто похожее: движение, и гудки, и скрежет, – и мне вдруг пришла в голову мысль, что я делаю что-то не то, что я допускаю какую-то ошибку, позволяя себя уносить вот так – безвольным куском теста – скрученным, взмокшим, – пряничным полумесяцем, задохнувшимся ломтем пастилы – прочь. Я знал, что давным-давно уже пережил это ощущение: что-то чуждое и неправильное уже врывалось в мою жизнь, а я не умел противостоять ему и вынужден был повиноваться.

Дом, и два овальных пруда – один перетекал в другой по узкой трубе, кем-то заботливо проложенной под пыльным шоссе, и лес, – я разглядел только через неделю, когда оправился от гриппа, начавшегося у меня еще в поезде и заставившего меня несколько дней пролежать на железной койке в маленькой светлой, абсолютно пустой комнате, смежной с Наташиной спальней. В отличие от Люси, она любила болтать, и в те дни, когда температура у меня еще не упала, я сильно раздражался на ее высокий и резко звучащий голос. Вечерами она, готовя еду, слушала старый потрескавшийся пластиковый приемник, а затем весь следующий день пересказывала мне то, что услышала по радио накануне.

Вскоре, однако, поправившись и немного успокоившись, я научился поддакивать ей, не вникая в смысл ее бесконечно сумбурной речи. Довольно быстро я осознал, что чувствую себя неуверенно и много волнуюсь не столько оттого, что оказался в незнакомом и новом для меня месте, но потому, что нарушился мой режим, который я установил для себя сам несколько лет назад, и теперь мне постоянно мерещилось, что я то ли что-то забыл сделать, то ли чего-то кому-то не передал. Путешествие в поезде словно бы насытило меня впечатлениями, и незаметно для себя я снова оказался в плену собственной замкнутости и отрешенности.

Каждый день после завтрака я брал с собой несколько бутербродов, завернутых в маленький мятый пакетик, и отправлялся бродить по лесу. Лес меня успокаивал: когда я не видел горизонта, я ощущал себя более защищенным, почти как в городе. И все– таки я как будто не замечал ни деревьев, ни травы, я словно бы и не слышал птиц и не чувствовал запахов: я блуждал бесконечно, весь день, независимо от погоды – под дождем ли, в жару ли, – и чудилось мне, что я плыву в совершенной тишине, среди сочных пятен света – странных форм и непонятного происхождения.

К вечеру я возвращался, чтобы поужинать, послушать Наташину болтовню и, как всегда, с книжкой отправиться спать.

Я быстро дочитал то, что захватил с собой, и тогда Наташа отвела меня на чердак, где я смог бы подобрать себе что-нибудь другое.

Мне показалось забавным сидеть на пыльном дощатом полу и копошиться в стопках пожелтевшей бумаги, и я совсем забыл о своих регулярных прогулках. Я вновь был в своей стихии, я проводил все время, разбирая этот печатный хлам. Тогда-то я и наткнулся на фотографию неизвестного старика, чертами лица внезапно напомнившего мне деда, он смотрел исподлобья со столь поразившим меня выражением. Это был какой-то старый литературный журнал, который я вытащил из пачки, лежавшей в стороне от остальных. На удивление, мне именно в той пачке попались самые интересные публикации и несколько книг – какие-то приключенческие юношеские романы. На следующее утро я поинтересовался у Наташи, откуда там так много журналов. Она объяснила, что их собирал покойный ее и Люсин отец.

– Потом, – добавила она, – там Алеша копошился чего-то. Он любил читать на чердаке.

Отныне я разбирал все это старье с одной лишь целью: наткнуться на что-нибудь, касающееся Алеши, на какую-либо вещь, принадлежавшую ему и носившую на себе его отпечаток. Я осматривал каждую страницу в надежде найти случайную запись на истертых, местами выщербленных краях – просто слово, или чье-то имя, или рисунок – обычный пистолет либо кошачью мордочку, какие обычно оставляют во множестве дети, заскучавшие над взрослыми газетами. Но я не находил ничего.

АНОНИМНЫЕ СТИХИ, ОБНАРУЖЕННЫЕ В ОДНОМ ИЗ ЖУРНАЛОВ И ПРИПИСЫВАЕМЫЕ МНОЙ ПО СЛУЧАЙНОЙ АССОЦИАЦИИ АЛЕШЕ

Отчаявшись, я стал играть сам с собою, загадывая, что вот если я сейчас найду что-нибудь необычное, то, значит, Алеша находится где-то рядом, значит, он видит меня и помнит, значит, он действительно когда-то существовал.

Я листал журналы, подолгу задерживаясь на тех разворотах, где, как мне казалось, были видны следы чьего-то неаккуратного чтения: либо заломан уголок, как это любил делать Алеша (впрочем, я прекрасно понимал, что точно так же подобную привычку мог иметь и другой, незнакомый мне человек), либо немного поцарапана глянцевитая обложка, либо вырвано и безвозвратно утеряно несколько страниц…

Спустя несколько дней я сильно затосковал. Ничто не свидетельствовало о давнем Алешином присутствии, во всяком случае, ничто не доказывало его явно и безусловно.

Я все реже появлялся на чердаке, гулять мне тоже уже не хотелось, да и моя пустая комнатенка совсем не радовала глаз. Я вдруг заскучал по нашей квартире, по деду и даже по молчаливой хромой Люсе, по ее дешевой маслянистой подсолнечной халве и по липким жестким карамелькам. Меня снова стала раздражать Наташина суетливая визгливость, и однажды я не выдержал и попросился домой.

Я знал, что вина лежит целиком на мне. Но чем больше я наблюдал за Люсей – ведь мы теперь остались вдвоем с нею в нашей огромной квартире, – тем глубже я убеждался в том, что она-то как раз об этом и не подозревает. Она вела себя как ни в чем не бывало, и я тогда восхищался ее внутренней силой. Даже напротив, она словно стала открытее, искреннее. По утрам, за завтраком, она взяла за привычку рассказывать мне свои сны, причем как будто и вовсе не придавая им никакого значения и не пытаясь найти в них, например, тайные отражения будущего. Она говорила обо всех событиях, произошедших с нею во сне так, словно это были привычные мелочи ее реальной повседневной жизни. Хотя зачастую – как это обыкновенно бывает во снах – с нею там случались вещи загадочные, и я совершенно не мог определить, что же повлияло на ее фантазию в серой будничности, чтобы ей приснилось такое.

К примеру, однажды она увидела во сне, что мы с ней пошли на ярмарку и примеривали там какие-то плюшевые шлафроки, причем ткань местами была сильно вытерта и выглядела донельзя плешиво. В другой раз ей приснилось, что я принес домой огромную корзину, набитую птенцами канарейки, и издалека ей даже почудилось, что это не живые птицы, а крупная мимоза – до того пушок их был желт и душист.

Когда я вспоминаю ее странные видения, то удивляюсь, что она ни разу не встречала во сне ни Алешу, ни деда. Она словно бы сразу согласилась с их уходом и, покорившись своей угрюмой судьбе, осталась в чужой просторной квартире наедине с нелюдимым толстым мальчишкой.

Надо заметить, что я теперь слушал ее с особым вниманием, по правде говоря, мне внезапно стало одиноко и захотелось общения. Может быть, потому, что это моя виноватость не давала мне покоя, я нуждался в уверенности, что еще кому-то со мной интересно и что кто-то еще находит забавным поболтать со мной. Люся же в ответ на мое внимание наконец меня заметила. Раньше наши беседы выглядели несколько механически: она говорила лишь потому, что не говорить не могла, и ей было безразлично, кто находится рядом, слушает ее и отвечает ей. Теперь же она стала обращаться именно ко мне и даже часто звала меня по имени, Алешей, что мне было особенно непривычно.

Комнаты тогда казались мне похожими на какие-то полутемные необитаемые пещеры: в течение всего дня мы с Люсей стремились заниматься своими делами исключительно в гостиной и лишь к ночи отправлялись спать каждый к себе. Она – в бабушкину спальню, я – на кожаный диван в кабинет деда.

Люся тоже недолюбливала светлый коридор, она всегда старалась идти по нему быстрее и немного испуганно поглядывала на три предательских окна. Даже когда на улице стояла солнечная погода, эти окна светились болезненно-пасмурным светом, так, словно идет дождь.

К зиме я дописал дедов портрет, и теперь он висел в гостиной, над буфетом – я поместил туда его сам. Странно, но Люся не сказала мне ничего об этой картине – ни когда я закончил работу, ни когда я водрузил холст в раме на стену, – будто бы ничего в интерьере не изменилось. Иногда она бросала взгляд на то место, где отныне находилась моя работа, но лицо ее в такие мгновения блекло, теряя всякое выражение, словно на него надели маску сонного слабоумия: казалось, она не узнает человека, изображенного на холсте. И не просто не узнает, а вообще видит его в первый раз. Или даже совсем не видит ничего.

И тогда я чувствовал себя несчастным. Я скучал по деду, и мне хотелось говорить о нем. Я слишком мало знал его, и, если бы не эта необъяснимая Люсина реакция на портрет, я непременно бы стал расспрашивать ее обо всем.

Весной мне сделалось хуже. Я жил в доме, где никак не могла закончиться ночь, я выходил на улицу и не видел света. Я учился в десятом классе и должен был поступать летом в университет, но я не был в состоянии выбрать себе специальность. Мне не хотелось ничего.

Я возвращался домой и вяло водил огрызком сангины по альбомным листам, не испытывая более удовольствия от рисования, но лишь ощущая безмерную жалось к себе из-за тугой, как вакуум, пустоты, гнездившейся во мне и потихоньку съедавшей краски окружающего мира.

Засыпая, я видел сны, просыпаясь, я погружался в ночь и бред, и разговоры, в которых я принимал участие, не подчинялись никакой логике, кроме логики сновидений. Вскоре меня стала тяготить эта неестественная призрачность моего существования. В какой-то момент я даже решил, что тоже умер, как дедушка и Алеша, и что Люся умерла тоже, и мы с ней лишь дожидаемся, когда можно будет вновь объединиться и гнить вчетвером в сумрачных просторах нашего саркофага.

Однажды, уже в мае, случилось нечто, пробудившее меня от спячки. Люся, видимо устав от нежилого холода нашей квартиры, купила щенка и принесла его домой. Это была обычная дворняга, очень маленькая, настолько, что с нею даже еще нельзя было гулять, но очень резвая и кусачая. Ее появление сильно меня взволновало, но все же не настолько, чтобы я вышел из своего привычного оцепенения. Весь вечер щенок крутился в гостиной и грыз наши с Люсей ноги. Когда он хватал зубами Люсин протез, она театрально вскрикивала, будто чувствует боль от укуса, а затем смеялась, наблюдая стыдливый испуг, овладевавший нашим песиком. Порою прямо среди игры он неловко приседал, и по паркету медленно расплывалась темная лужица. Люся ожила, она все время улыбалась и побуждала меня восхищаться каждой проделкой щенка. Я быстро устал и рано лег спать.

Утром меня разбудило тонкое скуление, я даже сперва и не вспомнил, что у нас есть собака, и не мог понять, откуда исходит столь тихий и тоскливый звук. Пока я слушал его, он набирал силу, и вскоре превратился в громкое резкое повизгивание. Я решил, что щенок пищит в гостиной, но, когда я туда вошел, скуление словно бы переместилось: теперь оно, наоборот, звучало в кабинете, где я только что был. И тогда я догадался, что собачка, влекомая собственным неуемным любопытством, застряла между массивным комодом и дверью в кабинет, которую он загораживал. Я позвал Люсю, мы сдвинули комод и достали щенка. И в тот миг, когда она успокаивала его, сидела в кресле, и чесала черный бархатный треугольник его ушка, я, повинуясь какой-то непонятной силе, внезапно высокой волной поднявшейся во мне, распахнул дверь, которую закрыл мой дед незадолго до своей смерти и которую никто не открывал уже несколько лет, и увидел кабинет: кожаный диван, и рабочее кресло, и дубовый письменный стол, покрытый зеленым сукном, – какими-то совсем другими глазами, возможно, из-за непривычного ракурса или потому, что было теплое майское воскресное утро, и за моей спиной застыла в кресле Люся в обнимку с новым жильцом нашей квартиры, и оба они менее всего походили на бледные тени из снов. Тогда-то я и принял решение, которое мне удалось осуществить через месяц.

Все двери анфилады снова были открыты, и летние ароматы вперемешку с тополиным пухом, вспенивающимся на желтых досках паркета, струились по квартире от самого распахнутого настежь окна в Люсиной комнате и до глухой стены в детской. За этими белыми комочками бегал щенок, клацая зубами и поминутно налепляя на розовый влажный язык пух, явно оказывавшийся на вкус отвратительным, отчего песику приходилось останавливаться и, тряся головой, отчаянно плеваться.

Одежды у меня было не много, она уместилась в маленький чемоданчик, кроме того, я приготовил взять с собой деньги, оставленные мне дедом, и плотный тяжелый рулон своих рисунков. Я уже выбрал себе специальность, и теперь мне надо было лишь переждать ночь в поезде – я надеялся, что это будет не так мучительно для меня, как год тому назад, поскольку я отлично знал, куда я еду и зачем.

Я собирался выйти из дома, когда Люся будет на работе. Оставшись в квартире с заигравшимся щенком, я взял давно уже приготовленные вещи и направился в прихожую. Замешкавшись возле зеркала, я еще раз взглянул на свою круглую бледную физиономию, одновременно роясь по карманам в поисках ключей. Не найдя их, я вернулся в гостиную, но ни на рояле, где мы обычно оставляли газеты или деньги, а иногда и ключи (рояль служил нам своего рода внутренним почтовым ящиком), ни на комоде их не было. Я запрокинул голову и посмотрел на потрет деда: за целый год я привык к этому не-его взгляду, и мне он даже казался теперь гораздо более похожим на самого себя, чем раньше. Я опустил глаза, чувство вины оставило меня. Пройдя по всем комнатам и даже заглянув в светлый коридор, я так и не нашел ключей. И тогда, зная, что надо ехать, и уже не в силах остановить то новое и сильное движение, которое меня себе подчинило, я поднял чемоданчик и рисунки и ушел, прикрыв, но не заперев входную дверь.

Прохладное лето тысяча девятьсот семьдесят девятого года проклинали дачники и воспевали грибники. Это было тяжелое, набухшее от постоянных дождей лето, которое в редкие вечера истончалось до слабой лимонной полоски на западе, до высокого звона комариной пелены.

В конце мая Элизу, девочку девяти лет, и ее брата Ивана, которому не было ещё и двух, отправили на дачу к бабушке и дедушке, родителям их отца.

Иван был крошечный, но такой игривый, что его матери, Маше, приходилось неотлучно быть при нём. Он уже вовсю бегал – на своих ровных тоненьких ножках и тащил всё, что только мог, в рот. Его карие глаза всегда смеялись, а чётко очерченные губы то и дело вытягивались в трубочку, из которой вылетало залихватское и требовательное «дай!». Вся семья была на подхвате – и бабушка Варя, и дедушка Карл, и даже Элиза, резко повзрослевшая, как только дома появился младенец.

В пятницу вечером на дачу приезжал папа Женя, уставший, пропахший заскорузлой толпой из электрички. Обычно он шёл через влажную дымку от станции к участкам, неся в брезентовом рюкзаке всякую городскую снедь. От дождя его спасал чёрный болоньевый плащ с капюшоном, смешно облегавшим его крупную голову. Бабушка Варя жадно ждала сына, но все разговоры откладывала на потом, она была уверена: сначала мужчину надо накормить, затем дать отдохнуть и лишь наутро о чём-то спрашивать. Поэтому она стояла с половником в одной руке и мягкой буханкой деревенского хлеба – в другой и, как только Женина фигура появлялась возле калитки, накрывала на стол. Поужинав, Женя уходил в дом, чтобы уложить детей спать.

«Мы соскучились», – мягко говорила ему жена, Маша, и тогда он наконец с сожалением замечал, что лицо её осунулось, а под глазами черно. Он знал, что, как только дети уснут, Маша перестанет быть мягкой и, вопреки правилам семьи, примется жаловаться на его родителей, истолковывая их совершенно невинные слова и поступки на свой лад – как строгий и уязвленный судья, требующий если не возмездия, то хотя бы беспрекословного согласия и сочувствия. Женя боялся этих разговоров, которые, к его глубокому сожалению, проходили в той же комнате, где спали дети – впрочем, как ему тогда казалось, безмятежно.

Ему страшно было представить, что случилось бы со смиренной, но такой ранимой Элизой, услышь она хотя бы мельком жалобы матери на бабушку и дедушку. Одно лишь могло освободить Женю от этих жарких шипящих бесед – позднее бодрствование детей, а потому он всё обнимал и целовал сына (и тот только радовался возможности подольше не ложиться) да легко соглашался прочитать ещё одну историю из болгарского сборника «Морских сказок», который так любила Элиза.

А что, собственно, я могу сделать, думал Женя на следующее утро, в субботу, как я могу убедить Машу полюбить свекровь и начать уважать свёкра? Да и разве я в силах изменить родителей, велеть им не вмешиваться в жизнь Маши и детей, не говорить и не предпринимать ничего, о чём Маша сама не попросила? Я ничего не могу, ничего, я могу лишь ездить на работу, а с работы приезжать сюда и мириться с этой мучительной дачной жизнью, пока не закончится лето.

Но Маша, не чувствуя достаточную поддержку мужа, расходилась всё сильнее, всё невыносимее делались её жалобы и всё ужаснее Женины родители выглядели с её слов даже в самых простых бытовых ситуациях. В конце концов было принято решение увезти Машу с детьми домой, в Москву, не дожидаясь августа. Придумали оправдание для бабушки Вари и дедушки Карла (они конечно же понимали, в чём дело, вернее, в ком дело, но желали услышать простую и пристойную версию того, почему пора закрывать дачный сезон). Дескать, от погоды уже ничего ждать не приходится, а малышу Ивану будет лучше в квартире, с горячей водой и – если надо – с электрокамином, прекрасно согревавшим детскую всего за какой– нибудь час.

Переезд был похож на побег. Детские вещи кое– как распихали по сумкам, Элизе велели нести корзинку с только что собранной облепихой, рыжей, колючей, едкой, а заодно и совершенно лишний и всех раздражавший букет фиолетовых флоксов с жидкими перьями спаржи: его бабушка Варя собрала в последний момент, когда все уже спешили на электричку.

«Они завянут! Да и некому его нести!» – слабо сопротивлялась Маша, чувствуя необычный прилив радости от своей маленькой победы – над этим вечным дождём, над вездесущей свекровью, над дачными неудобствами.

«Возьмите, возьмите, – с явным облегчением вторила ей бабушка Варя, которой тоже надоело жить в постоянном напряжении из-за сложного характера невестки. – Вот же, Элизка возьмёт, пусть она несёт! В Москве-то, в Москве ни у кого таких цветов нет!»

Войдя в поезд, семья словно бы погрузилась в горизонтальный лифт из мутного, запотевшего сна, а затем, прибыв на московский вокзал, оказалась в совершенно другом мире. Город встречал пассажиров электрички тишиной и прохладным золотистым светом, замерзшие и заплаканные улицы сохли и расправлялись, насекомых почти не было, а деревья стояли тихо – так, словно и не знали, что в нескольких десятках километров отсюда бушуют дожди, туманы, ветер да комары.

И правда, август в Москве выдался пасмурным, но тихим. Женя каждое утро отправлялся на работу, а Маша, Иван и Элиза шли в парк, где и проводили время до обеда. Машин отпуск скоро должен был закончиться, и Ивану тогда предстояло отправиться в детский сад, а Элизе, которой как раз в конце лета исполнялось девять, – в третий класс.

Тех, кто был знаком с этой семьёй, всегда удивляло невероятное сходство Маши, Элизы и Ивана. Все трое были маленькими, гибкими, ладными, со слегка смуглой кожей, карими глазами и ровно такой же масти волосами – ах, если бы о волосах можно было сказать, что они карие! Иван в два года всё ещё выглядел карапузом, но спустя пару лет он станет маленьким мужичком – с широкими плечами и совершенно мужским темпераментом – могучим и заводным, он научится быстро соображать и быстро делать, точь-в– точь как мать, но, в отличие от Маши, не стремясь обсуждать свои поступки и решения с кем бы то ни было.

Элиза в девять лет фигурой больше напоминала мальчика, но во всех её движениях сквозила редкая плавность – вообще, она была самой медлительной в семье. Её мимика повторяла мимику Маши, но голос был удивительно низким, совершенно не понятно в кого (за этот неожиданный бас над ней насмехались одноклассники, пройдет всего десяток лет, и они будут завидовать столь необычному тембру, делавшему каждое слово весомым, каждую песню – томной, а каждый анекдот уморительно забавным).

С детства Элиза отличалась мечтательностью: утром она любила поспать, и ни одна «Пионерская зорька», бодро маршировавшая по улицам города, сочившаяся через пластиковую сетку радиоприёмников и вламывавшаяся в каждый дом, не могла заставить Элизу проснуться. Она вяло одевалась, борясь с накатывавшей дрёмой, вяло принимала тарелку овсянки и густой холодный чай, вяло вползала в шерстяное пальто и шершавые заношенные сапожки, вяло выходила из дома, таща в руке перегруженный учебниками ранец. И лишь ко второму или третьему уроку чувствовала, что проснулась. Напротив, вечером её было не уложить, ей словно бы хотелось впитать ещё и ещё впечатлений, погрузиться в яркие книжные образы, а если вдруг везло и по телевизору показывали хорошее кино, то Элиза предпочитала испить фильм до дна, тем более в ущерб сну и ненавистной школе.

Любая музыка – будь то дурно записанное прямо с концерта выступление бардов, старая пластинка Гарри Белафонте или гастроли Мирей Матьё в Москве, транслировавшиеся с повтором по первой программе, – любая музыка в комнате родителей заставляла Элизу бросить все свои самые увлекательные занятия и бежать сломя голову туда, откуда слышалась песня: для неё не было ничего более интересного, чем звуки.

И не было для неё ничего более желанного, чем праздники – как случайные, допустим, внезапно выдавшиеся радостными и вкусными выходные, так и те, к которым в каждой московской семье готовились долго и внимательно, заранее закупая продукты, откладывая рецепты, составляя списки блюд и гостей. Элиза обожала праздники, потому что в их семье, далёкой от музыки, праздники были пронизаны пением.

Исключением оказывалось, пожалуй, Первое сентября. Это был праздник без праздника, ярким трепещущим штрихом к нему прилагались лишь белый накрахмаленный фартук и пышный букет неизменной спаржи да разноцветных астр, выращенных специально к этому дню бабушкой Варей и дедушкой Карлом.

^* В тот год день рождения Элизы отпраздновали скромно, тем более все её подруги ещё были на каникулах: сходили в кинотеатр «Иллюзион», посмотрели новые мультфильмы. Купили в ларьке на Таганке мороженое, вернулись домой, а потом ели чайными ложечками из глубоких тарелок липкую молочную жижу с размякшими вафлями, в которую превратились ещё недавно такие крепкие и ледяные стаканчики. Вечером, когда пришёл домой Женя, зажигали свечки на жирном кремовом торте «Сказка», дарили подарки, обсуждали предстоящий учебный год – с таким рвением, с такой жаждой будущего, как будто совершенно забыв и о торжестве, и об имениннице, но желая лишь одного: чтобы время летело скорее.

И действительно, время, точно учуяв желания людей, понеслось вперёд. Через пару недель, к Первому сентября, уже было готово всё, кроме букета – его привозили в Москву тридцать первого августа. Оставалось только гулять, и Маша всё своё время посвящала этим прогулкам, словно бы извиняясь перед детьми за ранний отъезд с дачи.

Женя служил в научно-исследовательском институте, но с некоторых пор вечерами стал задерживаться: взял себе пару учеников, «дураков», как он называл их с чуждыми его натуре пренебрежением и недовольством. Учениками его в том году оказались студенты-первокурсники, Женя их подтягивал по основным предметам – надо признаться, с радостью вспоминая и сами предметы, и свои студенческие годы. Именно благодаря этим подработкам у семьи стало чуть больше денег, сам же Женя с гордостью подчёркивал, что делает всё это ради жены и детей. Он часто баловал своих домашних, принося домой редкие вкусности – длинные эклеры с шоколадной глазурью из кафетерия, работавшего как раз в доме, где жил один из учеников, белые жирные ломти палтуса из магазина «Океан», хрупкие неровные куски советского «Рокфора» с интригующей зелёной плесенью – из Смоленского гастронома. Однако, несмотря на всё это, Маша ужасно ревновала Женю к его вечерним занятиям. Два года назад супруги договорились, что Маша будет сидеть с детьми как можно дольше: Ивану, родившемуся маленьким и слабым, нужно было время, чтобы окрепнуть. Но теперь, побуждаемая ревностью и усталостью от жизни домохозяйки, Маша рвалась на работу.

«Иван давно окреп, такого активного мальчика с радостью примут в любые ясли, – рассуждала Маша. – А мне тоже пора начать поддерживать семью и зарабатывать».

«Да, Иван активный ребёнок, но уж больно субтильный», – возражал ей Женя. – «В садике его просто затюкают. И будет он эдаким вечно битым слабаком в жестоком детском мире». – «Попробует этот мир на вкус, – пожимала плечами Маша. – Сообразит, как постоять за себя, да и потом, нынче этот мир не такой уж и жестокий, дети давно мягче, многое решает интеллект, а Иван явно у нас весьма неглуп».

Так они спорили, уложив детей спать, на кухне, и Женя всё чаще отступал, а Маша всё чаще одерживала верх, и вот, было решено, что в следующем году осенью Иван отправится в детский сад.

Впрочем, Маше предстояло ещё очень долго ждать выхода на работу. Она скучала. И, скучая, неожиданно сдружилась с соседкой Лидой, у которой была дочка Кира, одноклассница Элизы. Сблизило их именно соседство, если бы их квартиры не были на одном этаже, эти столь непохожие между собой женщины вряд ли когда-нибудь обратили друг на друга внимание. Полная, лихая, ярко накрашенная Лида и хрупкая, изысканная, юркая Маша. Уборщица Лида, не прочитавшая за свою жизнь ни одной книги, и Маша, искавшая любую прореху в монотонной жизни домохозяйки для того лишь, чтобы засесть с книжкой или «Новым миром» на диван. Лидин муж водил грузовики и на несколько дней уезжал в рейс, а потом возвращался и беспробудно пил до следующей смены. Машин же работяга и интеллектуал Женя, трудившийся на благо семьи, позволял себе коньячок исключительно по праздникам.

Сама Маша, казалось, не замечала, насколько они с Лидой разные, а вот Лида прекрасно знала об этой разнице и при любом удобном случае её подчеркивала – в том смысле, что у неё, Лиды, и муж, и дочь, и работа – самые лучшие, а у Маши – всё что-то не слишком складное, не слишком ясное, какой-то черновик, а не жизнь. Хотя в глубине души Лида завидовала Маше до полуобморока, более того, она хотела бы быть Машей, даже если бы пришлось ради этого променять яркого Володьку на мутного Женю, а любимую Киру – на странных Элизу и Ивана. Именно поэтому Лида старалась быть в курсе всего, что происходит в жизни Маши, и не з абывать подтрунивать над подругой, над её детьми и никогда ни единым словом не упоминать о Жене.

В эти вечера, накануне Первого сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года, Женя всё чаще заставал Лиду и Машу на кухне, они пили чай и обсуждали школу и учителей. При этом Маша называла Лиду Лидушей, а Лида Машу – Маньком. «Манёк, а ты знаешь, чо там наша Зоя задала детям на каникулы?» – спрашивала Лида. «Написать про осень», – отвечала Маша. – «И как твоя-то справится… – мечтательно продолжала Лида. – Она ж у тебя пишет, как курица лапой… А вот у моей – почерк фамильный, так моя сестра пишет, я говорила, она из Бердянска мне открытки шлёт, – не почерк, загляденье». – «Да уж… – хмурилась Маша, и Женя знал, что хмурится она вовсе не на свою подругу Лидушу, а на Элизу, у которой действительно с почерком было не очень. – Надо будет ей сказать, чтобы сначала черновик писала… Лидуша, ещё чайку?»

Впрочем, эта парочка не раздражала Женю, а забавляла, ему было любопытно, как долго они смогут оставаться закадычными подругами. Хотя его и смущало, что Лида появлялась у них в гостях ровно тогда, когда Женя был на работе. О чём они часами говорят на кухне? И чем при этом занимаются Кира и Элиза в детской?.. Все эти женские разговоры…

Но вот, в дождливый вечер тридцать первого августа, совершенно уже осенний по настроению, Женя отпер входную дверь, и не услышал голоса Лиды. На кухне горела лампа, раздавалось невнятное Машино бормотание, и вдруг – жуткий мужской крик, полнокровный, глубокий, басовитый. А за ним сразу – из детской – плач перепуганного Ивана. И Женя, сминая на ходу ботинки, раскидывая в стороны мокрый зонт и портфель, понёсся через тёмный коридор к свету.

Сначала ему почудилось, что это вообще не их кухня. Вернее, их, но что-то с ней не так. Похожее чувство испытываешь во сне, когда заходишь в привычное помещение, но необычное настроение сна, его освещение, да к тому же предательски расплывающиеся границы привидевшихся предметов не дают тебе абсолютной гарантии, что это именно то самое место, куда, как тебе сразу же показалось, ты вошёл. Женя сморгнул, и понял, что кухня – их и что на ней всё по-прежнему. Просто в сумерках на подоконнике стоит пышный букет из астр и спаржи (завтра его Элиза отнесёт в школу), а в центре, в ярком круге света под лампой, находится непривычный предмет – голая мужская спина. Жирная, округлая, вся в мелких веснушках. Возле этой спины – растерянная Маша с острым маленьким ножиком в руках. По лезвию ползёт и набухает густая красная капля, а по веснушчатой спине стремительно движется вниз другая. Женя остолбенел. И тут спина задвигалась, и к нему повернулось рыжее, бородатое лицо его институтского друга, а ныне – профессора французской литературы Эдуардмитрича Липгардта, Эдика, в тяжелых, с толстыми линзами, очках.

«Женька! Пришёл!» – утомлённо выдохнула Маша и слабой рукой сунула ему ножик.

«Что это? Как? Эдик!» – Женя принял нож и развёл руками. Они обнялись: один усталый, растерянный, в сыром пальто, другой – полуголый, раненый и отчего-то зверски весёлый.

«А мне тут Маня пытается вытащить клеща, – громко заявил Эдик, и добавил так, словно речь идёт о каком-то важном достижении: – А я терпеть это не могу и ору!»

В дверях кухни появилась Элиза, у неё на руках непривычно тихо сидел заплаканный Иван.

«Дядя Эдик? – произнесла она, и вытерла Ивану нос. – Что случилось?»

Он посмотрел на неё через свои толстые очки и шутливо начал: «Видишь ли, Элиза, я не сдержался. Вообще-то, я смирный. Ору только тогда, когда у меня клещ, в остальных случаях предпочитаю петь или рассказывать истории!» Последние слова он произнёс почти шёпотом и сделал страшные глаза, чем очень развеселил всё семейство, включая маленького мальчика.

Маша взяла клеща пинцетом и тут же сожгла его над газовой конфоркой. Затем помазала спину Эдика зелёнкой, а тот пока рассказывал, что ездил к друзьям на дачу и сам даже не заметил, как подцепил «эту тварь», а когда понял, что у него клещ, решил незамедлительно обратиться именно к Маше – кто бы ещё справился с ужасным «людоедом»? Только «добрая волшебница»! Элиза заворожёно слушала Эдика, а он уже одевался в пропахшую потом клетчатую рубашку, а затем в шерстяной пиджак – коричневый, в рубчик, и это был первый раз, когда Элиза почувствовала сильный и неприятный запах чужого человека, но дядя Эдик так забавно себя вёл, что она смеялась, тёрла нос, отворачивалась и не дышала, когда он обращался к ней.

Наконец все вместе сели ужинать, и Женя с сожалением отметил про себя, какой на самом деле Эдик голодный и как на самом деле Эдик не может сдержаться и жадно запихивает в рот простую жареную картошку да наскоро нарезанную селёдку (косточки, точно леска, точно прозрачные волоски, торчали из каждого кусочка, детям выдали молоку, Иван морщился, но ел, повторяя за сестрой). Им там, в университете, не платят, что ли?..

«Простите, я целый день ехал, ничего не ел, оголодал совсем», – проследив за взглядом Жени, Эдик нехотя стал оправдываться. Но Женя думал уже о другом.

«А помнишь, как у нас в столовке стояли миски с бесплатным капустным салатом и бесплатным хлебом? Можно было несколько дней питаться этой ерундой, если вдруг деньги кончились…»

«И с бесплатной горчицей, заметь, всё это было для людей, никакой тюремной баланды», – подхватил Эдик.

«Ешь, ешь, спать пора», – между тем увещевала Ивана Маша, автоматически вежливо улыбаясь гостю.

«Дядя Эдик, – обратилась к нему Элиза. – А больно, когда клещ кусает?»

«Не больно. – Он наклонился и посмотрел на неё через свои толстые линзы. Лицо его казалось смешным и мягким, и так странно было это сочетание – лица Эдика и сильного запаха пота, который он источал. – Честное слово, вообще не больно. Он выпускает такую жидкость, которая действует, как наркоз. И ты ничего не чувствуешь». Как все люди с плохим зрением, Эдик смотрел немножко искоса, отчего его слова приобретали особый важный смысл.

«Значит, и когда его вытаскивают, тоже не больно?» – спросила Элиза.

«А вот тут как повезет», – Эдик опасливо взглянул в сторону Маши и захохотал – густым басом, раскатисто, живо и невероятно искренне.

«А вот и его знаменитый смех, – ухмыляясь, сказал Женя. И действительно, вместе с Эдиком стали смеяться все, даже маленький Иван. – Его записывать надо на пластинки, и продавать всем больным, бедным и сирым. Укрепляет грудь и плеч!»

Настало время чая, Ивана отнесли в комнату и уложили спать, включив ему маленький красный ночник. Элизу отправили следом – с условием, что она ещё придёт попрощаться. Она и пришла – нежная, розовая, в байковой пижамке, с распущенными волосами. Обняла папу, потом маму. Эдику помахала крошечной юркой лапкой, но тут он неожиданно сам сграбастал её и прижал к своему колкому вонючему пиджаку. Элиза извивалась, морщила нос, стараясь не дышать, и двигала локтями и, наконец, освободилась. Мотнув прекрасной маленькой головой (волосы забились ей в рот, но от этого её лицо стало каким-то отрешённым и таинственным), она удалилась спать.

«Ты её думаешь куда?» – тихо спросил Эдик Женю.

«В смысле?» – не понял Женя.

«Куда отправишь её учиться?» – пояснил Эдик.

«Бог его знает… Я бы отправил её в МГУ… Все– таки фирма. Не какой-нибудь там Пед… или Иняз…»

«Правильно», – одобрил Эдик.

«А что у вас, кстати? Если ты там будешь работать, филфак ей светит?» – неожиданно спросил Женя.

«Понимаешь ли в чём дело… А ты уверен, что она у вас гуманитарий? Вы всё же естественники оба…» – вдруг возразил Эдик.

«Ну, ты тоже был естественник… А теперь – вот…»

Маша многозначительно кивнула куда-то в пустоту, за Эдика, и он вдруг почувствовал неловкость и засобирался домой.

Вечер тридцать первого августа тысяча девятьсот семьдесят девятого года не был каким-то особенным ни в жизни Элизы, ни в жизни её родителей или их друга Эдика. Однако что-то в нём, в этом вечере, чувствовалось странное: некий сбой ритма, некая особенная атмосфера необъявленного праздника, полного уюта и подспудного отчаяния, знакомого любителям семейных торжеств. Здесь радость и боль шли рука об руку, как в хорошем спектакле, и позже Элизе подобное настроение казалось особенно театральным и особенно желанным. Именно ради похожих переживаний она была готова уйти из семьи, рушить устои, превращаться в мягкий тягучий материал, из которого знакомые и незнакомцы лепили свои образы и своих героев.

Среди всех ночей года самой главной для Элизы и Ивана была новогодняя. Такое положение вещей сохранится на долгие годы, и даже потом, когда оба они станут взрослыми и самостоятельными, и Иван, и Элиза будут с замиранием сердца ждать зимних праздников, хотя за всем их волшебством, за всеми подарками, сюрпризами и яствами больше не будет скрываться ни Дед Мороз, ни кто-то старший, яркий, всесильный. За всем волшебством, всеми подарками, сюрпризами и яствами будут стоять они сами.

Но пока что они дети. Ивану всегда нравилось, когда к ним в гости приходили бабушка Варя и дедушка Карл, а под ёлкой сами собой вырастали всё новые подарки. Даже если то и дело заглядывать в комнату родителей, невозможно было поймать стремительного Деда Мороза, неустанно подкладывавшего на пол под широкие ёлочные лапы, украшенные мишурой и шарами, всё новые свёртки. Позднее Иван не раз просил сестру спрятаться вместе с ним за занавеской или под столом и посторожить, ведь ему так хотелось своими глазами увидеть бородатого старика в красной шубе и шапке, с посохом и мешком, но Элиза никак не желала в этом участвовать.

Отчасти потому, что она знала тайну Деда Мороза и даже была с ним заодно, а отчасти потому, что подарки её не радовали так, как радовал праздничный стол. Массивные майонезные салаты – оливье да винегрет (украшенные непременными грибочками из яиц и помидоров, глубоко сидевшими в пышных кустах петрушки), ставшая внезапно модной многослойная «Мимоза», (большой круглый как будто бы торт, посыпанный сверху тёртым варёным желтком, действительно похожим на шарики мимозы), сельдь под шубой, холодец (Элиза его никогда не ела, но всегда любовалась глянцевой поверхностью и розовато-коричневым мясом, застывшем в желе, точно сосновая труха в прибалтийском янтаре), баночка шпрот (тоже вряд ли съедобных, но завораживающе пахнувших то ли лыжной мазью, то ли машинным маслом: от этого аромата в воображении являлась, звякнув, чёрная дачная велосипедная цепь), соленья с колхозного рынка (черемша и маринованный чеснок из бочки) и соленья домашние (огурцы с жёсткими стеблями укропа и треугольниками чеснока, бабушка Варя, закатывая их, клала в каждую банку таблетку аспирина «для хруста»), помидоры (вялые, мокрые, расползавшиеся по всей тарелке, Элиза их не любила, но зато просила налить ей в крошечную хрустальную стопочку помидорного рассола, и хотя жидкость была слишком солёной и пряной, немножко всё-таки было можно), паштет из печёнки (с луком, морковкой и сливочным маслом, мягкий, ароматный, его подавали в виде плотного рулета, который набирали большим широким ножом и щедро намазывали на белый хлеб), ветчина в форме и сало из морозилки (пересыпанное крупной солью, таявшее, как воск, в тепле, пахнувшее мускусом и чесноком)…

Горячее было скромнее: жареная курица, как и сало, натёртая крупной солью, «ёжики» – большие мясные фрикадельки с рисом, а на гарнир – картофельное пюре со сливочным маслом.

Но десерты!

Неизменная коробка шоколадных конфет (детям разрешалось съесть лишь по две конфеты, самыми желанными были со сливочной начинкой, поэтому Женя сначала пробовал конфету из каждого ряда и, найдя те, о которых мечтали Иван и Элиза, указывал им – вот здесь со сливочной, другие пробовать даже не стоит, особенно с начинкой из варенья, не конфеты, а сплошной обман), торт из грецких орехов (авторства бабушки Вари) или «Наполеон» (дело рук её невестки Маши), эклеры с заварным кремом или с варёной сгущёнкой (какая была катастрофа, если тесто не поднималось и пирожные не получались, их срочно приходилось заменять совсем обыденной, но лёгкой в приготовлении «Шарлоткой»)…

Праздничный стол давал Элизе необъяснимое для ребёнка чувство изобилия и завершённости, ела она мало, но много смотрела. И – главное – слушала, как звучит еда, истекавшая соками в хрустале и фарфоре, оседавшая в тарелках и исчезавшая в утробах. И это сочащееся, хрустящее, влажное наполняло Элизу спокойствием и уверенностью в том, что всё идёт, как надо, и так будет всегда.

Впрочем, самым сокровенным и желанным в эту ночь для Элизы была музыка. Конечно, их с братом укладывали спать сразу после двенадцати: только чокнетесь со всеми липким и густым морсом и пойдёте. Но Элиза знала: достаточно велеть себе проснуться в три часа ночи, и тело послушно выполняло приказ. А дальше – можно было спокойно продолжить празднование вместе со всеми, главное – выйти заспанной и милой к столу (и телевизору) в пижамке, пробормотать, что приснился страшный сон, и можно будет остаться, чтобы смотреть – с сонными, весёлыми, подвыпившими взрослыми – концерт зарубежных исполнителей.

^* В тот раз всё шло совершенно, как обычно. За час до Нового года пришли бабушка Варя и дедушка Карл, нагруженные сумками, в которых, помимо подарков, которые уже безо всякой таинственности, обыденно, были сложены под ёлку, оказалась утятница с чахохбили из кур и творожные пирожки-лодочки с растаявшим и покоричневевшим сахаром вместо начинки.

Работал телевизор, на экране прыгали чёрно-белые циркачи, за которыми, не отрываясь, следил уже очень сонный Иван. Стол был готов, все принялись спешно накладывать себе салаты, чтобы успеть до двенадцати проводить старый год.

«А вы знаете, что наступающий год – високосный?» – жуя ветчину, сказал Женя.

«И что это значит?» – спросила Маша и, словно мгновенно потеряв интерес к этой теме, встала и вышла на кухню, где у неё что-то готовилось в духовке.

«А это значит, – Женя поднял брови и сделал лицо, с каким ведущие „Спокойной ночи, малыши“ объясняли что-то маленьким телезрителям. – «Что у нас в этом году будет двадцать девятое февраля!» – он повернулся к Элизе, и та с готовностью кивнула.

«На один день больше», – подтвердила она.

«Тяжелый год предстоит, – вздохнул дедушка Карл. – Високосные годы всегда что-то меняют, чего мы не просим…»

Раздался телефонный звонок, и Женя снял трубку.

«Папа, акробаты!» – закричал вдруг Иван, словно очнувшись от гипноза, в который его погрузило телевидение.

«Тише, тише, маленький, папа разговаривает», – принялась увещевать Ивана бабушка Варя.

Женя повесил трубку и весело провозгласил: «К нам едет ревизор!»

«Ревизором» оказался Эдик, Эдуардмитрич, он появился на пороге за несколько минут до боя курантов, раскрасневшийся, запорошенный снегом, в мокрых очках. С ним была женщина, мягкая, округлая шатенка, её зелёные глаза ярко блестели. Эта парочка влетела в прихожую с радостными морозными криками, стала всех обнимать, размахивать тяжёлой изумрудной бутылкой советского шампанского и жидким, чахлым, потемневшим от холода букетом гвоздик.

«Милуша, проходи, как я рада тебя видеть!» – воскликнула Маша и принялась отряхивать аккуратный норковый воротничок Милушиного пальто её же вязаным шарфом.

«Машуня!» – воскликнула Милуша и, махнув рукой, как бы говоря, что не стоит бороться с быстро таявшими снежинками, само высохнет, обняла Машу.

Спустя минуту гости вошли в комнату, и обрадованный Женя провозгласил:

«Эдик, мой близкий друг, ма, ты его помнишь, конечно». Бабушка Варя, мечтательно улыбаясь, кивнула. «И Милуша, его бывшая жена!» Тут и бабушка Варя, и дедушка Карл состроили весьма двусмысленные мины: они одновременно улыбались и хмурились, искренне не понимая, как можно праздновать Новый год в сомнительной компании своего бывшего мужа или своей бывшей жены.

«Ну, ты уж нас представил», – засмеялась Милуша и откинула со лба пышную прядь.

«Но ведь так, так? Разве нет?» – восклицал Женя. Иван и Элиза смотрели на него во все глаза и счастливо улыбались, не понимая, почему он так рад, но безусловно разделяя с ним его радость.

«Так, так, – успокаивающим полушёпотом подтвердил Эдик. – Сегодня мы можем праздновать семь лет развода. Это у нас какой развод?» – переспросил он у Милуши.

«Медный», – хихикнула та.

Бабушка Варя и дедушка Карл одновременно покачали головами.

«Ну, это по аналогии со свадьбой, если бы они были женаты семь лет, мы бы отмечали медную годовщину», – возбуждённо пояснял родителям Женя.

«А где Леночка?» – как бы растерянно произнесла бабушка Варя, намекая на жену Эдика, и Маша на неё посмотрела с упрёком, а потом вопросительно повернулась к Жене.

«Леночка меня отпустила, – густым басом сообщил Эдик и светло заулыбался. – У неё там коллеги пришли, им не до меня. К тому же она сама постоянно отмечает наш с Милушей развод, так?» Его взгляд за толстыми стёклами очков метнулся в сторону бывшей жены, и та спокойно кивнула. Эдика так и разбирал хохот, он выплёскивался из его рыжей бороды, как будто съехавшей набок от тщетных попыток сдержаться. И тут засмеялся Женя – громко, забавно, как бы квакая и с силой втягивая в себя воздух, и от неожиданности Маша, дети, бабушка Варя и дедушка Карл тоже стали хихикать и переглядываться: Женя смеялся крайне редко, и всякий раз его смех оказывался сюрпризом для окружающих.

«Дело житейское», – отсмеявшись, Милуша повела плечом, обтянутым разноцветной вязаной кофтой, и в этом её жесте было столько истомы, что Женя вытаращил на неё глаза и замер, потрясённый откровенным кокетством.

«Скорее, скорее, за стол, шампанское наливаем!» – объявила Маша, телевизор сделали погромче, на экране появились куранты, все встали, Женя спешно наполнял бокалы, Маша выдала детям по рюмочке морса.

«Чокаемся!»

«Давайте!»

«С Новым годом!»

«С новым счастьем, дети!»

«С медным разводом!»

^* В половину четвёртого Элиза явилась к гостям, заспанная, всклокоченная, со слипшимися ресницами.

«Мамочка, можно мне посидеть?» – спросила она с надеждой, и усталая, но какая-то необычно счастливая Маша тут же ей разрешила.

Телевизор беззвучно показывал хоккей, дедушка Карл о чём-то беседовал с Эдиком, Милуша уже явно завоевала строгое сердце бабушки Вари: говорили о даче, об урожае, о цветочных клумбах, о соседях.

«А вот и наша красавица! – неожиданно воскликнул Эдик, повернувшись к Элизе, и, раскрыв объятия, позвал: – Иди сюда!» Элиза капризно выгнула шейку, представив, как колется и пахнет прокуренный и несвежий шерстяной пиджак Эдика, и прильнула к Маше. – «Не хочет!» – провозгласил Эдик и басовито расхохотался, так заразительно, что все вокруг снова засмеялись, хотя никакой шутки не было.

«Моя девочка, – Маша обняла Элизу, но та уже перестала ластиться и одним глазом косила в телевизор: не начался ли ещё концерт зарубежных исполнителей?.. – А что там Иван?»

«Спит», – уверенно ответила Элиза.

«Ну, что, ребята, пора и честь знать», – сказал дедушка Карл и встал.

«Посидите ещё! У меня есть тост!» – попросил Женя.

«Наливаем, наливаем!» – загалдели Эдик и Милуша.

«Может, принести закуску с кухни?» – поинтересовалась Маша.

«Да не, не, мы так!» – отмахнулся Женя и принялся разливать напитки.

Элиза тихо скользнула из Машиных объятий и подкралась к телевизору, чтобы включить звук.

«Элизка, это ещё что?! – возмутился Женя. – Взрослые же разговаривают! Зачем ты?»

«Папочка, там поют», – заныла Элиза, и Маша жестом показала Жене, чтобы он разрешил дочери послушать музыку.

«Итак, тост! – громко произнёс Женя и сделал серьёзное лицо. – Однажды три брата собрались отмечать Новый год…»

«Так не пойдёт, надо с грузинским акцентом! – перебил его Эдик и повторил: – Аднажды три брата сабралыс атмэчат Нови гот!»

«Дарагой, ты и продолжай, генацвале!» – Женя неожиданно обиженно дёрнул уголком рта, хотя на лице его сохранялась застывшая улыбка.

«Молчу, молчу», – Эдик развёл руками, как бы снимая с себя всякую ответственность за происходящее.

Наступила пауза. Бабушка Варя, сонно улыбаясь, оглядывала сына. А тот, помолчав, вдруг громко объявил: «За родителей!» – и залпом выпил рюмку коньяку.

«За родителей!» – повторила разнеженная от вина и горячего чая Милуша и потянулась чокаться с бабушкой Варей, но Женя рявкнул: «Не чокаясь! Они не у всех живы!»

Стало тихо. И тут в комнату огромным белым снежком ворвался Демис Руссос, он запел своим высоким голосом о воспоминаниях, и с ним, точно Мари с Щелкунчиком вокруг ёлки, медленно кружилась в блёстках мишуры и в волшебной сияющей пыли маленькая Элиза.

^* Утро было серым и мучительным. Отрезвляющим и разбивающим мечты. Еще пару часов назад казалось, что праздник никогда не закончится. Но вот – гости начали расходиться. Первыми из-за стола ушли бабушка Варя и дедушка Карл. За ними собрались и Эдик с Милушей, выяснилось, что они хотели успеть еще заехать в Дом культуры «Москворечье», где какие-то, как Эдик выразился, «комсомольцы» заказали себе новогодний джаз. Там должен был солировать друг и бывший однокурсник Эдика и Жени, Федя Винников, а к нему чудесным образом прилагался ансамбль «Московский диксиленд» и изумительные пирожные со сливочным кремом.

«Вы уже уходите?» – заплетающимся языком спросил Женя.

«Федя приглашал», – развел руками Эдик и странно покосился на Милушу. Милуша засияла, повела плечом, достала откуда-то из пространства помаду и принялась на ощупь подкрашивать свои полные губы.

«Я хочу с вами», – вдруг произнес Женя, а Маша принялась делать ему из-за спины Эдика большие глаза, мол, тебя-то никто никуда не приглашал. Это лишь раззадорило Женю, и он, снова опрокинув в себя стопку коньяку и театрально занюхав подсохшей черной горбушкой, повторил: «Я хочу с вами».

«Старик, – обратился к нему Эдик. – Давай в следующий раз, у них там какие-то тайны мадридского двора, я надеюсь, нас-то пропустят, а вот еще одного человека…»

«Я не один человек, – замотал головой Женя и внезапно ослепительно улыбнулся. – Я как минимум семерная!» – и он показал Эдику большой палец, словно бы пытаясь утвердить свой новый статус. «Кстати, – добавил вдруг он. – Мы когда с вами пульку сможем расписать?»

«О-о-о…» – протянула Милуша и медленно отвернулась в сторону прихожей – так, чтобы Маша успела заметить ее картинную ухмылку.

«Женя, оставайся дома, – твердо сказала Маша. – Смотри, как ты уже напраздновался, пора спать. А завтра у нас семейный день, побудем все вместе, телевизор посмотрим, погуляем…»

«Я хочу с вами», – Женя явно не желал разговаривать с Машей. Он опустил голову и посмотрел на Эдика исподлобья.

«Ну, хорошо, старик. – Эдик подмигнул Маше из-за своих толстых очков. – Беру на поруки», – громко объявил он и, подхватив Женю под локоток, аккуратно вывел его в прихожую.

Усталая Маша проводила гостей, и вот уже Иван встал и требовал внимания. Она сварила ему яичко всмятку, вылила его в мисочку, накрошила туда белого хлебушка, посолила.

«Вот тебе яичко из моего детства», – вяло сказала она и улыбнулась.

В комнате, в огромном Женином кресле, спала Элиза, свернувшись клубочком. Чем занять Ивана, чтобы самой успеть немножко отдохнуть?

«Давай ещё поспим?» Но Иван, набычившись, качал головой. Взгляд хитрый, но исподлобья, ждёт чего-то особенного, мысли в голове так и скачут.

Оставался один выход. И Маша отправилась будить Элизу.

«Элизка, вставай, побудь с Иваном, мне надо отдохнуть часок», – зашептала Маша, но Элиза лишь вытянулась в кресле, а потом снова застыла в позе эмбриона.

«Элизка… Элизка…» – Маша стала её трясти.

«Да, да, подарки, – пробормотала Элиза. А потом вдруг открыла глаза и посмотрела на Машу ясно и свежо. – Сейчас».

Диван был собран, белье не постелено, и вся их с мужем комната казалась Маше пустой и непригодной для сна. Когда придет Женя? В каком он будет состоянии? Ей вдруг стало ужасно неприятно: в новогоднюю ночь уйти куда-то, бросив ее и детей… Она отправилась в детскую и легла на кровать Элизы, поджав ноги и укрывшись детским одеяльцем.

А Элиза между тем показывала брату спектакль. Её актёрами были маленькие резиновые пупсы, а сценой – сложное сооружение из деревянных кубиков.

«Я не хочу быть её подругой, она плохая! – вопил один из пупсов, кивая в сторону другого. – Она не говорит со мной, а когда я спрашиваю её, как дела, она нарочно молчит!»

«Я не молчу! – возмущался обиженный пупс, с которым никто не хотел дружить. – «Я просто не люблю разговаривать, я люблю петь!

«Тогда спой нам всем, раз ты такая умная! Да, да, спой! И мы посмеёмся над твоим дурацким низким голосом!» – потребовали пупсы.

«Хорошо. Я спою. Но я буду петь по-английски, а кто не поймёт, тот двоечник!» – и с этими словами пупс принимался петь весёлую песенку про упавший Лондонский мост, которую Элиза разучивала на английском.

Иван был в восторге. Он хлопал в ладоши, рушил деревянную сцену, бегал по комнате и подражал интонациям, с которыми говорили Элизины пупсы. Но Маша ничего не слышала и безмятежно спала здесь же, на дочкиной кровати.

А за окном тихо падал серый снег, и улицы были пусты, и только пара отважных собачников брела по сугробам, привязанная поводками к своим псам, сожалея лишь о том, что через сутки наступит новый рабочий день.

И всё же самым главным праздником для Элизы навсегда остался вовсе не Новый год, а день рождения отца.

Никто точно не помнил, когда Женя, трудоголик и трезвенник, стал так буйно отмечать своё взросление, может быть, спустя пару лет после рождения Элизы, а может, когда Элиза уже заканчивала первый класс. Элиза же не знала иных времён, день рождения Жени был для неё вечным, непоколебимым, его ткань, его питательная среда стала для неё средой обитания и тем ресурсом, за который она позже частенько хваталась, чтобы наполниться энергией и верой в правильное положение вещей.

В эти дни вся семья готовилась к нашествию великого множества гостей. Комнаты заранее убирались, все лишние предметы прятались за створки шкафов и в ящики комодов, пространство квартиры становилось пустым и гулким. Накануне торжества кухня была похожа на, как выражалась бабушка Варя, «караван-сарай»: повсюду дымящиеся кастрюли, нарезанные или натёртые овощи, ореховая и яичная скорлупа да рыбьи скелеты. К середине дня в большой комнате собирали длинный стол – из двух, а то и трёх плотно сдвинутых (тут был и складной обеденный стол, и кухонный, тоже складной, третий же стол, если было необходимо, как и стулья к нему, брали у умиравшей от зависти Лидушки, которую никто при этом в гости не приглашал; стол обычно приносил её муж Володька, вежливый, жилистый, спитой, чувствовавший себя при этом страшно благородным, настоящим мушкетёром, Д’Артаньяном, или нет, пожалуй, Атосом, он не напрашивался, но коротко поздравлял именинника и удалялся восвояси). Скатерти тоже использовали две или три (белый в зелёную клетку, коричневый, розовый лён), они никак не сочетались друг с другом, но этого никто не замечал – ни гости, ни сами хозяева.

Наконец, яства. Маша и бабушка Варя готовили праздничные блюда, более всего напоминавшие о тяжёлом новогоднем банкете, нежели о свежем весеннем застолье: оливье, холодец с хреном, солёная сёмга, пирог с капустой, плов (по рецепту из старого набора открыток «Блюда узбекской кухни»), говяжье сациви (из «Блюд грузинской кухни»), селёдка в масле, украшенная колечками лука, редкий французский батон за двадцать две копейки (нежная молочная мякоть и резиновая корочка), щедро намазанный сливочным маслом и красной икрой, – всё в салатницах, селёдочницах и казанах, всё округлое, жирное и пахучее. Запахи еды были неотъемлемой частью отцовского праздника, и Элиза далеко не сразу начала сквозь них чувствовать запахи гостей: табак, старый платяной шкаф, духи или одеколон, пудра, помада, пот.

(Родители Элизы не пахли ничем, кроме свежести: одежда всегда была постирана «Лотосом» и «Новостью», в ванной стояло несколько бутылок хвойного шампуня… К средствам гигиены в их семье было особое отношение, недаром сама Элиза с удивительной настойчивостью собирала обёртки от мыла. Университетская подруга Маши, Валечка, приходя к ним в гости, всегда повторяла ставшую уже классической шутку. Она доставала из сумки бублики, бутылку вина и мыло и громко произносила голосом робота: «На этой планете нет хлеба, но есть салфетки, здесь есть еда, но нет вина, и здесь учёные обнаружили много мыла, без мы-ы-ла-а жители этой планеты просто не могут существовать!»)

В самый день праздника именинник прямо с утра испытывал жажду. Квартира убрана, еду готовят женщины. Неожиданно для себя Женя ощущал, что это – истинный выходной, его собственный, важный и единственный за весь год, и хотя праздником занималась вся семья, Женя словно бы не желал ни с кем делить эти часы предвкушения. Поэтому сразу после завтрака он уединялся в комнате, включал проигрыватель и ставил пластинки с сочинениями Бетховена (да-да, именно в честь загадочной «К Элизе» они с Машей и назвали свою дочь). Бетховен заполнял собой время и пространство, без него Женя обязательно бы принялся за коньяк, без него Женя мучительно вслушивался бы в перебранки женщин на кухне, без него Женя думал бы о работе и о жизни, в конце концов, без него, без Бетховена, Женя не смог бы дождаться начала торжества.

Наконец, к назначенному времени стали подтягиваться первые гости. Обычно это были Женины сослуживцы, они чувствовали себя неловко рядом со столь обильно накрытым столом, окружённым пустыми стульями, и предпочитали либо помогать женщинам по хозяйству, либо разговаривать о литературе, разглядывая корешки книг на полках обширной Жениной библиотеки. Потом съезжались друзья детства с семьями, компания пёстрая, люди разного образования и разного статуса, но неизменно весёлые и шумные. Их появление служило сигналом к тому, чтобы все наконец садились за стол. Женя уже не мог терпеть и, пока гости занимали свои места, стремительно вливал в себя первую дозу жаркого пряного армянского коньяка. Наконец, последними за праздничным столом оказывались однокурсники Жени – всё такие же романтики, как и во время учёбы, люди с гитарами, поющие о горах и горькой любви, о штормах и штормовках, о весенней Москве и зимнем лесе. Влюбчивые, многодетные, с богатыми увлечениями и, как всегда, с пустыми карманами. Они почитали за честь притащить Жене в качестве подарка новую песню, привести к нему на праздник свою или чужую бывшую жену или и вовсе какого-нибудь незнакомца, который в конце концов оказывался парнем с параллельного курса, но с другого факультета или отделения. Вскорости тот становился близким другом именинника и – разумеется – завсегдатаем его праздников. Так компания, державшаяся на твёрдом и неизменном костяке, ширилась, разнообразилась, и каждый Женин день рождения оказывался особым, полным историй и неожиданностей.

Весенние сумерки вторгались в комнату, где шумело три десятка человек, и зажигался свет. Лица становились румянее, глаза блестели, речи спотыкались, сплетались, обрывались и возобновлялись, всё больше звучал смех, всё чаще – песни. Маша и бабушка Варя то и дело бегали на кухню, дедушка Карл торжественно и молчаливо располагался в кресле напротив Жени, а сам именинник восседал во главе стола, шумел, шутил, хохотал и методично подливал себе коньяк.

Первые гости, коллеги Жени, принимались собираться («Нам еще долго ехать…»), а последние гости только звонили в дверь. Ими, последними, обычно оказывались самые яркие: поэт Илюша Чарский, музыкант Федя Винников и недавно защитивший докторскую диссертацию близкий друг Жени Эдик Липгардт. Все трое некогда учились в одной группе с Женей, и казалось, всех троих, как и прочих одногруппников, ждала общая судьба – работа в НИИ, – но именно эти трое словно бы решили выбрать для себя что-то совершенно иное, поломать привычный советский сценарий, доказать своему поколению, что в СССР можно и впрямь стать хозяином собственной судьбы.

Чарский неожиданно стал печататься, вступил в Союз писателей и после института окончательно ушёл в литературу. Во время Жениных застолий он не пел, но громко и чётко, иногда доходя до крика, а иногда – до свистящего шёпота, декламировал стихи, свои, чужие, любые. Это был нескончаемый поток цитат и строф, редкое удовольствие для всех, кто, без сомнения, причислял себя к особому поколению шестидесятников. Впрочем, некоторым долгие выступления Чарского доставляли беспокойство: случайный слушатель мог устать настолько, что готов был произнести долгий грузинский тост, лишь бы избавиться от литературы.

Федя Винников, бросив учёбу после четвёртого курса, поступил в консерваторию, закончил её и сразу же удачно примкнул к одному известному джазовому оркестру. Винников оказался редким музыкантом, он играл на нескольких инструментах, и никто заранее не мог угадать, с каким футляром он явится в этом году: будет ли то гитара, саксофон или, может быть, аккордеон?.. Быстро и ловко достав очередной инструмент, как фокусник Амаяк Акопян доставал из чужого нагрудного кармана неожиданный яркий платок, Винников, насладившись впечатлением, которое ему снова удалось произвести на окружающих, принимался подыгрывать – и поэту, и певцу, и просто тому, кто вяло перебирал струны гитары, пока остальные веселились и ели. Впрочем, подыгрывал он весьма деликатно – настолько, что, если затихал и отвлекался на бокал вина или на проходивших мимо курильщиков, звавших его с собой на балкон, все выступавшие без его аккомпанемента звучали уже как– то скучно и тихо.

Наконец, Эдик Липгардт, тот самый профессор Эдуардмитрич, которому однажды вечером накануне нового учебного года Маша доставала из спины клеща, тот самый Эдик, который заявился к Жене и Маше на Новый год и привёл с собой свою бывшую жену Милушу… Эдик Липгардт закончил университет с красным дипломом, а потом вдруг поступил в аспирантуру на, как тогда говорили, «вражеский» гуманитарный факультет. Почему это произошло, никто не понял. Через пятнадцать лет он оказался профессором филологии, причём занимаясь сложным старофранцузским и исследуя знаменитый эпос «Песнь о Роланде». Теперь, когда Эдуардмитрич брал в руки гитару и спрашивал своим бархатистым басом, что ему спеть, все, разумеется, хором отвечали: «Песнь о Роланде»! Впрочем, Эдик действительно знал несколько старинных застольных (и не очень) песен, но пел их, когда рядом уже не было ни одного трезвого слушателя, да и сам он был в хлам.

Илюшу Чарского, Федю Винникова и Эдика Липгардта роднило общее прошлое. Но их объединяли и нынешние их различия. Часто эти трое приходили на день рождения Жени, не сговариваясь, одновременно, да и уходили вместе, чувствуя, что не наговорились, не напились, не наелись друг с другом, хотя и вечер был долгим, и еды, и напитков у Жени и Маши было вдоволь.

^* В тот год Жене исполнялось тридцать семь. С начала марта семья стала готовиться к многолюдному и разнузданному торжеству. В большую картонную коробку на кухне собирали консервы: шпроты в масле, лосось в собственном соку, красную икру. В морозилке дремали и ждали внимания искусного повара форель и палтус. Внизу холодильника томился в старом пакете и толстой шкуре из вощеной бумаги, покрываясь обильной зелёной плесенью, ещё некогда совсем белый и скучный рокфор. В овощном ящике прыгали упругие апельсины, их потом нарежут кружочками и разложат по тарелкам, чтобы они источали ароматы тропиков и занимали гостей, которым некуда деть руки и зубы.

С утра в назначенную субботу Женя обнимал девственную бутылку коньяка и слушал Бетховена. Вся семья была в напряжении, и напряжение это стало рассеиваться только ко второй части вечера, когда гости уже изрядно путались, где чья вилка или тарелка, кто-то принялся складывать косточки от маслин в чужой фужер, а одна дама игриво отпивала по глоточку из бокала каждого вышедшего покурить гостя. Именинник весело провозглашал тосты, за чьей-то спиной раздавался громкий женский смех, кто-то пролил вино кому-то на брюки, и теперь окружающие суетились и сыпали соль на свежее пятно. А Маша вздохнула спокойно: праздник удался.

Наконец стали подтягиваться «лучшие из лучших». Пришёл Эдик, с ним и Винников с очередным футляром, и Илюша Чарский. Хохот и разговоры за столом стали громче, затем Винников достал из футляра сюрприз – саксофон, заиграла гитара, и в комнату ворвались дети, которые ужинали отдельно, у Элизы и Ивана, но побросали трапезу (некоторые – в прямом смысле, на пол, на ковёр, на стулья), чтобы услышать, как поют взрослые.

Сначала прозвучал фрагмент студенческого капустника, в котором Илюша-Гамлет обвинял Алину– Гертруду (бывшую старосту, теперь пополневшую, посеревшую, даже одутловатую, но все такую же смешливую, к Жене она пришла с мужем Стасиком и сыном Мишей) в том, что она передала «королю» (то есть, в учебную часть) журнал посещаемости. Потом все – даже те, кто не учился с Женей, но каждый год приходил к нему на день рождения, – спели факультетский гимн. Дети рьяно подпевали взрослым, чувствуя себя причастными к чему-то огромному и важному, а потому стараясь сохранять серьёзное и воодушевленное выражение на разрумянившихся лицах. Как только пение стихло, Чарский принялся читать стихи, его интонации и пластика завораживали, он то будто бы взбирался по лестнице наверх, то словно камнем летел в пропасть и, не достигнув дна, взмывал в вышину, почти что давая петуха от напряжения, и всё же в итоге оставаясь на шаткой грани между высокой нотой и нотой визгливой, которая ненароком могла бы испортить впечатление и от выступления, и от текста.

Малыши ушли играть в уже прибранную Машей комнату, но Элиза осталась, она, наконец, доросла до прекрасных взрослых слов, и, словно загипнотизированная, погружалась в стихи, следуя за чтецом, не в силах стряхнуть с себя это поэтическое наваждение. Женя смотрел на дочь, не отрываясь, а та на несколько минут как бы превратилась в маленькую женщину: лицо её двигалось так же, как лицо Маши, брови то поднимались, то опускались, рот был приоткрыт, а глаза порой блестели так, будто в них скопились слёзы. Но нет, Элиза не плакала, она сопереживала.

В тот вечер стихов было, пожалуй, слишком много, и некоторые гости стали скучать. И тогда Федя Винников взял саксофон и стал тихо дуть в него, и вот, последние строфы наполнились музыкой, закашлялись и затихли, и над растерзанными салатами, над подтаявшим заливным и опустевшими блюдами из-под колбасы и буженины поплыли чистые и томные гимны недостижимым и почти несуществующим странам и городам.

Закончив выступление, Чарский сел и принялся крепко выпивать. Пил и Женя, и все, кто находился за столом. На балконе образовался свой кружок, там курили и спорили – то ли о космосе, то ли об эстраде, и поэт, смущённый своим длительным выступлением и этим слащавым саксофоном в конце, подался туда: он не мог выносить музыку, ему всё ещё хотелось слов. Эдик взял гитару и стал подыгрывать саксофону – сначала не попадая толком в ритм и тональность, но вскоре приноровился, и вышел чудесный дуэт. Наконец, мелодия смолкла, раздались аплодисменты, громче и дольше всех аплодировала Элиза. Некий Храмов, Женин коллега, поднял тост, и Эдик, вместо того чтобы выпить со всеми, отправился с Элизой к детям, прихватив с собой гитару.

^* А там на полу красовалась груда разных деталей от разных конструкторов и игр. Ребятишки соединяли алюминиевые палочки в надежде собрать робота, делали из сосновых брусочков крошечные срубы, а из готовых деревянных домиков с зелёными крышами, – целые поселения. В центре комнаты восседал маленький Иван, который хотел тоже что-нибудь сотворить, но у него выходило лишь сдвигать и портить, впрочем, он не унывал, и украдкой облизывал особенно яркие предметы, казавшиеся ему, видимо, леденцами.

«Ну, что, детки, давайте петь песенки?» – предложил шумный дядя Эдик, и все обрадовано бросились к нему.

«Давайте! Давайте! А какие? Вы знаете Джо Дассена?» – кричали дети.

«Джо Дассена? – удивился дядя Эдик. – А вы знаете то, что было до Джо Дассена?»

«А что было до Джо Дассена?» – спросили дети.

«Жак Брель?» – неуверенно спросила Элиза.

Дядя Эдик внимательно посмотрел на неё и ответил: «А ещё раньше? Давным-давно. В эпоху мра-ачного Средневековья».

«Это когда людям было нечего есть?» – предположил семилетний Миша, сын Алины, бывшей старосты.

«Ну, что ты! – рассмеялся дядя Эдик. – Тогда еды было навалом! Но не все умели её достать, как и сейчас!»

Он сел на маленький Элизин диванчик и принялся бодро наигрывать. Дети подпрыгивали, как резиновые мячики, самые маленькие кружились в танце. Элиза стояла рядом с дядей Эдиком и внимательно следила за тем, как его ловкие, покрытые рыжим волосом пальцы перебирали струны. На нём был всё тот же коричневый пиджак, давно не стиранный, пропахший табаком и потом, и Элиза старалась не замечать этого запаха, чтобы не упустить ни одной ноты.

и дело меняясь в лице, то закатывая глаза, изображая, как он устал, то, напротив, тараща их за толстыми стёклами очков, подчёркивая тем самым, что жуть действительно жуткая.

«А теперь все вместе!» – предложил он, и стал играть медленнее. Дети остановились и старательно принялись подпевать. Элиза засмеялась и присоединилась к общему хору.

«А дальше?» – спросил Миша.

«А дальше мы выучим с вами в другой раз!» – ответил дядя Эдик.

«Тогда расскажите нам сказку!» – потребовал Миша, и все дети радостно подхватили: – «Расскажите, расскажите!»

«Про что вам рассказать?» – дядя Эдик с готовностью отложил гитару.

«Про гроб на колёсиках», – предложила Элиза, и дети быстро расселись вокруг дяди Эдика на диванчик, стулья и ковёр, лишь бы не пропустить ни одного слова.

«В одном давным-давно заброшенном городе, куда уже много лет боялись заходить люди… – начал дядя Эдик, и у некоторых малышей стали медленно открываться рты, – стояла чёрная-чёрная колокольня. Иногда ночью по заброшенным улицам гулял страшный северный ветер, он качал полураскрытые двери, и они скрипели на своих заржавелых петлях – вот так, и-и-и-и, и-и-и-и!.. А ветер летел дальше, и бил стёкла в чудом уцелевших окнах, и шуршал давно никому не нужными газетами и афишами… Этот ветер прилетал к чёрной-чёрной колокольне и начинал раскачивать на ней чёрный-чёрный колокол… Но чёрный-чёрный колокол не звонил, он как будто бы стонал и гудел, и этот страшный звук медленно летел к старинному кладбищу, ещё более заброшенному, чем город, кладбищу с чёрными-чёрными крестами… И тогда из одного чёрного-чёрного склепа выезжал чёрный-чёрный гроб на колёсиках!»

Малыши ахнули, а Элиза удовлетворённо окинула взглядом своих гостей, давая понять, что это именно её идею использовал дядя Эдик для своей страшной сказки.

«Про девочку не забудьте», – внезапно подсказала она дяде Эдику.

«Про какую девочку?» – сначала не понял дядя Эдик.

А потом кивнул и продолжил в том же зловещем тоне: «А рядом с этим заброшенным городом находился другой, новенький и чистенький городок. И там жила девочка…»

«Лиза», – вставила Элиза.

«И девочка Лиза очень хорошо училась в школе и получала одни пятёрки, – таинственно шептал дядя Эдик, и его глаза за толстыми линзами очков были похожи на маленьких подвижных рыбок в круглых аквариумах. – И вот, однажды вечером, когда дул очень сильный и страшный северный ветер, девочка осталась дома одна… Сначала она делала уроки, потому что привыкла заниматься и утром, и днём, и ночью. Но потом что-то заставило её встать и подойти к окну. Она стояла у окна и смотрела на тёмную пустынную улицу. Погода была такая промозглая, что даже машины в этот час почти не встречались».

«А автобусы ездили!» – вдруг сказала пятилетняя Оля, дочка Жениного заведующего лабораторией, и все дети с надеждой посмотрели на неё: сейчас мрак рассеется, и страшилка превратится в добрую сказку.

«Конечно! – мягко согласился дядя Эдик. – Ведь у автобусов есть расписание! И его никто не станет менять, даже если дует северный ветер!»

«А мы однажды с мамой ждали автобуса целый час!» – заявил Миша.

«Такое бывает, – подтвердил дядя Эдик. – А я однажды с товарищами ждал поезда целые сутки!»

«Ого!» – восхищенно произнесла Элиза. И все дети повторили за ней: «Ого!»

«Итак, на чём мы остановились?» – спросил дядя Эдик.

«Даже машины в этот час почти не встречались!» – наперебой завопили дети.

«Прекрасно. Значит, девочка Лиза стояла у окна и смотрела на пустынную улицу. И вдруг она увидела, как что-то вдали шевелится в темноте!» – крикнул дядя Эдик, и дети завизжали изо всех сил, а потом стали смеяться. А с ними засмеялся и дядя Эдик – искренне, раскатисто, глубоким басом.

Дверь в комнату приоткрылась: на пороге стояли Маша и Алина, обе умильно улыбались.

«Идите, идите, у нас тут сказка», – подмигнув детям, зашипел на них дядя Эдик, и дети тоже стали махать на женщин и прогонять их.

«Сначала это нечто шевелилось в кустах в квартале от дома Лизы, – продолжил дядя Эдик, как только Маша и Алина исчезли, а дети успокоились. – Потом Лиза услышала зловещее постукивание по мостовой, и вот уже зашевелились кусты у соседнего дома… – Некоторые малыши стали ладошками прикрывать рты и глаза. – Наконец храбрая Лиза снова услышала постукивание и поскрипывание, вот такие: и-и-крак-крак-крак-крак, и-и-крак-крак-крак-крак! И увидела, как что-то большое, непонятное и чёрное-чёрное шевелится уже возле её дома… Тогда она всё поняла и стала ждать… Тишину нарушали лишь эти зловещие звуки: и-и-крак-крак-крак-крак! И-и-крак-крак-крак-крак! – дядя Эдик перешёл на почти астматическое сипение, так что дети стали повизгивать от ужаса и восторга. – Лиза услышала, как хлопнула дверь её подъезда… Потом что-то громко застучало по лестнице… И, наконец, услышала „и-и-крак-крак-крак-крак“ на своём этаже. Ей было очень страшно, но она не могла двигаться. Она всё стояла и стояла у окна. Наконец, медленно распахнулась дверь ее квартиры, и она услышала „и-и-крак-крак-крак-крак“ возле своей комнаты! И тогда она из последних сил обернулась! В комнату медленно въезжал чёрный-чёрный гроб на колёсиках!»

Дети завизжали. Одна маленькая девочка, Катенька, плакала. Глядя на неё, стал всхлипывать и Иван. Элиза зажала рот руками и тихо тикала от счастливого смеха.

«Лиза увидела, как медленно открылась чёрная– чёрная крышка чёрного-чёрного гроба на колёсиках, из него выглянул страшный череп, у которого явно не хватало зубов. – Здесь дядя Эдик не смог удержаться и хихикнул. Дети изумлённо посмотрели на него. – И эта дурацкая рожа, ухмыльнувшись, спросила: „Лизонька, дорогая, ну, разве можно так много заниматься! Иди в гостиную и посмотри наконец мультики!“» – и дядя Эдик заржал так раскатисто, что дети тоже расхохотались – самым громким, страшным, пиратским хохотом, а дверь снова открылась, и теперь уже в комнату заглядывала целая подвыпившая толпа.

«Что тут у вас? Да это Эдик со своими шуточками… О, этот смех… Помнишь, как тряслись стены факультета, когда он гоготал?.. Эдик, пойдём споём твою песенку… Эдик, а ты сегодня „Песнь о Роланде“ исполнишь, наконец?» – галдели взрослые, и детям, хотя они никак не хотели отпускать дядю Эдика, пришлось всё же смириться. Но с условием, что дядя Эдик снова к ним придёт.

Элиза была вне себя от восторга. Это был самый лучший папин день рождения! Ей нравилось проводить время с детьми, но теперь ей так хотелось попросить дядю Эдика научить её играть на гитаре! Всё же гитара – самый лучший в мире инструмент!

В тот вечер Элиза несколько раз возвращалась ко взрослым, ей теперь не хотелось пропустить ни единую ноту, ни единого стихотворения, ни единой шутки дяди Эдика! А он, словно заключив с ней некий безмолвный договор, произнося тосты или подтрунивая над бывшими сокурсниками, то и дело подмигивал ей через толстые стёкла очков, в ответ она лишь строила ему рожи или растерянно улыбалась.

Время близилось к десяти, и гости с детьми стали потихоньку расходиться. Дядя Эдик, спеша выполнить своё обещание, отправился к небольшой уже компании ребят, чтобы попеть с ними старинную французскую песенку. Но взрослые то и дело прерывали их: заглядывали в комнату, уводили малышей, спорили с теми, кто постарше, когда им пора отправляться в постель. Наконец Элиза и Иван остались с дядей Эдиком одни.

«А что там было дальше?» – спросила Элиза.

«Я спою тебе», – кивнул дядя Эдик.

– пел дядя Эдик, а Элиза силилась повторять за ним неведомый пока ей текст, смешно проглатывая слова и хорошо допевая лишь окончания.

Наконец Элиза выучила песенку, и Эдик предложил ей исполнить её целиком. Неожиданно она схватила с пола длинный кубик, приставила его к губам наподобие микрофона и объявила: «А теперь прозвучит старинная французская песенка! Гитара – Эдуардмитрич Липгардт, поёт Элиза Любарская!» – она прикрыла глаза и кивнула Эдику, и тот, давясь от смеха, принялся играть. Голос Элизы был низким, но с лёгкой девчачьей искрой, позже ей особенно ловко удавалось изображать голос пуделя Артемона из фильма «Приключения Буратино» («Ему отныне предан пёс, гав!»). Впрочем, именно такой голос, одновременно и тяжёлый, и озорной, больше всего подходил для исполнения французской песенки Эдика. И Эдик это понимал, он восхищенно следил за тем, как Элиза, пока весьма неуверенно, выводила «а звери пляшут день и ночь», слегка не попадая в ноту, но делая таким образом свое исполнение особенно прекрасным.

«Браво! – воскликнул Эдик, когда они закончили музицировать. А затем раскрыл объятия и добавил: – Иди сюда!» И Элиза радостно бросилась к нему обниматься.

«Дядя Эдик, мы же с вами выступать можем!» – сказала она, быстро от него отстраняясь, почуяв запах несвежей одежды и алкоголя. Он не заметил этого, но лишь восхищенно глядя в её карие глаза, пробормотал: «Я сейчас просто знаешь что…»

Но после ничего не было, и что именно он хотел сделать или сказать, так и осталось тайной.

«Какая девочка талантливая», – как-то сказал один из новых гостей, Дима Клязин. Он тоже учился вместе с Женей, но его, Диму, давным-давно все потеряли из виду, и вдруг Женя встретил его в «Океане», в очереди за жирненькой и пряной атлантической сельдью, которая призвана была стать одной из лучших закусок на праздничном столе. Диме рыба нужна была для тёщиного юбилея. Они разговорились, и старый товарищ был тут же приглашён на Женин день рождения. Придя в гости, он лишь постепенно узнавал тех, с кем когда-то учился, и тем более не успел запомнить, кто чей ребёнок.

Услышав Элизу и Эдика, Дима был очарован. «Чья же ты дочка? Эдика?» – спросил он Элизу после выступления. И та, сама не зная зачем, ответила: «Эдика». А потом страшно раскаялась в этой своей шутке, когда Клязин, повернувшись к Эдику, громко объявил: «Эдик, какая у тебя красивая и талантливая дочка!» И Эдик помотал головой и сконфуженно сказал: «Элиза Евгеньевна – дочь именинника». И с упрёком посмотрел на Элизу. Шутки не вышло, вышла сплошная неловкость.

Но то был лишь эпизод. А в остальное время Эдик и Элиза веселились и дурачились, и с ними веселились и дурачились окружающие. Через год, через два, через три – дети научились задерживать у себя дядю Эдика на час или даже полтора. Всё требовали рассказать им страшную сказку или спеть старинную песенку. Главным поклонником Эдика вскоре оказался Иван: стоило ему немножко подрасти, и он чрезвычайно полюбил страшилки. Увидев своего кумира в прихожей – в сыром пальто и запорошенной ушанке, – малыш бежал к нему через весь коридор с криками «Гроб на колёсиках! Гроб на колёсиках!» Маша неловко смеялась и успокаивала сына: «Подожди, дяде Эдику нужно ещё отдохнуть и перекусить, он устал с дороги…» Иван, насупившись, ждал. Он бродил по коридору, извиваясь, как гусеница, и бормотал себе что-то под нос. Иногда заглядывал в гостиную и с упрёком смотрел на довольного Эдика, с аппетитом поглощавшего очередное праздничное блюдо. Но стоило тому оторваться от еды, как Иван, довольный, крепко хватал его за руку и настойчиво тащил в комнату. Эдик притворно сопротивлялся, забавно хныча своим густым басом: «Ну, ещё посидеть, Вано, чуточку, ну, отпусти меня, ну, Вано-о-о!» Но Иван был непреклонен. И тогда Эдик останавливался и, прежде чем войти в комнату, спрашивал всё таким же жалостливым тоном: «А Элизка мне поможет?» Иван кивал, потому что знал: сестра почтёт за честь помогать дяде Эдику. И она помогала: то придумает имя для главного героя, то гитару подержит, то принесёт дяде Эдику крепкого чая, «чтобы он раньше времени не заснул».

В тот год Элизе исполнилось двенадцать, Ивану – пять. Как всегда, они проводили лето на даче с бабушкой Варей и дедушкой Карлом. Но вот опять август, как и несколько лет назад, выдался прохладным и дождливым. Женя и Маша купили колонку с душем, которую тут же установили на летнюю кухню. Теперь все мылись не в тазике, а в нормальном дровяном душе, что по местным меркам было невиданной роскошью. Растирались старыми махровыми полотенцами – блёклыми, с обтрёпанными краями, окаменевшими от долгих стирок, но мгновенно размягчавшимися, как только на них попадала влага, – а потом бегом в дом, туда, где печка, и уже никуда не выходили («с мокрой головой») до завтра.

И всё же погода была настолько промозглой, что Женя и Маша снова приняли решение перевезти детей в город пораньше: не дай бог простудятся перед новым учебным годом.

Элиза уезжала с дачи нехотя. У неё появилась компания из пяти мальчиков и ещё двух девочек, и каждый вечер она, одевшись в старую отцовскую кожанку (Женя носил её ещё в университете), отправлялась гулять в лес. Там, среди корявых берёз и тёмных острых елей, ребята устроили навес из лапника, а под него положили несколько пней и брёвен. Вышли удобные сидения, на которых прекрасно помещалась вся компания, здесь можно было сидеть, болтать, слушать чью-то потрёпанную «Электронику» и греться возле высокого костра, горевшего здесь же, на поляне. Элиза смотрела, как летят вверх, в мглистую темноту, крупные жаркие искры и тают среди мокрых ветвей, и чувствовала, как каждая искра отдаётся, отражается в её собственном теле. Огонь изнутри жёг ей грудь и живот, наполняя душу волнением, а голову беспорядочными мыслями. Иногда ей казалось, что причиной этих переживаний был Костик, сын Жениного друга детства и соседа по даче, мальчишка с иссиня-чёрными кудрями, узким лицом, большими глазами и точёным носом. Он тоже был частью этой компании и всякий раз по дороге в лес норовил идти рядом с Элизой, именно он разводил огонь, а затем присаживался к Элизе, заставляя её испытывать настоящую всепроникающую дрожь, заметно усиливавшуюся, когда Элиза пыталась взять себя в руки и скрыть своё состояние. Элиза вдыхала сладковатый аромат своей отсыревшей кожанки и другой, густой, пряный аромат влажных волос Костика, и ей казалось, что вот она, настоящая жизнь, и что другой жизни, той, которая обычно полностью захватывает её в Москве, нет, и что и Москва, и родители, и даже Иван, и бабушка с дедушкой – это сон.

В такие моменты она вставала и выходила из-под лапника на мелкий холодный дождик, приближаясь к пышному костру, и ощущала странное неверие, что кто-то вообще способен породить в ней такой жар и такой трепет. И она понимала – как-то больше сердцем, чем умом, – что в конечном итоге дело было не в Костике, а в ней самой. В ней разгоралось какое-то неизученное, древнее чувство, и найти ему название даже в Большой Советской Энциклопедии, хранившейся в библиотеки Маши и Жени, не представлялось возможным. Чувство, которое Элиза берегла и каждый раз, оказавшись в тёмном лесу, рядом с костром, проверяла, как обладатель ценного клада то и дело проверяет своё сокровище, даже если никто, кроме самого хозяина, не знает, где оно хранится. И именно поэтому ей казалось невозможным уехать теперь в Москву.

«Ну, давайте, еще поживём тут, мы не заболеем, правда ведь, Иванушка?» – ворковала Элиза, умоляюще глядя то на брата, то на бабушку с дедушкой, то на родителей. Все собрались за большим столом, накрытым клеёнчатой скатертью, на продуваемой терраске летней кухни, и взрослые, и дети были одеты в зимнее, но зябко кутались и пили крепкий индийский чай, чтобы согреться. Бабушка Варя то и дело открывала массивное алюминиевое кольцо электрической печки «Чудо», чтобы отрезать кому-нибудь свежей обжигающей шарлотки. День был особенно сумеречным и серым, всех охватила странная вялость, граничащая с унынием, и сад вокруг стоял растрёпанный и заброшенный, как будто бы здесь уже давно никто не жил. Ветер обрывал лепестки цветов, раскачивал ветки с крепкими кислыми зелёными яблоками, резко тянул и рвал плёнку на большом парнике. Маше и Жене всё это представлялось неуютным и даже зловещим, а Элизе в подобной темени и порывистости слышались тайна и обещание новой, волшебной, жизни.

«Нет уж, ребятки, – обращалась Маша сразу к обоим детям, как будто бы Иван тоже просился остаться на даче. – Надо ехать. Здесь довольно холодно, и прогноз до конца лета очень плохой».

«Ну, мы ведь уже здесь живём, – возражала Элиза. – Мы не заболели, хотя холодно целых две недели. Очень, очень холодно!» – и она умоляюще посмотрела на Женю. Но тот лишь прикрыл глаза и покачал головой, как бы говоря, что всё уже давно решено.

«Поезжайте, – вздохнув, сказала бабушка Варя, которая частенько старалась поддерживать нелюбимую невестку. – В конце концов, тут действительно уже нечего делать. А мы пока с дедом огурцы закатаем, варенье наварим и привезём вам в Москву!»

«Действительно, бабушке и дедушке тоже надо свои дела поделать, – подхватила Маша, не глядя на свекровь, но чувствуя благодарность за её поддержку. – Завтра поедем, решено».

«Хорошо», – согласились все. А Элиза скорчила рожицу, спрыгнула со скамейки и пошла под дождём за дом, чтобы немножко побыть одной.

«Куда ты, дождь же!» – крикнул ей вслед Женя, но та даже не обернулась.

«Оставь её, пусть остынет», – Маша дёрнула мужа за рукав.

«У неё тут компания, вот она и не хочет уезжать», – заговорщическим тоном сказала бабушка Варя.

«А ещё Костик!» – радостно воскликнул Иван.

«Какой Костик? Наш Костик?» – спросила Маша.

«Наш Костик!» – подтвердил Иван.

«Ну, не то что бы Костик прямо наш… – бабушка Варя с упрёком посмотрела на внука. – Ну, да, наш. Просто у них тут несколько ребят, каждый вечер встречаются, гуляют. Элизке это очень нужно, у неё же не так много друзей».

«И что же Костик?» – поинтересовался Женя.

«Да ничего особенного, просто они все вместе ходят в лес», – махнула рукой бабушка Варя. И дедушка Карл молча кивал головой, глядя в серую мглу, и окружающим казалось, что он размышляет о чём-то своём, может, о юности или о войне. А между те, дедушка Карл сидел и думал, что, будь он посильнее и побыстрее, пошёл бы сейчас за дом вместе с Элизкой, кто её ещё утешит, бедную маленькую одинокую девочку, кто ещё, если не он.

^* Десять тетрадок в клеточку, десять в линеечку. Все – блёклого зелёного оттенка. Зато странички слегка пожелтели: тетрадки явно уже давно лежали в магазине, и Элизе очень нравилась такая жухлая, будто старинная, бумага. Сзади на каждой тетрадке – клятва пионеров Советского Союза. Огромная редкость – прозрачные полиэтиленовые обложки для тетрадей, Маше и детям всё же удалось купить в канцелярском отделе книжного последние пять штук. Других обложек не было, так что придётся, когда выдадут учебники, заворачивать каждый в серую рыхлую бумагу (в ней было бельё, которое получали из прачечной, теперь эта бумага лежала, аккуратно сложенная, в ящике комода, ожидая второй, третьей… иной жизни) и подписывать, чтобы не перепутать.

«Господи, у меня же обед сейчас закончится!» – воскликнула Маша, посмотрев на часы, и побежала в сторону своего научно-исследовательского института, оставив Элизе и Ивану сумку с тетрадками, ключи от дома и деньги на продукты. Четыре булочки в полиэтиленовой упаковке, двенадцать копеек. Два литра кефира – каждый по тридцать две копейки. Десяток мелких яиц, девяносто копеек. Пачка соли, семь копеек. Потом зайти в соседний дом к бабушке Варе и дедушке Карлу, они уже привезли астры к Первому сентября. И – домой.

А дома – гладильная доска, тугая, плотная, фигурная, вся в пятнах и разводах, напоминающая столетний манекен (такой когда-то был у прабабушки, но той вот уже несколько лет нет, и где все её вещи – неизвестно). Поверх доски Элиза клала байковое одеяльце брата и аккуратно разглаживала белый фартук, пионерский галстук, кружевной воротничок и манжеты. Слишком горячий утюг слегка припёк синтетический галстук, но ничего, это там, сзади, где шея, заметно не будет.

Затем – обед. На первое – кефир с сахаром и свежими булочками из упаковки, на второе – омлет. На третье – чай с лимоном и длинными ванильными сухарями. К вечеру Маша поставила размораживаться курицу, роскошь, конечно, но последний день каникул, надо же, в конце концов, это как-то отметить. Женя должен был прийти пораньше, сегодня вторник, у него не будет учеников. Он обещал принести тортик.

В шесть часов Элиза подожжёт духовку, насыплет на противень пачку соли, разрежет и выпотрошит курицу, давясь от отвращения и стараясь не вдыхать душный аромат птичьих внутренностей, а затем положит вымытое и уже не так тяжело пахнущее куриное тело на соляную гору. Противень на час отправится в духовку, и за этот час соль пропитается жёлтым жиром, а куриная кожа запечётся и станет твёрдой, как вощёная бумага, жареной корочкой. На гарнир Элиза почистит и сварит картошку и достанет с антресоли банку солёных огурцов.

И пока готовился этот ужин в честь уходящего лета, раздался телефонный звонок. В трубке Элиза услышала смутно знакомый голос, как бы издалека, как бы из совсем другого мира, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы узнать своего дачного друга Костика. Тридцать первого августа, в этой кухонной суете, в холодной квартире, при свете московской люстры, и голос, и звонок казались неуместными, неумными, некрасивыми. Костику было совершенно нечего сказать, он мямлил, тянул время, интересовался, готова ли Элиза к Первому сентября. А Элизе хотелось только одного: поскорее закончить этот разговор. Однако Костик, смутно ощущая свою ненужность, не желал вешать трубку, напротив, он вдруг стал настаивать, чтобы она ему что-нибудь рассказала, и она, чувствуя себя одновременно и глупой, и обескураженной, и польщённой, принялась пересказывать ему только что прочитанную «Легенду о Тиле Уленшпигеле» Шарля де Костера.

«…и духи земли сказали Тилю, что ему следует искать семерых…»

На этом эпизоде Костик внезапно оборвал Элизу.

«А у нас, говорят, будет новая классная», – внезапно заявил он, и Элиза мгновенно вспомнила, почему знала с самого начала, что не влюблена в него и что то волнение, которое она испытывала в лесу, возле костра, было особенным и личным её переживанием, вероятно порождённым ростом её тела, изменением его форм, оттенков и запахов. Костик действительно был из другого мира, он просто не видел её, не слышал, не понимал. Она никогда бы не могла любить такого человека.

Аккуратно взяв телефон, Элиза тихонько пробралась в прихожую, открыла входную дверь. И резко позвонила в свой собственный звонок. Из детской почти тут же вылетел ничего не подозревавший Иван и восторженно завопил: «Элизка, кто-то пришёл!» И Элиза, тихонько прикрывая входную дверь и делая знак Ивану, чтобы тот молчал, громко сказала Костику: «К нам пришли гости, я больше не могу говорить! Пока!» И с невиданным облегчением повесила трубку.

В тот вечер на ужин действительно пришли гости. Вернее, гость. Это был Эдик, Эдуардмитрич, он неожиданно заехал к Жене и Маше с привычным букетом из пяти тёмно-красных гвоздик и бутылкой коньяка.

«У вас уже есть букет на завтра?» – весело спросил он Машу, протягивая ей гвоздики, и Маша с благодарностью приняла цветы, а Женя с благодарностью принял коньяк.

«Хороший человек – к столу», – провозгласил Женя и указал на кухню, где готовился маленький пир. Эдик немножко помялся в прихожей, а потом шепнул Жене, что у него сложные отношения с женой и поэтому ему хочется побыть «среди нормальных людей», как он выразился.

«Какая это у тебя жена по счёту?» – подмигнул ему Женя. Эдик смутился, снял очки и стал нарочито тщательно тереть их толстые стёкла, а Женя тут же спохватился и добавил: «Зато друзей ты бережёшь, и правильно делаешь!» Эдик надел очки, вяло улыбнулся и последовал за Женей.

^* «Сейчас», – сказала Элиза и быстро вставила в розетку крошечный ночник с темно-красным пластмассовым абажуром. Комнату захлестнул тихий розоватый свет, Иван завернулся в одеяло и принялся хихикать, показывая при этом рот, в котором не хватало нескольких передних молочных зубов. Элиза, запыхавшись, пробежала босиком по комнате и скользнула в свою постель. Дядя Эдик присел сбоку на её диванчик, а она вдруг легла на спину и вытянулась, как струнка, подоткнув одеяло себе подмышки.

«О чем вам рассказать сегодня?» – спросил дядя Эдик и оглянулся на Ивана, который снова захихикал.

«Расскажите про Де Ре», – вдруг попросила Элиза.

«Про того самого Де Ре?» – удивился дядя Эдик.

«Какого В ДЫРЕ?» – Иван уже места себе не находил от нетерпения.

«Де Ре! – Элиза приподнялась в кровати и посмотрела из-за дяди Эдика на брата. – Де Ре замученного дочь! Из песенки. Ну, вспомнил?»

«А-а-а… – казалось, Иван был разочарован. – А как же гроб на колёсиках?»

«Ну, про гроб на колёсиках мы уже слышали», – Элиза покачала головой и закатила глаза – точь-в– точь как это делала Маша, только явственнее, не боясь никого обидеть.

«А я хочу про гроб на колёсиках», – насупился Иван.

«Знаете, что, – вдруг объявил Эдик. – Сегодня я расскажу вам про Де Ре. И если никто ни разу не прервёт меня, то будет вам и гроб на колёсиках! Идёт?»

«Идёт, идёт!» – согласились дети.

«Итак, много-много сотен лет назад во Франции жил Жиль Де Ре… – Тут Эдик остановился и, усмехнувшись, повторил: – Жил Жиль. Надо такую песенку написать. – И он пропел: —Наш Жиль всё жил, и всё пережил!»

«И ел он ель», – хихикнула Элиза.

«Ты прервала меня!» – Эдик указал на неё пальцем.

«И пиль он пил!» – гаркнул Иван. Элиза воззрилась на него с упрёком, а затем одновременно с Эдиком указала пальцем на брата. Тот закрыл руками рот и запрокинул голову так, словно безмерно раскаивается в своей невоздержанности.

Отсмеявшись, Эдик продолжил: «Итак, Жиль Де Ре, великий воин, который носил настоящие железные латы и охранял свою верную подругу, Жанну Д’Арк…» Теперь Иван завернулся в одеяло и смотрел на Эдика горящими глазами, силясь больше не произнести ни слова. – «Вернувшись с войны и потеряв Жанну, он уединился в огромном мрачном замке Тиффож, где принялся читать книги и заниматься настоящей магией. Но у Жиля не выходило колдовать, хотя он жаждал этого сверх всякой меры. В одну мрачную лунную ночь, когда по небу неслись рваные чёрные облака, а в лесах, окружавших замок, выли волки… – страшным голосом говорил дядя Эдик, и Иван даже тихонько стал попискивать, а Элиза поёжилась. Чтобы её успокоить, дядя Эдик слегка похлопал её по плечу, да так и оставил свою тяжелую тёплую руку там, и Элиза, сама не зная зачем, склонила голову и щекой прижалась к этой успокаивающей, словно бы отдельной от Эдика и от рассказа о Жиле Де Ре, руке, мятой, мохнатой, живой. – Кто-то постучал в ворота замка. Привратник открыл ворота. Перед ним стоял незнакомец, одетый во всё чёрное. Его лицо скрывала широкополая шляпа, но привратник увидел волевой подбородок, жёсткие губы и смуглую кожу странника. Тот поклонился и представился Франческо Прелати, магистром тёмных и ужасных наук, который приехал в Тиффож специально, чтобы встретиться с великим Жилем Монморанси-Лавалем, бароном Де Ре…Синьора Прелати – синьора, потому что он без сомнения был итальянцем, а эта нация дала миру великих художников, великих поэтов и великих волшебников, – тотчас же пропустили к хозяину. А поскольку ночь была особенно страшной, в замке то и дело поскрипывали половицы и шевелились старинные ковры-гобелены, то с синьором Прелати к Жилю Де Ре вошёл и слуга, которому Де Ре доверял, как самому себе. Когда Франческо Прелати снял шляпу, оказалось, что у него блестящие волосы цвета воронова крыла, завязанные в хвост, и тёмные глаза, пылавшие странным пламенем, похожим на пламя костра в холодном ночном лесу…» Дядя Эдик рассказывал, а Элиза вспоминала дачный лес, навесы из лапника, прекрасные и пугающие искры, летевшие ввысь и гаснувшие среди ветвей, вспоминала Костикино лицо, и ей казалось, что оно напоминает лицо зловещего Прелати.

Она даже беззвучно, одними губами, позвала куда– то в пугающий мрак своего воображения: «Франческо!..» И тут почувствовала, что рука дяди Эдика мягко и едва ощутимо стала спускаться с плеча ей на грудь. В одно мгновение исчезло всё: и искры среди ночных деревьев, и лицо Костика-Прелати, и мрачные углы замка, завешанные гобеленами, и прекрасный силуэт Жиля Де Ре. Элизу окружала розовая мгла комнаты, эта мгла сделалась густой, как кисель, и плотно облепила её тело, не позволяя ей двигаться. Ладони и стопы Элизы похолодели и покрылись потом. Она смотрела на косматый профиль дяди Эдика, глаз его не было видно, в очках отражался красный пластмассовый абажур ночника. Элиза молчала. А его рука точно нащупала под её ночной рубашкой мягкий сосок и стала кружить вокруг него, ловко задевая подушечкой указательного пальца наивную, податливую ареолу, которая морщилась от каждого его прикосновения, лишь побуждая прикасаться к ней ещё и ещё.

Элиза была парализована. Она лежала, и ничего не могла сделать. К горлу подкатывала тошнота, бельё, казалось, промокло от пота. Ей хотелось вскочить, заорать, оттолкнуть от себя Эдика, убежать, спрятаться в комнате родителей, побыть одной, поплакать. Но она ничего не могла поделать. И ей приходилось слушать историю Жиля Де Ре, которую ей когда-то – может быть, пять минут назад, а может быть, десять, сто лет назад – так хотелось знать.

В сознании Элизы рассказ Эдика теперь уже и сам походил на выцветший гобелен, хранившийся много веков в заброшенном замке. Вот кто-то взял этот гобелен в руки, и обнаружил дыры в некогда крепкой и яркой материи, и медленно, сначала едва заметно, а потом – как-то резко – ткань стала истлевать и превращаться в пыль, и изображение на ней, будто покрывшись трупными пятнами, показало свой пугающий испорченный образ и исчезло.

Она запомнила почти всё, но как-то кратко, без выпуклых подробностей, без ярких эпизодов, которыми дядя Эдик так мастерски украшал каждый свой рассказ. Теперь она знала, что Жиль Де Ре призвал какого-то демона, что просил этого демона о богатстве и абсолютном могуществе. Но главным желанием Жиля Де Ре было знание – он хотел стать всеведущим. Позднее ходили слухи, будто демон потребовал плату за свою работу, и плата та была ужасна. На барона донесли, его арестовали и долго пытали, а средневековые палачи славились своим мрачным мастерством. Покуда тело его терзали, дух его был сломлен. И тут, на радость инквизиции, появились свидетели. Ими оказались нищие невежды из Нанта, соседнего городка, они не любили работать, но предпочитали получать звонкую монету за то, что мололи языком, пояснил дядя Эдик. Впрочем, если бы они мололи языками в каких– нибудь университетах, как ваш покорный слуга, добавил дядя Эдик, это было бы понятно и почётно. Но эти были гораздо большими невеждами и жуликами, чем профессор Эдуардмитрич Липгардт, и не было для них ничего приятнее, чем оговорить невинного. Итак, наши многочисленные оборванцы, так называемые свидетели, заявляли, что Жиль Де Ре мучил и убивал детей, дабы накормить ненасытного демона. Хотя среди них и не было ни одного безутешного родителя, потерявшего по вине барона своё чадо, суд заслушал их показания и подшил к делу.

Но главными свидетелями были верный слуга барона и конечно же наш старый знакомый, магистр тёмных и ужасных наук Франческо Прелати, тот самый, кому Жиль Де Ре доверился в своём пьянящем стремлении к знанию. Элиза помнила, что при этом у неё в сознании всплыл звук звонка в дверь и звук швыряемой телефонной трубки. Прощай, Костик, подумала она, и ей показалось, что она тонет в каких-то вязких и ледяных чернилах, и лишь прикосновения дяди Эдика словно бы держали её на плаву и не давали ей задохнуться.

Именно синьор Прелати, между тем продолжил дядя Эдик, рассказал инквизиции о демоне Жиля Де Ре, и подтвердил то, что его друг ради этого демона убивал детей. Тела детей найдены не были, и, пока следствие искало улики, инквизиторы продолжали издеваться над бедным образованным Жилем. Здесь дядя Эдик сделал паузу и вдруг заметил, что барону ещё повезло, что его супруга была в отъезде, потому что, если бы она присутствовала на суде, наверняка лжесвидетельствовала бы против Де Ре, и ему бы пришлось в застенках куда хуже, да тут и мёртвые дети нашлись бы…

Наконец Жиль сам признал себя виновным, не выдержав страшных пыток и желая поскорее умереть, дабы больше не чувствовать ни боли, ни унижений. Приговор был, можно сказать, гуманным: Жиля Де Ре задушили. А его несметные богатства и замки забрали себе те, кто руководил процессом, в том числе главный обвинитель по делу, нантский епископ. Через много-много лет появилась сказка о Синей Бороде, и именно Жиля Де Ре – стараниями церкви – сделали прототипом Синей Бороды, убийцы юных и прекрасных девушек.

«Ну, что ж… Вы спросите, где же была маленькая Жанна, дочь Жиля Де Ре, когда отца осудили и казнили? – продолжал дядя Эдик, и рука его целиком накрыла правую грудь Элизы. – Об этом история умалчивает. Никто не знает, где она была, и была ли она вообще. Кажется правильным, что барон назвал бы дочь только Жанной – в честь своей боевой подруги Жанны Д’Арк, сожжённой на костре за несколько лет до этих событий. Но больше я сказать ничего не могу. Возможно, упоминание о Жанне попало в нашу песню случайно из другой песни, а может, оно туда и не попадало никогда, но мы сами слышим о Жанне и поём о Жанне, подчиняясь голосу неведомого демона. Скажем, демона Жиля Де Ре».

В комнате повисла тишина. Иван спал, приоткрыв влажные губы, его ресницы мягко шевелились в такт сновидению. Элиза лежала с закрытыми глазами.

«Спишь?» – спросил дядя Эдик. Она, собрав последние силы, едва уловимо кивнула. Он молчал. Его рука была по-прежнему на её груди. Потом медленно, как будто нехотя, приподнялась, пальцы еще раз задели сосок – едва различимо задержавшись на нём, – и скользнули прочь. Дядя Эдик встал и на цыпочках покинул детскую.

^* Обычное московское утро создано затем лишь, чтобы поскорее забыть о прошлой ночи. Оно наполнено суетой и особым серебристым светом, который пронизывает спешащих на работу взрослых, спешащих в школу детей, и придаёт им сурового упорства короедов и легкости кузнечиков. Утро в СССР длилось вечно, вечера были обречены на смерть и забвение, едва родившись. «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река», – эта старая советская песня въелась в сознание горожан, и в каждом утре мы до сих пор ищем новую энергию и новый свет, совсем так же, как делали наши родители во времена великих строек. У нас почти уже не осталось строек, а наши заводские гудки звучат совсем не так радостно, как те, что наполняли воздух вибрацией до войны. Но мы всё ещё ждём. Ждём сил, ждём молодости, ждём вдохновения.

Грядущее суетное и сияющее утро начала восьмидесятых как раз и помогло Элизе заснуть – накануне, в тот самый вечер рассказов о Жиле Де Ре, а потом проснуться как ни в чём не бывало под звуки «Пионерской зорьки», нёсшейся по квартире из радиоприёмника, позавтракать овсянкой на воде со сливочным маслом и тонкой сахарной шкуркой и отправиться в школу, так ни разу и не вспомнив о дяде Эдике. Нет, конечно же прикосновения этого человека оставили след в теле Элизы, что-то едва заметно в нём саднило, что-то стало словно бы сжиматься, медленно выпуская из себя слабые, точно разбавленные, болезненные соки, но Элиза не замечала этих изменений и продолжала жить своей привычной жизнью шестиклассницы. В устоявшемся режиме для неё было нечто важное и успокаивающее, и даже когда ей доводилось побыть одной, она не вспоминала ни про сложный и пугающий образ Жиля Де Ре, ни про старинную французскую песенку, ни про дядю Эдика – просто потому, что в её жизни, как и в жизни миллионов советских детей, всё было ясно и правильно и ей всегда было чем заняться.

Она много читала и внезапно открыла для себя пьесы. Её настольной книгой стал жёлтый томик Шварца пятьдесят шестого года. «Снежная королева», «Тень», – Элиза читала и представляла себя как бы внутри картинки, частью её, она произносила слова Герды своим низким голосом с яркой девчачьей искрой и мгновенно превращалась в Герду: «Вот теперь-то я понимаю, что такое – одна. Никто мне не скажет: „Герда, хочешь есть?“ Никто мне не скажет: „Герда, дай-ка лоб, кажется, у тебя жар“. Никто мне не скажет: „Что с тобой? Почему ты сегодня такая грустная?“». А потом вдруг становилась Женщиной из «Тени» и громко заявляла: «Он ужасно беспокойный человек. Он хочет нравиться всем на свете. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов – это было единственное белое место на его теле – врачи пересадили ему на лицо».

Примерно тогда же в школе, где никому не было дела до детей, вдруг открыли театральный кружок, и Элиза в него записалась. Но там не ставили никаких спектаклей: руководительница кружка, юная и трепетная студентка, всё хотела подготовить детей к тому, чтобы только приступить к заучиванию роли. Поэтому она самозабвенно взялась за тренировку памяти. Участники кружка, которых с каждой неделей становилось всё меньше, садились полукругом и изучали интерьер актового зала, где и проходили занятия. Им предстояло минуту смотреть на стену, на пол или на дверь, а затем, отвернувшись, описывать всё, что они увидели в мельчайших подробностях, не пропустив ни пятнышка, ни проводка, ни капли краски.

В конце концов Элиза тоже покинула этот кружок, и после каникул он перестал существовать.

Впрочем, Элиза по-прежнему интересовалась пьесами. Следующим на очереди оказался Арбузов, потом Вампилов, Володин. Любимой передачей, которую Элиза старалась не пропускать по радио, теперь был «Театр у микрофона», после завтрака в воскресенье она вызывалась мыть посуду и убраться на кухне – лишь затем, чтобы послушать очередной спектакль.

Маша радовалась: увлечение театром казалось ей добрым предзнаменованием. Возможно, Элиза захочет поступить на филфак и будет изучать драматургию. Женя не замечал этого увлечения. Утром в воскресенье он хотел, чтобы грязная посуда осталась в раковине, а вся семья отправилась на прогулку в ближайший парк. Элиза сопротивлялась, говорила, что кухня – это её обязанность, и даже пару раз убедила Женю подождать до одиннадцати.

«Элиза слушает „Театр у микрофона“, пускай, это полезно», – тихо сказала Маша, когда они с Женей вышли в прихожую.

«Правда? И что там?» – удивился Женя.

«Не знаю. Сейчас спрошу, – пожала плечами Маша. – Элизка, что там сегодня по радио?»

«Жорж Сименон, какой-то детектив!» – ответила Элиза и включила воду.

«Детектив? – возмутился Женя. – Из-за этого барахла мы не идём гулять?»

«Спокойно, – мягко возразила ему Маша. – Это же Жорж Сименон, французская классика. Пусть послушает. И потом, много ты знаешь девочек её возраста, которым интересны пьесы?»

Женя не знал ни одной.

«Хорошо. Пусть сегодня послушает, – сдался он. – Но всё-таки надо, чтобы она понимала: побыть с семьёй – в тысячу раз важнее любой радиопостановки. Даже если бы там был Шекспир!»

Стоял глубокий ноябрь, снег давно выпал, и тут на Москву обрушились ветры. Мело так, как не мело уже несколько зим. Люди старались поскорее вернуться домой, спрятаться от этих метелей, которые казались всем совершенно напрасными. До Нового года было слишком далеко, чтобы оправдать такую колкую снежную погоду, а осень уже сдала свои позиции и надежды на оттепель не было.

Однажды вечером Элиза сидела за уроками, Иван, которого Маша привела из детского сада, расположился за журнальным столиком и старательно клеил какую-то аппликацию. Сама же Маша хлопотала на кухне. Открылась входная дверь, это Женя вернулся с работы. А рядом с Женей стоял Эдик, совершенно мокрый и запорошенный нерастаявшим в лифте снегом: он долго ждал Женю у подъезда, не решаясь почему-то просто подняться и позвонить в дверь.

«Машуня, Эдик переночует у нас!» – с порога крикнул Женя, и Маша выбежала в прихожую, чтобы обнять обоих. Позже выяснилось, что Эдик расстался с женой, забрал вещи, завёз их к своим родителям, но не мог там переночевать, потому что у тех гостили родственники из Ленинграда. Ближе всех к родителям жили Маша и Женя, и Эдик напросился к старым друзьям с ночёвкой.

«Чего ж ты не поднялся, промок же весь!» – поразилась Маша, а Женя открыл сервант и достал свою гордость – настойку на корне калгана, которую делал сам.

Маша поставила на стол маленькие стопочки и занялась ужином. То ли от ароматов еды, то ли от настойки, то ли просто от дружеского тепла, Эдик вдруг расчувствовался и стал рассказывать о своей службе в университете, изящно избегая темы расставания с женой, хотя жена его работала с ним, и ему приходилось о ней упоминать. Безумное расписание, шкодливые студенты, споры с коллегами, интриги и даже неуместные некрологи – Эдик вываливал на Машу и Женю всю свою витиеватую повседневность, в которой сам Эдик не видел ничего особенного. Однако же Маше и Жене, работавшим в научных институтах, казалось, что к ним приехала звезда, знаменитый артист, который знакомит их со своей вне всякого сомнения богемной жизнью.

Наконец все сели за стол, Иван во все глаза смотрел на дядю Эдика, Элиза не смотрела на него вовсе. Эдик робко поинтересовался, как дела у Ивана в детском саду, у Элизы в школе. Иван восторженно говорил о каком-то утреннике, Элиза молчала.

«А теперь ты расскажи о смотре строя и песни, – предложил ей Женя, и тут же повернулся к Эдику и с возмущением сказал: – Их там так муштруют, словно хотят всех поголовно отправить в Афганистан!»

«Тсс-с-с!» – Маша сделала большие глаза и шлёпнула мужа по коленке.

«У нас один мальчик, Денис, хочет в армию… – промямлила Элиза и дёрнула уголком рта – точь-в-точь как это делал её отец. – Думаю, он стал бы хорошим солдатом».

«Хороший солдат? Что это вообще такое?» – покачал головой Женя и налил себе и Эдику ещё по одной.

«Хороший солдат – мёртвый солдат, – сказал Эдик и опрокинул стопку целиком в рот, а потом занюхал выпивку куском рижского хлеба. Сегодня он выглядел непривычно – без своего шерстяного пиджака. На нём был мягкий вязаный свитер с горлом, и оттого Эдуардмитрич немножко походил на Хэмингуэя со знаменитой репродукции, которая стояла у Маши и Жени в книжном шкафу. – Мы не знаем, как вели бы себя некоторые герои, если бы они не полегли на поле брани. Например, если бы каким-то чудом выжил Александр Матросов… Что бы он делал, что бы рассказал… И как бы проявлял себя, если бы дотянул до наших дней».

«Ну, вы сегодня оба в ударе, – Маша с упрёком посмотрела на Эдика. – Мне что, нужно вам разъяснять, что не стоит говорить таких вещей за столом, особенно если рядом дети! Ведь не поймут, ляпнут где-нибудь…»

«Всё, всё, молчим, – заверил ее Женя и тут же, повернувшись к другу, предложил: – Давай ещё тяпнем?»

Когда наступила пора укладывать детей, Иван раскапризничался. Он шатался по дому своей трогательной байковой пижамке с голубыми якорями, держа в руке зубную щётку, и повторял хнычущим тоном: «Хочу, чтобы дядя Эдик рассказал нам про гроб на колёсиках! Хочу, чтобы дядя Эдик рассказал нам про гроб на колёсиках!» Элиза со странной отрешённой улыбкой брела за братом и утешала: «Давай я тебе расскажу про гроб на колёсиках!» – «Не-ет, ты не так расскажешь! Дядя Эдик лучше знает!» – ныл Иван.

Всё это в итоге прекратила Маша, она сгребла детей в ванную и там, в душной жаре, исходившей от массивного змеевика, прошептала: «Дядя Эдик устал, ему нужно отдыхать. Сегодня, пожалуйста, без страшилок!»

Иван в отчаянии зарычал, Элиза стояла молча, как каменная.

«Ну, что ещё?» – нетерпеливо спросила Маша, глядя на дочь.

«Ничего», – ответила та.

«У дяди Эдика развод, – смягчаясь, пояснила Маша. – Ему хочется побыть с друзьями. Со взрослыми друзьями», – уточнила она, заметив, что Ивану не терпится её прервать.

На этот раз дети действительно остались без своих страшилок, мужчины изрядно выпили калгановой настойки и завалились спать: Эдику постелили в комнате Маши и Жени на раскладушке. Маша бродила по кухне в странном волнении. Она помыла посуду, аккуратно расставила вокруг стола табуретки. Потом застыла у тёмного окна и смотрела на фонари, которые тревожно покачивались во дворе, обметаемые мелким и колючим снегом. Завтра суббота, Элиза может прогулять школу. Лучше всем просто посидеть дома. Эврика! Маша взяла большую эмалированную кастрюлю и принялась замешивать дрожжевое тесто. Завтра будем есть капустный пирог!

Странное волнение начало проходить. Машины руки ловко управлялись с упругой и пока что совершенно плоской и неживой массой. Она поставила чайник. Положила тесто в кастрюлю, накрыла крышкой и поставила на плиту. Плеснула себе в чашку крепкого чая и присела за стол, всё ещё присыпанный мукой. Завтра будем есть капустный пирог. А сейчас так хочется с кем-нибудь поговорить! Маша отхлёбывала горьковатый чай и устало смотрела на то, как ветер и снег покрывают улицы белым, жёстким, непроходимым. Крупа закручивалась по двору, сминала деревья и дома и, уже было совсем удалившись, оборачивалась, чтобы мощным ударом сотрясти оконные стёкла. Пора было спать. Завтра суббота.

^* В девять Элиза метнулась было со страшными глазами в родительскую комнату: «Я опоздала в школу!»

Навстречу ей вышла тихая Маша, она прикрыла дверь и шёпотом сказала: «Оставайся дома, я напишу записку».

И Элиза, счастливая, ускакала на одной ножке обратно в постель.

Тесто убежало, и пришлось его отклеивать от плиты. Пока все просыпались, принимали душ, бродили по квартире без цели, Маша отправила пирог в духовку, сварила картошку и почистила селёдку. Элиза натерла морковку, измельчила грецкие орехи и подавила чеснок, вышел очаровательный морковный салатик. Когда мужчины и Иван подтянулись на кухню, стол выглядел празднично, а серо-сиреневое свечение, сочащееся из заснеженного окна, придавало всем предметам какой-то особенно торжественный вид. После завтрака поспел и пирог, и его сочные, разваливающиеся от жаркой истомы куски так прекрасно сочетались со сладким чаем, что все просили добавку и в конце концов сильно объелись.

Эдик за завтраком был необычно молчалив, хотя Женя тщетно пытался его разговорить. Зато дети веселились и бесились, особенно когда подали пирог. Иван набивал себе рот обжигающей мякотью и так, с открытым ртом, корчил Элизе рожу, которая у него называлась «капустный дракон»: глаза навыкате, язык весь в дымящейся начинке, ноздри раздуты. Элиза притворно била его по мягким волосам и, морщась от отвращения, смеялась. Маша шикала на них, но не строго, довольная, что все дома в такую погоду, и что никуда не нужно идти.

После завтрака выяснилось, что Эдику всё ещё некуда ехать: родственники, гостившие у его родителей, поменяли билеты и остались ещё на одну ночь. Они с Женей тут же собрались и отправились в центр – в надежде купить чего-нибудь вкусненького на ужин, а заодно и пополнить Женины запасы коньяка. Настроение у всего семейства было почему-то праздничное, казалось, в этом ветреном и снежном ноябре внезапно наступил Новый год, и хотелось его как следует отпраздновать.

По такому случаю Маша продолжила возиться на кухне, громко напевая «Снег кружится, летает, летает». Из детской комнаты, где Иван, ползая по ковру, что-то мастерил, а Элиза валялась с книжкой, подхватили: «И позёмкою клубя… Заметает зима, заметает, то что было до тебя!»

Предвкушение праздника нарастало. Маша достала с антресоли банку смородинового желе и развела его с водой в огромном хрустальном графине. Задумалась. И приняла решение накрыть стол в комнате.

Вечер действительно был незабываемым. Эдику явно полегчало на душе, тем более, он тоже сделал свой вклад в ужин: благодаря его стараниям на столе красовались шпроты и салат из печени трески. Элиза вытащила из-за шкафа гитару, которую ей подарили на день рождения в надежде, что она научится играть, и Эдик, быстро настроив инструмент, принялся за свои любимые старинные французские песни.

Эдик пел, Женя пил, Маша накладывала всем утреннего пирога, а дети восхищенно застыли, увлёкшись историей о доблестном рыцаре Роланде.

«А покажи свой рисунок, – внезапно обратилась Маша к дочери, и гордо добавила, повернувшись к Эдику: – Она нарисовала Жиля Де Ре».

«Да что ты говоришь! – воскликнул Эдик и, взглянув на Элизу, попросил: – Покажи, очень интересно!»

Это был простой детский рисунок фломастером. Де Ре на нём оказался широкоплечим, черноволосым мужчиной. Половину его лица скрывала борода, глаза тёмные, на голове – вишнёвый берет с пером. Зелёный камзол, зелёные брюки, чёрные сапоги. Вокруг – желтоватая пустота дешёвой рыхлой бумаги.

«Можно я это возьму?» – спросил Эдик. «Можно», – нехотя сказала Элиза и долго смотрела, как Эдик бережно укладывает рисунок в картонную папку, а затем прячет в портфель. Смотрела так, словно не желала расстаться со своей работой.

Эдик поймал этот взгляд и вопросительно застыл. «Если не хочешь, я не возьму», – предложил он. «Нет, всё в порядке», – ответила Элиза. «Может быть, ты хочешь его… на что-нибудь обменять? Давай я тебя научу играть на гитаре!» – Эдик подмигнул Элизе, и та почему-то почувствовала странный стыд. Он тут же подсел к ней и дал ей в руки гитару, и стал что-то рассказывать о различиях между семиструнной и шестиструнной гитарой, и пока он это говорил, его рука гладила полированную деку, как бы ненароком слегка задевая плечо Элизы. И Элиза вдруг что-то вспомнила. Она вцепилась в гитару изо всех сил, чувствуя, что ненавидит инструмент, что вовсе не желает учиться на нем играть, и в то же время будто признавая, что гитара – единственный щит, не дающий дяде Эдику ещё больше трогать её тело, её грудь. А если это всё тогда ей приснилось? Наверняка у дяди Эдика нет никакого желания щупать её, это просто случайность, это дело рук злобного бродячего чародея Франческо Прелати. Она уже была в полусне, и всё это ей почудилось. Иван вообще заснул. Правда, потом она долго не могла успокоиться, и когда дядя Эдик вышел из комнаты, поднялась и стояла у окна. Вернулась в постель, перестелила одеяло (с внутренней стороны пододеяльник оказался мокрым от пота), легла, и тогда уже смогла провалиться в оглушающий мутный сон. А что, если демоны существуют? А что, если они и впрямь умеют исполнять желания и просят за это отдать им маленьких детей? Элиза взглянула на Ивана, теперь он со счастливым лицом наблюдал за тем, как Маша ставит на стол тортик. Это была нежнейшая и свежайшая «Прага», от души облитая шоколадной глазурью, – чудо, которое удалось купить Жене во время их с Эдиком поездки по магазинам.

«Интересно, а Жиль Де Ре ел торты?» – спросила Маша Эдика и подмигнула.

«Видишь ли, точно мы этого знать не можем, таких свидетельств нет. Но я могу предположить, что то, что ел Де Ре, это скорее напоминало наши пироги, нежели торты», – ответил Эдик.

«Капустный пирог!» – воскликнул Иван.

«Да-да, что-то в этом роде. Или, может быть, запеканку… Или нечто среднее, у французов это называется „киш“», – сказал Эдик.

«Фу-у-у, запеканка!» – дети одновременно поморщились и, повернувшись друг к другу, стали показывать жестами и звуками, как им отвратительна запеканка.

«Им и в садике, и в школе дают иногда творожную запеканку, все её терпеть не могут», – пояснила Маша.

«Я тоже никогда не любил творожную запеканку, не понимаю, по какому-такому ГОСТу её делают. И ведь много где подают! Кто её ест…» – пожал плечами дядя Эдик.

«Ещё по одной?» – вдруг спросил Женя, который до сих пор почему-то молчал.

Эдик, словно не слыша, забрал у Элизы гитару и взял несколько аккордов.

«Ах, если б Жиль де Ре ел торт,

А лучше – запеканку.

Тогда бы не было реторт

В его ужасном замке

И демон не просил бы в рот

Запихивать…» – тут Эдик остановился, подбирая слово.

«Испанку», – с готовностью подхватил Женя.

«Цыганку», – засмеялась Маша.

«Обманку-голодранку!» – восторженно вскрикнула Элиза.

«Манку, банку!» – радостно включился в игру Иван. «Запихивать селянку!» – наконец подобрал слово Эдик.

«А дальше?» – спросила Элиза.

«А дальше?» – передразнил её Эдик.

«А дальше – ещё по одной! – настойчиво произнёс Женя и налил коньяк и Эдику, и себе. – За родителей!» «За родителей, которые не любят, когда мы пьём, когда мы женимся, когда мы разводимся, но любят наших детей!» – кивнул Эдик. Они не чокнулись, но выпили одновременно.

«Закусывайте», – Маша подвинула обоим тарелки с «Прагой». Подтаявшая глазурь стекала на слои тёмного пористого бисквита, переложенные жирным бежевым кремом. Дети жадно ели торт, вымазывая им губы, щёки и пальцы.

Маша покачала головой: «Можно поспокойнее? Вот салфетки».

«А дядя Эдик сегодня нас уложит спать?» – спросил вдруг Иван и умоляюще сложил ладошки, глядя Эдику в очки.

Тот словно ничего не замечал, подбирая особенно витиеватый пассаж для проигрыша новой песенки про Жиля Де Ре.

«Элизка, скажи ему!» – взмолился Иван.

«Я хочу в туалет», – быстро пробормотала Элиза и вышла из комнаты.

^* В комнате тихо мерцал розовый свет ночника. «Садитесь к Ивану», – сказала Элиза, делая вид, что как-то по-особенному заправляет себе постель.

«Да, да, да! Дядя Эдик, ко мне!» – радостно завопил Иван. И дядя Эдик сел.

«О чём сегодня вам рассказать?» – спросил он.

«Гроб на колёсиках, гроб на колёсиках!» – стал умолять Иван.

«А ты, Элизка, что хочешь?» – поинтересовался дядя Эдик.

«А я хочу про ведьм, которых сжигали на кострах», – жёстко произнесла Элиза, всё ещё возясь со своим одеялом.

Иван посмотрел на сестру с широко открытым ртом.

«Про ве-е-едьм?» – переспросил он. – «Здо-о-оровско-о-о!»

«Ты закончила?» – обратился дядя Эдик к Элизе.

«Ещё нет, – сказала та, ни на кого не глядя. – Начинайте».

«Обязательным условием истории является горизонтальное положение слушателей», – провозгласил Эдик и заливисто расхохотался своим удивительным басом.

«Ну, хорошо», – Элиза изогнула свою тонкую смуглую шейку и, откинув со лба прядь, улеглась.

«В глухой далёкой деревне жила одна женщина, – размеренно начал Эдик, поглаживая свою рыжую косматую бороду. – Ещё с детства она интересовалась болезнями, которые мучили её односельчан, и подбирала травы для лечения. А когда стала взрослой, не было ни одного недуга, от которого она бы не могла исцелить. Ну, или хотя бы с которым она не могла бы договориться, чтобы он на время отступил. Она помогала старикам, когда те становились немощными, она спасала младенцев от самых разных лихорадок и была прекрасной повитухой».

«А что такое повитуха?» – перебил его Иван.

«Роды принимала», – быстро ответила Элиза за Эдика.

«Я забыл напомнить вам, дорогие товарищи, – произнес наигранно высоким голосом Эдик, словно подражая какой-то вредной учительнице. – Что если вы меня перебиваете, то история заканчивается не так, как вам бы того хотелось. И конечно же гроб на колёсиках тоже откладывается на неопределённое время».

Иван закрыл рот обеими руками и с восторгом смотрел на дядю Эдика. А дядя Эдик, отвернувшись от него, глядел в пустоту, и на стёклах его очков поблёскивали красноватые блики.

Элиза лежала, свернувшись калачиком на самом краю кровати, не оставляя места для дяди Эдика, если бы он вдруг пожелал к ней пересесть. И всё же она слушала его историю, замерев, полностью ей отдавшись. Между тем в сюжет неожиданно проникли животные: сначала маленькие зайчата из соседнего леса, затем – единорог, который разговаривал с целительницей человечьим голосом. События происходили преимущественно ночью, и над деревней, в которой всё случилось, бессменно горели мириады звёзд, и по ним легко можно было прочесть печальную судьбу главной героини. В то время мимо деревни проезжали страшные инквизиторы, которые писали книгу о мытарствах пойманных и осуждённых ими ведьм, они остановились в доме мельника, мрачного бобыля, одиночки, который никак не мог завоевать сердце нашей целительницы. И, конечно же, тот оговорил её как ведьму, дескать, она каждое полнолуние ходит в лес и берёт там волшебные травы у самого сатаны.

Описание леса и слежки за якобы ведьмой было настолько ужасным, что дети дрожали и громко стучали зубами. Затем дядя Эдик поведал им во всех деталях, как ведьму поймали, пытали и осудили. И Элизе вспоминались сборники рассказов о пионерах-героях, которые приходилось изучать по внеклассному чтению. В этих книжках подробно описывались пытки, которым фашисты подвергали храбрых пионеров. Но спросить у дяди Эдика, насколько пытки фашистов были похожи на пытки инквизиторов, Элиза не могла: перебивать его ни в коем случае было нельзя.

Наконец, сцена сожжения. Иван был напуган почти до слёз. Эдуардмитрич, чувствуя, что перегибает палку, встал и подошёл к окну. Толпа на площади замерла. Некоторые украдкой всхлипывали, глядя на кучу хвороста и привязанную к столбу ведьму. Инквизиторы зачитывали приговор. Мрачный бобыль-мельник потирал руки, и с его одежды медленно, как снег, сыпались хлопья муки. Эдик молчал. Элиза села в кровати и схватилась рукой за горло. Последние слова осуждённой никто не мог расслышать, кроме инквизиторов: она настолько обессилела от пыток и унижения, что едва произнесла: «Будьте вы прокляты! Пусть все мужчины вашего рода на пятьдесят колен будут одинокими и несчастными и никогда не получают того, что хотят!» Элиза почувствовала, что у неё брызнули слёзы. Иван испуганно смотрел на коренастую фигуру дяди Эдика, застывшую на фоне тёмного окна. За стеклом бушевала вьюга, перемешивая колкие снежинки с рыжими лучами московских фонарей.

«Ну, что, гроб на колёсиках?» – внезапно бодро спросил дядя Эдик. Дети молчали.

«А это правда было?» – наконец выдавила из себя Элиза.

«Увы, таких историй в своё время происходило немало, – подтвердил дядя Эдик. – Некоторые из них безвозвратно канули в прошлое, другие остались в книгах, письмах и дневниках как напоминание нам о человеческой натуре. Их надо знать, чтобы никогда такого не делать».

«А если их не знать, то тогда их и невозможно было бы сделать», – возразила ему Элиза. Эдик повернулся и посмотрел на неё долгим взглядом.

«Но ведь кто-то первый не знал – и сделал. Может быть, те самые инквизиторы и были первыми», – вздохнул он.

Элиза плакала. Иван вылез из постели и обнял сестру.

«Давайте, – как бы нехотя вздохнул он. – Гроб на колёсиках! Эта история гораздо веселее!»

«Вот только, Иванушка, не делай вид, что тебе не хочется это слушать!» – всхлипывая, но уже с улыбкой, сказала Элиза и смачно чмокнула брата куда-то в чёлку. Тот запрокинул голову и тихо, от всей души, расхохотался.

Дядя Эдик по-прежнему стоял к ним спиной.

«В одном давным-давно заброшенном городе, в который боялись заходить люди…» – подсказал Иван дяде Эдику. И дядя Эдик продолжил.

Он говорил медленно, иногда что-то меняя в уже знакомом повествовании, но Иван тут же прерывал его и заставлял повторять почти слово в слово ту версию, которую Эдик когда-то впервые рассказал на дне рождения Жени.

«Вот это память! Ты, Вано, профессором станешь, не иначе!» – сказал дядя Эдик и повернулся к детям.

Они всё ещё сидели на кровати Элизы, подоткнув под себя одеяло. Иван положил голову сестре на плечо.

«Так, это что такое? – притворно возмутился дядя Эдик и зашикал на детей: – А ну-ка быстренько по своим кроватям, лечь и закрыть глаза! Иначе я уйду!»

Иван нехотя переполз к себе, замотался в одеяло и плотно смежил веки, чтобы у дяди Эдика не осталось сомнений: страшилку можно продолжить! Элиза после истории про ведьму чувствовала себя странно. Она вовсе не хотела ложиться и закрывать глаза, но в то же время и не собиралась мешать брату получать удовольствие от «гроба на колёсиках». А потому сделала, как велел дядя Эдик, и история продолжилась.

Наконец стало понятно, что Иван больше не поправляет рассказ дяди Эдика. Значит, он уснул. Элиза лежала, не открывая глаз. Дядя Эдик замолчал. Элиза чувствовала, что он её разглядывает. Ей очень хотелось повернуться к нему спиной, сделав вид, что заснула и ворочается во сне. Но ничего не выходило: её словно парализовало. Больше всего на свете она бы мечтала сейчас стать невидимкой. Откинуть одеяло и гордо пройти мимо дяди Эдика, который бы метнулся к кровати и стал бы встревожено ощупывать одеяло, пытаясь понять, куда ускользнула эта ужасная девчонка. Выйти на кухню. Послушать, о чём там говорят папа и мама, пока дяди Эдика нет рядом. Отхлебнуть забытый чай из Машиной чашки. Потом незаметно отправиться в комнату родителей и тихонько включить там телевизор… А завтра – завтра проснуться уже видимкой.

Эдик сел к ней на кровать. Она зажмурилась изо всех сил – он не мог не заметить. Эдик молчал. Элиза тоже молчала. Его рука легла к ней на грудь. Оцепенение и пот – вот что сейчас чувствовала Элиза. Словно тяжкий душный дневной сон в предгрозовую жару не позволяет ей проснуться, но давит, давит своим весом и не даёт дышать. Единственное, что она смогла сделать, это расслабить веки: теперь она не жмурилась, а лежала спокойно, словно спала, пока его пальцы ласкали её соски через тонкую застиранную байку ночной рубашки.

«Спишь?» – шёпотом, как и в прошлый раз, спросил дядя Эдик. Элиза молчала. Она была заколдована кем-то злым и властным, и он, этот кто-то, не давал ей шевельнуться и произнести хотя бы какой-то звук, и, что самое ужасное, он, этот кто-то, жил внутри неё. Она чувствовала его у себя где-то то ли в животе, то ли в районе солнечного сплетения. Неужто это был магистр Франческо Прелати? Это его дух вселился в неё и заставляет тело Элизы вести себя предательски по отношению к её сердцу, к её разуму. Элизу стала накрывать тошнота, и ей показалось, что если бы её сейчас вырвало, то Франческо Прелати, чуждый и насмешливый, покинул бы её тело вместе с остатками ужина. Но ничего не происходило. Её ноги потели под одеялом, её руки лежали безвольными плетьми. Глаза были закрыты. Дыхание медленное и спокойное, как никогда. Если бы сейчас на месте дяди Эдика был убийца, ей бы не удалось ни крикнуть, ни убежать. И она презирала себя за это.

Пальцы дяди Эдика остановились. Потом, словно напоследок, ущипнули ее за грудь и мягко скользнули прочь, слегка задев её шею. Кожа Элизы покрылась мурашками. Дядя Эдик ещё посидел, как чувствовала Элиза, глядя ей прямо в лицо, а потом нехотя встал и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Элиза стала жадно прислушиваться к тому, что происходит на кухне, она пыталась расслышать слова обычной дружеской беседы, которую вели взрослые, но густой шипящий шум в ушах не давал ей сосредоточиться, тошнота стала острее, звуки ускользали, пока совсем не исчезли. Из последних сил Элиза открыла глаза и не увидела ничего: вокруг была темнота. Она хотела крикнуть, но тело по-прежнему казалось парализованным, более того, она не чувствовала даже холода и пота, а её руки и ноги стали похожими на длинные конечности ватной куклы. Эта мягкость и безжизненность теперь были свойственны всему её телу. И пугали её – как и темнота вокруг – ровно до тех пор, пока остатки сознания не покинули её.

Воскресенье началось с позывных передачи «С добрым утром», которую так любил Женя. Вся семья и Эдик были в сборе, на завтрак Маша пожарила драники. Снаружи все еще было пасмурно и ветрено, Элиза сбегала в магазин, но там не было сметаны, зато ей удалось купить две бутылки кефира и банку томатной пасты.

«С добрым утром, с добрым утром, и с хорошим днём!» – пели из радиоприёмника.

«Сегодня я уезжаю, – заметил Эдик. – Я бы хотел поблагодарить ваш гостеприимный дом…» – он поднял чашку с кефиром для тоста.

«Тс-с-с… погоди…» – попросил его Женя, который прислушивался к радио.

«На улицах метель, и сегодня мы вспоминаем традиционные снежные забавы», – бодро сообщила ведущая передачи.

«Он это слушает?» – Эдик наклонился к Маше, и та, рассмеявшись, закивала.

«Это наш ритуал по воскресеньям», – тихо сказала она.

Женя ел, торсом подавшись в сторону весёлых голосов, перекидывавшихся шутками по радио. Элиза с Иваном выбрали самые хрустящие драники и активно жевали, строя при этом друг другу рожи.

«Ну, хорошо, – пожал плечами Эдик. – Радио – так радио! Я думал сказать тост».

«Сейчас, сейчас, – пробормотал Женя. Из приёмника раздалась песня. – Вот, пока они поют, давай свой тост!»

«Да ну, ерунда, я уже всё сказал! С драным утром, с драным утром и с кефи-фи-ром!» – запел Эдик, подражая позывным передачи. И отправил себе в рот изрядный драник. Маша и дети захихикали, Женя закатил глаза и, чокнувшись с Эдиком, тоже выпил кефира.

К вечеру Эдик уехал. Перед отъездом он обнял Машу и Женю, пожал руку Ивану и отправил из своей рыжей бороды воздушный поцелуй Элизе.

– запел Женя

и упал в кресло.

«Па, не надо», – неожиданно раздражённо сказала Элиза.

«Что такое? – удивился Женя. – Ты же любишь эту песенку».

«Не люблю», – огрызнулась Элиза и быстро ушла к себе.

«Что? А что?» – приподнявшись в кресле, стал повторять потрясённый Женя, а Маша его успокаивала: «Ничего, ничего, подросток, бывает».

«Ах, подросток?» – вдруг взвился Женя.

«Ну-ну, остынь. Давайте лучше я чайник поставлю», – предложила Маша.

«Давай», – грозно сказал Женя и последовал на кухню за женой.

Но по дороге он остановился возле прикрытой двери детской и грозно сообщил: «Если ты позволишь ещё раз говорить со мной в таком тоне, ты очень пожалеешь!»

Элиза молчала. Из комнаты вышел Иван: глаза его горели, губы расплылись в удивлённой улыбке: «А ку– рабье есть? Я тоже хочу чай!»

В марте дети простудились. Иван кашлял так, что ему прописали отхаркивающую микстуру. Внутри его маленькой смуглой груди что-то сипело и клокотало, но это ничуть не портило ему настроения, он всё так же увлеченно играл с конструктором, только в кровати, а вечерами слушал пластинки со сказками.

Элизе было полегче, но её выматывала постоянно скакавшая температура. Тем не менее, как только родители уходили на работу, она вставала и принималась бродить по кухне. Достав с антресоли старую «Книгу о вкусной и здоровой пище», Элиза бралась за кулинарные эксперименты. Так, в мусорное ведро отправились: клёцки из пшеничной муки, оказавшиеся невероятной гадостью, ватрушки из пресного теста, получившиеся большими бесформенными и не пропёкшимися блинами, печенье сбивное, рассыпавшееся в процессе приготовления в прах. Зато неожиданно хорошо вышли бисквитные пирожные с вареньем и бабка морковная. Все кулинарные неудачи Элиза тщательно скрывала от родителей, чтобы ей не сказали, что она переводит хорошие продукты. Выбросив очередную липкую бяку в ведро, она медленно, обливаясь от слабости потом, отправлялась на лестницу, к мусоропроводу.

«Ну, зачем ты выносила мусор и мыла посуду», – с ласковым упрёком говорила вечером Маша, обнаружив дочкины подвиги.

«Захотелось», – отвечала Элиза, а Иван, свидетель её дневных занятий, тихо сидел в кровати, уткнувшись в свой конструктор, чтобы только не засмеяться и не выдать сестру.

«Посмотри, какие славные бисквиты вышли у Элизки», – и Маша ставила перед Женей тарелку с ещё тёплыми пирожными.

«О, может быть, ты сделаешь такие на мой день рождения? – предложил Женя и подмигнул дочери. – Кстати, – обратился он к Маше, – надо дедушку Карла попросить сходить за ветеранским заказом. Вдруг там будет что-то приличное».

«Вдруг там будет „Птичье молоко“!» – захлопал в ладоши Иван.

«Тогда пусть возьмёт с халвой, а не с шоколадом», – попросила Элиза.

«Да, но главное – шпроты, горошек, колбаса… Что ещё… Венгерская курица, а если можно будет, две… Я напишу», – сказала Маша.

«Тогда давай список. А я ему позвоню», – кивнул Женя и принялся жадно уничтожать бисквит.

Элиза, довольная тем, что бисквит понравился, села и пристально смотрела на отца.

«Знаешь, как там надо было взбивать желтки с сахаром… Долго… Как гоголь-моголь», – вдруг произнесла она.

«Взяла бы миксер… И вообще, зачем ты опять готовила? – упрекнула её Маша. – Когда тебе к врачу?» «Завтра», – вздохнула Элиза. Ей не хотелось в школу и нравилось так болеть, несмотря на слабость и постоянную испарину.

«Ну, тебя ещё не выпишут, – махнула рукой Маша. – Ты еще слишком слаба», – и она быстро приложила теплую сухую ладонь к влажному Элизиному лбу. – О-о-о, давай-ка померяем температуру…»

Элиза вздохнула и, взяв градусник, улеглась в постель.

Через десять минут Маша села на краешек Элизиной кровати и посмотрела на необычно румяное лицо дочери. Элиза отдала Маше градусник.

«Тридцать семь и восемь», – констатировала Маша. – «Никуда ты завтра не пойдёшь, я снова вызову врача». И она собралась было уходить, но Элиза взяла её за руку.

«Мам, – тихо попросила Элиза. – Мам, можно я тебе кое-что скажу?» – её карие глаза лихорадочно блестели, губы запеклись от температуры.

«Что случилось, доченька? – обеспокоенно спросила Маша и снова села. Она прижала тыльную сторону ладони к Элизиной щеке и пробормотала: – Ты вся горишь».

«Мам… Я по секрету, ладно? – И Элиза жарко зашептала: – Мам, можно дядя Эдик не придёт к папе на день рождения? Пожалуйста. Только не говори папе. Можно?»

«Что-о-о?! – поразилась Маша. – Чего это вдруг? И как, по-твоему, я не скажу такое папе?»

«Мама, мамочка, ну, пожа-а-алуйста. – Элиза почти плакала. – Пожалуйста! Пусть он больше вообще не приходит!»

«Как это? Ничего не понимаю…» – Маша нахмурилась.

«Можно по секрету? Можно? – Элиза всхлипывала, по её болезненно красным щекам текли слёзы. – Ну, пожалуйста!»

«Так, ты себе сейчас ещё больше температуру наплачешь! – сурово сказала Маша. – И как тебе это вообще в голову пришло! Ты же знаешь, что папа очень дружит с дядей Эдиком. Ты знаешь, что для папы это общение – отдушина. Прикажешь ему общаться с коллегами по работе? Он же с ума сойдёт! Наш папа – тонкая натура, но ему приходится много работать, чтобы прокормить нас всех. И, по-твоему, на свой день рождения он должен отказаться от встречи со старым другом?» – негодовала Маша.

«Мамочка, мамочка, подожди… – Элиза плакала и хватала Машу за запястье, но та выдёргивала руку и собиралась уйти. – Мамочка… Он меня за грудь… Вот здесь…»

«Что?! – Маша оцепенела. – Что ты сказала?»

«Он меня за грудь… Трогает… Всегда, понимаешь? Всегда-всегда. – Элиза говорила навзрыд, икая и заходясь в тихом плаче. – Он меня трогает, вот здесь, не могу, не могу», – и она пальцами описывала по пижаме круги, пытаясь как бы показать, где это – грудь и как она выглядит.

«Что ты говоришь, – зашипела Маша. – Быть такого не может».

«Правда, мамочка, правда! – шептала Элиза. – Когда про гроб на колёсиках… Когда рассказывает сказку…» – и она отвернулась и дала волю своим рыданиям, заглушая их мягкой, душной подушкой. Маша молчала. Она не знала, что сказать и что сделать. А если Элиза врёт?.. А если нет?..

«Так, – наконец, произнесла Маша. – Не проси меня не обсуждать это с отцом. Это нужно обсуждать с отцом, – она сделала акцент на слове „нужно“. – Это его друг и его день рождения. И иного варианта просто быть не может. Я поговорю с ним. Не прямо сейчас. Там сейчас Иван, нам нужно остаться для этого наедине. Но я поговорю с ним. А потом расскажу тебе, что он решил. Хорошо?» – и Маша положила руку дочери на плечо. Элиза затихла. Медленно, не оборачиваясь к Маше, она покивала в ответ.

«Вот и хорошо. А пока лежи, пожалуйста. И… На– ка термометр, измерь ещё раз температуру».

К этому разговору Маша вернулась лишь спустя несколько дней. Элиза была так потрясена собственной откровенностью, что постоянно думала о маме, помнит ли она, что думает обо всём об этом, поговорила ли с отцом… И в конце концов пришла к выводу, что Маша разозлилась. Наверное, было бы хорошо, рассуждала Элиза, если бы мы жили с мамой вдвоём. Мы бы никогда не ссорились. И к нам бы в гости приходили только мамины подруги. Тётя Лида с Катей. «Девушки» с маминой работы… Элиза спохватывалась: а папа? А Иван? Где бы они были? И тотчас же принялась упрекать себя за эгоизм: им без мамы было бы очень плохо, так нельзя. И уныло смирилась со своей судьбой и с тем, что приходится ждать папиного дня рождения, на котором конечно же ей, Элизе, дочери именинника, будет особенно стыдно. Но чего же стыдиться, тут же спрашивала себя Элиза. Может быть, того, что она уже не интересуется гробом на колёсиках? Или, может быть, стыдиться самого голоса, самого взгляда дяди Эдика? Или стыдиться отца, которого она хочет лишить друга?..

Всё стало еще хуже одним вечером, когда Маша перед самым ужином вызвала Элизу в ванную, плотно прикрыла дверь и, оказавшись с дочерью в тесном жарком пространстве, вяло произнесла: «Отец отказался. Он уже пригласил дядю Эдика, это его друг, которому он доверяет. Был ещё вариант не рассказывать дяде Эдику, что папа празднует день рождения. Но мы его сразу же отбросили, ведь папа всегда празднует день рождения. Дядя Эдик обязательно бы узнал и страшно обиделся бы, если бы его не пригласили. Так что ответ – нет. И больше, пожалуйста, не начинай».

Элиза стояла и смотрела в пол. Стыдоба какая, вот позорище, думала она.

«Ну, давай, мой руки, и за стол!» – скомандовала Маша и вышла из ванной.

Элиза не шевелилась. Потом подняла руку и прижала ладонь к горячему змеевику. И долго грела её так, не понимая, что делает и зачем.

^* За пару недель до Жениного праздника в жизни Элизы случилось нечто, навсегда её изменившее. Они с Машей сидели на кухне. На плите кипели макароны, скоро их надо было снять, откинуть на дуршлаг и обдать холодной водой, чтобы не слиплись. Маша допивала чай. Элиза нехотя натирала твёрдый Советский сыр.

«А куда это?» – на кухне вдруг появился Иван, за ним тянулся грязный чёрный след из детской, а в руках у него был разбитый цветочный горшок с повисшим кактусом.

«Мой кактус!» – взвизгнула Элиза и выхватила горшок из рук брата.

«Так, вот вы мне тут слякоть только не разводите! – прикрикнула на детей Маша. – Иван, веник! Элиза, брысь отсюда!»

Иван помчался в детскую, Элиза – в ванную. Маша вздохнула. Вот бы взять волшебную палочку и быстренько всё тут прибрать…Что-то Элизка там возится. Маша отправилась в ванную, но в коридоре столкнулась с мужем, который зачем-то последовал за ней. Дверь ванной была распахнута. В раковине лежали осколки горшка, среди них – точно подстреленный кактус с комком земли, навзничь. Рядом – Элиза с заплаканным лицом, у неё в руках – старые застиранные трусики, все в крови.

«Это что такое?» – строго спросил Женя, а Маша шикнула на него и просто сказала: «Иди отсюда».

«Что-о?» – в ответ рявкнул Женя. Но Маша уже протиснулась в ванную и плотно прикрыла за собой дверь.

С этого дня Элиза не могла смотреть ни на мать, ни на отца. Ей стоило серьёзных усилий поднять голову и вежливо слушать то, что они говорят. Впрочем, у неё действительно так много внимания уходило на эту сосредоточенность и эту вежливость, что до неё едва доходил смысл сказанного, и потому казалось, что она рассеяна, что ведёт себя странно, а порой и глупо.

«Элизка, ты сделала уроки? – интересовалась Маша. А в ответ получала молчание и доброжелательное выражение лица. – Так что?» – допытывалась Маша.

«Что?» – медленно, точно во сне, переспрашивала Элиза.

«Ты уроки сделала?» – Маша начинала раздражаться.

«А. Да. Прочитала, – вдруг пожимала плечами Элиза, и её карие глаза наполнялись влагой. – Мне понравилось».

«Что именно прочитала? Вам задали что-то прочитать?» – почти уже кричала Маша.

«Мам, не знаю. Я не знаю», – в отчаянии говорила Элиза, и лицо ее сморщивалось, темнело, и она, развернувшись, уходила к себе.

Маша всё это связывала с взрослением. Дочь превращается во взрослую девушку, должно быть, шалят гормоны, надо бы её как-то поддержать, но как? Женя, Иван – все они лишь мешаются под ногами.

И всё же, Маша потихоньку стала обсуждать с Женей то, что происходит с дочерью.

«Женюш, – начала она ласково, когда однажды вечером они остались одни. – Я бы хотела поговорить с тобой про Элизку».

«Давай поговорим», – кивнул Женя.

«Послушай, эта история… С Эдиком…» – продолжила Маша.

«Глупость полная, – тут же отмахнулся Женя. – Такого просто не может быть».

«Ну, а почему тогда Элизка об этом заговорила? Вряд ли она могла такое придумать», – возразила Маша.

«Почему же нет? Они там, в школе, чего только не обсуждают с девчонками! – раздражился Женя. – Ты знаешь, что она брала у меня „Проклятых королей“ Дрюона?»

«Тех самых, макулатурных?» – послушно отвлеклась Маша, чтобы дать Жене передышку.

«Да-да, тех самых! Ты знаешь, почему их так интересует история Франции? Этих малюток?» – спросил Женя.

«Нет, я не читала Дрюона, и вряд ли когда-нибудь буду», – призналась Маша.

«Там есть сексуальные сцены! – возмущенно воскликнул Женя. – Я однажды слышал, как Элизка зачитывала что-то подружке по телефону!»

«Да что ты говоришь! Теперь мне и самой стало любопытно, – хихикнула Маша. – Может, прочитаешь мне вслух?»

«Почему бы и нет», – радостно согласился Женя, надеясь, что тема непристойного поведения Эдика закрыта.

Он взял третий роман серии Мориса Дрюона «Проклятые короли», который назывался «Яд и корона». Женя явно знал, где именно искать упомянутую сцену. Маша смотрела на него во все глаза, но он, не замечая её взгляда, принялся читать: «И этой ночью потолок королевской опочивальни отразил громкий крик. Хотя Клеменция была замужем уже пять месяцев, только этой ночью узнала она, что королева не обязательно должна быть несчастлива и что врата супружества могут вести к неизведанному блаженству».

«Действительно, – рассмеялась Маша. – Это здорово, что девчонки могут это обсудить между собой.

Ведь ни учителя, ни тем более мы не можем с ними прямо говорить о таких вещах. Боже, благослови Дрюона!»

«Ну, если ты так на это смотришь…» – пожал плечами Женя.

«Честно говоря, я никак на это не смотрю, – Маша внезапно стала серьёзной. – Я считаю, что Дрюон не мог подсказать нашей дочери непристойные сцены с участием нашего друга Эдика».

«Опять двадцать пять! – возмутился Женя. – Ты что, думаешь, это единственная сцена из Дрюона, которая могла навести её на мысли?..»

«Давай серьёзно, – вдруг остановила его Маша. – Уместно ли здесь шутить? Нашей дочери не до смеха. Я же говорила с ней, знаю. Она плачет. Очень часто плачет. И злится. И сама не знает, почему. И как она говорила об этом обо всём… Как смотрела… Ей было плохо. И когда я сказала, что ты всё равно пригласишь Эдика…»

«И приглашу!» – взорвался Женя.

«И напрасно», – жёстко парировала Маша.

«Нет, не напрасно. Эдик – наш друг. Мой друг. Я не хочу потерять своего друга», – ответил Женя.

«А дочь? Дочь ты потерять хочешь?» – разозлилась Маша.

«Дочь я не потеряю», – и с этими словами Женя вышел из комнаты.

^* В марте тысяча девятьсот восемьдесят третьего подобных разговоров было несколько, и они, эти разговоры, так или иначе все походили друг на друга. Маша пыталась достучаться до Жени даже в вечер накануне его дня рождения.

«Возьми и откажи ему. В конце концов, я полагаю, он прекрасно знает, в чём дело и ему не нужны будут объяснения», – настаивала она, но Женя отмахнулся.

«Я не намерен это больше обсуждать, – повторил он. – Ты меня ставишь в неловкое положение. Вы меня ставите в неловкое положение».

«Тебе неловко, потому что надо проявить себя жёстко. И принять непопулярное в вашей компании решение», – проговорила Маша.

«В вашей компании. В нашей компании! А действительно, я что, по-твоему, должен за столом, при всех гостях, поднять тост и сообщить присутствующим, что Эдик приставал к Элизе? Тебе не кажется это бредом?» – возмутился Женя.

«Мне кажется бредом сам факт того, что Эдик приставал к Элизе. Как это расценивать вообще? Ну, и что касается гостей, зачем нужен этот спектакль. – Маша явно уже была раздражена. – Какое кому дело, что у нас тут происходит? Просто Эдик не смог приехать к тебе на день рождения, что в этом такого».

«А в следующий раз?» – фыркнул Женя.

«В следующий раз тоже! Ничего, как-нибудь переживём. Постепенно всё забудется…» – Маша говорила спокойно и чётко, но казалось, что ещё немного, и она начнёт орать.

«Ничего не забудется! Я не забуду! – гаркнул Женя. – И почему я должен верить какой-то девчонке и не верить своему другу?!»

«Не какой-нибудь девчонке, а своей дочери, – подчеркнула Маша. – И друг тебе ещё ничего на эту тему не сказал, поэтому неизвестно, будет ли он всё отрицать».

«Я ему верю без слов», – так же чётко ответил Женя.

Но Маша волновалась не на пустом месте. Каждый день она замечала в дочери странные перемены. Та стала раздражительной и угловатой, смуглая кожа как будто бы побледнела и посерела, а глаза на этом фоне сделались темнее. Волосы поблёкли и засалились, вокруг носа появились мелкие красные точки – на месте выдавленных прыщиков. Маше не нравилось то, что происходило с Элизой, да и Элизе, похоже, тоже это не нравилось. Она чаще стала молчать, чаще погружаться в свои мысли. Больше времени проводить не на кухне, болтая с матерью или слушая радио, а в детской. Что она там делала?

«Манёк, ну что ты волнуешься-то так, – увещевала её соседка Лидушка. – Вон, моя тоже стала квёлая, это же подростки! Их и во взрослую поликлинику перевели, так что врачи и учителя в курсе, что они растут. Одна ты не в курсе! У твоей уже эти дела пошли?»

«Пошли», – медленно ответила Маша и подумала, что как-то всё это просто, просто взросление, просто тело, которое меняет и характер, и настроение… Она попыталась вспомнить, как было с ней самой, когда она была подростком. Вспомнила и этот подавляющий стыд, который она испытывала, когда обнаружила, что её бельё и даже школьная форма в крови, вспомнила и ужасные тёмные пятна пота на коричневом школьном платье, когда они засыхали, то шерстяная ткань становилась жёсткой, со светлыми, будто соляными, разводами. Вспомнила и свою маму, которая вшивала ей в подмышечные проймы платья марлевые мешочки с ватой, чтобы они впитывали новый, едкий подростковый пот и чтобы форму не пришлось стирать каждый день.

«У моей уж давно пошли, – между тем, болтала Лидушка. – Ничего, мы же женщины, потерпим, потом им ещё и рожать придётся, это всё – мелочи!»

Странно, но подобные разговоры действительно успокаивали. Бесхитростные рассуждения Лидушки о превращении девочки в женщину казались правильными и помогали Маше не думать об Эдике. Может быть, всё обойдётся, рассуждала она, с нами в детстве ещё и не то было, после войны никому даже в голову не приходило, что с детьми надо как-то по-особенному. Она понимала, что мысленно произносит всё это голосом Лидушки, звонким, бабьим, лихим, не имеющим ничего общего с её собственным, вкрадчивым, низким. Нет, приходила она к выводу, этого не достаточно, хочется чего-то ещё, какого-то другого слушателя, советчика, более взрослого, говорящего с ней, Машей, на одном языке.

И вот, неожиданно для самой себя, она вдруг пожаловалась на Элизу свекрови. «Похоже, у нас трудный период», – доверительно начала она, и бабушка Варя с силой прижала телефонную трубку к уху, испугавшись почему-то, что невестка бросает её сына и речь пойдёт о разводе. Но её предчувствия не оправдались, и она откровенно обрадовалась, когда Маша рассказала о поведении Элизы, впрочем не упомянув об Эдике.

«Ой, знаешь, всё это пройдёт, глазом не успеешь моргнуть, – легко сказала бабушка Варя и даже махнула рукой – так, словно Маша могла её видеть. – Будет вредничать, но ты не сдавайся, стой на своём, и она в итоге с тобой согласится. Сейчас она домашняя девочка, но, возможно, её потянет чаще гулять с подружками, наверняка даже попросится у кого-нибудь переночевать… Ты смотри по обстоятельствам, всё– таки она девочка, мало ли что. – И бабушка Варя подмигнула дедушке Карлу, который нетерпеливо ходил вокруг неё в надежде подслушать разговор. – Правда, потом всё вернётся на круги своя. Тем более, она у нас такая ответственная, как начнёт готовиться к поступлению в университет, забудет все эти свои штуки».

«Но ей, по-моему, плохо», – возразила Маша.

«Думай об Иване, о себе. Всем было плохо в её возрасте. Рассосётся».

^* Наступил день рождения Жени, всё семейство привычно суетилось на кухне, ароматы праздничных блюд проникали в коридор и выползали на лестничную клетку, и каждый сосед ревниво размышлял о выпивке, которая будет украшать Женин стол, а каждая соседка полагала, что пришло время приготовить что– нибудь эдакое.

В большой комнате была открыта форточка, с улицы тянуло морозом – тем хрустящим и лёгким морозом с тонким запахом молодых веток и асфальта, какой бывает только весной. В кресле возле окна сидел Женя, перед ним стояла бутылка коньяка. В проигрывателе беззвучно крутилась пластинка с пятой симфонией Бетховена: её давно пора было перевернуть. Но Женя не слышал тишины, в его мозгу по-прежнему загорались и гасли шутихи и фейерверки, освещавшие несбыточный сад, и он сам, единственный и брошенный всеми, стоял у чёрных кованых ворот и понимал, что никогда их не откроет, никогда не проникнет в этот сад, никогда не станет частью этого далёкого и несуществующего торжества, этой музыки. Он размышлял о выборе. Можно ли считать, что он сам выбрал свою жизнь? Вот этот университет, вот эту работу в научно– исследовательском институте, вот эту семью? А что было бы, если бы теперь он не был женат? Если бы у него не было детей? И внезапно чувство горькой свободы сковало его, настолько горькой и настолько свободы, что он позволил себе с головой погрузиться в эти переживания, насладиться этой болью и этой неразрешимостью.

Так он сидел, наверное, минут двадцать. Скрючившись, глядя померкнувшим взором куда-то вглубь комнаты. Из форточки сквозило, пластинка без устали крутилась, игла проигрывателя шипела по пыльному винилу. Надо стряхнуть с себя это наваждение, надо что-то сделать. В конце концов, сегодня – самый желанный день всего Жениного года.

«Па-па-па-пам, пам, пам! Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-лям!» – взревел он внезапно, вскочил с места и помчался на кухню.

А на кухне бабушка Варя, Элиза и Маша раскатывали тесто и готовили фарш из трёх видов мяса. Женя подарил Маше на Новый год массивную пельменницу – с непривычными шестигранными прорезями, – и сегодня женщины решили удивить гостей ровными, одинаковыми, сочными, жирненькими пельменями со сметаной, болгарским кетчупом, хреном, майонезом и даже ткемали, привезённым коллегой Жени из Грузии. Лепили из расчета двадцать пять штук на взрослого (двадцать пять умножить на двадцать пять) и пятнадцать штук на ребёнка (пятнадцать на семь или восемь). И обязательно ещё штук пятьдесят запасных – на тот случай, если кто-нибудь из гостей приведёт с собой друга, подругу или захочет добавки.

«Ну, девочек я знаю, они по двадцать пять штук не потянут, – рассуждала Маша. – Но вот мужчины… Вполне возможно, что захотят добавки…»

«Фарша много, – вторила ей бабушка Варя. – А давай сделаем ещё пару порций и заморозим. Будет у вас запас. Элизка, возьми муку, сейчас замесим по новой…»

Женя стоял в дверях кухни и с умилением смотрел на заваленную сковородками плиту, на мясорубку, словно бы заснувшую с наполовину вываленным бордовым мясным языком, на стол, посыпанный мукой, на ловкие пальцы матери, жены, дочери, раскатывавшие, накладывавшие, перемешивавшие, – в честь него и его гостей. И чувствовал лёгкую дымку стыда за свои недавние страдания, которая, впрочем, быстро и легко рассеивалась.

«А что у нас на десерт?» – спросил он, и к нему синхронно повернулись три женские головы.

«Элизкин бисквит, помнишь, тебе понравился? Конфеты…» – начала перечислять Маша.

«И дедушка Карл принесет два „Птичьих молока“ с шоколадной глазурью и с халвой!» – заключила бабушка Варя, и Элиза застыла, а потом подняла вверх кулачки и, подпрыгнув, закричала: «Уррра!»

«Уррра!» – закричал Женя, и из детской выбежал Иван с точно таким же «уррра», а потом обвел всех весёлым и живым взглядом и удивился: «А почему ура?»

^* В тот вечер было особенно весело, особенно вкусно, особенно много народу. Тосты звучали один за другим, гости приходили, уходили, менялись местами. Подарки складывали на журнальный столик, как обычно, но тогда, в восемьдесят третьем, их оказалось так много, что пришлось под них выделить место и на комоде. Пельменей хватило всем, и даже опоздавшей троице – Чарский, Липгардт, Винников. Маленькая полуторагодовалая Анюта, дочка нового Жениного заведующего лабораторией, которого пригласили на день рождения впервые, швырнула один пельмень прямо в стену над Элизиной кроватью, а потом ещё и добавила к конструктору Ивана несколько кусочков бисквита. Беспорядок убрали, но на обоях осталось жирное пятно, и Элиза очень расстроилась и почти уже накричала на Анюту, но тут появились взрослые, а среди них и мама малышки, которая дипломатично объявила, что кому-то давно пора спать.

«Она же маленькая. Ты тоже была такой. И Иван, – увещевала Элизу Маша, когда они вдвоём оказались на кухне. – Да, неприятно, пятно. Но что поделаешь. Обратная сторона веселья».

«Я даже не веселилась, – буркнула Элиза. – Это папино веселье. Не моё».

«Как это? – возмутилась Маша. – Ты хочешь сказать, что праздник, который мы все так любим, которого ждём и к которому так тщательно готовимся, тебе не по нраву?»

Элиза молчала.

«Знаешь что, – продолжила Маша. – Веселье – дело рук веселящегося. Если ты чего-то хочешь от этого дня, то будь добра, сделай себе это сама. А у меня и так слишком много забот, чтобы я ещё и утешала капризного подростка!»

Элиза повернулась и вышла из кухни. Но, вместо того чтобы вернуться в детскую, отправилась в большую комнату, села там за стол, добыла себе пустую тарелку и, положив на неё изрядный кусок «Птичьего молока» с халвой, принялась методично жевать.

«О, кто это к нам пришёл! – улыбнулся дядя Эдик. – Чайку вам, сударыня?»

Элиза мрачно кивнула. Эдик подвинул ей свою чашку, из которой он не успел пока отпить. Элиза помотала головой и отодвинула чашку.

«Так ты хочешь или не хочешь чаю?» – спросил дядя Эдик.

«Хочу, – пробасила Элиза. – Но не из вашей чашки».

«Я же не пил оттуда», – пожал плечами Эдик.

«Всё равно», – Элиза поморщилась, встала, поискала чистую чашку, нашла одну на комоде, среди подарков. Налила себе чай.

«Ох-ох-ох, – поддразнил её Эдик. – Подумаешь! Скажи лучше, мы петь-то с тобой будем?»

«Не-а. – Элиза мотнула головой. Она явно не хотела на него смотреть. – Я ем торт».

«Вижу, вижу. Сначала – хлеба. А потом – зрелищ! Я тебя подожду», – заверил её дядя Эдик. Элиза молчала. Проглотив последний кусочек, она огляделась. Кто-то рассказывал анекдот, кто-то – наигрывал на гитаре, целая компания вспоминала, как они отдыхали в Симеизе в шестьдесят девятом. Две женщины обсуждали знакомого врача. Семья Жениного начальника собиралась домой, несколько человек сюсюкали с маленькой Анютой, пока ту упаковывали, уже совершенно одеревеневшую от сонливости, в пухлый комбинезон. Женя налил себе коньячку и посмотрел вдаль – поверх бутылок и салатников. И встретился взглядом с Элизой. Но тотчас же отвел глаза и склонился к гостю, который сидел сбоку, как будто бы силясь лучше расслышать, что тот бормочет. Но тот лишь повторял «таскэть, таскэть» и никак не мог выразить свою мысль. Элиза встала и двинулась в коридор, просачиваясь сквозь толпу Анютиных почитателей. Ей хотелось побыть одной.

Она бесцельно зашла в туалет, посидела там на закрытом унитазе. Потом спустила воду, вышла, скользнула в ванную. Включила воду и принялась разглядывать себя в зеркале. Некрасивое, жирное, чужое лицо. Волосы уже повисли, а ведь она их только сегодня помыла и после душа они были пышными. Когда же кто-нибудь меня полюбит? – вдруг пришло ей в голову. Она приблизилась к зеркалу и медленно спросила вслух, глядя себе в глаза: «Когда же кто-нибудь меня полюбит?»

Выключила воду. Автоматически стала вытирать полотенцем совершенно сухие руки. И в этот момент дверь ванной открылась. На пороге стоял дядя Эдик.

«Ты чего здесь?» – спросил он. Его рыжая борода была особенно всклокочена, сквозь толстые стёкла очков видны были маленькие юркие глаза. Элиза попятилась и почувствовала, как в спину ей врезалась раковина. Дядя Эдик вошёл в ванную и прикрыл за собой дверь. Элиза стояла и смотрела в пол. Он протянул к ней руку, она наклонилась назад, чтобы избежать прикосновения к плечу. Его рука застыла, так и не дотронувшись до Элизы.

«Тебе плохо?» – снова спросил дядя Эдик. Элиза заставила себя посмотреть ему прямо в лицо, но, поскольку тело почти не слушалось её и шея никак не хотела выпрямляться, вышел тяжёлый взгляд исподлобья. «Ох-хо-хо-хо! – зычно засмеялся дядя Эдик. – Я чувствую опасность!» – и с этими словами он снова потянулся к её плечу. И тут Элизу накрыла волна какого-то резкого, едкого возмущения. У неё в голове всплыли слова Маши: «Веселье – дело рук веселящегося. Если ты чего-то хочешь от этого дня, то будь добра, сделай себе это сама». И Элиза вдруг схватила руку дяди Эдика, быстро поднесла её к лицу и резко и больно укусила. Дядя Эдик от неожиданности вскрикнул. Элиза расхохоталась – громко, басовито, так, словно она была ведущей актрисой в самом роскошном московском театре. Она увидела перед собой темноту, но на этот раз это была не темнота квартиры, не беспомощная темнота обморока, не темнота стыда, которая застила ей глаза. Это была темнота зрительного зала, она дышала, она звала её. И Элиза с удовольствием расхохоталась ещё раз и поняла, даже больше, чем увидела, что дядя Эдик стремительно выбежал из ванной, оставив её один на один с её новым переживанием – смелостью и красотой игры.

Когда Элиза вернулась за стол, Эдуардмитрич сидел с гитарой, вокруг него собрался небольшой кружок гостей, и все хором пели, грассируя в подражание Вертинскому:

«Вырастут доченьки, доченьки мои…

И будут у них ноченьки, будут соловьи!»

Элиза прямо смотрела на Эдика. Но тот обводил весёлым взглядом поющих и не замечал её, как не замечают нечто неодушевлённое, предмет мебели, неловкую пошловатую картинку в рамке, которая совершенно не подходит ни интерьеру, ни случаю.

И именно в это мгновение Элиза ощутила, что она больше не прыщавый подросток с засаленными волосами, что она перестала быть невидимкой и начинает сиять.

В этом рассказе много вымышленного. Даты перепутаны, персонажи перерисованы, а основную часть этой правдивой истории составляют мои фантазии. Любые совпадения с некогда жившими, а также с ныне живущими людьми неслучайны и воспринимаются автором как комплимент.

С. Богданова, Москва, 6.2.2019

Я снова споткнулась о трубу, и моя загорелая, искусанная комарьем, нога попала в слякоть под старым тугим заржавленным краном. Наливать воду в ведро надо аккуратно, кран закручивать до конца, и даже тогда несколько капель обязательно упадет в благодатную глину, и появится теплая грязная лужа. Как раз там, где хорошо утоптанная тропинка соединяла два дачных участка – наш и соседский.

Босоножки промокли, но это было даже приятно в такую жару, хотя ступни скользили изнутри по кожаной стельке, и бежать стало трудно. А стоило поспешить, бегом, бегом, по тропинке, по траве, наконец, мимо кухни соседей – к сидевшей на корточках возле южной стены дома Оле. «Тихо», – шепнула Оля, приложив указательный палец к губам. А затем медленно повернула его в сторону отмостки.

Бетон залили совсем недавно, он был слишком серым и гладким для наших щитовых домиков, слишком индустриальным – на фоне потертых, ощетинившихся старой краской сосновых досок. «Что там?» – так же шепотом спросила я. Оля снова показала на отмостку – туда, где на солнышке грелась маленькая коричневая ящерка. Она крутила умной плоской головой, и только Оля начала плавно вытягивать руку в ее сторону, как та изогнулась и исчезла в щели между досками.

«Я хотела ее хвост! Она его отбрасывает и убегает, а хвост потом шевелится!» – все еще шепотом пояснила Оля.

«Оля, – я заговорила вслух, волнение охватило меня и я словно бы начала задыхаться. – Как ты думаешь, Сталин был хороший?»

«Хороший», – кивнула Оля, выискивая на бетоне другую ящерицу. Жара охватила все вокруг, мы как будто плавали в теплом киселе, а мое волнение не ускорило наш разговор, напротив: слова будто бы увязли в горячем летнем воздухе, бабушка уже позвала меня обедать, но я не могла, я должна поделиться с Олей новостью.

«Сталин, – все так же, задыхаясь, продолжила я. – Был плохим. Он расстрелял моего прадедушку».

Оля повернулась ко мне и посмотрела мне в глаза через круглые детские очки. Ее рот приоткрылся, и стали видны зубы: маленькие молочные белели, разъезжаясь в стороны от двух крупных коренных, у меня еще не было ни одного коренного зуба, а у Оли они уже выросли, ведь она родилась раньше меня на целых полгода, она старшая, и мне всегда было важно, что она скажет.

«Ужас! – Оля сделала большие глаза, и мы некоторое время молчали, уставившись друг на друга с одинаковой гримасой изумления. Гримаса принадлежала Оле, а я лишь подражала, как делала всегда, общаясь со старшими девочками. – А откуда ты знаешь?»

«Мама сказала. Вот спроси у своих мамы и папы», – наконец, я медленно моргнула и одновременно кивнула, что, как мне казалось, выглядело очень значительно. Оля тоже моргнула и повторила: «Ужас».

Этот разговор больше никогда не возобновился, лето было легким, мы играли и ловили больших кузнечиков, а Оля однажды даже поймала пиявку – в огромной луже возле железнодорожных путей, – и пиявка эта жила у нее в банке, а я не понимала, как можно любить черную водяную ленту, червяка, почти змею, ведь она не пушистая и ее нельзя обнять. Олина мама нам подарила полосатые лоскуты кримплена, и мы пеленали в них своих куколок-пупсиков, устраивая удобные кроватки в закрученной на манер гнезда траве. А потом лето неожиданно стало заканчиваться, и наступило время делать запасы. Дедушка складывал помидоры в ящики с газетой и задвигал их под кровати в темных прохладных комнатах. На землю с глухим стуком падали ароматные яблоки, бабушка из них варила в громадном тазу варенье – на всю зиму. Все это пахло, шуршало, жужжало, грохотало и завораживало, и мне в тот год больше некогда было думать про Сталина.

Однако с годами во мне словно бы тихо расходился какой-то шов. Будто что-то росло – сначала почти незаметно, по миллиметру в год или даже в два года. Потом крошечная круглая пробоина стала обретать продолговатую форму лодки или, допустим, глаза. И этот глаз начал наливаться чем-то совсем иным, чуждым, каким-то болезненным и липким, похожим на сукровицу. В конце концов я стала ощущать такую невероятную несправедливость, такую горечь утраты – человека, которого я никогда не видела и не знала, – что мне хотелось сделать что-то, мне совершенно не свойственное: закричать, ударить кулаком по столу, швырнуть чашку об пол…

Другое дело было, когда я представляла себе самого прадеда, не прадеда-смерть, но прадеда-человека. Его фотографию я мельком видела в каком-то старом альбоме – должно быть, забыли спрятать, убрать, уничтожить. У него было серьезное и строгое лицо, форма черепа, как у его сына, моего деда, другого деда, узкий подбородок и широкая макушка, дед был такой высокий и худой, и его фигура мне напоминала длинную тонкую кость, должно быть, прадед был таким же, только, как мне теперь кажется, пониже.

Скандинавский тип. Седоватый. Значительный. Благородный.

«За что его убили, мама?» – спрашивала я.

«За эсперанто», – убежденно отвечала мама. И это слово мне казалось смутно знакомым, волшебным, таинственным, как «Сундучок, в котором что-то стучит» Василия Аксёнова, как радиоволны, как пираты, как капитан Немо. Эсквайр. Рио-де-Жанейро. Крузейро. Пиастры. Эль пуэбло унидо. Эсперанто.

«А еще за фамилию», – добавляла мама. Я знала, что у прадеда была такая же фамилия, как у мамы, и я начала смертельно бояться, что и сейчас могут убить за фамилию. А если еще грянет атомная война…

«Мама, а если упадет бомба, мы убежим в метро?» – спрашивала я.

«Бегите, – вяло отвечала мама. – Я не хочу».

У меня начинала трещать голова. Почему она не хочет бежать в метро? Она останется в квартире, когда оранжевая волна смертельного света накроет наш дом, и он во мгновение ока станет обуглившимся скелетом? Я видела деятельную маму, как она двигалась по кухне, как гремела посудой, как поджаривала, как мыла, как процеживала, и не понимала, почему она не хочет спастись. Ведь метро, как сказал мне мой друг Колька, – надежное укрытие. Мы с папой абсолютно точно побежим в метро, а она будет здесь мыть посуду или вот так же равнодушно сидеть у окна, попивая чай, как делает это прямо сейчас… Может быть, это потому, что у нее норвежская фамилия? Как у прадеда? Может быть, всех с норвежской фамилией заставят сидеть дома и не позволят им спуститься в метро? Может быть, норвеги вообще не имеют права спускаться в метро в случае войны?

Об эсперанто я тогда думала как о спасении. Это был запретный язык, на котором никто из нас не говорил. Должно было сработать! Если вдруг придут фашисты, с квадратными усиками, в запыленных касках и длинных шинелях, и спросят: «Ты знаешь эсперанто?» И наставят на меня автоматы, я честно отвечу: «Не знаю!» И они отпустят меня домой.

Метро, как и незнание эсперанто, тоже могло спасти от фашистов. Только, как мне казалось, необходимо было запомнить точную последовательность станций, а то фашисты, к которым, вполне вероятно, я попаду в плен, рассердятся и расстреляют меня. Но если запомнить, что за Профсоюзной идет Академическая, что за Академической – Ленинский проспект, то можно надеяться, что не расстреляют. Вот они, фашисты, в запыленных касках и длинных шинелях, медленно открывают тяжелую дверь камеры, и внутрь проникает золотистый свет весеннего вечера. Запах подземелья выветривается, и там, где меня держали в плену, начинает пахнуть влажной землей и распускающимися тополиными почками. Я уже делаю шаг навстречу свету, но тут один фашист, в начищенных до блеска черных сапогах, вытягивает руку и останавливает меня. Он заглядывая пустыми глазницами мне в лицо и глухо вопрошает: «А какая станция за Ленинским проспектом?!» – «Ш-шаболовская», – отвечаю я, стараясь не смотреть в его темные глазницы. И все фашисты будто бы начинают горбиться, они вытирают пот с грязных лиц, стряхивают пыль с касок и удрученно ставят автоматы в угол. «Она знает! – вяло произносят они вразнобой. – Знает, отпустите ее». – «Да, придется отпустить». И весенний вечер наваливается на меня радостью свободы и победы над немецко-фашистскими захватчиками, и я бегу домой, прыгая через линии классиков и хохоча от облегчения.

ЗЕЛЕНЫЕ ЩИ1

Можно варить зеленые щи из какой угодно молодой зелени – все будет вкусно. Кроме щавеля, шпината, рассады и другой огородной зелени, очень хороши и здоровы весной и некоторые травы, например всем известная трава сныть, или снитка, лебеда, молодая крапива и другие.

Оборвать траву со стебельком, тщательно перемыть и поставить на огонь в большом количестве соленого кипятку – от этого сохранится красивый зеленый цвет. Отдельно сварить обыкновенный отвар кореньев, прибавив для вкуса свежих грибов или два-три сушеных.

Когда зелень совсем мягкая, откинуть на решето, потом протереть чрез сито. Сделать заправку. Мелко нарезанного луку положить в распущенное масло; когда лук станет мягким и немного пожелтеет, всыпать ложку или две муки, дать прокипеть, мешая. Налить несколько ложек отвара кореньев, размешать, потом процедить, протирая через ситечко к протертой зелени, развести все процеженным отваром в миску.

Несколько круто сваренных яиц разрезать пополам вдоль, обвалять в толченых сухарях, изжарить в масле и опустить в готовые щи. Считать две половинки на обедающего.

Отдельно к щам подать свежей сметаны в соуснике.

К этим щам подать ватрушки.

«Обед в холодильнике. Помой за собой посуду. Я после работы зайду в магазин. Папа вернется, как обычно. Целую, мама», – с этого момента подобные записки стали для меня бесценными реликвиями. Мама умрет, вероятно, это случится очень скоро, когда на Москву упадет гигантская, горящая, как комета, бомба. Я умиленно собирала любые мелочи, касавшиеся ее и меня, и пару раз даже почувствовала, что вот-вот расплачусь, когда прятала очередную бумажку, испещренную аккуратным маминым почерком, в книжный шкаф: там, в нижней части, за двумя глухими створками, над корешками книг, которые мне было еще рано читать, находился тайник. В нем и хранились все эти весточки из радостного настоящего, которое вот-вот должно было стать далеким неузнаваемым прошлым. Когда взорвется бомба.

Но однажды все изменилось – и мои страх, и мои планы. Вернее, планов больше не стало. Колька обескуражил меня сообщением о новой бомбе. Теперь она будет не атомной, а нейтронной. Она убивает только людей, а все города остаются в полной сохранности. Ней-тронная, не-тронная, не-трогательная, не трогает предметы, не дотрагивается до них своим жаром, не уничтожает дома, книжные шкафы и кухонные раковины. Все остается, как было: мыло в мыльнице, полотенца, туалетная бумага, ботинки на коврике, а рядом с ними – круглая коробка ваксы и испачканная жирным и черным старая зубная щетка, которой кто-то только что начистил те самые ботинки. Или, вот, например, моя любимая постелька (подушку нюхать и целовать, целовать) останется такой же, даже полировка на изголовье не потрескается. А я куда-то денусь. Видимо, меня просто не будет, я растворюсь, как растворяется кусочек рафинированного сахара в чашке кефира, однако оставляя после себя такую мягкую сладость, будто все колючие пузырьки одновременно лопнули и теперь это совершенно другой напиток… Может быть, похожая сладость останется и в воздухе моей комнаты, это будет какой-то мой собственный запах, в котором я буду присутствовать, а значит, жить.

Когда ко мне в комнату войдут фашисты в пыльных касках и длинных шинелях, они посмотрят на мою постельку, посмотрят на старый письменный стол с исцарапанной столешницей, полистают мой школьный дневник, мою тонкую школьную тетрадь со стихами… Один из них, тот, в начищенных до блеска черных сапогах, огорченно опустится в мое любимое кресло. Другие же замрут по стойке «смирно» и будут смотреть пустыми глазницами в лицо своему начальнику. «Зря мы так, – наконец, вздохнет самый главный фашист, тот, в сапогах. «Здесь ведь жила хорошая девочка», – добавит он. И его однокашники медленно снимут свои запыленные каски, чтобы почтить мою память минутой молчания. Я, конечно, будут отчетливо видеть их страдания и раскаяния, и душа моя упокоится с миром.

И все-таки душа не может упокоиться, покоится лишь тело. Душа же должна быть вечной, ведь зачем-то надо было ходить в школу, читать книги, учиться всему тому, чему я порой и не желала учиться… Ведь не может же потом все это быть выброшенным на помойку, забытым, разодранным, человек не выключается, как телевизор (темный экран, на котором тихо гаснет тонкая белесая горизонтальная линия), человек – это что– то более важное, сложное. Он накапливает все, что видит и знает, чтобы это потом где-то было.

Интересно, а у прадедушки была душа? Должна была быть, ведь он женился на поповой дочке, он был верующим человеком, ходил в церковь… Тогда где теперь его душа, если Сталин его расстрелял? Может ли пуля попасть и в душу? Может ли душа разлететься, как стеклянный сосуд, в который попали камешком, на тысячи бессмысленных осколков?..

О нем я вспоминала редко, но каждый раз, вспоминая, пыталась залепить – точно каким-то выдуманным пластилином – эту растягивавшуюся внутри меня рану. Ну, и что, вот убили, «Орленка» и Мальчиша-Кибальчиша, и Павлика Морозова. А вдруг его пытали, как пионеров-героев? Загоняли ему под ногти иглы и ему в бреду казалось, будто он гладит ежика? В какой кровавой книжке по внеклассному чтению это было…

«Бабушка надеялась, – говорила мама, – что он умер сам. От сердца. У него было слабое сердце».

И виделось мне, что широкая рука в волевой перчатке размашисто открывает дверь сырой камеры. Через прутья на окне пробивается золотистый свет весеннего вечера, и грубый голос вождя народов Сталина с акцентом произносит: «Оттесен! Вы виновны!» В камере холодно, и от холода прадедушка заворачивается в трофейный дачный гобелен с оленями, идущими по осеннему лесу. Он сидит на пружинистой койке, в руках у него – китайская розетка, расписанная эмалью (ветки сливы все в бело-розовых цветах и бутонах), в розетке – пенка от вишневого варенья и пара вишенок. И, конечно же маленькая чайная ложечка из нержавейки.

Услышав голос Сталина, прадедушка вздрагивает, ложечка качается и медленно падает на пол камеры, а вместе с ней – и громадная липкая пенная капля, которая тянется, оставляя в воздухе тонкую сладкую паутину, будто бы увлекающую за собой и всю китайскую розетку, и намокающих в варенье немецких оленей, и лохматую бахрому гобелена, и самого прадедушку – высокого хмурого норвега. Он падает с кровати, прижимаясь небритой щекой к раздавленной вишневой мякоти. Его губы бледнеют, он шепчет: «Воды!» И его бессмертная душа в тот же миг покидает тело.

«А эти идиоты, – расходилась мама, – умирали с криками „За родину, за Сталина!“ Никто ничего не понимал, – добавляла она и внимательно смотрела мне в глаза. А в моих глазах таяла небритая щека Оттесена, который, прижавшись к раздавленной вишне на полу, шептал: «За Сталина…» И тучный вождь всех народов, стоя в дверях, нехотя переворачивал свою курительную трубку, стучал ею о сырую тюремную стену, чтобы высыпать остатки пепла на ледяной каменный пол, и вздыхал: «Какой, оказывается, хороший человек был этот товарищ Оттесен… Зря я так его…»

Наверное, это была бы хорошая смерть, лучше, чем расстрел, но точно ведь ничего не было известно, поэтому оставалось лишь надеяться. А вдруг…

А вдруг прадедушка бежал? А вдруг его просто куда-то выслали? Отправили в другую тюрьму, поездом, далеко, в дремучий лес, и там он выжил, построил себе избу, и где-то еще до сих пор живет, высокий мудрый старик, ждущий, когда правнучка найдет его. Он думает обо мне как о сильной и умной девочке, которая способна преодолеть и страх, и пургу и добраться до него. «Вот, прадедушка, я пришла, – скажу я. – Поехали теперь со мной домой, в Москву». И он соберет свой вещмешок, закрутит обтянутую рогожей флягу и ответит: «Да, пора, пора».

Впрочем, я не знала, как искать прадедушку и тот дремучий лес, где он построил себе избушку. Вот и с братиком так. Плачущая мама машет через мутное окно роддома: братик умер, не прожив и двух дней. Возможно, он был бы мне хорошим другом. Но теперь его нет, и с этих самых пор я старалась превратиться хотя бы частично в своего братика и жить за двоих. Быть сильной. Сдержанной. Храброй. Принимать решения. Носить дедушкину дачную шляпу – сетчатую, с полями, только слегка смятую вдоль, а оттого приобретшую особенно залихватский охотничий вид. Как у эсквайра-эсперантиста, который нашел на необитаемом острове пиастры и передает азбукой Морзе сообщение радиолюбителям, жадным до тайн и шифров. Как у настоящего мальчишки.

«Может быть, нам потом позвонят и скажут, забирайте вашего мальчика, он теперь жив и здоров», – размеренно говорит бабушка, отгоняя назойливую осу от большого таза с вишневым вареньем. Она снимает липкую густую пенку и накладывает мне ее в китайскую эмалевую розетку (ветки сливы все в бело-розовых цветах и бутонах). На лавке, подо мной, – гобелен с оленями и осенними дубами, я обожаю плести из его бахромы косички. Но сейчас я поглощена другим: мне побольше, побольше пенки, горячей, сладкой пенки. Аромат сбивает меня с толку, но я все еще обдумываю слова бабушки, может быть, мой брат жив, через месяц ему будет два года и скоро его вернут к нам, домой. Это будет мой самый близкий друг. Мы будем вместе носиться на велосипедах и залезать на огромный старый дуб, растущий посреди зеленого поля за оградой наших участков. Мы будем как близнецы, ближе, ближе, мы будем братьями, а я стану ему мамой. Он будет меня во всем поддерживать и защищать, даже когда меня будут ругать – не за шалости, но за неуместные слова: я не шалунья, но я никак не могу встроиться в правила приличия, сделать их планом и порядком своей жизни. Он будет требовать, чтобы его наказали вместо меня, и, надувшись, уходить вместе со мной за наш щитовой дачный дом, чтобы выплакаться, когда несправедливость этого мира станет особенно тяжкой и невыносимой.

Вот только надо подождать, когда он, мой братик, поправится. Пока что он в больнице. Но скоро, совсем скоро он будет с нами.

ГРЕНКИ ИЗ ГРЕЧНЕВОЙ КРУПЫ

Взять средней или мелкой гречневой крупы, заварить ее кипятком, посолить, сварить очень густую размазню. Выложить ее на блюдо и сравнять поверхность ножом. Когда совершенно затвердеет, нарезать ножом косые четвероугольнички, изжарить на сковороде в горячем масле. Можно точно так же сделать гренки из пшена или из манной или смоленской крупы. Они очень вкусны из крупы «геркулес».

Магазин книг на эсперанто работал на Тверской уже в полную силу, не то что в прошлом году, когда приходилось держать его в квартире на третьем этаже в Козихинском переулке. Александр Андреевич считал себя человеком осторожным и расчетливым, но он не мог и вообразить, что новый язык заинтересует такое большое количество людей. Каждый день к нему приходили желающие узнать об эсперанто побольше. Но и те, кто уже учил эсперанто, тоже бывали здесь, им нравилось заглянуть сюда мимоходом, чтобы просто переброситься парой словечек с приказчиком. «Мы чувствуем себя здесь в безопасности. Как на острове, где все – друзья и родственники и никто никому никогда не пожелает вреда», – заметил один посетитель, лишь однажды купивший русско-эсперантский словарь и теперь ходивший с ним по улицам и изучавший эсперанто прямо во время прогулки. «Главное – это запас слов! – пояснял он. – Остальное как-нибудь образуется».

Бывали здесь и студенты. Их Александр Андреевич отличал по сапогам и толстовкам и непослушным отросшим челкам. За два года работы он понял: те, кому нравился эсперанто, были неспокойными людьми, как будто бы находящимися в вечном поиске единственной мировой истины, пригодной для жизни каждого.

Однажды в магазин зашла маленькая румяная женщина, в руках ее было несколько вышитых сумок-саквояжей, набитых книгами. Там было действительно много книг. По правде сказать, Александр Андреевич вообще не понимал, каким образом женщина может поднять и носить с собой столько книг – целую библиотеку! А эта могла. Ее кумиром был Толстой, и она сразу же заявила, что, хотя и приехала из диких костромских лесов, все же следит за прогрессом, а потому, будучи последовательницей Льва Николаевича, стала вегетарианкой. Это было странно слышать, ведь Толстой написал свою «Первую ступень» уже почти двадцать лет назад, так что вегетарианство давно перестало быть чем-то новым и впечатляющим. Впрочем, большая часть того, о чем она говорила, было каким– то другим, чужим, не всегда вовремя и к месту сказанным. А она говорила, говорила, говорила, и Александр Андреевич отчаялся прервать ее громкий напористый монолог. Она вошла в магазин утром, а ушла из него вечером, и то сопровождаемая Александром Андреевичем, который направлялся в Московское общество эсперантистов. Они шли по Тверской, затем свернули на Страстной, но женщина продолжала говорить – с тем же напором и так же увлеченно, как и в первые минуты их встречи. Не заметив фонарный столб, она ударилась, сумки упали, и несколько минут они с Александром Андреевичем ползали по тротуару, собирая рассыпавшуюся библиотеку. Но и это не повлияло на речь Анны Шараповой (так звали увлеченную эсперантистку), она продолжала свой монолог на корточках, подобрав цветастые юбки и щедрым размашистым жестом забрасывая брошюры по вегетарианству в очередной бездонный саквояж.

Наконец они дошли до Общества, и Сахаров с облегчением познакомил Шарапову с парой завсегдатаев, среди которых та тут же нашла себе новых слушателей. Только тогда Александр Андреевич смог пройти в буфет и, заказав себе чаю с лимоном, сесть в кресло для посетителей и отдохнуть в тишине.

Володенька слушал молча, стоял, слегка склонившись к румяной гостье, порой он хмурился, порой, устав от разглядывания воодушевленного лица Шараповой, принимался изучать рисунок на обоях (камелии и камеи, зеленоватые штрихи и белесые профили в лепестках) залы, в которой собирались любители эсперанто. И где-то на грани бокового зрения, там, где обычно не происходит ничего, достойного внимания, он вот уже несколько раз ощутил какой-то странный синий всполох, как будто бы пролетела тень диковинной птицы с оперением, отливавшим сапфиром и перламутром. Поначалу он вздрогнул и даже почти оглянулся, но затем решил оставить все так, как было, чтобы не обидеть продолжавшую вещать Шарапову.

Здесь, в тускловато освещенной зале Общества, она разворачивала полные солнца и зелени картины, в них ярко полыхало великое будущее человечества, в них животные были равны людям, а люди заботились о животных, в них домашнего скота не существовало, как не существовало и загонов, и боен, и роскошной кухни, наполненной всевозможными приспособлениями для убийства и растерзания свежей плоти… В ее картинах все жили в мире, гармонии и простоте, а самым желанным блюдом на самых великосветских пирах были каша да хлеб, вот, как у Льва Николаевича.

Все это звучало забавно и фантастично, Володенька вынужден сдерживаться, чтобы не улыбнуться, хотя, в общем-то, улыбался он не так часто, но здесь – то ли от неловкости, представляя себе эту странную картину, то ли от какого-то неожиданного узнавания – будто бы сказочного сюжета, – он хотел улыбаться, улыбаться до ушей, трястись от смеха.

На следующий день он отправился в магазин Сахарова на Тверскую и, порывшись в книгах, а заодно обменявшись с приказчиком парой слов на эсперанто, ничего не купил, и пошел в другой книжный, маленькую лавочку, работавшую в Трехпрудном, где ожидал найти хотя бы что-то из изданий, упомянутых Анной Шараповой.

И гречка – на завтрак. Рассыпчатая, серо-коричневая, исходящая паром и ароматом чего-то соленого, уютного, зернового. Ее так просто не достать, и дед стоит по три часа в очереди, чтобы получить ветеранский заказ, в котором непременно всегда есть гречка, ведь без нее он не может. Летом, на даче, когда я с бабушкой и дедушкой, я тоже не могу без гречки: гречка – это каша сильных мужчин, а я мальчик, я – как дед.

Теперь мне кажется, что те три часа в очереди тоже были своего рода ритуалом, еда из ветеранских заказов не напитывала, не насыщала, но создавала ощущение торжества. Она больше напоминала праздничную молитву, нежели обыкновенный завтрак. Да и есть ее надо было особенно, вот, скажем, для гречки существовал свой собственный гречневый, древнегречневый, ритуал.

В тарелку насыпалась аккуратная конусообразная гора горячей каши, сверху в ней делался маленький аккуратный полукруглый кратер, который осторожно заполнялся горкой соли – так, чтобы соль стала продолжением гречневой горы, ее логическим завершением, ее белоснежной вершиной. И в эту соль, с самого верха (будто над Олимпом разверзлись райские небеса), тонкой струйкой вливалось свежее молоко. Молочные реки, гречневые берега, а соль таяла и распускалась по тарелке, пронизывая собой каждую крупинку, каждый светлый ручеек, каждый случайно оказавшийся среди безупречно перебранной каши острый черный лепесток шелухи.

Эта соль в молоке, как и невидимый сахар в кефире, наводила на мысли о бессмертии. Мы не просто так умираем, мы растворяемся, мы здесь, мы повсюду. Но вот мы попадаем к кому-то на язык, к кому-то в желудок, вот мы движемся внутри, озаряя все вокруг своим волшебным вкусом (соленым, сладким или, может быть, горьким, что если, души убитых обладают горьким вкусом?) и белоснежным светом, сливаемся с едоком и становимся его частью, им самим: голодным ребенком, жаждущим новой жизни и новых приключений.

Мы перерождаемся.

С самого раннего детства я была уверена, что наша душа вечна и что мы живем много раз. А что, если прадедушка, которого убил Сталин, уже давно где-то живет, только в новом теле, в безопасности, в спокойствии? Может быть, он снова родился норвегом, но на этот раз живет не в СССР, а там, в холодной и благополучной стране, за волшебной границей, где так много всего, где так много синевы?

Из красок в Норвегии была не только синева. Было и черное, пугающее, призрачное, смертельное… «Низвержение в Мальстрём» меня околдовало. Эдгара По мне посоветовала моя школьная подруга Ирка, она была заядлым книголюбом, и мы постоянно обменивались с ней впечатлениями о прочитанном. Я, конечно, завороженно поглощала книги из серии «Проклятые короли» Мориса Дрюона: папа купил их, получив талончик за сданную макулатуру. Читала ради пары сомнительных любовных сцен (блаженство – кажется, это слово как раз оттуда, удалившись в опочивальню, новобрачные предались неумелой, грубой, быстрой любви, и королева вскрикнула, ощутив блаженство, невероятное блаженство, какое испытывают женщины, выйдя замуж). Ирка же взялась за По – потому что большего ужаса и большего несоответствия его реальности нашей советской жизни трудно было себе представить. Корабль погружается в самую страшную гигантскую морскую воронку в мире. Это – темная вращающаяся бездна, соленая, как моя летняя гречка с молоком, завывающая, точно похоронный оркестр во дворе (снова хоронили старого коммуниста, а я лезла на стену, страшась этих глухих духовых, этих рыдающих барабанов, через несколько лет запретят похоронные оркестры, и я буду самым счастливым человеком в СССР). Сначала моряки оказываются в полной тишине, они не понимают, почему вдруг все вокруг них остановилось. Но потом – вода начинает закручиваться, и судно легко по ней скользит, точно это и не вода вовсе, а масло, и они понимают, что пришел их конец.

Мальстрём – морское чудище, глотающее корабли. Почему в Норвегии есть этот ужасный Мальстрём? Кто его закручивает? Неужто сила притяжения, неужто Луна? Мальстрём крутится и в совершенно безлунную ночь, и тогда он особенно черен и страшен. Словно неведомый великан погрузил в море гигантскую чайную ложку и помешивает густой мировой бульон. Ложка бьется о прибрежные айсберги, о маленькие безымянные островки, на которых застыли в наледи давно никому не нужные пиастры, скользит по Северному Полюсу, слегка наподдав непотопляемому ледоколу «Ленин», и тот послушно рушит льды во имя победы советской науки. На ледоколе рупор, из которого передают концерт по заявкам «В рабочий полдень» и слышен голос Аллы Пугачевой, выводящий «Я хочу увидеть море, ты возьми меня с собой!»

Мы прерываем передачу, чтобы сообщить срочную новость. Дорогие радиослушатели, о наших храбрых эсперантистах по-прежнему нет никакой информации. Однако мы рады сообщить вам, что с товарища Оттесена сняты все обвинения. Он невиновен, это признал сам товарищ Сталин. Также невиновность Оттесена подтвердили генеральный секретарь советского Мальстрёма, наш норвежский товарищ Эдвард Григ, его шведский заместитель товарищ Карлсон, который живет на крыше, вместе с финскими товарищами Тофслой и Вифслой. Видные скандинавские деятели музыки и литературы наградили товарища Оттесена медалью за храбрость в связи с девяностопятилетием со дня рождения и пожелали ему долгих лет жизни в дремучем лесу в ожидании его правнучки!

^* ГРИБНЫЕ КРУСТАДЫ И САЛАТ ИЗ СПАРЖИ Взять очень хорошей толстой спаржи, вычистить, нарезать кусками в вершок длиной, сварить в соленой воде, откинуть и остудить, тем временем сделать крустады.

Взять свежих грибов, сморчков, березовых или других; особенно вкусны молодые опенки. Очистить грибы, обварить их кипятком, посолить, дать покипеть, потом откинуть их, крепко отжать воду, а грибы мелко изрубить; нарубить побольше укропу, зеленого луку, прибавить ложку толченых белых сухарей. Все вместе положить в кастрюлю со свежим маслом. Грибы должны сначала потушиться, а потом немного поджариться. Нарезать ломтиком белого хлеба в палец толщиной, срезать всю корку, поджарить в масле на сковороде, положить на горячее блюдо. Когда грибы готовы, снять их с огня, один желток распустить в ложке сливок, вмешать в грибы, не давая более кипеть. Намазать грибы толстым слоем на жареный хлеб, подать горячим на стол.

Спаржу положить красивой горкой на другом блюде и облить ее хорошим густым соусом майонез.

Книг было довольно много. По большей части тоненькие брошюры, и это особенно радовало – при нынешней его занятости, приятно было бы читать легкую литературу, не способную оторвать его от учебы. Впрочем, иногда он позволял себе не только учиться, но и прогуливаться по улицам, размышляя о своих желаниях и своем будущем. И, размышляя так, он в конце концов заключил, что хотел бы познакомиться с умной барышней, и мысли об этом порой тоже настолько увлекали его, что он переставал понимать, что сейчас в его жизни важнее, университет или пока еще не состоявшаяся, но такая возможная, такая близкая любовь.

А ведь еще был эсперанто, и эсперанто больше всего походил не на направление в жизни, а на саму жизнь, на тот инструмент, с помощью которого можно было бы жить. Искусственный, но такой живой язык словно бы был холстами и красками, но еще не самой картиной, он был легким и прозрачным и в то же время земным, устойчивым, на эсперанто можно было говорить об учебе, о семье, о планах на будущее – в общем, обо всем на свете.

Александр Андреевич, хозяин книжного магазина, называвший себя стопроцентным эсперантистом, был прав: скоро весь мир заговорит на эсперанто, а значит, скоро изменится абсолютно все.

И доступно будет абсолютно все! Переписка с ведущими инженерами мира, инструкции, учебники и научная литература на эсперанто… И, конечно, путешествия. В любой точке мира эсперантист будет чувствовать себя, как дома. Ах, как ему хотелось этих путешествий!

И все же Володенька ощущал некоторую пустоту, странно, но как будто бы оттого, что путь его теперь был ясен, оттого, что шел он по нему уверенным шагом и всецело посвящал себя ему. Отвлечься – вот чего ему в действительности хотелось. И, возможно, любовь могла бы стать таким отвлекающим пунктом. Он мог бы прогуливаться с умной барышней по Тверской, покупать сайки с изюмом у Филиппова, а потом идти к ним на квартиру, где сестры и брат вечерами с удовольствием музицировали и играли в презабавнейшую новую настольную игру – «Скачки». Так размеренно, в беседах и развлечениях, можно было бы проводить месяцы, не думая о будущем и занимаясь только настоящим…

А будущее уже варилось в огромном временном котле. И Володеньке казалось, что он слышит это чудовищное бульканье густеющих, наваристых событий. И ему вдруг очень захотелось, чтобы Анна Шарапова была права и чтобы в этих событиях обязательно был основной тон мира, христианства, уважения ко всем тварям божьим.

Он полагал, что раз ему теперь уже двадцать, раз он студент и эсперантист, то именно ему и его поколению предстоит изменить мир, сделать его более ярким и светлым. Впрочем, его ровесники, другие студенты, предпочитали спорить лишь о политике, о жизни рабочих, о том, как стоило бы улучшить положение труженика. Володеньке же эти разговоры казались бесконечным и бессмысленным повторением, пустой и светской болтовней тех, кто не имел никакого отношения ни к самим рабочим, ни к их положению, кто никогда не был в силах что-то действительно изменить. Положение труженика не может быть улучшено без личного выбора простоты жизни, без той степени аскезы, которая возможна в современном мире. Конечно, он не собирался, следуя призыву Толстого, спать на полу, завернувшись в плащ, как это делал Марк Аврелий. Кровать – без сомнения, удобное изобретение человечества. Но тратить на себя минимально, минимально потворствовать своему и, главное, светскому желанию разнообразия и элегантности, быть честным с самим собой и с другими, а заодно и не приносить страданий ни людям, ни зверям – вот что казалось ему гораздо более разумным, чем любые политические реформы.

В Трехпрудном он выбрал несколько книжек и отправился домой пешком, предвкушая, как вечером ляжет с чашкой чая в кровать и будет читать, читать и читать.

Этим вечером перед ним открылось новое, другое, счастливое царство. В нем обыкновенные люди насыщались бульоном из сена, а аристократы решались изменить свою жизнь после того, как попали на праздник мяса в Италии. «Мягкие, поэтичные»1 итальянцы на этом празднике внезапно делались дикарями, страшно мучили, рвали, щипали, резали, били молодых телят и, лишь причинив максимум страданий животным, умерщвляли их – чтобы тут же зажарить и съесть.

Получить новые силы, получить новую энергию – вот чего жаждало человечество. И если не удавалось добыть все это, используя эфир и электричество, тогда можно было обратиться к древним способам и испить жертвенной крови. Крови четвероногих мучеников.

Книги привели к тому, что Володенька уже не мог заснуть. Он встал и побрел по темной анфиладе комнат на кухню. Кухарка ушла, сестры и брат давно спали. На большом овальном столе в столовой все еще лежали «Скачки»: целый бумажный ипподром, а на нем – уже довольно потрепанные плоские фигурки жокеев, припавших к взмыленным спинам лошадей. Несколько пустых чашек, крошки от давешнего пирога с вишней… Все это было мертво. Как мертвы были куры, отдавшие почки для расстегаев, завернутых в рогожку на темной ночной кухне. Расстегаи пахли так, что у Володеньки потекли слюнки. Но «мягкие, поэтичные итальянцы» заставили его остановиться, когда он протянул руку к блюду, думая перекусить, раз уж все равно ему не заснуть.

«Если бы сейчас со мной была подруга, жена, – мельком подумал он. – Она бы непременно меня успокоила. Иного нельзя было бы и ожидать. Она бы обвила мою шею руками. И уговорила бы меня опять лечь». Он зажег огонь и долго смотрел, как закипает на почти что открытой конфорке старый медный чайник. Перед глазами медленно, рывками, как в кинематографе, крутились на вертелах черно-белые туши животных. На земле стояли гигантские керамические тарелки, раскрашенные на итальянский манер, лимонами и листьями, и на них лежали отрезанные головы с мутными глазами, выражение этих глаз было усталым, но все еще как будто испуганным.

Утром Володенька побежал в университет, ему хотелось, чтобы учебный день поскорее закончился и можно было бы заглянуть в клуб. Ему непременно надо было встретиться с Витей Жаворонковым, совсем еще юным мальчиком, гимназистом, тоже невероятно увлеченным эсперанто. Витя был чрезвычайно деятелен и умен, и Володенька восхищался им, вспоминая, как мало он знал о жизни, когда учился в гимназии.

Единственное, о чем Володеньке теперь хотелось говорить с Жаворонковым, было вегетарианство. Толстой перестал есть животных, побывав на бойне. Паоло Трубецкой – побывав на итальянском празднике мяса. Володенька же – умозрительно представив сцены насилия над животными. Он теперь был вегетарианцем, и ему хотелось, чтобы весь мир узнал об этом.

На удивление, день пролетел быстро, хотя Володенька не раз замечал: чем больше жаждешь ускорения времени, тем медленнее оно течет. Если бы он стал всесильным инженером, если бы смог обуздать время и то поддалось бы ему, сделалось мягким, тягучим, липким, как капля свежего и горячего вишневого варенья, и он заглянул бы и в будущее, и в прошлое, ускорял бы и замедлял течение событий по своему усмотрению, останавливал бы любое мгновение, чтобы пристально его изучить, – каким счастливым и сильным он бы стал…

Витя Жаворонков был настроен по-боевому. Володенька был для него старшим товарищем, пока разницу в возрасте он ощущал слишком сильно, а потому все, о чем они с Володенькой говорили, всегда его вдохновляло и будоражило. Вот и на этот раз он готов был немедленно приступить к книжкам по вегетарианству, но тут же честно признался, что не собирается отказываться от мяса. «Видите ли, это традиционная еда, зачем бы мне нужно было ломать наши вековые устои, – говорил Жаворонков, стараясь нарочно понизить голос, чтобы его слова звучали более взросло. – Достаточно уже и того, что мы изучаем новый язык. И не просто изучаем, а развиваем его, ведь в него, как в любой другой язык, будут приходить неологизмы, и нам следовало бы внимательно заносить все новое в словари, чтобы эсперанто не отставал от нас и нашего времени». Он помолчал, и тут же добавил: – А нам, будущим инженерам, вообще надо поменьше думать о том, чтобы что-то ломать. И побольше – о том, чтобы что-то строить».

Володенька улыбнулся. Вите была свойственна эта занятная риторика. Самому Володе не удавалось по поводу и без повода выдавать сентенции, которые сейчас же можно было бы записать и повесить в рамку на стену.

«Однако в этой идее есть разумное зерно», – возразил Володенька, надеясь еще увлечь своего юного друга. Если бы Жаворонков отказался от поедания плоти, они могли бы вместе отправиться в вегетарианскую столовую, вероятно, там было бы интересное общество. А еще в Москве наверняка есть клубы вегетарианцев, и там ничуть не менее интересно, чем в Обществе эсперантистов… Он убеждал друга, стоя перед ним, слегка склонившись к нему, по привычке, которая бывает у высоких людей, и внезапно ощутил, что на краю его зрения, там, где заканчивается глаз и начинается висок, где пульсация достигает невиданных масштабов и сердце соединяется с разумом, мелькнуло что-то сапфировое, с перламутровым отливом, то ли перо, то ли крылышко заморской бабочки… На этот раз он повернулся и увидел, что к ним, вернее, прямо к нему летит быстрым шагом высокая бледная девушка в синем атласном платье, и сразу понял, что знает ее.

Должно быть, у нее было точно такое же чувство. Встретившись с ним взглядом, она резко остановилась. Жаворонков, наблюдая за Володенькой и за девушкой в синем, усмехнулся. Он слегка отодвинул своего друга локтем и, выйдя вперед, гордясь своей взрослостью и демократизмом Общества эсперантистов, провозгласил: «Позвольте представить, Фаина Яковлевна Южелевская. А это – Владимир Андреевич Оттесен».

«Можно просто Фаина», – улыбнулась она, протягивая руку Володеньке. Он неловко пожал ее и тут же смутился: может быть, надо было поцеловать? Глупости, они же в Обществе эсперантистов, а не в дамском салоне!

«Можно просто Владимир», – промямлил он и опустил глаза.

Он так долго шел ко мне – и, наконец пришел. Он настолько близко, что я могу в подробностях разглядеть его суровое лицо, его изогнутые брови. У его сына, моего деда (не того, что любил гречку, а другого деда), брови были короткими и взъерошенными. У расстрелянного Оттесена брови интересные, длинные, чувственные. Но лицо сухое, словно бы обветренное, словно бы покрытое льдом. Норвеги не сдаются, уверена, он до последнего не признавал свою вину.

Вместе с его желанием высказаться, выплеснуться, сгуститься из растворенных миллионов частиц, собраться в гору, стать ее заснеженной вершиной, ощутить на себе ледяной воздух Вселенной, почувствовать и обжигающий холод молочных рек, изливающихся на него сверху, и теплые ароматы долины, раскинувшейся у подножья, долины, полной жизни и новых красок, – вместе со всем этим приходит чувство свободы. Но это чувство принадлежит уже мне. Та самая подростковая свобода, которую так жаждал мой необузданный глупый рот. Я хочу говорить обо всем на свете, и чем публичнее эти разговоры, тем лучше.

Ведь публика и впрямь пьянит, особенно такая. Тускло освещенный концертный зал набит битком, эти люди пришли горевать и праздновать, они отдают записки стоящему на сцене молодому человеку. Народу здесь слишком много, больше, чем в театре, но меньше, чем на стадионе. Молодой человек создает огромный архив репрессированных, и ему нужны имена и живые свидетельства, чтобы хотя бы с чего-то начать.

Ощущение общности? Да, пожалуй. А еще приятное чувство безопасности, такое новое и пьянящее, мы все здесь можем говорить то, о чем так много лет никто не мог говорить. Но в то же время каждый так поглощен своей семейной историей, в таком волнении пишет на листке бумаги имя, которое, вопреки всему, не было предано забвению, что не видит своих соседей по ряду, не слышит их сбивчивый шепот, вздохи и всхлипывания. Публика – единое целое, в котором каждый сам оказался по себе. И все же, отныне эти имена оживут в архиве, все будут записаны и сданы и обретут новую жизнь – в анналах «Мемориала»1.

«Дедушка Володя был главным инженером знаменитого льнокомбината», – говорит мама, и в глазах ее неожиданно стоят слезы. Раньше я не замечала ее слез по Оттесену, но как только стало свободнее, как только стало душнее и невыносимее оттого, что он совсем рядом, от его почти объятий, – слезы появились. «Пользуясь своими эсперантистскими связями, он обновил оборудование, закупив мощные немецкие станки, которые, говорят, работают там до сих пор», – продолжает мама, и я сама ощущаю, что что-то выдавливает из меня слезы в ответ, а внутри шов почти совсем разошелся, теперь это большая открытая рана, и мне уже окончательно понятно, что это будет болеть всегда. Вот оно, эсперанто, теперь, когда я учусь на филфаке и прохожу латынь, ушли ассоциации с эсквайрами и пиратами, осталась лишь одна – дум спиро сперо, пока дышу, надеюсь, а когда уже не дышу, то все равно надежда есть. Впрочем, эсквайр встрепенулся в своем дремучем лесу, а вместе с ним и юноша, мой потерянный и забытый братик, которого вылечили и отправили вместо санатория в лес, к прадедушке. Румяный, промокший, в высоких резиновых сапогах, он вбежал в избу и крикнул на чистом эсперанто: «Прадедушка, нас скоро отыщут!»

«Его обвинили в шпионаже, вредительстве и антисоветской деятельности… И расстреляли… Теперь мы точно знаем, что его расстреляли».

Прадедушку арестовали, полгода держали на Лубянке, потом приговорили к высшей мере наказания, и еще три месяца он ждал расстрела. А затем его захоронили вместе с другими на Ваганьковском кладбище.

Когда я представляла себе день его смерти, то видела непременный моросящий летний дождь, видела его, почему-то еще живого, среди скорбных монументов… Возможно, под влиянием фильмов о Второй мировой войне я думала, что его привезли к месту захоронения, чтобы он сам себе копал могилу. Позднее я узнала, что такого не было, во всяком случае, не в тридцатые. Безымянные трупы направляли с приказом начальнику кладбища: «Немедленно захоронить». А кто куда – этого в бумагах указано не было.

Но мое воображение работало вразрез с документами. В моем воображении прадедушка приезжал на кладбище живым. Он узнавал родные кресты (ведь здесь лежали те, кого он когда-то любил), он вдыхал влажный летний воздух, такой свежий, такой пьянящий после лубянковых душегубок… Он понимал, что это – последний день его жизни. Но, вопреки всему, уши наслаждались шелестом капель, глаза выискивали под жухлым прошлогодним листком кружевной сморчок, и это торжество пышной и равнодушной к его личной трагедии природы наводило на мысли, что жизнь все-таки и впрямь продолжается, и, может быть, ему сейчас по какой-то невероятной причине удастся спастись. Господи, помилуй, что бы он ни подразумевал под спасением.

Одна мамина коллега из научно-исследовательского института как-то разоткровенничалась с подругами. Под большим секретом она рассказала, как в детстве играла на кладбище с другими ребятами и видела сквозь заросли: приехал грузовичок, оттуда под конвоем вывели несколько человек и расстреляли. Целились в затылок через тряпки – чтобы не было крови, – и эта страшная сцена тоже почему-то смешалась у меня в сознании со сценой расстрела прадеда.

Осталось ощущение, что он как бы здесь. Он жив, он видит картинки из нашей жизни, вероятно, не движущиеся, но как застывшие кадры, словно ему показывают старый блеклый диафильм. Пуля стала частью его самого и в то же время помехой, которая мешает осознанию, мешает понять, что он, собственно, разглядывает. И сквозь это большое горячее слепое пятно, доставляющее теперь уже не боль, но странную щекотку, он все силится разглядеть меня, меня, меня. Потому что я рядом, потому что рядом – он.

^* КАРТОФЕЛЬНЫЙ СУП С СЕЛЬДЕРЕЕМ И БРЮССЕЛЬСКОЙ КАПУСТОЙ

Очистить картофель и сельдерей, разрезать на куски, тщательно вымыть и поставить на огонь в холодной воде. В другой кастрюле сварить в соленом кипятке горсти две брюссельской капусты. Картофель и сельдерей посолить, как только поставлены на огонь. Когда сварятся до мягкости, слить лишнюю воду и протереть сквозь решето. Небольшую ложку муки размешать с ложкой сливочного масла в миске, залить наваром от картофеля и капусты, потом туда же размешать пюре. Опустить брюссельскую капусту.

«На Пасху пойдем к Верховским, – воскликнула Варя, сестра Володеньки, и захлопала в ладоши. – Возьмем с собой „Скачки“, им понравится!»

«Вечно ты со своими „Скачками“, и так уже почти каждый вечер играете», – Володенька с упреком посмотрел на нее.

«Но ведь весело! После ужина – „Скачки“, как будто бы я сама верхом! – завороженно объясняла Варя, и казалось, она в тот самый момент представляла себя на лошади, в костюме жокея, и хотя это и не подходило девушке, но это мысленное перевоплощение восхищало ее. – А может быть, – протянула она, – нам устроить маскарад? Пригласим Верховских, ты – своего Жаворонкова… Костя тоже позовет своих…»

«Жаворонков – гимназист, вряд ли тебе с ним будет интересно. И потом, Верховских? Ты шутишь? – удивился Володенька. – Это же серьезные люди, как ты думаешь, пойдет ли на маскарад батюшка? Да и дочь у него строгая и благородная».

«А вдруг согласятся? – не унималась Варя. – Мы бы тогда справили себе превеселые костюмы! Я бы нарядилась жокеем, это чудо было бы что такое! А тебя бы, может быть, коньком сделали? Как думаешь?» – Варя обняла брата и крепко прижала к его плечу свою голову.

Он пытался отстранить ее, но она лишь сильнее льнула к нему.

«Варя, прошу тебя, – наконец, откинув голову назад так, словно хочет посмотреть на что-то у себя на груди, сказал Володенька. – Ты же знаешь, я не люблю так!»

«Ну, Володенька, ты такой хороший, право же! – шептала Варя. – Давай устроим маскарад!»

«Мне надо учиться, – сдавленным голосом пробормотал Володенька и, наконец, отодвинул от себя сестру. – Варя, иди тоже, почитай что-нибудь. А то тебе все лишь салонные игры да чаи попивать!»

«А у нас на ужин будут картофельные крокеты с грибами и шарлотка с гренками!» – выпалила Варя и стала кружиться вокруг стола. Внезапно она остановилась: «Я вот думаю, не просить ли судака подать?»

«Пост же, Варя, да и я больше никого есть не буду», – строго сказал Володенька.

«Как это – никого? – удивилась Варя, и тут же рассмеялась. – А котлетки – это ж разве кто-то? А лопаточка? А зразы? А паштетики? Это же не кто, Володенька, а что! Вот и у Молоховец постный стол весь с рыбой, сам загляни!» Она помчалась на кухню и тотчас вернулась, держа в руках уже изрядно потрепанную книжку «Подарок молодым хозяйкам» Елены Молоховец. «И вот, кстати, ты сказал, что мне надобно читать, так я читаю! Читаю все это…» – и она принялась листать и громко шептать названия: «Зразы из щуки… Щука под красным соусом с трюфелями… Карп вареный с белым столовым вином…»

«И что же, по-твоему, карп – это что, а не кто? А знаешь ли ты, Варя, что животные тоже страдают, что они тоже боятся смерти, что им тоже больно, когда им рвут губы крючками или нож втыкают в шею? Знаешь ли ты, как плачет корова, лишившись своего ненаглядного теленка? Как ты можешь мне тут говорить про постную рыбу, когда и рыба эта была живой и жаждала жизни?!»

Варя смутилась и закрыла книгу. Медленно положила ее на обеденный стол. И для верности даже подтолкнула от себя к середине стола, как будто бы в книге был источник такого соблазна, с которым могло бы справиться лишь расстояние.

«Что ты, Володенька… Так серьезно!» – Варя во все глаза смотрела на брата.

«Я больше никого есть не намерен, – твердо заявил он. – И мне было бы приятно, если бы ко мне присоединилась моя семья».

«Я – с радостью! – засмеялась Варя. – Но что мы тогда будем есть? Щи щавелевые? А картошечку, картошечку ведь можно? А грибочки?»

«Ну, конечно! – Володенька вздохнул с облегчением. – Конечно, можно. Сегодня идеальный ужин. Крокеты, как там ты сказала? С грибами… шарлотка – все это действительно не кто, а что! Не надо только рыбу, прошу тебя, рыба хочет жить, у нее детки…»

Варенька подскочила к брату и снова его крепко обняла.

«Рыбятки! – подхватила она и защебетала: – Рыбятушки ждут свою матушку, рыбу-судакушку! Володенька-а! Давай маскарад?» – и громко чмокнула его в щеку.

Впрочем, Володеньке было не до Пасхи и тем более не до маскарадов. Ему теперь все время хотелось бежать в Общество эсперантистов, однажды он даже пропустил занятия в университете и провел пустой и бессмысленный день в буфете Общества, ожидая, когда появятся первые посетители.

Буфетный мужик то и дело ставил самовар и резал лимоны, чтобы хотя бы как-то занять господина Оттесена скудным угощением, а тот сидел в кресле, вытянув ноги, и все пытался сосредоточиться, читая вот уже в который раз одну и ту же страницу очередной вегетарианской книжки.

«Ввиду того что нижняя челюсть у человека может, как и у травоядных, двигаться как в горизонтальном, так и в вертикальном направлении, неизбежно заключить, что и желудок его устроен тоже не так, как у животных хищных»1.

«Неизбежно заключить».

«Что и желудок его устроен не так… Тоже не так, как у животных хищных».

«Фаина говорит, что неизбежно заключить… Неизбежно заключить… Что прогресс теперь будет только ускоряться, и через каких-нибудь пятнадцать– двадцать лет человечество полетит в космос… Так и в вертикальном направлении, неизбежно заключить», – мысли Володеньки путались, чтение мешало вспоминать разговоры с Фаиной Южелевской, а разговоры с Фаиной Южелевской мешали чтению. У нее легкие черные волосы, убранные наверх по последней моде, и очень красивая, немного смуглая шея. «Нижняя челюсть у человека… прекрасна, как и верхняя, она может, как и у травоядных, двигаться как в горизонтальном, так и в вертикальном направлении, и если в этот момент следить за губами Фаины, то можно обнаружить странное сходство их формы с формой крыльев бабочки…»

В буфет вошел Александр Андреевич Сахаров, громко поздоровался и, заказав чаю с сушками, подсел к Володеньке.

«А, вегетарианством интересуетесь, – улыбнулся он, увидев у Володеньки книжку „Наша пища“ из „Вегетарианской библиотеки“. – А все небось Шарапова. Надоумила вас».

«По правде сказать, она не то что надоумила, но дала направление. А надоумил я себя скорее сам, накупил книжек, прочитал – и отказался от мяса. Решил не потворствовать убийству».

«Что ж, понимаю, – кивнул Александр Андреевич. – А теперь давайте поговорим про эсперанто. Не желаете ли пройти курс для преподавателей? Могли бы помочь нашему движению, обучать новичков… Станьте нашим пионером! Мы теперь переезжаем в Лубянский проезд, магазин на Тверской закрывается, и там, на Лубянке, у нас будет не только магазин, но и Институт эсперанто, где станут учиться наши самые смелые эсперантисты… И мне кажется, что вы могли бы…»

Александр Андреевич не договорил. Володенька словно окаменел. Он пристально смотрел на дверь, которая отделяла буфет от зала, сейчас эта дверь была распахнута, благо в буфете ничего сегодня не готовили. И там, вдали, в помещении, залитом золотистым вечерним светом, порхала сапфировая фигура Фаины. Девушка прохаживалась легкой походкой между креслами и аккуратно раскладывала на сиденья листовки со списком новых книг на эсперанто. Она держала листовки наподобие веера, изящным жестом брала каждую по отдельности и так же изящно опускала ее на кресло. Зазвучало пианино, кто-то пытался распеться перед очередным самодеятельным вечером, раздался далекий смех, эсперантисты собирались на концерт. Володенька извинился и направился в зал. А там, сделав несколько неловких кругов, задел игравшего на пианино приземистого и юркого адвоката Анисимова, и тот почему-то сам извинился перед Володенькой, а Володенька смутился, покраснел и лишь кивнул. Наконец ему удалось настичь Южелевскую между рядами, он поздоровался, не глядя, и деловито забрал у нее листовки. Фаина улыбнулась и спросила: «Вы желаете сами раскладывать?»

«Желаю», – твердо ответил Володенька и принялся быстро и небрежно метать листовки на кресла.

«Нет, Владимир, так – не надо, давайте лучше я», – мягко сказала Фаина и аккуратно выхватила листовки у него из рук. Он встал как вкопанный. Затем медленно взял одну из листовок с кресла и стал читать вслух: «Русско-эсперантский словарь. Составители: Н. В. Корзлинский, Р. Г. Менцель, Г. И. Смирнов, А. А. Ступин. Просмотрен доктором Львом Заменгофом…»

«Владимир, вы читали последний номер „Ла Ондо дэ Эспэранто“1? Видели там отчет о конгрессе в Санкт– Петербурге?» – вдруг поинтересовалась Фаина.

«Нет, еще не видел. А у вас он уже есть?»

«Я видела самый первый экземпляр, Александр Андреевич показал», – с гордостью произнесла она.

«А вы можете мне показать?»

«А вы придете к нам в субботу на обед? Тогда покажу!» – вдруг звонко воскликнула Фаина, рассмеялась и принялась особенно быстро раскладывать оставшиеся листовки.

Володенька смотрел на ее темные волосы, ее невозможное сияющее синим платье и думал, неужели такое возможно, они знакомы всего несколько недель, и вот он уже собирается к ней в гости.

«П-приду, – наконец, выдавил он из себя. – Т-только…» – он смутился.

«Что?»– Фаина посмотрела ему в глаза своим таинственным добрым взглядом. – Ну, что?»

«Т-только я теперь сделался вегетарианцем», – сказал он.

«Вегетарианцем? А что это?» – удивилась Фаина.

«Ну, это как пост… Я пощусь… все время», – пояснил Володенька.

«А! Желаете вести аскетичную жизнь! – улыбнулась она. – Что ж… Мы что-нибудь придумаем. Приходите, мы живем, конечно, не в центре, на Сивцевом Вражке… Но все равно, дом очень хороший, да и сестра моя будет рада, она любит гостей…»

С годами пришло знание о нем, и образ его, который мог бы таять, стал лишь более объемным и четким. Упоминание прадеда в старинных адресных книгах, которые можно было найти в Интернете, его фамилия, то и дело мелькавшая в мемуарах эсперантистов начала прошлого века, наконец, сайт «Мемориала», где есть специальная страница, посвященная прадеду, – все это стало медленно проявляться в моей жизни, как будто бы кто-то таился под водой, набрав полные легкие воздуха, и вот наконец он медленно стал выпускать этот воздух, и на поверхности показались пузыри, свидетельствующие о последнем вздохе и о том, что вздох этот все-таки еще не завершен и тот, затаившийся под водой, еще жив, его еще можно вытащить на поверхность.

И однажды в моих руках оказалось нечто удивительно материальное. Это была книга, некогда принадлежавшая прадеду, называлась она «Вегетарианский стол». Сборник сезонных рецептов, опубликованный, в 1908 году.

Книга была отмечена именным экслибрисом с надписью «Библиотека В. А. Оттесен» и изображением моря и фрагмента старинного викингского корабля. На форзаце оказалась надпись, сделанная на эсперанто рукой прадеда: «Моей дорогой подруге. Чтобы больше не ошибалась. 21 мая 1911 года. В. Оттесен».

Чем дольше я разглядывала эту книгу, этот почерк, тем больше я понимала Володеньку. Он был слишком серьезен, он желал учиться и учить, именно поэтому он стал «пионером» Сахарова и первым сдал экзамен на звание преподавателя эсперанто. Именно поэтому он оказался в рядах толстовцев, именно поэтому он в конце концов погиб.

Но в далекую весну 1911 года он действительно побывал у сестер Южелевских, которые специально для своего необычного гостя приготовили торжественный обед по рецептам из книги Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам». По-видимому, они не обратили внимание на главу «Стол вегетарьянский», но следовали тем рецептам, которые в книге были обозначены как «постные». Итак, на закуску у них был форшмак, на первое – простая уха из ершей и окуней с картофелем, и лишь второе блюдо Володенька, отказавшийся от рыбы, смог отведать: чечевицу с грибами. Сестры Южелевские крайне смутились из-за того, что их гость не пожелал попробовать весь обед, в разговоре то и дело повисали неловкие паузы, и в конце концов, выпив чаю, Володенька ушел, ощутив такое невозможное облегчение, какое бывает, когда все совершается вовремя. Впрочем, Фаина тоже обрадовалась уходу сложного гостя, хотя то очарование, которое они испытывали друг к другу, еще долго их терзало. В Обществе они виделись мельком, и каждый раз на обоих накатывало сильнейшее волнение. Они почти не разговаривали, но смотрели друг на друга тем долгим и грустным взглядом, которое свойственно людям, пережившим любовный катаклизм.

И все-таки он надеялся, что ему еще представится возможность сблизиться с Фаиной. А потому однажды отправился в Трехпрудный переулок и в маленькой книжной лавочке приобрел эту книжку, для него тогда не дешевую, стоившую целых шестьдесят копеек: «Вегетарианский стол». По своему обыкновению он решил подготовиться к встрече с Фаиной, а потому заранее сделал надпись: «Моей дорогой подруге. Чтобы больше не ошибалась». Он представлял себе, как она возьмет книгу и, исполненная благодарности, снова позовет его на обед. Вместе они будут увлечены новыми вкусами, они будут обсуждать вегетарианские изыски, этические взгляды Толстого и эсперанто. И станут наконец друзьями.

А тем временем наступило лето, все семейство собралось на дачу, паковали вещи, а затем снарядили несколько повозок, чтобы уже до осени в Москву не возвращаться. На даче Володенька много читал, много тосковал, и в конце концов не выдержал и поехал в город. Там он заглянул в Общество эсперантистов, которое располагалось теперь в Лубянском проезде, но там никого не было, все разъехались по делам. Сахаров почему-то отправился в Казань, в магазине был один лишь приказчик, да и тот, новичок, толком не знал, где все и когда вернутся. Затем Володенька – скорее уже только для того, чтобы оправдать свою поездку, – пошел в университет, но и там было пустынно: ни преподавателей, ни студентов, один скучающий гардеробщик, прямо за стойкой гардероба попивавший чай и листавший «Ниву».

Чем себя занять, Володенька не знал, а потому на следующий день отправился назад, за город.

Осень 1911 года Володенька ждал, как ждут обыкновенно Рождество. И вот, она наконец пришла, обмазала Тверскую слякотью, обложила листьями, залила ледяными дождями. Оттесены приуныли, и лишь один Володенька был энергичен и счастлив. Бегал в университет и к эсперантистам, готовился сдать экзамен на преподавателя и начал делать заметки: ему пришло в голову, что он мог бы написать философскую книгу о вегетарианстве и эсперанто.

Теперь к ним на квартиру стали чаще заглядывать Верховские, и как-то незаметно и легко оказалось, что Володенька готов жениться на барышне Ольге Петровне Верховской, хрупкой, сероглазой, сдержанной девушке, подходившей ему и характером, и внешностью.

«Вы два сапога – пара! – восклицала Варенька, когда речь заходила об Ольге Петровне. – Оба серьезные, знаете, что вам надо… А как начинаете молчать, так прямо и хочется вас обоих трясти, пока не очнетесь!»

Володенька улыбался. Он снова чувствовал себя сильным, чувствовал, что все идет правильно, чувствовал, что живет удачной, слаженной и совершенно своей жизнью. О Фаине он почти уже не вспоминал, тем более что она куда-то пропала, и Жаворонков потом сказал, что она вышла замуж и упорхнула с мужем на какой-то курорт. Но книжка с дарственной надписью так и осталась у Володеньки. Чтобы не смущать Ольгу Петровну, он убрал «Вегетарианский стол» подальше, хотя однажды чуть было не поддался соблазну и не подарил эту книжку невесте. А потом и книжка, и все то время забылись. И наступили другие времена, которые нельзя уже ни забыть, ни понять.

КОФЕЙНЫЙ КРЕМ В ЧАШКАХ

Изжарить самого лучшего сорта кофе. Поставить на плиту цельного молока или сливок, чтобы закипело. Как только кофе изжарится не темнее орехового цвета, горячим всыпать в кипящее молоко, покрыть, оставить и дать постоять полчаса или даже час. Процедить, вбить сколько нужно желтков, считая приблизительно по два желтка на стакан молока. Положить сахару по вкусу, смешать и еще процедить. Разлить по чашкам, чашки поставить до половины в кипяток в противне, поставить в духовой шкап. Как только крем затвердеет, как хорошая простокваша, не крепче, тотчас снять чашки с противня, вытереть и вынести на холод до подачи на стол.

Этот способ бесспорно самый лучший, крем выходит необыкновенно ароматным, но можно просто влить в кипящее молоко несколько ложек самого крепкого кофе.

Так же делается крем из ванили, настояв горячим молоком и процедив. Или шоколадный – влить распущенного шоколада в горячее молоко.