Где-то после десятого миллиона Рафи вспомнил, что он еврей, и решил вернуться к Богу. Не знаю, заметили ли вы, но когда делаешь деньги – о Боге обычно забываешь.
Но можно вернуться, ибо раскаявшийся грешник лучше праведника.
Рафи хотел быть лучше.
Он купил себе место в синагоге и начал беседы с Создателем.
– Бог, – говорил Рафи, – я вернулся к тебе, я не хотел приходить нищим, раздражать мелкими просьбами о деньгах – я пришел с миллионами и хочу что-либо сделать для своего народа.
Рафи хотел остаться в памяти, если можно – навечно, но еще не знал, как.
– Что мне подарить народу своему? – с пафосом вопрошал он.
Бог молчал.
– Подскажи, Всевышний, подкинь какую-нибудь идею.
– Дай два франка, – произнес голос.
– Что?! – Рафи задрожал.
– Два франка, я говорю, – повторил голос.
– Для великого еврейского народа?! – удивился Рафи.
– Можешь дать больше, – разрешил голос.
– Скажи – сколько?
– Если б ты мог подкинуть десятку…
Рафи очнулся, перед ним стоял синагогальный нищий.
– Подите прочь! – сказал Рафи, – я говорю с Богом.
Он вновь задрал голову к небу:
– Ты бы хотел, чтобы я был таким же?.. Скажи мне, что сделать, когда я твердо стою на ногах? Хочешь, я построю синагогу во имя Твое?
– У тебя есть такие деньги? – голос шел явно с неба.
– Да, я занимаюсь недвижимостью. Не знаю, интересует ли Тебя недвижимость?..
– Почему нет, я ей тоже немного занимаюсь, – рядом стоял старик в талесе. – Бикицер, сколько ты даешь на синагогу?
– Послушайте, – Рафи был возмущен, – разве синагога – это место, где мешают разговаривать с Богом?! Какого черта я купил здесь место?! В конце концов я могу с Ним беседовать из собственного дома. На Авеню Монтень. Вы знаете, что у меня есть дом на Авеню Монтень?! Где мне никто не будет мешать говорить с Богом. Сколько Он скажет дать – столько я и дам!
– Понятно, – протянул старик, – ты не дашь ни сантима.
– Вот что, – сказал Рафи, – держите два франка, которые вы просили – и идите.
– Я у тебя просил два франка?! – обалдел старик. – Я сам могу тебе дать десять!
– Боже, – взмолился Рафи, – зачем я купил это крохотное место, когда у меня целый дом!
Со всех сторон на него зашикали, какой-то писклявый голос, наконец, сказал:
– Самюэль, дайте этому типу десять франков – и пусть он уйдет!..
Больше Рафи в синагоге не появлялся, он беседовал с Богом с крыши своего дома, на Авеню Монтень, сидя в кресле, в халате, с сигарой в зубах.
Никто ему не мешал, беседы проходили в сердечной атмосфере, и тем не менее Рафи так и не удалось выяснить, что же подарить еврейскому народу…
…Как в далеком Иерусалиме капитану израильских ВВС Хилелю Гуру, сбившему четыре сирийских самолета, стало известно, что в Париже, на крыше, в шелковом халате сидит Рафи и не знает, что подарить народу своему – объяснить трудно. Известно только, что в следующую субботу на парижской крыше на фоне сиреневого неба взору торговца недвижимостью предстал Хилель Гур.
– Шабат Шолом, – произнес Хилель.
Рафи подозрительно оглядел гостя.
– Как вы попали на мою крышу? – поинтересовался он.
– Я летчик, – ответил Гур, – капитан израильских ВВС.
Ответ несколько успокоил Рафи.
– Шабат Шолом, – ответил он. – С чем пожаловали?
– У меня есть идея подарка нашему народу, – произнес Хилель.
Рафи протянул Гуру сигару.
– Откуда вам об этом известно? – спросил он.
– Я бомбил иракский ядерный реактор, – объяснил Гур.
Ответ опять удовлетворил Рафи и он понял, что перед ним посланник божий.
Рафи запрокинул голову к небу и поблагодарил Создателя:
– Мерси, – сказал он, – но учти – больше миллиона дать не могу!
– Вы что-то сказали? – спросил Гур.
– Это не вам, – Рафи затянулся. – И в чем же ваша идея?
– В эскадрилье, – ответил Хилель.
– Побольше деталей, – попросил Рафи.
– Три истребителя "Скайхок" нашему народу – и вы навеки останетесь в его памяти.
"- Ерунда, – подумал Рафи, – а если их собьют? И прощай память навеки!" И потом, он представил стоимость истребителей – и ему стало плохо. Он вновь задрал голову:
– Мы, кажется, договаривались до миллиона?
– Послушайте, – прервал его Хилель, – в памяти какого народа вы хотите остаться? Разве несколько самолетов – это цена, чтобы остаться в памяти такого народа, как наш? Если бы речь шла о сирийском народе – кто бы у вас попросил истребители! Люди, чтобы остаться в памяти, отдают свою жизнь.
– Об этом пока не надо, – остановил Рафи, – я не меньше вашего люблю наш народ, и тем не менее знаю, сколько могу дать, чтобы остаться в его памяти.
– Хорошо, – согласился Хилель, – пару пограничных катеров – и оставайтесь.
– О катерах забудьте! – отрезал Рафи, – я ненавижу воду. Я трижды тонул. Со времен Моисея евреи недолюбливают воду!
– С чего вы взяли, – возразил Гур, – евреи были первыми мореплавателями! Не надо забывать, кем был Христофор Колумб! Остаться в памяти двумя катерами вполне почетно!
– А вдруг они утонут, – спросил Рафи, – что будет с памятью?
– Израильские катера не тонут! – отрезал Хилель.
– А если? – настаивал торговец недвижимостью.
– Тем лучше для вас, – ответил Гур, – появится ореол! Память о вас будет с ореолом!
– Что еще за ореол? – Рафи был недоволен.
– Героический, – объяснил Гур, – наши катера просто так не тонут! И за те ж деньги вы получите не только память, но и ореол.
– Нет, нет, никакого ореола. Мне не нужно ни катеров, ни ореола.
Рафи явно раздражало это слово.
– Ладно, тогда домик, – согласился Хилель. – Но учтите – без всякого ореола!
– Какой домик? – насторожился Рафи.
– Вы, кажется, продаете дома? Так чему вы удивляетесь?.. Маленький домик, у моря, в Эйлате, где вечером краснеют горы. Вы видели, как краснеют горы?
– Извините, – протянул Рафи, – не понимаю.
– Мне скоро сорок, – сказал Хилель, – я устал от войн и жары, хотелось бы пожить в свое удовольствие.
– При чем тут удовольствие, – возмутился Рафи, – кому, позвольте, подарок – вам или еврейскому народу?!
– Еврейскому народу! – отрезал капитан.
– Маленький домик?!
– Вы же сказали – "не больше миллиона".
– Откуда вы знаете? – обалдел Рафи.
– Я летчик, – напомнил Гур, и перешел в наступление. – Великому еврейскому народу меньше миллиона?!
– Не намного, – уточнил Рафи.
– Тогда мне больше нечего делать на этой крыше! Я сбил четыре сирийских самолета! Мне было поручено помочь вам с подарком!
От посланника опять повеяло божественностью.
– Кем? – с придыханием спросил Рафи.
– А то вы не знаете! – капитан дернул головой к небу. – Не нужно нашему народу вашего домика! Мы не будем в нем жить! Наш народ достаточно обеспечен, чтобы самому купить себе домик!
Рафи пошел на попятную – не хотелось вызывать гнев посланника Бога. Иди знай, чем это может обернуться.
– Ладно, – примирительно сказал он, – полтора миллиона.
– Полтора миллиона, два миллиона… – начал Гур.
– Два я не говорил! – перебил Рафи.
– Не будем спорить, – сказал Гур. – Я нашел путь, как остаться в памяти недорого и смешно.
– Побольше деталей, – попросил Рафи.
– Процитируйте одиннадцатую заповедь, – предложил Хилель.
– А разве их не десять? – неуверенно произнес Рафи.
– Все так думают, но их одиннадцать.
– Что-то я ее не припоминаю, – сказал Рафи.
– Как вы можете ее помнить, когда она потеряна, – заметил капитан.
– А вы ее помните? – съязвил Рафи.
– Не забывайте – я сбил четыре сирийских самолета! – отрезал Хилель. – На горе Синай, в громах и молниях, Бог дал нам Юмор – и тем избрал нас. Прошу не забывать – мы избранный народ. Было три скрижали! И на третьей был высечен завет радости.
– Какой? – поинтересовался Рафи.
– "Шути почаще", – ответил капитан.
– И как же ее потеряли?
– На радостях, – объяснил Хилель.
– Перестаньте, как можно потерять скрижаль?!
– Не забывайте – Моисею было восемьдесят лет, и он нес три скрижали. Вы когда-нибудь пробовали хотя бы приподнять три скрижали? А вы помоложе… Короче – вы готовы?
– К чему? – не понял Рафи.
– К восстановлению третьей скрижали!
– Гм, – Рафи прочистил горло, – побольше деталей.
– Антология еврейского юмора в двенадцати томах! – отрубил Хилель.
Рафи замер. Что такое еврейский юмор – он знал, но не точно помнил, что такое антология.
– Побольше деталей, – повторил он, – как вам известно, антология-понятие растяжимое. Что вы под ней понимаете в данном случае?
– Вы, кажется, торгуете домами, – начал Хилель, – так вот: антология – это крыша, это – венец! А антология еврейского юмора – это фундамент! Вы хотите дом без фундамента?
Рафи не хотел.
– Тогда приступаем к антологии, и вы входите в историю не каким-то там богатеем, сидящем на своем золоте и бросившим какие-то копейки на несчастный пансионат для клизматиков, а блестящим остроумцем, беспечным весельчаком, бадхеном, веселящим сердца своего народа, этаким Шолом-Алейхемом, но… Шолом-Алейхемом с деньгами!
Рафи напряженно думал. Идея "Шолом-Алейхема с деньгами" пришлась ему по сердцу.
"- Вот так и надо войти в историю, – думал он, – озорно, с блеском".
Оставалось выяснить только один вопрос.
– Шолом-Алейхемом с какими деньгами? – поинтересовался он.
– Небольшими, – уверенно ответил капитан, и тут же назвал цифру, которая должна была обрадовать торговца недвижимостью:
– Максимум девятьсот тысяч!
И Рафи действительно был доволен – меньше чем за миллион ворваться в историю искрометно и бесшабашно – кому это удавалось? Смущало только одно – какое отношение капитан ВВС имеет к антологии.
– Я по гражданской специальности филолог, – вдруг объяснил Хилель.Древнееврейский юмор, сатира времен ц храма, история времен II-го, сарказм Торы, "Разве я сторож брату моему?" Я филолог-антоложист, составивший семь антологий – юмор бедуинов, черкесов, друзов и юмор других народов, у которых юмора вообще нет. Мне сорок лет, я сбил четыре сирийских самолета – могу я, наконец, составить антологию юмора своего народа?! Я вас спрашиваю?!
– Можете, – согласился Рафи, – только почему двенадцать томов?
– Послушайте, я прошел три войны – двадцать томов мне просто не осилить.
– Зачем двадцать? Мне кажется, вполне хватило бы семи-восьми.
– Вы издеваетесь, – сказал Хилель. – Антология шиитского юмора – девять томов, берберского – одиннадцать, а еврейского – семь?! Смотрите – капитан начал загибать пальцы: четыре тома – юмор восточно-европейских евреев, три тома – Эрэц Исраэль, том – Америка, том – Азия, том – Австралия, том – Африка…
– Я насчитал всего одиннадцать, – сказал Рафи.
– …и юмор евреев Антарктиды, – закончил Хилель.
– Вы уверены, что они там живут? – спросил Рафи.
– Можете не сомневаться! Евреи знают толк в холоде, они придумали холодильник. И потом – кем, по-вашему, был Амундсен?
"- Наверно, евреем, – подумал Рафи, – хотя я о нем никогда не слышал".
– Может, африканских евреев объединить в один том с антарктическими? – осторожно предложил он.
– Вода и пламень! – возразил Хилель, – там-там и айсберг! Если хотите знать – африканским евреям следовало бы посвятить минимум две книги. Но, увы, мне уже сорок, – грустно закончил он.
Рафи задумался.
– Мне кажется, – произнес он, – что один том следовало бы посвятить юмору и сатире Гольдшлага.
– Совершенно согласен, – сказал Хилель, – упустил. Извините.
Никогда в жизни он не слышал о сатирике Гольдшлаге. Но такой крупный антоложист, как он, не мог в этом признаться.
– У меня есть довольно много смешных тостов, – продолжал Рафи, – смешно шучу с женой, сочиняю анекдоты.
Капитан ВВС понял, что Гольдшлаг – перед ним.
– Вот, например, – сказал Рафи, – ужасно смешной анекдот: Муж приходит домой, а жена на кровати…
– Слыхал, – прервал Хилель, – неужели это ваш?!
– Представьте себе!
– С него и начнем! – решил Хилель.
– Нет, начать лучше с другого: Жена приходит домой, а муж на кровати с…
– И это тоже ваш?! – Хилель сделал удивленные глаза. – Безусловно, начинаем с него! Итак, двенадцатый том – "Юмор и сатира Гольдшлага".
– Лучше первый, – осторожно предложил Рафи, – чтобы заинтересовать читателей всей антологией.
– Я не против, – согласился Хилель, – значит, приступаем?
– Где вы будете работать? – поинтересовался Рафи.
– Кто торгует домами, я или вы? Дайте мне квартиру, которую еще не продали, а когда я закончу антологию – вы ее продадите. Причем за двойную плату!
– Почему она станет дороже? – спросил Рафи.
– Потому что в ней создавалась бессмертная антология! И вы сможете с лихвой вернуть свои девятьсот тысяч!
Рафи долго смеялся, поил Хилеля коньяком, хлопал по плечу.
– Я вам дам квартиру недалеко от меня, – наконец сказал он, – мой юмор – спонтанный, если вдруг польется – чтобы вы были рядом.
– О'кей, – согласился Гур, – зарплата раз в неделю?
– Я вам дам все сразу, – сказал Рафи.
Хилель просиял.
– Но когда сдадите все двенадцать томов! Вам же не надо платить за квартиру.
– Я ем! – сурово предупредил капитан.
– Сытый желудок и юмор – несовместимы, – заметил Рафи. – Кстати, занесите это во второй том.
– Ваш юмор, кажется, в первом?
– Кто знает? Если польется – может быть и два…
Рафи посадил капитана на строгую диету – кофе, батон, круасаны, эменталь, в шабат – кура.
– В моей памяти вы останетесь несколько иначе, чем в памяти всего еврейского народа, – предупредил Хилель, и Рафи разрешил ему раз в неделю посещать китайский ресторан на рю Боеси.
Капитан поселился в мансарде, с видом на Сену. Он часто сидел у окна, смотрел на мирное небо, на баржи, и покуривал сигаретку.
"- Перекур, – думал он, глядя на летний Париж, – затяжка между двумя войнами.."
Наконец он приступил к антологии. В первый же вечер он отобрал три рассказа Кишона, два – Менделе Мойхер Сфорима и уже переходил к Гершеле Острополлеру, когда позвонил Рафи.
– Хилель, – сказал он, – зайдите, у меня полилось…
В салоне сидело человек семь. Гольдшлаг только что продал дом и заканчивал речь:
– Пусть в доме этом царит любовь, поскольку дом без любви все равно, что дверь без дома.
Все дружно засмеялись.
– Вы записали? – спросил Рафи и продолжал "…все равно, что дом без антологии, я имею в виду крышу…"
Гости опять заржали.
"-…или без фундамента. Это зависит от антологии…"
Следующий банкет был по поводу покупки. Рафи опять несло:
"- Покупка дома все равно, что женитьба – кот в мешке. Только жена денюшки приносит, а дом – уносит. Ха-ха-ха!.. Записали?..
Банкеты шли один за другим, Рафи постоянно острил – по дому в целом, по бетонным перекрытиям, по оконным переплетам, по отоплению и канализации. Не было детали, включая шторы, которой не коснулось острое и меткое слово Гольдшлага.
"- В большое окно можно выбросить даже толстую тещу", – шутил он."Плохая канализация – хуже запора". Записали?
Капитану было нелегко. В арабском небе он чувствовал себя уютней.
"- Лучше б я сбивал сирийские самолеты", – думал он.
Гур потерял аппетит, стал вялым, и у него появилась – как шутил Рафи – "плохая канализация",
На одном из банкетов он поздравил Рафи с окончанием второго тома.
– Переходите к третьему, – сказал тот и тут же выдал:
"- Юмор должен быть, как еврейская селедка – соленым, свежим и сочным". Записали?
И приступайте-ка к другим писателям нашего народа. Не надо забывать, что мы создаем крышу, пардон, антологию всего еврейского народа, а не фундамент, пардон, антологию Гольдшлага. Переходите к Шолом-Алейхему и прочим…
Прежде, чем перейти, Хилель решил немного передохнуть – он шатался по Парижу, сидел в кафе, ходил на бега, пил в ночных кабаках и с монмартского холма молился Богу.
– Всевышний, – говорил он, – спасибо тебе за то, что Ты мне даришь немного мирного времени в блаженной Франции, но сделай так, чтобы Гольдшлаг не забрал для своего юмора все двенадцать томов…
Он вновь засел за антологию. Россия, Польша, Литва – все катилось, как по маслу. Он подбирал рассказы и вставлял их в компьютер. Не составила труда и Западная Европа с Америкой. Но когда Хилель дошел до Бурунди, до Свазиленда, до Того – он никак не мог откопать там ни одного еврейского писателя, а тем более – юмориста. То же самое было с Индонезией. Ничего не давали Филиппины. Абсолютно отказывал Гондурас.
Недолго думая, Хилель начал создавать еврейскую литературу Гондураса. Он создал величайшего гондурасского юмориста еврейского происхождения Шмуэля Качабамбу, жившего на рубеже тринадцатого-четырнадцатого веков. Хилель создал в Гондурасе также процветающую еврейскую общину, о которой с большой теплотой и юмором писал Качабамба. "Не потому ли гондурасских евреев считают богатыми, что они за все расплачиваются?" – спрашивал Качабамба.
Эту фразу Хилель стянул у Станислава Ежи Леца. А что страшного? Если ее мог сказать один еврей, почему ее не мог произнести другой, пусть и гондурасский?
Качабамбе он отдал также небольшую сатиру Джонатана Свифта и пару басней Эзопа…
На нигерийском небосклоне конца шестнадцатого века неожиданно взошла звезда величайшего еврейского юмориста Хайму Мбонго. У Мбонго было безрадостное детство. Нигерийские антисемиты истязали его и заставили в конце концов покраситься в черный цвет. Но в душе Мбонго оставался евреем.
"- Не потому ли нигерийских евреев считают богатыми…", – писал Мбонго.
– Стоп, – остановил себя Хилель. – Это я, кажется, уже использовал.
И он отдал Хайму афоризм Генриха Гейне:
"- Борода не делает козла раввином", – писал теперь Мбонго.
Нигерийскому классику он вообще подарил почти всю прозу Гейне, перенеся действие из Германии девятнадцатого века в Африку шестнадцатого.
В одном лишь континентальном Китае Гур создал четырех величайших еврейских писателей – двух юмористов и двух сатириков. И все были на "ЛАО" – Лао Дзи, Лао Бэ, Лао Дун и Лао Лао.
И у каждого был свой, совершенно своеобразный, неповторимый почерк. И это было неудивительно – Хилель отдал им все лучшее, что было создано Марком Твеном, Бабелем и Аристофаном.
Все они родились в жалкой фанзе, отцы их по колено в воде сажали рис, матери собирали жень-шень.
Гур придумывал имена, места рождений, даты появления на свет, цвет глаз и кожи. Все африканские писатели у него родились в хижинах вдоль Нила, отцы их охотились на крокодилов – и одного отца даже проглотили, матери собирали кокосовые орехи, и не будем вспоминать, что с одной из них сделали под кокосовым деревом.
Детство еврейских писателей Антарктиды было зябким. Обычно они рождались на айсберге, ловили тюленей и питались моржовым мясом…
В сумме Хилель создал двадцать девять величайших еврейских классиков, четверо из которых могли быть смело отнесены к разряду гениальных.
Ни одному из этих писателей не суждено было умереть естественной смертью – все они трагически погибали.
Великого еврейского писателя Индостана убили сигхи, а труп его бросили грифам. С Качабамбы сняли скальп. Шмудсен – замерз. Шуламит Кукарача погибла, упав с бананового дерева. Всех еврейских прозаиков Африки съели антисемиты-людоеды, и только двое угодили в пасть к ягуару…
Когда Хилель читал Рафи произведения авторов антологии – тот хватался от смеха за живот и вываливался из кресла. Когда он рассказывал ему их биографии – Рафи рыдал, слезы текли на деловые бумаги.
– Какой кошмар! – вздыхал он.
– А вы что думали?! – отвечал Хилель. – Нелегка судьба средневекового индонезийского еврея!
– Но до такой степени?!
– Жизнь еврея – жизнь юмориста! – философски объяснил Хилель, – хочешь насмешить – наплачешься!
– Неужели с Качабамбы сняли скальп? – не успокаивался Рафи.
– Вы хотели бы увидеть его череп? – деловито осведомлялся Гур.
– Что вы, что вы, я потом не усну!
– А то пожалуйста – он выставлен в музее Диаспоры. И замороженный Шмудсен, в довольно хорошем состоянии.
– Нет, нет, благодарю вас, давайте лучше почитаем Шуламит Кукарачу – ничего более смешного я не знаю…
Вскоре влияние еврейских юмористов на Рафи приняло несколько странные формы – он вдруг перестал покупать дома и даже продавать их.
Целые дни Гольдшлаг проводил с Хилелем, слушая горький еврейский юмор. Он беседовал с ироничным бен Синой, смеялся и плакал с Тевье-молочником, окунался в жизнь хасидских местечек, слушая мудрые притчи цадиков, разгуливал с бесшабашным Беней Криком и понял, что печаль – великий грех, а где смех – там Бог. Смехом разрывал он трагическую завесу бытия.
Смех что-то прорвал внутри у Рафи – и он вынырнул на солнечную поверхность, в хорошем настроении. Давно уже у него не было такого настроения, даже после удачной продажи дома, даже двух…
Он стал весел, как когда-то, давным-давно, когда был беден. Жизнь изменилась – он влюбился в острое слово. Небо стало выше, чувства острее. Где только не ржали они с капитаном ВВС – на улочках Марэ, в Компьенском лесу, в парках Версаля, а однажды, слушая Менделя Маранца, Рафи от смеха чуть не упал с моста Мирабо в Сену.
Смех прочистил Рафи, и внезапно он перестал шутить.
– Знаете что, – сказал он однажды Хилелю, – давайте не будем печатать юмор Гольдшлага. Лучше отдать два тома хасидским историям. Вы не против?
Рафи начал писать акварели, занялся ваянием и швырнул изрядную сумму на памятник Чарли Чаплину, узнав, что тот – еврей.
– По слухам, – предупредил Хилель, – конкретных доказательств не имеется.
– Не важно, – ответил Рафи, – для меня он еврей!
Вдруг он влюбился в юную израильтянку, подарил ей развалины хижины у Нила, где по данным Хилеля жил Мбонго, купил ей полное собрание сочинений Шолом-Алейхема и сыграл веселую свадьбу, где тамадой был Гур – двести гостей валялись от смеха на весеннй траве. Они подружились, и Рафи иногда с тоской думал, что капитан скоро вернется в свой Иерусалим.
– Может, останетесь в Париже? – как-то предложил он.
– Не могу, – ответил Хилель, – я иерусалимец в пятом поколении, вот закончу антологию – и домой!
И он принялся за японского еврея Урия Ямомоту…
Так шел день за днем, Хилель перебирался благополучно из Японии в Африку, из Африки в Австралию и вдруг, когда он плыл из Кюрасао к Камбодже, где собирался создать величайшего камбоджийского сатирика тринадцатого века Моше Суанака, произошло кораблекрушение – Рафи вдруг захотелось, чтобы об их уникальной работе узнали академики.
– Хилель, – сказал он, – а почему бы не показать наш труд под Куполом. Нашим бессмертным?
Капитану это не понравилось, он вообще с предубеждением относился к бессмертным – возможно, потому, что сам был смертен.
– Зачем? – просто спросил он.
– Пусть знают, – ответил Рафи, – какие у нас были титаны и кто действительно бессмертен!
– Но антология еще не готова.
– Покажем то, что есть, – настаивал Рафи, и вновь добавил: Пусть знают наших!
И капитан понял, что корабль начинает тонуть.
– Тогда дайте аванс, – заявил он, – без аванса к бессмертным не пойду!
– После двенадцатого тома, – ответил Гольдшлаг, – как договаривались.
– Я бомбил атомный реактор, – напомнил Хилель.
– После двенадцатого, – повторил Рафи, и капитан понес бессмертным свою антологию без аванса…
Академики были поражены. Ни один из них даже представить себе не мог, сколько великих писателей он не знает, пусть даже и еврейских. А один из бессмертных, можно сказать – самый бессмертный из бессмертных – вдруг умер.
"- Прожить семьдесят лет и не знать Мбонго, – писал он в своей предсмертной записке, – никчемная жизнь! Оревуар, мсье!"
Оставшиеся в живых бессмертные давали восторженные рецензии. Особенно воспевали того же Мбонго. Все сходились на том, что из него вышел великий немецкий писатель Генрих Гейне, который, чего там лукавить, просто-напросто перенес все сюжеты Мбонго из Африки шестнадцатого века в свою Германию девятнадцатого.
Бессмертные обвиняли Гейне в плагиате.
Шуламит Кукарача своей язвительностью и едкой сатирой напоминала Джонатана Свифта, но так как жила на пару веков раньше, то и Свифт, получалось, вышел из нее.
Всех поразил Петроний, автор "Сатирикона", который, как оказалось, все сдул с Лао Лао.
Классики мировой литературы летели со своих пьедесталов один за другим.
Когда упал Мольер, сдувший, как выяснилось, "Тартюфа" с антарктического еврея Шмудсена, червь сомнения закрался в души бессметных.
Они не были уверены в Генрихе Гейне, но в том, что их благородный Мольер ничего ни у кого не тащил – они не сомневались, и один бессмертный – чтоб он сдох! – потребовал оригиналы.
Хилель написал бы и оригиналы, но индонезийского он не знал, и с хинди у него были проблемы, и даже на китайском он не говорил.
– Зачем вам оригиналы, – удивился он, – Шмудсен писал на самоедском наречии! Или вы знаете хинди с китайским?
Оказалось, что несколько бессмертных знало, а один даже выкрикнул "Мго!", что на ирокезском означало "Еще и как!"
"- Конечно, – подумал Хилель, – когда живешь и не умираешь, и не бомбишь атомный реактор – можно выучить и уйгурийскпй. Пустил бы я вас на территории – увидели бы, какие вы бессмертные…"
– В оригинале не так смешно, – продолжан он, – великий французский язык позволяет…
Бессмертные настаивали.
– Бикицер, – сказал Хилель, – оригиналы потеряны.
– Позвольте, а с чего ж вы делали переводы?
– Не забывайте – я летчик, – напомнил Хилель, сел в самолет и улетел в Израиль.
Вскоре по возвращению его послали в Южный Ливан, где он погиб от пули "Хизбаллы".
На его похороны прилетел Рафи.
Было жаркое солнце, гроб был накрыт бело-голубым флагом.
Впервые за долгие годы Рафи плакал.
Раздались залпы салюта. Он подошел к краю могилы.
– Хилель, – сказал Рафи, – тебе не стыдно? Ты даже не закончил антологии!
– Не забывайте, я – летчик, – донеслось откуда-то с неба…