© Бестужев-Лада И. В., правообладатели, 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

— О, какая фамилия! — говорят обычно мне, когда я представляюсь: «Бестужев». И чем образованнее человек, тем вероятнее это «о!».

Странно. Если бы я сказал «Меншиков» или «Горчаков», «Рылеев» или «Каховский», «Карамзин» или «Ключевский», то вероятность «о!» была бы значительно ниже. Скорее всего, ограничились бы вопросом: «…Вы не из тех?..» Хотя в каждом случае фамилия не менее громкая в российской истории. Даже более.

Долго ломал себе голову над этой загадкой. Наконец, выработал гипотезу о том, что в данном случае мы имеем дело со своего рода кумуляцией. Это когда одно накладывается на другое, а в результате получается нечто третье, причем сумма оказывается больше слагаемых.

Одни слышали о канцлере Бестужеве-Рюмине при императрице Елизавете в середине XVIII века. Другие — о братьях Бестужевых-декабристах. Иногда ошибочно включая в их число еще одного — Бестужева-Рюмина, вошедшего в пятерку самых ненавистных царю участников восстания, которые были повешены. Но всегда безошибочно выделяя среди братьев Бестужева-Марлинского, хотя мало кто читал его романтические повести, оттесненные на второй план русской классикой XIX века. Третьи слышали еще об одном Бестужеве-Рюмине — не самом выдающемся историке второй половины XIX века, зато взявшем на себя ответственность за Высшие женские курсы, открывшие женщинам дорогу к высшему образованию. Их выпускницы с гордостью называли себя «бестужевками» и всегда с особой нежностью относились ко мне: я еще застал при жизни последних из них. И уж совсем мало кто помнит о двух других братьях Бестужевых-декабристах, которые, в своей сибирской ссылке, оставили огромное культурное наследство.

А в итоге получается «о!».

Разумеется, и меня часто спрашивают: «Вы не из тех?..» И если не удается отделаться простым «нет» или «увы», начинаю объяснять, что у русских крестьян (а я — из них) до самой отмены крепостного права в 1861 году никаких фамилий не было. Даже на отчество в полном его виде (с окончанием на «ич» или «на») официально имели право лишь лица императорской фамилии. Поэтому даже любимый нами поэт из старинного дворянского (боярского!) рода Пушкиных, которого и тогда звали, и сейчас зовут Александр Сергеевич, по документам, как и все простые смертные, проходил в качестве «Александра, сына Сергеева». А уж крестьяне и вовсе довольствовались лишь именем, данным при крещении, которое, для ясности, дополнялось отчеством. Например, Иван, Петров сын. Сокращенно: Иван Петров. И только очень уважительно, хотя и незаконно: Иван Петрович. Но более в ходу было уличное прозвище, которым награждался тогда почти каждый. Кстати, прозвище могло распространяться и на членов семьи, и даже на последующие поколения, но, в отличие от фамилии, менялось при новом прозвище нового сколько-нибудь выдающегося главы семьи.

Так, одного из дворян Бестужевых еще в далекие допетровские времена прозвали Рюш. И все его семейство, включая детей и внуков, для окружающих превратилось из Бестужевых в Рюминых. Потребовалось специальное разрешение царя, чтобы такое безобразие прекратилось сдвоением фамилии (кстати, тоже бывшего прозвища) и нового прозвища. Так появились Бестужевы-Рюмины. Спустя четверть тысячелетия точно таким же путем появился Бестужев-Лада. Только, разумеется, при другом царе (под названием генсек) и ином сенате (под названием ЦК КПСС).

В соседней с нами избе жила семья Полюниных, где водились мои самые закадычные друзья. Но для всего села они были Гурьяновы. И только потому, что два или три поколения назад семьей владычествовал некий Гурьян, пользовавшийся большим авторитетом в округе.

В случае с моей фамилией положение несколько прояснилось, когда я услышал от деда, что ему с детства было известно: первоначально наша изба, за несколько поколений до него, стояла не на том месте, на котором простояла до XXI века, а в самом конце порядка, то бишь улицы с весьма красноречивым названием Кочкари — что, кстати, полностью соответствовало действительности, — огромного русского села Лада в сорока верстах к северо-востоку от Саранска, уездного города на севере Пензенской губернии. Возникшего в третьей четверти XVI века, после похода Ивана Грозного на Казань.

Уличное прозвище первого главы семьи, переходившее затем из поколения в поколение и перешедшее, наконец, в фамилию, было Бестужев. А прозвище главы семьи в соседней избе, тоже перешедшее в фамилию: Гальцын. Следует уточнить, что прозвища-фамилии остальных соседей разительно отличались от этих двух: Плекины, Абрамовы, Демины, Чибиркины, уже упоминавшиеся Полюнины и т. и. Из этого проистекает весьма вероятное предположение: владелец села боярин Нарышкин (впоследствии имение перешло в другие руки) купил у кого-то из дворян Бестужевых и князей Голицыных крестьянские семьи «на вывод» в Ладу.

Первый вопрос в любом русском селе до сих пор не «кто ты?» (это неинтересно), а «вы чьи будете?» («вы цьи?» — по местному диалекту, который с трудом понял бы какой-нибудь москвич с совсем иным говором и гонором). Разумеется, для новичка, еще не обзаведшегося уличным прозвищем, ответом могло быть только: Бестужевы (то есть помещиков Бестужевых крепостные или Гальцыны, князей Голицыных крепостные). Так и пошло из поколения в поколение, до фамилии включительно.

Конечно, это не более чем гипотеза. Но она, на мой взгляд, намного вероятнее, чем гипотеза моей дочери, не только сохранившей девичью фамилию и даже передавшей ее при живом муже собственному сыну, но и прибавившей к ней псевдоним отца (правда, по уважительным причинам, о коих ниже). Ей хотелось бы верить, что, наверное, незаконный отпрыск какого-то Бестужева был сослан или продан в Ладу. Естественно, крепостным, как это бывало в 999 случаях из 1000. Конечно, все может быть. Но доказательств никаких. И если бы нашлись доказательства, я был бы очень огорчен. Потому что, как любой настоящий крестьянин, отношусь враждебно-презрительно к дворянству, как к варяго-печенежским хищникам, разорявшим и погубившим Россию. Верни Ладу Нарышкиным, — я первым бы, вместе с Гальцыными, Плекиными, Полюниными и Демиными пошел, как прежде хаживали предки, с вилами на барский дом.

Кстати, в точности так же получила фамилию семья матери. Ее дед, отпущенный на оброк, т. е. на заработки в Саранск, и спрошенный: «вы цьи?» — должен был отвечать: Пестровские. В смысле: крепостные помещицы Пестровской (из деревни Пестровка недалеко от Саранска). А уж потом появились саранские мещане Пестровские — члены семьи моего деда по матери, выбившегося в приказчики и сумевшего дать всем своим пятерым детям гимназическое образование.

Прежде, чем говорить о людях, которые сыграли решающую роль в моей жизни, несколько слов о селе по имени Лада, которое сыграло такую же роль, причем не меньшую, чем Москва. Хотя в Москве прожил более семидесяти лет, а в Ладе, если сложить все проведенные там летние месяцы и одну зиму, — не более двух.

Основателем Лады был, безусловно, умный хозяин. Он расположил помещичий двор и ряды (порядки) крестьянских изб в обе стороны от него у подножья гряды высоких, в сотню и более метров, холмов, прикрывавших жилье от холодных ветров. Двор с обширным плодовым садом вокруг возвышался на склоне холма над столь же обширной торговой площадью с огромной церковью посередине у слияния небольшой речки Инсар с еще меньшей, по суши просто ручьем, который официально именуется Ладка (откуда и название села), а неофициально — Куря.

Можно только догадываться теперь, какое это было райское место лет триста-четыреста назад. Дремучий лиственный лес, изобиловавший дичью, спускался прямо к берегам реки и ручья. Так что и бревен для изб, и дров для очага, и мяса для вертела в нем было довольно. Поляны на предхолмье представляли собой идеальный простор и для жилья, и для садов-огородов подле. Ручей питался сильными родниками, и ключевая вода всегда была под боком. По берегу реки лес перемежался заливными лугами со сказочными укосами, а дальше начиналось такое жирное черноземье, по сравнению с которым какая-то там Украина — просто Сахара.

Справедливости ради следует добавить, что в одном пространстве-времени с этим рукотворным земным раем (сравнительно с последующей разрухой — до сих пор, до XXI века!) существовал, как положено, и ад. Точнее, целых три ада.

Первый заключался в тяжком продолжительном физическом труде 364 дня в году (365 в високосном). Редко меньше 10–12 часов в день — разве что по воскресеньям и праздникам. Часто до 14–16 часов — до предела человеческих возможностей. Это сегодня у нас почти каждый день — либо выходной, либо праздник, либо отпуск. А домашняя скотина такого баловства не признает — требует ежедневного ухода. Да и поле-огород живуч по своим законам, далеким от людских удовольствий. И кто бы мог подумать, что такой ад кромешный и есть нормальные условия существования человеческого общества? А как только начинаются сплошные выходные-праздники-отпуска, перемежаемые чаепитиями до и после обеда, всевозможными юбилеями и другими оргиями, — это верный признак близкого конца прогнившей цивилизации.

Добавим, что 12–16 часов работы в день — это не собрание-заседание. Это в три часа утра (глубокой ночью по-нынешнему) хозяйке вставать доить корову, а хозяину — задавать корм скоту. Затем часы и часы лопатой или вилами до изнеможения. И только потом завтрак. И опять часы и часы работы. Обед и «мертвый час» — иначе не выдержишь. Снова часы и часы работы. Ужин. И часто многое еще доделывать после ужина, чтобы часов в десять вечера рухнуть мертвым сном. А через пять часов — подъем…

И все это — в избе площадью не более 15–20 кв. м (часто — менее) и высотой не более 3 м (часто — менее). В этой привычной до сих пор кубатуре ночевали не двое, как сейчас, а человек двадцать, в том числе пара стариков и больше дюжины детей мал мала меньше. Спали в четыре яруса: молодежь высоко под самым потолком на полатях, старики — на печке, супруги — на сундуке, служившем кроватью, рядом по лавкам кто постарше, малышня — вповалку на полу. И каждый год — новый младенец орет по ночам в люльке. И каждый год в той же избе выхаживаются новорожденные теленок, затем жеребенок, затем ягнята, затем козлята и т. д. В хлеву в первые недели жизни они просто замерзнут.

Перечитайте этот абзац еще раз и попытайтесь вообразить себе этот комфорт, который автор ребенком видел из соседней горницы отнюдь не в самой бедной избе на селе.

Можно представить, какое обилие насекомых дополняло такое сосуществование разных млекопитающих. Касательно комаров, насколько помнится. Господь Ладу более или менее миловал. А вот мух всюду — как людей сегодня в центре Москвы. И, понятно, в каждой избе — клопы, блохи, тараканы, как саранча. До сих пор не знаю, какими народными средствами бабушка ухитрялась держать избу в чистоте от этой нечисти.

Во всяком случае, с клопами мне впервые пришлось познакомиться уже десяти лет от роду. И не в селе Лада, а в городе Чистополе. На съемной квартире, где среди ночи проснулся полузагрызенный. А когда зажгли свет, с ужасом увидел десятки мерзких тварей, наползающих на меня со всех сторон. Я еще не читал тогда воспоминания маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», где он утверждал, что такое обилие клопов было не только в крестьянских избах, и что он спасался от них, приказывая ставить ножки своей походной кровати в лоханки с водой и закрываясь сплошным пологом от пикирующих с потолка клопов, как от москитов в тропиках.

А с блохами впервые и вовсе столкнулся лишь на четвертом десятке лет жизни. И не где-нибудь, а на даче в Саулкрастах под Ригой — наследие обитавших там до нас псин. Ну а что такое тараканы — знает и поныне почти каждый москвич. В деревенских избах их было не меньше, чем мышей в амбарах. В нашей избе благодаря стараниям бабушки — не больше, чем сегодня в моей городской квартире, раз в месяц пришелец от кого-то из соседей.

Второй рукотворный ад люди устроили сами себе своими отношениями друг с другом. Чтобы выдержать каторжный труд, были установлены его вековые ритуалы, дополненные такими же ритуалами быта и досуга. Все было как на сцене театра — каждый обязан был играть свою роль. За этим бдительно следило всемогущее в тех условиях общественное мнение окружающих. Чуть оступился в чем-то — окрик, брань, затрещина, избиение, обидное прозвище, травля, самоубийство. Все это с самых ранних лет видел и слышал все в той же Ладе. Мне ото всего этого перепала сущая гомеопатия, но и в двадцать лет я инстинктивно закрывался рукой, когда мать делала в сердцах неосторожное движение: вполне мог последовать привычный подзатыльник.

Наконец, в третьем аду чертовщиной являлось всевозможное начальство. И то, которое требовало «выкупных платежей» сверх немалого налога. И то, которое просто отбирало собранное зерно, оставляя самую малость на семена и скудное пропитание. И то, которое отобрало землю и почти весь домашний скот, заставляя работать даром за право не умереть с голода картошкой с оставшегося мочка приусадебного участка. И то, которое без взятки не даст разрешения ни на что в жизни. И то, которое может запросто сжить со света, если не угодишь в чем-то. Вплоть до сего дня.

Как выжить в таком аду, где спасается только низко кланяющийся и ломается насмерть всякий, сохранивший хоть малейшее чувство человеческого достоинства? Тоже вплоть до сего дня.

Русское крестьянство приспособилось. Оно научилось отделять родную страну (родину, отечество) от чужого, враждебного государства на той же территории, в том же времени-пространстве. Что никак не мешало вечным царистским иллюзиям («Вот приедет барин…»). Мне для этого потребовалось почти 45 лет жизни и нечто вроде казни. Как говаривал в таких случаях Высоцкий, «распяли, но не сильно». А вот царистские иллюзии, как и у всякого крестьянина, никуда не делись. Хорошо хоть понимаю, что иллюзии.

Судьба моего родного села — судьба всей России. Или по меньшей мере так называемой среднерусской полосы между тундрой-тайгой на севере, степями на юге, Беларусью на Западе и Уралом на Востоке.

Тысячелетие назад эта обширная местность, сопоставимая по площади едва ли не со всей Западной Европой, или Ближним Востоком, или Индостаном, или собственно Китаем (без его пустынных зон), описывалась известной формулой из пушкинской «Руслана и Людмилы». Помните там о «пустынных муромских лесах»? Это была действительно лесная пустыня, засеченная разве немногим больше, чем тундра или сибирская тайга. Изобилие всякой лесной дичи — от медведя до зайца и от оленя до кабана — и редкие маленькие поседения из нескольких хижин по берегам рек.

Именно такой лет пятьсот назад была вся Финляндия (кроме южной прибрежной полосы и северной тундры). С тем же самым коренным населением из разных угро-финских племен, которые оставили всей местности свои названия. От Невы до Тамбова и от Москвы до Сыктывкара. Ко времени татаро-монгольского нашествия сюда стали проникать славянские племена из бассейна Днепра и тюркские — с юга. Места хватало: редкие маленькие поседения просто терялись в море лесов. Чересполосица племен возросла после похода Ивана Грозного на Казань и раздачи земель Среднего Поволжья его боярам и дворянам (не только славянского, но и тюркского, и даже германского происхождения). Новые помещики стали вывозить в новые седа русских крестьян из своих имений с запада. Так, в частности, родилась Лада. Но и тогда никаких значительных столкновений между финнами, славянами и тюрками не отмечалось. С тех времен и до наших дней. И объяснение такому миролюбию простое: ни одно из племен не норовило паразитировать на другом (причина национальной вражды в России XVIII–XX вв., и чем ближе к XXI веку — тем сильнее).

Враг был общий — разбойники, которые грабили одинаково и финнов, и славян, и тюрков. Сначала просто как разбойники. Потом как созданное ими государство — до XX века включительно.

Правда, сначала хищники были свои собственные. Человеческое общество так устроено, что наиболее удачливому или наиболее наглому воину-охотнику всегда отводилось самое почетное место у костра, предлагался самый лакомый кусок и доставалась самая привлекательная самка (что обеспечивало лучшее генетическое наследство для последующих поколений — в этом смысле сообщество людей ничем не отличается от стаи собак или стада обезьян). Если же такой воин становился вдобавок организатором-вождем, он, как правило, норовил сделать свои привилегии традицией, да еще передать их сыну (сыновьям). Начиная с жилья, пиршественного стола, гарема и кончая пышными похоронами вместе с лошадьми, женами и прочей домашней живностью. Тут славянские вожди ровно ничем не отличались от финских, тюркских, арабских, индийских, китайских и всех прочих. Что делать? Начальство всегда злоупотребляло своим положением и не прекратило этого безобразия до сего дня.

Другое дето, что финские, славянские и тюркские вожди оказались более эгоистичными (и, следовательно, более скандальными меж собой), менее сплоченными и менее организованными, нежели германские. Да и из последних не все, а только норманнские (варяжские). Так уж сложилось, что здоровый климат Скандинавии удерживал детскую смертность на сравнительно низком уровне, а суровая природа не давала возможности прокормить быстро растущее население. Такое случалось и раньше (гунны), и позже (монголы).

Способ прокорма в таких случаях находился быстро: сколотить разбойничью шайку и начать грабить всех окрест. Этим варяги и занимались почти полтысячелетия, пока излишки населения не расселись в виде главарей и их шаек по многим странам Европы — от Англии, Франции, Испании и Италии (до Сицилии включительно — разбойничья генетика, видимо, возродилась спустя несколько веков в виде знаменитой сицилийской мафии) — до Новгорода, Киева, Владимира и Суздаля. Пока не погасили свою пассионарную волну почиванием на награбленных лаврах.

Поэтому не надо стыдиться «норманнской теории российской государственности» — здесь мы просто разделили судьбу множества других стран Европы. Почему-то никто не обращает внимания на созвучие русских «князей» и «витязей» с варяжскими «конунгами» и «викингами», дошедшими до наших дней в виде многочисленных «книге» на севере Европы. И мы тешим себя иллюзиями, будто Игорь — это не обрусевший Ингвар, а Олег — не обрусевший Хроекр.

Германскую шайку разбойников, правившую Россией тысячу лет (в том числе четверть тысячелетия под верховенством разбойников монголо-тюркских), сменила шайка еврейских, с вкраплением в нее грузин, армян и меньше всего собственно русских. Во всей этой мерзости нет ни капли национализма. Потому что еврейская шайка была почти начисто истреблена грузинским разбойником «в законе». Со времен Хрущева ее сменила преимущественно русско-украинская, с очень небольшим вкраплением других национальностей. Но хищничества от этого не убавилось. Мало того, при Ельцине страна была фактически отдана на произвол самых настоящих (в смысле соответствия статьям Уголовного Кодекса) разбойничьих шаек.

И вся эта мразь вот уже более тысячи лет занимается одним-единственным ремеслом — рэкетом общегосударственных масштабов. Обирает население страны, как только может. До сих пор за эти занятия пострадал один-единственный разбойник — князь Игорь. Да и того разорвали на части только потому, что он попытался ограбить дочиста ограбленных вторично. Все остальные до конца XX века включительно злодействовали безнаказанно.

И еще находятся подлецы, которые костерят забитых и ограбленных — веками! — пьяницами, лентяями, ворами, обманщиками и мошенниками. Интересно, чего еще можно ожидать от человека, которого из поколения в поколение бьют смертным боем, гонят плетью на каторжный труд и отбирают силой почти все из наработанного?..

Ну а теперь люди, среди которых вырос и состарился.

Одним из одиннадцати родившихся у бабушки с дедушкой детей и старшим из трех выживших оказался мой отец. Он окончил четырехклассную церковно-приходскую школу и стал «шибко грамотным» по местным понятиям — его родителя и остальные 99 % взрослого населения Ладской волости оставались в то время неграмотными. Сразу же слетался вожаком местной молодежи и вскоре председателем волостной ячейки РКСМ — 14-летним секретарем райкома комсомола по более поздним стандартам, хотя в ячейке, разумеется, состояло всего несколько человек. А затем, с 4-классным образованием, был отправлен в 1920 г. в Комвуз (проще говоря, в областную партшколу) в Саратов.

На протяжении нескольких последующих лет учебы часто бывал в Ладе на каникулах, горячо отстаивал интересы крестьян перед местной бюрократией (он стал к 18 годам кандидатом в члены партии, а это по тем временам было повыше нынешнего олигарха) и поэтому сделался всеобщим любимцем седа. И оставался им при частых наездах в Ладу до конца своей жизни. Отблеск этой поистине всенародной любви районного масштаба постоянно падал на меня, как на его сына, при каждой моей поездке в Ладу, вплоть до 70-х годов, когда я, в отчаянии при виде агонии села, перестал ездить туда. Впрочем, его любили везде, где он жил и работал.

Со своей стороны. Ладу он любил даже больше, чем я, хотя больше, казалось бы, невозможно. Лада была средоточием его помыслов, предметом страсти, объектом радостей и горестей. Он мог часами рассказывать или слушать о ней, посвящал ей бесчисленные стихи, декламировал своего любимого Есенина так, словно тот был родом не из Константинова, а из Лады. И полностью передал эту Большую Любовь мне — увы, не далее.

Именно во время приездов на каникулы в Ладу познакомился там с сельской учительницей. Как положено по давней семейной традиции — ровно на четыре года старше себя и намного сильнее характером. Однако, вопреки традиции, выше по социальному положению: «городская», а не «деревенская», мало того — из мещан, а не из крестьян, с гимназическим образованием, две старших сестры из трех — за инженерами-чиновниками. Влюбился в нее, устраивал с ней вместе агитспектакли в местном клубе, провожал домой, декламировал стихи и в конце концов уговорил выйти за него замуж. Как раз в это время его, 18летнего студента, приняли кандидатом в таены РКП(б), а в 1924 г. он стал членом партии — номенклатурой губернского уровня. Окончив Комвуз, получил назначение управляющим сельхозснаба в Майкоп. Куда поехал и я — правда, в комплекте с беременной матерью. До меня была еще Вероника, но она умерла до моего рождения.

Из Майкопа отца в тот же год на ту же должность перевели в Симферополь, где я фигурировал уже в пеленках, причем вниз головою, спешно вынесенный нянькою при страшном крымском землетрясении 1927 года, так красочно описанном Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Через несколько месяцев его с семьей перебросили в Вологду, затем опять ненадолго в Симферополь и, наконец, в Казань, где он начальствовал больше года. Как я теперь понимаю, у него, вдобавок к природному добродушию и жизнерадостности (от его отца), обнаружились незаурядные организаторские способности, и его бросали с места на место, чтобы наладить дело и бежать налаживать следующее. Никаких иных стимулов для столь частых переездов не было и быть не могло — всюду работа и жилье были примерно одинаковые.

А работа должна была быть интереснее интересного. Ведь тогда на четверть сотни миллионов крестьянских хозяйств приходилось в среднем примерно столько же лошадей, и лишь меньшинство были с плутами, большинство — с сохой и бороной вековой давности, а сеяли, как и тысячелетие назад — рукой из лукошка. Несколько сот колхозов и совхозов, уцелевших из нескольких тысяч, созданных в 1918 г. и справедливо названных Лениным «богадельнями», влачили жалкое существование нищенских островков в океане единоличного сельского хозяйства. И вот в этот «океан» с «островами» надлежало запускать растущие партии сельхозтехники — поначалу, естественно, импортной: тракторы, плуги, сеялки, бороны, веялки и пр. Одно из первых моих детских впечатлений в Симферополе 1929 года — ярко-зеленый трактор с ярко-красными ободами колес и звучным именем, запомнившимся на всю жизнь: «Фордзон». Это напоминало превращение конной армии в танковую и, понятное дело, требовало талантливых организаторов. Особенно с учетом того, что техника XX века переходила в руки крестьян XIX, а во многом и XVIII века.

И при этой безумной чехарде он успел еще несколько месяцев отслужить в армии. Правда, тогда красноармеец — член партии был такой же диковиной, как сегодня, скажем, министр — дневальным в солдатской казарме. На собраниях партячейки он сидел на равных с командиром и комиссаром полка. И, естественно, не признавал никакой дисциплины. По его рассказу, когда явился однажды ночью прямо с постели по срочному вызову к командиру не в положенной форме, а в шинели, накинутой прямо на исподнее и в калошах на босу ногу — тот сначала впал в состояние, близкое к обмороку, а наутро написал незадачливому партгусару увольнительную от дальнейшего прохождения службы. Так и остался отец, если верить его красноармейской книжке, «рядовым необученным». Больше его к армии близко не подпускали.

Но каким бы талантливым организатором ни был отец, на четырех классах образования в государственных масштабах далеко не уедешь. А ведь у нас почти все вожди-учителя до Хрущева включительно (до 1965 года!) застряли в лучшем случае именно на этом рубеже просвещения. С соответствующими кошмарными последствиям! для судеб страны, начиная с армии и кончая сельско-городским хозяйством. Потому что партшколы разного рода, которые они добавляли к своим церковно-приходским, никакого отношения к собственно образованию не имели. Да они и сами, при всем гоноре на трибунах, сознавали глубину своего невежества. Поэтому в начале 30-х годов было принято решение, по драматизму своему сопоставимое с посылкой Петром I боярских детей на учебу за границу: отобрать из членов партии тысячу наиболее способных к учебе («парттысяча») и отправить их в вузы, как обычных студентов.

Можно себе представить, что это означало для «большого начальника» со спецпайком и служебной квартирой, привыкшего самодурствовать в своей вотчине, не отказывая себе ни в чем. И хотя стипендия была повышенная, и в комнатах общежитий «парттысячников» расселяли семьями, а не вповалку, как обычных студентов — все равно это было равноценно разжалованию генералов в рядовые. Поэтому направляли принудительно — «в порядке партийной дисциплины», как на фронт. И партвзыскания за неуспеваемость были драконовские. Хотя, конечно, отсев при уровне культуры таких «студентов» не мог не быть огромным. Ведь им предстояло за год окончить шесть классов средней школы (в дополнение к своим четырем начальной) и затем садиться на студенческую скамью рядом с абитуриентами-десятиклассниками. Очень жалею, что долго не понимал этого и не упросил отца много позже написать об этом подробнее. Ведь мы знаем об этой драме только по комедии посылки Чапаева в военную академию и его бегства оттуда на фронт как в менее кошмарное для него место.

Вот почему ранней весной 1931 года, когда еще не стаял снег, наша семья прибыла из Казани в Москву, в «семейное общежитие» для парттысячников по адресу: Новое шоссе — теперь Тимирязевская улица, дом 26-Б, комната сначала на первом этаже, а потом на втором, угловая № 50: отцу предстояли подготовительные курсы, чтобы с осени начать заканчивать среднюю, а потом и высшую школу, что заняло в общей сложности шесть лет. Этот дом, рядом с другим таким же красно-кирпичным двухэтажным, стоит до сих пор. В нем перебывала масса разных учреждений. Не знаю, какое — сейчас, потому что давно не был, но во второй половине XX века ностальгически наведывался туда едва ли не ежегодно, как в некую Новую Малую Ладу.

Так 27-летний «большой начальник» губернских масштабов не по своей воле сделался студентом Института механизации сельского хозяйства — побочного отпрыска знаменитой Тимирязевской академии. А его сын провел всю свою жизнь между младенчеством и отрочеством среди полян и дореволюционных дач, рядом с заповедным тимирязевским лесом через шоссе, с одной стороны, и трамвайной линией от Тимирязевки к Савеловскому вокзалу — с другой. В километре от трамвайной остановки с романтическим названием «Соломенная сторожка» (название существует до сих пор) и деревянной церковью чуть ли не XVIII века (увы, в конце 30-х сгорела).

Понятно, ребенком я не мог видеть в отце студента и сужу о годах его учебы только по его же собственным рассказам. Но до сих пор не представляю себе его за чертежной доской или за задачами по математике, физике, химии. По марксизму-ленинизму — это да, это сколько угодно. Да ведь он не один был такой. С присущим ему юмором он рассказывал, как страдали профессора на приеме экзаменов у парттысячников. Да, формально он, как и все его товарищи, с грехом пополам (в буквальном смысле этих слов) стал одним из сотен тысяч (впоследствии целых шести миллионов) «советских инженеров». Но фактически как был «руководящим работником», так и остался. Только кругозор стал пошире и культура повыше. Сегодня думаю, для всего этого вполне хватило бы не шести лет, а максимум полугода переподготовки — с абсолютно такими же реальными результатами.

Институт отец оканчивал весной 1937 года. И тут ему сохранить жизнь помогло чудо. В институте он, естественно, примкнул к группе старых партийцев, которые очень критически относились к нараставшему культу личности Сталина. До сих пор помню, как они при мне вслух смеялись в своей компании над «тифлисским чайханщиком», который вдруг стал «апельсиновый ты наш, керосиновый ты наш». Вполне логично эта группа вошла в конфликт с самодуром-директором по запомнившейся фамилии Пичугин, который затем, воспользовавшись начавшимся Большим Террором, сгноил своих супостатов в лагерях почти поголовно.

А у отца незадолго до окончания института (и начала Большого Террора) произошел конфликт с его подружкой-студенткой по фамилии Вяземова — тоже запомнилось на всю жизнь. Тогда мне была непонятна суть конфликта. Сегодня думаю, что вполне мог быть романтическое: виды на замужество, их крах (потому что отец, как и его сын, не представлял себе свою семью брошенной) и месть отвергнутой женщины. В годы их дружбы он, по своему обычаю, много рассказывал о своей жизни. В том числе о том, как в середине 20-х годов по болезни отсутствовал на партсобрании, где шла дискуссия о «генеральной линии партии» с осуждением Троцкого (естественно, единогласно), а его, вместе с еще несколькими отсутствовавшими, записали для пущей важности «воздержавшимся». Этому эпизоду тогда никто не придавал значения, он не фигурировал в бесчисленных анкетах и рассказывался чисто юмористически. Кроме того, отец рассказывал, что его тесть — отец матери — был приказчиком а в анкетах о такой мелочи тоже не упоминалось.

Юмор обернулся гражданской казнью. Последовало заявление Вяземовой в парторганизацию (и это при конфликте с директором!), и отец был исключен из партии «за сокрытие фактов биографии, порочащих честь члена ВКП(б)». К исключению была добавлена ссылка рядовым инженером на маленький заводишко в маленьком городишке Чистополь, где-то далеко за Казанью. Таким образом, бывший парттысячник исчез разом и из партии, и из Москвы. И это спасло ему жизнь. Почти все оставшиеся в партии и Москве были физически уничтожены на протяжении ближайших месяцев. Отец вернулся в Москву весной следующего года, аккурат к бериевской «оттепели», когда первая волна Террора спала и многих, оставшихся в живых, выпустили из лагерей. Его восстановили в партии «с сохранением партстажа с 1924 г.», т. е. с признанием ошибочности репрессии.

Возвращение отца в Москву весной 1938 г. было поэтапным. Сначала на все лето — должность рядового механика в колхозе села Рябушки под Боровском на реке Протве. Затем переход инспектором в Наркомзем и 8-метровая клетушка сторожа на нас троих в двухэтажном бараке на окраине Кузьминского парка (тогда — далекое Подмосковье), Через год — переселение в только что освободившееся здание стройконторы — прекрасная 16-метровая комната, да еще с 8-метровым отрезком коридора, превращенным в супружескую спальню — целая квартира! И все это намного ближе к Москве — в городке ВИМ (Всесоюзного института механизации сельского хозяйства, где отец и закончил свою жизнь сорок лет спустя), на окраине дачного поселка Плющево по Казанской железной дороге, который фактически был пригородом города Перово, который и пригородом-то Москвы трудно было назвать — настолько это было далеко до столицы: 21 минута езды на электричке мимо сплошных старых дач вместо нынешних «хрущевок» и «башен».

Цель такого центростремительного движения была одна. Она уже тогда неоднократно формулировалась обоими родителями вслух при мне: «чтобы ты окончил московский институт» (неважно, какой). И они неуклонно шли к этой цели, невзирая, как увидим, на многие серьезные препятствия.

Что же касается родителей, то они уже без меня прожили в этой бывшей стройконторе до середины 50-х годов, когда получили маленькую 10-метровую комнату в «хрущевке» неподалеку. Затем, ценой невероятной энергии и титанических усилий обоих, через несколько лет переселились в большую 20-метровую комнату коммуналки в соседнем доме. Там они застряли на довольно много лет. Но все-таки «выбили» себе однокомнатную квартиру в том же доме на 3-м этаже. С этой секунды началась борьба за переселение в аналогичную квартиру на 2-м этаже: с возрастом им стало трудно подниматься по лестнице без лифта. И только смерть отца перевела этот процесс в новое качество. «Борьба за улучшение жилищных условий» у моих родителей, как и у всех нормальных советских людей того времени (наверное, не только «того»?), составляла суть и смысл жизни. Пресловутое «строительство коммунизма» являлось лишь как бы фоном восхождения от каморки к комнате, от маленькой комнаты к большой, от большой — к однокомнатной квартире (да еще смотря где и на каком этаже), затем к двух- и, наконец, к многокомнатной квартире, непосредственно за которой следовали особняки членов Политбюро ЦК КПСС на Воробьевых горах у высотного здания МГУ.

1941 год отец встретил сменным инженером, одним из трех заместителей начальника цеха в каждой смене — заводы тогда работали в три смены по 24 часа в сучки — ЗИЛа (тогда ЗИСа), куда его перевели из Наркомзема опять-таки «в порядке партпоручения». Думаю, что это было связано с финской войной и явно для всех надвигавшейся германской: расширяли и интенсифицировали производство, для чего, как с сельхозтехникой в 20-х годах, нужны были прежде всего талантливые организаторы. Помню, как лихорадочно он торопился на завод по утрам: опоздаешь на 20 минут — пояснял он мне — два года лагерей, прогуляешь день — все двадцать пять.

Осенью того же года, когда Москва начала эвакуироваться, отцов цех целиком со станками отправили на Урал, под Златоуст, на голые холмы километрах в пятнадцати от города. Там буквально за пару месяцев и буквально, как говорится, «из ничего» поставили корпуса и жилые бараки разом двух оборонных заводов. Один (№ 66 Наркомата вооружений) выпускал авиапушки, второй (№ 385) — автоматы ППШ. Приехали «в чисто поле» к началу октября 1941 г., а когда я появился там в декабре — на фронт уже шла готовая продукция. Это, конечно же, был трудовой подвиг — один из многих, обеспечивших контрнаступление Красной армии зимой 1941–1942 гг.

Отец участвовал в этом подвиге начальником эксплуатации автотранспорта завода № 66. Фактически он был как бы генеральным директором всех гаражей завода и отвечал за все перевозки по своей части (железнодорожную ветку от Златоуста тогда еще только начинали тянуть). Ему дали большую (16-метровую) комнату в «спецбараке для начальства», куда он тут же выписал из Саранска меня с матушкой и тетушкой.

У всех подвигов есть оборотная сторона. Была и у этого.

Сначала удручали трупы на зимних улицах нашего поселка. Это десятками умирали от голода и холода солдаты «стройбатов» — большей частью выходцы из республик Средней Азии, совершенно непривычные ни к новой для них пище, ни к невыносимому для них холоду. Оба завода, подобно городу Санкт-Петербургу, были построены на костях крестьян. К весне 1942 г., когда строительство было, в основном, закончено, стройбатовцы и трупы на улицах исчезли. Но впечатление от этого ужаса осталось надолго и, как увидим, сыграло решающую роль в моей дальнейшей жизни.

Где-то в январе 1942 г., когда я познакомился со своими новыми друзьями, меня потрясла еще одна история. Мать одного из них работала личной буфетчицей директора завода. Мы сидели у них, когда она вернулась с работы вся в слезах. Директор пинком ноги вышиб у нее из рук поднос с коньяком и закуской — сказочными яствами в пору, когда все голодали и трупы умерших от голода лежали на улицах. После чего в шею вытолкал ее из комнаты.

Меня много лет потрясала такая дикость, пока я не узнал подоплеку. Оказывается за минуту до появления буфетчицы с заказанными директором выпивкой и закуской ему из Москвы позвонил Берия и сообщил: если к концу недели конвейер с авиапушками не будет пущен на полную мощность — все инженерно-технические работники завода, включая директора, будут расстреляны без суда и следствия вместе с их семьями. Было известно, что это — не пустая ругань. Прецедентов было сколько угодно. Поэтому у директора в момент пропал аппетит и осталось только страстное желание — выжить любой ценой. И поскольку никого не расстреляли — значит, к концу недели было сделано невозможное. То, что выше всяких человеческих сил.

А «человеческие силы» включали в себя для большинства 15 километров утром из Златоуста на работу и столько же ночью обратно пешком каждый день. Это шесть часов в день одной только ходьбы. Без праздников и выходных, не говоря уже об отпусках. Затем 11 часов шесть дней в неделю за станком. С получасовым перерывом на обед и тремя десятиминутками на все остальные дела. На седьмой день (обычно в среду) рабочий день удлинялся до 18 часов. Зато соответственно удлинялось и время отдыха. Рабочий переходил из дневной смены в ночную или наоборот. И так все четыре года войны. Сегодня в такое трудно даже поверить.

Отцу, конечно, не приходилось ходить по три часа — его жилье было рядом с заводом. Не надо было ему и полусутками стоять у станка. Зато все 24 часа в сутки он отвечал за сложное автохозяйство и с утра до вечера решал разные проблемные ситуации с бензином, запчастями, авариями, скандалами и прочим, для чего, собственно, и существует начальство.

Однажды поздно ночью в марте 1942 года отец вернулся с работы и прилег вздремнуть на часок. На железнодорожной станции поближе к поселку выгрузили дорогостоящий импортный станок, и утром его должны были перевозить с величайшими предосторожностями автомашиной под личным наблюдением начальника эксплуатации автотранспорта. Через час в дверь постучали. Явились из НКВД: арест. Оказывается, шофер, чтобы побыстрее освободиться, решил везти станок на свой страх и риск ночью. Дорогу заметелило, и машина съехала в кювет, а станок сорвался с тросов и оказался поврежденным. Такое тогда имело короткое определение: вредительство. И высшая мера наказания — расстрел.

Алиби отца было бесспорным. Он дал указание (правда, устное) — подождать утра. И не его вина, что указание было нарушено. Но ведь в России логика другая: совершено преступление — кто-то должен быть в ответе, иначе отвечать будет замдиректора, директор и т. д. Конечно, первым отвечает шофер. Но это слишком мелко для отчетности. А вот если строго наказали возможно больше людей выше чином — тогда, значит, высшие эшелоны власти среагировали, как надо. Короче, арест, тюрьма и весь вопрос — либо высшая мера наказания сразу, либо штрафной батальон, равносильный смерти чуть позже. Просто приличной отчетности о происшедшем ради.

И тут в игру неожиданно вступила третья сила — жена преступника. Как мы уже говорили, характером она была гораздо сильнее отца, совершенно сломленного этим ударом судьбы. Больше двух месяцев она, беспартийная, еще не председатель женсовета поселка и не заврайоно (это придет позже) с утра до вечера обивала пороги всевозможного начальства и с неукротимой энергией отстаивала элементарную справедливость. И добилась практически невозможного. Пробудила в людях совесть, добилась не только пересмотра дела и не только оправдания, но и снятия судимости (т. е. арест, как и исключение из партии несколькими годами раньше, был признан ошибочным).

Отец был освобожден, восстановлен на прежней работе и в партии «с сохранением стажа с 1924 года»: мы уже знаем, что такая формулировка означала полную реабилитацию. «За неимением состава преступления», по тогдашней терминологии.

В случившееся, немыслимое по тем временам, чудо трудно было бы поверить, если бы не сохранившийся у меня в архиве дневник матери, где она день за днем описывала свои мытарства. Кстати, там я прочитал о просьбе отца «не присылать передач, чтобы не отнимать хлеб у Игоря». А мать строжайше требовала выполнения домашних заданий и делала все возможное, чтобы ее сын не почувствовал разразившейся катастрофы. Так поступали их собственные родители. И так поступали мы с женой, когда родителями стали сами.

Моя мать, Ольга Ивановна Пестровская родилась, согласно паспорту, в 1900 г. Но вообще-то, как она рассказывала, год рождения у нее был 1902-й. Два года она приписала себе в 1918-м, когда при полном развале государства можно было приписывать себе за небольшую взятку что хочешь. И когда 16-летней девчонке, только что окончившей гимназию до зарезу понадобились 18 лет, чтобы получить место сельской учительницы. Любопытно, что в тот же год к тому же жульничеству и в тех же целях прибегла родная тетка жены, которая в начале XXI века разменяла вторую сотню лет и на два года раньше получила ценный подарок мэра Москвы каждому столетнему москвичу. Надо думать, что не только эти две девчонки оказались такими хитрыми: тогда подростки взрослели быстрее, а пробиваться в жизнь им было труднее.

Мать прошла долгий путь по школам самых захолустных сел северной Пензенщины, измеряемый годами. Была и Верхняя (или Нижняя?) Пуза. И Хилково — это совсем недалеко от Лады, И, наконец. Лада, где начался и долгое время урывками, на каникулах, тянулся ее неизбежно платонический по тем временам роман с туземным, но заезжим студентом по имени Василий Иванович Бестужев. Тому уже была подготовлена невеста из соседней семьи. Моложе годами. Будущая покорная жена. Но как же тогда с родовой традицией, согласно которой жена должна быть ровно на четыре года старше и намного сильнее характером? Вот эта самая традиция невидимой рукой и свела двух очень разных людей. Как оказалось — на всю жизнь.

В 1925 г., когда жених окончил комвуз, новая невеста дала согласие на брак с ним, и начались ее скитания по быстро менявшимся местам работы мужа. Правда, сначала все еще оставалась ладская школа и постройка новой избы на сбережения молодой жены. Затем появилась и вскоре умерла Вероника. А затем состоялась поездка в Майкоп и далее со всеми остановками перечисленными выше. О своей профессии пришлось надолго — почти на двадцать лет — забыть. Потому что оказалась скитающейся домоправительницей огромной семьи, состоявшей не только из мужа и сына, не только из сестры и брата мужа, приехавших учиться, не только из сменных нянек сына, но еще и из кучи родственников — своих и мужа — приезжавших учиться, лечиться, за какими-то покупками, по дороге куда-то и т. д.

Наконец, в Москве, когда сын подрос и пошел в детсад, появилась возможность пристроиться в библиотеку Тимирязевки. Эту вторую профессию, со сравнительно коротким перерывом, она сохранила до конца своей рабочей жизни, вплоть до выхода на пенсию. Работала в библиотеке и в Чистополе, и по возвращении в Москву. Но главной ее заботой в Москве вновь стало большое и сложное домохозяйство.

Три «звездных часа», во многом определивших характер ее личности, состоялись в карьере сельской учительницы.

Первый — в Ладе за год-два до замужества. В Ладе, в отличие от Пузы и Хилкова, она оказалась в сравнительно большом учительском коллективе, к которому примыкали несколько волостных служащих и молодежь, окончившая или оканчивающая семилетку. Сама она очень скупо рассказывала о своей роли — все больше о событиях того времени. Но, сопоставляя рассказы на сей счет отца, его брата и сестры, дедушки и бабушки, других сельчан, нельзя не придти к выводу, что в Ладе тех лет появился харизматический лидер — нечто вроде помеси Мэрилин Монро, Маргарет Тэтчер и отчасти Жанны д’Арк волостных масштабов. Она добилась от местного начальства ремонта школьных помещений, улучшения положения педколлектива, вдохнула новую жизнь в работу школы, как бы придала ей «второе дыхание», создала сельскую библиотеку и основала сельский клуб, в котором пошли самодеятельные спектакли педагогов и учащихся. Спустя тридцать лет, в конце 50-х, я сам был несколько дней абонентом библиотеки, основанной матерью, видел ее работу каталогизаторши, слушал рассказы людей, все еще помнивших о ней. Для них она была мелькнувшим ярким метеором, легендарной личностью, чем-то вроде Аллы Пугачевой для россиян 90-х годов — только в ином жанре и иных масштабов.

Можно себе представить, сколько у нее было платонических поклонников — платонических потому, что для них она была как бы в недоступных небесах. Как свысока, наверное, относилась она сначала к отцу — деревенскому мальчишке, возомнившему себя студентом и якобы ровней ей самой. Возможно, решающую роль сыграл пример старшей сестры, вышедшей замуж за примерно такого же экземпляра, только все же постарше себя. Но не всю же жизнь витать в небесах!..

При частых переездах мужа и маленьком ребенке во второй половине 20-х годов, ей пришлось свернуть свою творческую деятельность до семейных масштабов. Но как только началась более или менее стабильная жизнь в московском семейном студенческом общежитии, она тут же вошла в руководство женсовета, во многом определявшего жизнь полусотни семей «парттысячников», особенно их детей — до походов в кино и занятий музыкой включительно. Сохранились фотографии актива женсовета, где представлены два-три десятка лиц, неотличимых по воинственности от Анки-пулеметчицы из «Чапаева». Здесь она уже не могла быть лидером — только «одной из наиболее активных».

Второй «звездный час» в ее жизни наступил на Урале весной 1942 года, когда она невероятными усилиями вызволила мужа из тюрьмы и добилась полного его оправдания. При своем «хождении по мужам» она перебывала почти у всего городского златоустовского и районного новозлатоустовского начальства и, видимо, запомнилась не одному начальнику. Во всяком случае, спустя несколько дней после освобождения мужа, ее вызвали в райком партии и дали ей, беспартийной, сразу два партийных поручения. Во-первых, создать женсовет и развернуть его работу. Во-вторых, заполнить вакансию заведующего районным отделом народного образования, поскольку никакой другой подходящей кандидатуры не имелось.

Основанием для второго поручения было ее же собственное заявление, написанное незадолго до ареста мужа, с просьбой принять на работу учительницей одной из начальных школ района. Так состоялось — и одновременно не состоялось — ее возвращение к своей первой профессии.

Надо сказать, что оба поручения она выполнила блистательно, чему сам был свидетелем. Мало того, имел от этого прямую личную выгоду — правда, вряд ли осознававшуюся мою тогда. Если отец, в качестве начальника эксплуатации автотранспорта завода, выпросил у директора автобус, чтобы несколько месяцев возить десятка два школьников 8–10 класса за пятнадцать верст в Златоуст (в районе была только семилетка) и тем самым дал им стимул продолжать учебу даже тогда, когда автобус отменили и последние месяц-полтора пришлось тридцать верст каждый день прошагивать пешком, как и все рабочие, — мать в качестве заврайоно настояла на открытии в образовавшейся к осени 1942 г. районной восьмилетке 9-го класса в составе всего девяти учеников, в том числе ее собственного сына. Которые затем почти в том же составе (один выбыл в военное училище) окончили и 10-й класс.

Конечно, по тем временам это было из ряда вон выходящей роскошью. Но государство не прогадало. Из восьми выпускников школы две девушки тут же вышли замуж, один — начинающий местный диссидент по имени Паша Погонялкин — исчез из моего поля зрения, а пятеро вернулись в Москву и Ленинград, стали дипломированными специалистами высокого класса, причем четверо (одна сравнительно рано умерла) — даже с так называемым мировым именем, т. е. всемирно известными «первыми лицами» в своей профессии. Таким «коэффициентом полезного действия» вряд ли могла бы похвастаться лучшая из столичных школ.

Но главное — мать на своих двух должностях стала в районе, говоря современным языком, чем-то вроде вице-премьера по соцкультбыту и образованию в одном лице. Она повторила свой ладский взлет в гораздо более значительных, теперь уже районных, масштабах: создала, основала, добилась ремонта, перестроила, «вдохнула новую жизнь», «придала второе дыхание» десяткам районных объектов, содействовала решению бытовых проблем сотен семей, успешно решила тысячи «текущих вопросов». Ее авторитет в районе был высок и непререкаем. Ее долго не хотели отпускать в Москву. Да, наверное, она и сама понимала, что больше уже ей до таких высот не подняться. Но чего же не сделаешь ради единственного сына — средоточия ее жизни.

Из первых четырех лет детства у меня осталось несколько отрывочных воспоминаний во время переездов отца с матерью из Симферополя в Вологду, снова в Симферополь и, наконец, в Казань. Конечно же, все воспоминания — только на третьем-четвертом году.

Об одном уже упоминалось. Симферополь 1929 года. Весенняя улица, по которой едет, окруженный толпой детворы, — как сейчас вижу — ярко-зеленый колесный трактор с ярко-красными ободьями колес и другими деталями. Чудо-машина — одна на весь город! Яркие краски. Острые, пряные запахи. Широченная улица-площадь. Дома-небоскребы. Это в Симферополе-то! Почти столетие назад…

Второе воспоминание связано с ужасами.

Мы идем с матерью и ее подружкой, тетей Шурой по улице Симферополя, и одна рассказывает другой о каком-то зверском убийстве. А в витрине магазина, мимо которого идем, стоит манекен: суконный торс на ножке — тогда еще не было современных дублей бездушных девиц. И мне показалось, что это и есть жертва убийцы. Обе дамы не подозревали о силе воображения их спутника. Он тут же устроил им такую истерику, по сравнению с которой вопль любой жертвы показался бы шепотом. Эту картину я тоже хорошо помню.

В Казани, уже на четвертом году жизни, хорошо запомнились квартира и двор, а под конец и извозчик, на крытой пролетке которого ехали на вокзал. Не запомнился, но знаю по рассказам матери эпизод, многократно повторявшийся потом в жизни разными вариациями. Меня отдали в детсад за несколько улиц от дома. Транспорт тогда в Казани был, так сказать, более редким и потому менее опасным для жизни, чем сегодня. Но все же маршрут сложный, даже не всякой кошке посильный. Разумеется, меня провожали туда и обратно. И вдруг однажды я явился домой самостоятельно, спустя час или два после того, как проводили «гуда». Близкая к обмороку мать спросила, что случилось.

— Одна девочка сказала «давайте разбежимся!» — рапортовал сын. — Вот я и разбежался.

Увы, это была не последняя любительница авантюр в моей жизни.

Но самое судьбоносное, как любил говорить последний президент СССР, событие запомнилось на третьем году жизни, в Вологде. Его я тоже помню, как симферопольский зелено-красный трактор, до мельчайших деталей.

Большая комната с венецианским (полукруглым сверху) окном. Сумерки. Полумрак. Рояль с накинутым на него тяжелым покрывалом. Огромное кресло, в котором сижу на коленях у женщины ровно на четыре года старше меня. Мне третий год, ей — седьмой. Почти старуха. Она баюкает и ласкает меня, поет мне какую-то песенку. Помню даже ее имя: Кира В. Сегодня понимаю, что был для нее всего лишь очередной куклой, неотличимой от валявшихся за диваном. Но мне было так хорошо, как никогда ни одному мужчине в мире. Понимаю также, что это сама Судьба в первый (не последний!) раз предупредила, что именно ожидает в жизни каждого мужчину из рода Бестужевых. Эта сцена аукнулась потом в моей жизни стократно — и комически, и драматически, и трагически…

Более или менее постоянно начал помнить себя только на пятом году жизни, когда переехали в Москву и поселились в семейном общежитии для «парттысячников», о которых шла речь в рассказе про отца. Помню, как вышел первый раз из комнаты в длиннющий, широченный и высокий коридор буквой «П», куда с двух сторон на каждом из двух этажей выглядывало по полусотне дверей. Помню, что вышел с маленьким сундучком, на котором стал раскладывать свои картинки. И первый встречный сверстник, ни слова не говоря, пинком ноги опрокинул сундучок, рассыпал картинки и величаво удалился, как ни в чем не бывало.

Позднее прочитал у одного поэта (не помню имени), что нечто подобное приключилось в истории человечества вообще и России в частности не только со мной:

Так состоялось мое первое знакомство с реальной, невиртуальной, настоящей жизнью. Многое из последующего подтвердило, что это тоже было знаковое событие. Что жить мне предстоит в России, а не в каком-нибудь Лихтенштейне или Люксембурге с их бесконечными «гутенморгенами». Кстати, в один из ближайших дней это открытие подтвердилось более чем наглядно. Еще один собрат по разуму встретил в коридоре и предложил: скажи «гутен морген!». Сказал. А теперь скажи «гутен таг!». Сказал. Тут же производится стихосложение: «Хлоп по морде — вот ТАК-ТАК!» Слово подкрепляется делом. Во мне впервые в жизни пробуждается зверь, и меня оттаскивают от порядком потрепанного обидчика взрослые.

В последующие дни открытие постепенно обрастает сознанием, что в этом мире сильный всегда обижает слабого, что это мне решительно не нравится и что я предпочел бы жить в ином, более мирном мире, куда потом годами буду отыскивать дорогу.

Первой песней, услышанной мною в том же коридоре и запомнившейся на всю жизнь, была:

Самое смешное, что в четыре года я досконально знал, кто такой Чемберлен, как он выглядит в натуре и карикатуре на газетной полосе, какой это лютый враг (буржуй же!) и как здорово дать ему по носу. За что именно — неважно. Словом, был знаком с ним короче, чем с собственными родителями.

А когда чуть позже шел со своими сверстниками-детсадовцами на прогулку в Тимирязевский парк, мы пели хором вместе со взрослыми:

Цитирую все это по памяти. Надо же! За семьдесят лет забыто почти все разумное, доброе, вечное, а такая вот ахинея (думаю, что-нибудь из Демьяна Бедного или аналогичных титанов мысли) врезалась в память на всю жизнь. Уверен, что в те же секунды где-то на окраине Берлина нечто подобное исполнялось такими же четырехлетними карапузами не на русском, а на немецком языке. Причем в разных группах — в коммунистическом и национал-социалистском вариантах. Много позже узнал, что, оказывается, это было не пение, а оболванивание с детства — обязательная процедура всякой тоталитарной организации общества.

Стремление нагадить, напакостить, навредить, сделать больно слабейшему если не физически, то хотя бы морально, составляло основное содержание жизни моих первых сверстников. Все это детально описано в «Очерках Бурсы» Н. Помяловского. И было бы грубой ошибкой полагать, будто плевок бурсака в кадушку с капустой на обед для всех или поджигание бумаги меж пальцев ног у спящего, чтобы он закричал от боли возможно громче, имели место только в XIX веке и только в данном учебном заведении.

Тысячу лет от этих особенностей русского характера спасала семья. Все до единого дети и подростки целый день крутились возле родителей, а когда временами сходились вместе — были под бдительным оком множества родственников. В городе семья начала разваливаться. И на ее развалинах стала возникать гигантская вселенская Бурса. В описываемые времена этот процесс только начинался, семейные устои были еще относительно крепки и сдерживали «бурсуацию» подрастающего поколения.

Поначалу от сегодняшнего чисто уголовного беспредела в звериных детских, подростковых и молодежных компаниях спасало то, что родители еще не совсем предали своих детей, бросив их на произвол дошкольных и школьных учреждений. Большая часть нашего времени все еще проходила под контролем либо непосредственно родителей, либо воспитателей детсада. Да к тому же не дремал Женсовет «Московского корпуса», в который, как мы говорили, входила и моя мать.

Женсовет организовал уйму взрослых и детских кружков. Я запомнил только один из них, где надо было долго выслушивать какую-то непонятную чушь, прежде чем на тебя сваливалось сказочное счастье. Ты спускался вместе со взрослыми в подвал, смотрел, как они надевают и снимают противогазы, а потом ложатся на топчаны и стреляют из малокалиберки в мишени. Потом тебе дают подержать ружье, тоже лечь и прицелиться, а иногда даже спустить курок (понятно, вхолостую). Несколько раз, уже во втором-третьем классе, доводилось даже стрельнуть — под надзором взрослых, разумеется. Может ли быть большее счастье у Настоящего Мужчины?

Кроме того, была нанята учительница музыки, которая несколько лет чуть не по часу в день пыталась сделать из множества бездарей виртуозов игры на фортепьяно. А ведь к ее уроку надо было еще целый час готовиться с матерью! И сколько миллионов родителей на свете по сию пору годами понапрасну изнуряют свое потомство музыкальной пыткой, выдержать которую по силам только таланту. Или, в крайнем случае, гению.

Наконец, обыденное безумство родителей, как правило, выливается в «Полонез» из оперы «Евгений Онегин» Чайковского. Для чего матери неделями шьют гусарские мундирчики или, соответственно, бальные платья для будущих танцоров. А их пяти-шестилетние мученики все те же недели каждый день чуть не по часу репетируют проклятый полонез с опостылевшими друг другу дамами и кавалерами.

И все это лишь для того, чтобы в один не особенно прекрасный вечер их впихнули в автобус, привезли в клуб газеты «Правда», наспех переодели в мундирчики и декольте, наконец, ровно три минуты заставили дефилировать перед восхищенными родителями под их бурную овацию. Кто бы мог подумать, что именно такие мучения целый год за три минуты хождения по сцене как раз и составляют жизнь актера?!

И ни родители, ни их отпрыски не понимали, что своими кружками и «полонезами» они как бы инстинктивно отдаляют складывание звериных стай, которые возникают на теле умирающей семьи. Поэтому начинающаяся дошкольная «дедовщина» долгое время носила смягченный характер сравнительно редких и не особенно жестоких случаев насилия.

Хуже стало обстоять дело в школе, где ребенок на полдня отрывался от родителей и воспитателей, скучивался в классах по сорок и более бездушных душ в каждом. На переменках, перед уроками и после уроков за всеми не уследишь. Тут же, как бы автоматически — в полном соответствии с законами звериной стаи, — начинают быстро ранжироваться физическая сила и наглость. То есть определяется, кто «пахан», кто «шестерки», кто «опущенные». Точнее, кто «волк», а кто «ягненок». В каждом школьном классе!

Я был не из последних по физической силе и умению постоять за себя, но, в силу неуместной здесь мягкости характера, совершенно лишен агрессивности, наглости. Стало быть, мне выпадала жуткая судьба — стать либо предметом постоянных издевательств, либо затравленным постоянными побоями при сопротивлении. В таких случаях родители обычно переводят своего несчастного ребенка в другую школу или пытаются выйти из положения с помощью экстерната. Но в то время последний вариант был почти невозможен. Во всяком случае, для моих родителей.

Меня спасла дружба с Вовкой К. — моим соседом по «корпусу». Он был на год, если не на полтора, старше меня и в числе первых по физической силе. Стало быть, как водится в уголовном мире, любое покушение на меня было чревато «разборкой» с более высоким «авторитетом». При этом мне вовсе не надо было быть Вовкиным «шестеркой», как обычно происходит в таких случаях. У него была своя компания и свои «шестерки», а меня он ценил за беседы о прочитанных книгах.

Эта дружба держала меня в относительной безопасности целых два первых школьных года и значительную часть третьего.

Все испортил мой отец. Однажды — не помню, в какой именно четверти моего третьего класса — он перепутал Москву с Ладой и сделал какое-то замечание в адрес уже не детской, а почти подростковой компании — обычное в Ладе дело моего прадеда. Сегодня за такую дерзость взрослый запросто может схлопотать зверские побои, а то и поплатиться жизнью. Тогда еще до такого не доходило, и даже подростки, не говоря уже о детях, внешне принимали замечания смиренно и лишь потом показывали язык или кулак в спину уходящему.

Однако отец, в своей патриархальщине, допустил перегиб. Он увидел в компании, которой сделал замечание, Вовку, и рассказал о происшедшем своему сокурснику — Вовкиному отцу. Тот был человек военный и мгновенно реагировал родительской дланью. Вовка обозлился и из моего друга разом превратился во врага. При этом настолько, что мне несколько раз пришлось отбиваться от его тычков: драки не получалось только из-за полного неравенства сил отнюдь не в мою пользу.

Такой оборот дел сразу же изменил мое положение в массе. Убедившись, что я остался без сильного покровителя, меня стали задирать и обижать все, кто был физически сильнее и агрессивнее. Летние каникулы сняли напряжение. Но в четвертом классе дела с каждым днем пошли хуже и хуже. Нараставшие унижения имели свой предел. Надо было либо становиться «классным шутом» — были такие слабаки, которые спасались от более сильных фиглярством, переводившим унижение в нечто вроде шутки (я на это был не способен), либо просить родителей о переводе в другую школу, где безусловно все началось бы сначала.

К счастью (?!), отца исключили из партии и сослали с семьей в далекий город Чистополь. Поэтому в один из погожих дней начала октября 1937 года я погрузился на пароход и улизнул из-под носа московских бурсаков. Еще не догадываясь, что попадаю из огня в полымя.

В Чистополе я попал в давно сформировавшийся (в смысле «иерархии силы») класс, где, кроме меня, был только один приезжий, остальные местные. Предстояло выяснить, насколько я силен в кулачном бою (в Москве это было известно с детсада). От этого целиком зависело мое положение в стае. Способ был один-единственный на все советские школы. Он назывался «стыкаться», хотя это был самый настоящий поединок на кулаках — до первой крови или до «лежачего не бьют». С детальнейшей регламентацией запрещенных приемов. От поединка можно было отказаться — но тогда ты автоматически приравнивался к девчонкам. С той разницей, что те имели право плакать, когда их обижали, а ты — нет. Тут приходилось, как рекруту в царской армии: бьют, а плакать не велят.

Мне подобрали противника из примерно равных мне, как казалось, по силе. После окончания уроков зашли за школу. Мужская половина масса образовала круг. Дуэль продолжалась недолго и завершилась моим разбитым носом. Но главное — оценивалось умение драться. Оценка была для меня не самая высокая, поэтому меня ждала судьба, еще более плачевная, чем в Москве. Ведь здесь я был не просто «чужой», а хуже того — «москвич». Известно, что Москву ненавидят в России с древнейших времен до наших дней все города и веси страны.

Спасло снова чудо. Точнее, снова друг. Из местных, с экзотическим даже сегодня именем — Макар. Мы с ним и с еще одним «москвичом» образовали нечто вроде «клуба по интересам». Макар занимал в упомянутой иерархии позицию № 1, поэтому плохо пришлось бы тому, кто вздумал обидеть меня. За спиной друга я продержался до мая 1938 года, когда другой пароход отвез меня обратно в Москву, точнее сначала в далекое Подмосковье.

В пятом классе история повторилась. Все та же дуэль, все тот же мой разбитый нос и все та же предстоявшая впереди ужасная судьба ребенка — теперь уже подростка — с мягким характером. Это — как олененок среди волчат. Как бы силен ни был олень, как бы ни отбросил одного-другого волка — волчья стая раньше или позже все равно загрызет просто потому, что один ищет корм в земле, а другие рвут зубами все живое.

Положение осложнялось тем, что в подмосковных бараках собирались тогда самые низшие из маргинальных (пограничных) слоев общества: уже переставшие быть «деревенскими», но еще не ставшие «городскими». Вроде тех, кого позднее называли «лимитчиками», только в 30-х годах это было намного злее и круче. Потомство у этих в самом буквальном смысле остервенелых людей было сплошь отпетой шпаной на грани уголовщины. И соответственно нравы, традиции, обычаи были гораздо ближе к тюремной камере, нежели к хулиганству детей и подростков «Московского корпуса» или Чистополя.

Из обычаев, по своему зверству, затмевавшему даже Бурсу Помяловского, выделялись два. Во-первых, как и в тюремной камере, «каждый новичок должен был быть прописанным», т. е. избитым просто так, как говорится, для знакомства, на потеху остальным. «Прописка» могла быть помягче, порой даже просто формальной, иногда в виде милой шутки — это если «прописываемый» имея сильного покровителя или откупался посильной взяткой. А могла быть пожестче или даже очень жестокой, причем любая «ябеда» каралась, как в уголовном мире. Девчонки, как существа презренные и человеческого отношения недостойные, от «прописки» освобождались — примерно на тех же основаниях, что и котята или кутята. Но если ты имел несчастье родиться в России не девчонкой — «прописки», как и рекрутчины, тебе не миновать.

Ко мне лично сразу отнестись сравнительно хорошо. Особенно после дуэли, когда меня, несмотря на разбитый нос, можно было безошибочно отнести не к женскому, а к мужскому полу. Но оставить без «прописки» — значило создать нежелательный прецедент, подрывающий традиции системы воспитания, предельно далекой как от патриархальной, так и от коммунистической. Поэтому «прописки» раньше или позже было не миновать.

Во-вторых, поскольку школьная перемена означала перерыв не только в занятиях, но и в бесконечных междоусобицах (проще говоря — драках) местных подростковых станов, было разработано несколько способов отдохновения от жизни, весьма далекой от праведной. Наряду с салками-догонялками, «третьим лишним» и прочими все еще понятными, но порядком подзабытыми живыми играми, частенько практиковались так называемые «Дракачи», о которых нет упоминания даже в бурсах Помяловского или гоголевского Хомы.

Игра заключалась в том, что несколько подонков посильнее, сговорившись, налетали на того, кто послабее, и начинали более или менее игриво мять ему бока, крича во все горло:

Тот, кто опоздал к имитации избиения, становился жертвой следующего сеанса игры, который вполне мог быть более жестким. Наконец, последнего, самого злосчастного, на которого накидывались все поголовно, ждало завершение игры. Колошматя жертву, «палачи» пели хором: «Шапка кругла на четыре угла (ударение везде — на первом слоге), а на пятом клоп — по затылку хлоп!». И куплет сопровождался градом подзатыльников.

Это еще не все. Нельзя же мучить жертву ни за что ни про что бесконечно! Поэтому жертве, в качестве передышки, задавался вопрос: «Пиво, брага иль пшено?» При любом ответе находилась подходящая рифма. Например: пшено! — это дело решено! И сразу начиналось сначала: «Драки-драки-дракачи…» Конец измывательству клал обычно только звонок на урок, а после уроков — только бегство казнимого или ярость доведенного до отчаяния.

Догадываетесь, какая участь ожидала меня — вообще всех, кто был мягче характером или физически слабее в тысячах школ СССР?

В отличие от Тимирязевки и Чистополя, сильного покровителя у меня в Кузьминках не было. Спасение от неминуемой плачевной участи пришло неожиданно разом с двух сторон.

С одной стороны, все знали, что в нападении на слабых я не участвую и в «дракачи» не играю. Обычно на переменах я оставался в классе и читал какую-нибудь книжку. Читать не заданное на дом! — уже одно это походило на грань сумасшествия. Но иногда меня все же звали поиграть. Только не в «дракачи»! Когда начиналась потеха, я уходил обратно в класс. А когда раза два-три поначалу нападали на меня — получалась не игра, а драка, со всеми проистекающими разбирательствами в учительской. К этому времени я уже в достаточной степени освоил военно-морское искусство и бил из всех орудий по флагманскому кораблю противника. Иными словами, не обращая внимания на шлепки и подзатыльники «палачей», старался ударить побольнее зачинщика — по скуле, «под дых» или ногой меж ног. Естественно, получал «сдачу» всерьез, и игра оказывалась испорченной, потому что никакого удовольствия «палачи» не получали, а неприятностей потом было навалом, сколько бы синяков ни оставалось у пострадавшего.

С другой стороны, и это главное, я был для шпаны как бы «не от мира сего». Нечто вроде дервиша среди моджахедов. Или гинеколога в стаде жеребцов.

Начать с моего ярко-синего «пионерского костюма» (плод трогательной заботливости родителей). Детские штаны в обтяжку до колен, где закреплялись пуговицами. Такая же детская куцая курточка. И белая рубашка с красным пионерским галстуком. Девчоночьи чулки и туфли. Тьфу! Этот костюм был очень хорош на сцене любого клуба — до Колонного зала Дома Союзов включительно, — где дети выступали под музыку, разными словами прославляя родного и любимого товарища Сталина. Но он смотрелся, как шитый золотом мундир среди ватников стройбата. Когда 1 сентября 1938 года я стоял на плацу перед школой в рядах нескольких сотен своих коллег, то выглядел — один-единственный! — как французский маркиз XVIII века в своих штанишках-«кюлотах» среди толпы «санкюлотов» в темных брюках и куртках, как у взрослых. Все поголовно, с первого по десятый класс! Тогда еще молодежь не одевалась так гнусно, как спустя шестьдесят лет, в конце XX — начале XXI века. Но поверьте, эстетикой одежды и тогда даже отдаленно не пахло. На фоне коротких штанишек первоклассников за четыре года перед тем мой костюм еще как-то мог сойти. Но на фоне детско-подростково-молодежной одежды конца 30-х годов, очень похожей на роскошь нарядов современных зэков, это производило потрясающее впечатление!

А кончить и на этот раз приходится моей неслыханной для той среды начитанностью. Мало того, что у меня всегда можно было списать задание или попросить подсказку для ответа у доски на следующем уроке. Вдобавок можно было услышать ТАКОЕ! Со мной было интересно — вот разгадка той загадки, почему я — единственный среди мальчишек школы — остался «непрописанным» почти весь 1938/39 учебный год. К этому надо добавить поход нескольких классов нашей школы в московский Музей изящных искусств. Разговоров про этот поход ранней весной хватило почти до конца учебного года. И почти все справки по сему поводу можно было получить только у меня.

Но мир в этом мире никогда не бывает вечным. Наступил торжественный вечер окончания учебного года. Точнее, не вечер, а день, потому что тогда никаких вечеров и тем более возлияний не было даже у старшеклассников. Во всяком случае, в тех подмосковных школах, где мне довелось учиться. День моего триумфа, когда я принародно был объявлен «лучшим учеником» и даже «жемчужиной школы».

С портфелем в руке, где лежала очередная похвальная грамота и очередная наградная книга, я, радостный, готовый обнять весь мир, пересек Кузьминское шоссе, чтобы сесть на автобус в Перово (наша семья незадолго перед тем переехала из кузьминских бараков в плющевскую стройконтору). И не заметил, что час моего торжества переполнил чашу терпения ревнителей уголовных традиций советской школы.

Автобус уже шел к остановке, когда следом за мной через шоссе ринулась ватага одноклассников: человек пять-семь. И это помешало им «прописать» меня как следует. Они слишком толкались и суетились вокруг меня, чтобы каждый успел ударить. А у меня одна рука была занята портфелем, который казался дороже жизни. Но и одной правой я успел приложить пару раз главе шайке — кстати, самому доброжелательному ко мне весь учебный год. Понятно, и сам получил кое-что взамен. Но ведь они били играючи, всего лишь выполняя не ими заведенный ритуал. А я бил всерьез, так что шансы несколько уравнялись и счет оказался приблизительно 2:2 или 3:3, без серьезного ущерба для той и другой стороны. В подошедший автобус меня втаскивали пассажиры, и я еще успел с верхней подножки дать ногой по физиономии одного из рвавшихся за мной «прописчиков». Так что уехал немножко побитый, но очень довольный исходом боя, все детали которого помню до сих пор, как будто это было вчера.

То, как мы жили в 30-х годах, представлялось настолько само собой разумеющимся, что я вряд ли сообразил бы, скажем, в 1939–1940 году, что вспомнить о минувшем десятилетии. Между тем страшные 30-е отличались от по-иному страшных 40-х или 90-х не меньше, чем век XX от века XIX. И не только политическим режимом.

Задумывался ли, например, кто-нибудь, каково приходилось нашим предкам без картошки и сахара, без многих овощей, которые сегодня привычны, а тогда выглядели как сегодня авокадо или киви? Каково приходилось на одних хлебе-каше каждый день, когда деликатесами считались репа, капуста, огурцы, морковь, а кусок мяса или рыбы, моченое яблоко или ложку варенья подавали только по праздникам? Да и такое роскошное меню существовало только в состоятельных семьях, а большей частью обходились тюрей — черствым хлебом, размоченным в воде, с таким малосьедобными примесями, как мякина или лебеда. Да и то впроголодь. Иначе быть не могло, потому что урожай был «сам-треть», т. е. из каждого посаженного мешка семян вырастало лишь три новых, из которых один надо было оставить на семена, а другой уходил на подати.

В 30-х годах мы были гораздо ближе к такому положению вещей, чем к нынешним временам. Начать с того, что не было холодильников и телевизоров, без чего немыслима жизнь современного человека даже в деревне. Телевизор заменял черный крут радиорепродуктора на стене, а холодильник — кастрюля с холодной водой, чтобы оставшееся от обеда простояло до ужина. Была еще сетка за окном, которая весной и осенью тоже служила холодильником, а зимой — даже морозильником. Но летом все купленное и приготовленное должно было оказаться в тот же день либо в желудках, либо — на помойке. Не было тогда и пластиковых мешочков, в которых продукты хранятся гигиеничнее (мухи!) и дольше.

Это означало, что все подряд надо было закупать помалу — большей частью на текущий, максимум на следующий день. И стало быть почти ежедневно отстаивать часовые, а нередко и многочасовые очереди в магазинах. Очереди отнимали львиную долю времени между работой и сном. Правда, набор продуктов был скуден и почти один и тот же каждодневно: хлеб, картошка, овощи. Мясные и молочные продукты появлялись в гомеопатических дозах только по выходным, когда вся семья собиралась за почти праздничным столом, а колбаса, сыр, банка консервов — только когда приходили гости (это примерно раз в месяц-другой). Такие деликатесы составляли закуску к рюмке водки или дешевого крепленого вина для взрослых, стакана морса или — верх роскоши — ситро для детей. Все прочее — от икры до фруктов — шло на уровне рассказов об ананасах в шампанском, рябчиках с брусникой и прочих буржуйских изысках.

Надо присовокупить правду. От очередей меня до двадцати с лишним лет спасал отец и приживалки в его доме. Затем — жена, домработницы и няньки моих детей. Но и того, что доставалось время от времени, хватило, чтобы люто возненавидеть на всю жизнь само понятие «очередь». И если я вижу очередь в рай, а рядом в ад — ни одного человека, я без раздумья шагаю в любую преисподнюю…

Единственная роскошь, которая была доступна ребятишкам хотя бы раз в тогдашнюю неделю-пятидневку — это леденец («петушок на палочке»), пряник, бублик или мороженое.

Леденец зачастую доставался практически даром. Рано утром в выходной к дверям «корпуса» подъезжала подвода. Лошадью правил цыган разбойничьего вида с огромной черной бородой. Он доставал из сумки нечто вроде цветного презерватива, надувал его и затем чуть приотпускал палец. Получившийся шарик вновь съеживался до размеров помянутого резинового изделия, издавая при этом чарующий звук: «Уди-уди!». И вот такое сокровище можно было обменять на любое (любое!) старье: пачку старых газет или тряпок, надтреснутую чашку, всякую вышедшую из строя вещь домашнего обихода. А за старые, стоптанные и рваные ботинки мог набрать хоть полдюжины драгоценных «уди-уди». При этом гурман мог предпочесть леденец или ириску, а франтиха — ленточку или даже (за рваные туфли) — зеркальце.

Мы еще не знали в то время, что такие же бледнолицые бородачи именно подобным образом скупали у краснокожих в Америке и у чернокожих в Африке огромные пространства земли…

Так рождалась прославившаяся впоследствии фирм «Вторсырье».

Однако цыгана на подводе затмевал в моих глазах мороженщик, кативший перед собой тележку с большими цилиндрическими бачками, переложенными битым льдом. Мороженщик доставал один из трех круглых поршней разной величины, клал на расширенное дно поршня такую же круглую вафлю, затем ложкой намазывал поршень точно до краев (примерно на сантиметр), клал сверху еще одну вафлю и выдавливал содержимое поршнем прямо в руки счастливцу. Оставалось только облизывать содержимое с краев, насколько хватало языка, потом обкусывать вафлю и продолжать это упоительное занятие до полной пустоты в руке.

Кошмарная по сложности и коварству проблема заключалась в том, что поршней, как уже говорилось, было три, и все — разного диаметра. Маленький выдавливал лакомства ровно на 10 копеек, большой — на 20, а средний — на 15. Вот и мучайся с выбором, чтобы не прогадать. Ходили легенды, что за 20 коп. достается больше мороженого и меньше — вафли. Но были и гипотезы, согласно которым два по 10 коп. содержат столько же мороженого, плюс больше вафли. Мы еще не знали притчи о Буридановом осле, который умер от голода, выбирая между двумя одинаковыми охапками сена. Наши страдания были мучительнее: ведь «охапки»-то как раз предлагались неодинаковые!

Во второй половине 30-х годов в киосках, где продавали морс из баков (подешевле) или ситро из бутылок (подороже), появилась новинка заморского гурманства — эскимо на палочке за 40 коп., очень похожее на современное, только поменьше размерами. Но почувствуйте разницу в деньгах и попробуйте догадаться, сколько раз в году нам перепадала такая оргия.

Мое пристрастие к мороженому заглохло на долгие годы по чисто техническим причинам. О нем не слыхивали ни в Чистополе, ни в Кузьминках, ни в Плющеве, ни на Урале, ни в Москве почти до конца войны. И только когда после войны пришлось бросить курить, вновь переключился на свое любимое детское лакомство: пачка мороженого стоила тогда столько же, сколько и пачка «Беломора»: 7 руб. 50 коп. Правда, тогда и зарплаты, и цены сильно отличались от довоенных.

Из сказанного может сложиться обманчивое представление, будто жизнь москвича 30-х годов состояла только из стояния в очередях, дороги на работе и с работы, самой работы (или учебы), скудного питания и сна.

Очереди, действительно, отнимали много времени каждый день и уступали, по своему удельному весу в раскладе суток, разве только работе и сну. Да и как иначе, если без холодильников приходилось покупать скоропортящиеся продукты почти каждый день, а магазинчиков на большую московскую окраину с несколькими тысячами жителей было не десятки, как сегодня, а всего два-три? Кроме того, практически любая дешевая одежда и обувь, а также многие предметы так называемого ширпотреба — от мыла до керосина, заменявшего нынешний газ, — были всегда в отчаянном дефиците и требовали каждый раз минимум часа, а то и двух-трех, чтобы «достать», как тогда говорилось. Напомним, что тотальный дефицит всего и вся, даже когда появились холодильники, продолжался до 1992 года. И когда моя жена утверждает, что «вся ее жизнь прошла в очередях», она не так уж далека от истины.

Дорога на работу и с работы тоже, как и сегодня, отнимала часа два-три в оба конца. Конечно, Москва тех лет была крошечной по сравнению с нынешними временами и, в основном, помещалась между Пресней на западе, Марьиной рощей на севере, Лефортовым на востоке и Замоскворечьем на юге — три-четыре версты от Кремля, час ходу в любую сторону. Но, заметим, первую линию метро пустили только в 1935 г., а без метро эти 3–4 и тем более 7–8 км приходилось полчаса одолевать на битком набитом трамвае, да еще полчаса ждать его. Я не в 1935-м а в 1950-м одолевал 4,5 км от Пресни (через 500 м от моего дома начинались поля и огороды филевского совхоза) до Библиотеки Ленина у Кремля 45 минут на двух трамваях. Пока не обнаружил, что те же километры могу прошагать пешком за те же 45 минут, получая больше удовольствия. Те же 4,5 км отделяли мой дом от Академии образования почти у Ново-Девичьего монастыря. И спустя сорок лет передо мой был тот же выбор: либо 45 минут на двух троллейбусах и метро с пересадкой — либо те же 45 минут пешком по набережной Москвы-реки. И я почти всегда выбирал последнее.

Но мы несколько отвлеклись на московскую географию и забыли об еще двух важных составляющих московского быта — помимо очередей и дорог: как обстояло дело с питанием и одеждой.

Современному человеку даже с помощью кино трудно представить себе полномасштабную коммунальную кухню тех лет. Огромная комната, сплошь заставленная кухонными столами, на которых готовили, в порядке очень сложной очереди, десяток-другой домашних поварих. Основное орудие труда — керосинка или примус. Керосинка — надежнее и тише. Примус — более сложно, очень громко, но зато быстрее. Рабочая площадь каждой кулинарки — не более четверти квадратного метра. Гвалт любезной и не очень любезной беседы стольких женщин — неимоверный. Кроме того, надо поторапливаться: скоро тебя сменит другая со своей керосинкой или примусом. И надо готовить, «как все». Любая импровизация грозит обернуться весьма обидными легендами на много недель вперед. И, конечно же, боже упаси оставить что-либо без надзора хотя бы на минуту. С кого потом спрашивать об исчезнувшей кастрюле, ноже, картошке? Это когда фабрика-кухня работает в нормальном режиме. А если скандал (женщины, как известно, великие мастера разных театральных постановок без отрыва от приготовления семейного обеда)? Тогда любая баталия — просто симфонический оркестр по сравнению со светопреставлением в масштабах одной, отдельно взятой коммунальной кухни.

Выдержать такое трижды в день может только робот. Поэтому изобретались разные «щадящие» технологии. Например, в небольшой комнате рядом с кухней находился «Титан» — огромная железная бочка ведер на сорок, из которой можно было налить через краник хоть целый большой чайник кипятку. Работало ли это сооружение на керосине или на дровах — сейчас уже не помню. Возможно даже, что уже на электричестве, но это пахло роскошью. Электрические плитки появились намного позже — уже после керогазов, этакой помеси примуса и керосинки, с плюсами и минусами того и другого. При таком подспорье завтрак мог обернуться стаканом чая и бутербродом, обед проходил у родителей в институтской столовой, а у меня — в детсаде. Наконец, вечером шла готовка по полной программе, а когда я позже начал приходить из школы голодным, мне доверялось самому зажечь керосинку прямо на табурете в нашей комнате и подогреть оставшееся после вчерашнего ужина. Вариант: остатки горячего после ужина завертывались в газету и сверх того — в ватное одеяло, так что к обеду следующего дня оставались почти теплыми и вполне съедобными.

Ну, а приход гостей, как уже говорилось, означал бутерброд уже не с маслом, а с колбасой или сыром перед супом и картошкой, не говоря уже о банке консервов и прочих деликатесах. После чего к чаю вполне мог перепасть еще один бутерброд — с вареньем. Или даже целая конфета.

Помимо коммунальной кухни — и, разумеется, коммунальной же уборной на каждом этаже — существовала еще коммунальная прачечная в подвале и коммунальный чердак для сушки белья. Стирка была делом очень трудоемким, потому что стиральных порошков, не говоря уже о стиральных машинах, еще не существовало, и в распоряжении хозяйки были только корыто, стиральная доска и хозяйственное мыло. Поэтому обстирать семью на троих-четверых — это полдня тяжелейшего физического труда обычно раз в две пятидневки.

Дальше следовала менее трудоемкая, но более сложная процедура сушки на чердаке. Почему на чердаке, а не на улице? Потому что, напоминаем, старьевщик раздавал свои сокровища даже за вконец изношенные туфли — его клиенты рассчитывали каким-то чудом подновить их и вновь продать с прибылью.

Надеюсь, понятно, почему оставленная хоть на секунду любая тряпка исчезала так же бесследно, как сегодня «Мерседес» с открытыми дверцами и ключами на сиденье. Дежурили женщины на чердаке поочередно, детям такое опасное занятие не доверялось.

Повальное воровство сопровождало меня всю мою жизнь с пеленок и до вчерашнего дня, являясь одной из имманентных сущностей (неотъемлемых качеств) евразийской цивилизации. Всю свою жизнь я слышал бесконечный рассказ матери о самом ужасном событии ее жизни: как ночью в общем вагоне поезда она спала со своим грудным ребенком — мною — на своем же собственном пальто (постельное белье в общих вагонах представлялось буржуйской роскошью).

Это был единственный способ избежать опасности лишиться самой ценной в ее багаже и гардеробе вещи. Тем не менее вор в полной темноте одним рывком выдернул из-под нее пальто — и был таков.

Человек в такой ситуации оказывается распластанным на полу между нижними полками. Кошка с такой высоты падает на четыре ноги. Мать, как и кошка, инстинктивно падает так, чтобы ее детеныш оказался не под ней, а на ней. И радуется, что так счастливо все обошлось. Черт с ним, с пальто: ребенок остался жив!

А вчера (75 лет спустя) в кабинете стоматолога обнаружилось, что оставленные на минуту без присмотра инструменты украдены кем-то из коллег (между прочим, у каждого доход — от пяти до десяти тысяч долларов в месяц, в сто раз больше стоимости украденного).

Практически почти каждый день у кого-нибудь из близких и знакомых (не исключая и себя тоже) — вытащили кошелек, перчатки, зонтик, ограбили квартиру, дачу, угнали машину, и хорошо еще, если не избили до полусмерти, как одного из моих коллег, или до смерти, как совсем недавно другого.

Только что вернулся с очередной ежедневной прогулки по Царицынскому парку. Кто-то украл одну из решеток водостока перед въездом на Большой мост через овраг. Наверное, приспособил ноги вытирать перед своим домиком на садовом участке. Или куда-нибудь на могилку родителям. Или просто в угол прихожей поставил. Про запас. На всякий случай. Ну, как не взять, раз не приварено, раз, как говорится, плохо лежит?

Можно ли сожалеть о том, что такая цивилизация скоро исчезнет с лица земли? У меня на этот вопрос нет однозначного ответа.

…Сушкой мытарства не ограничивалось. Высушенное предстояло гладить и штопать-чинить. Без конца чинили не только ботинки. Чулки-носки штопали до тех пор, пока штопка не заменяла первооснову почти целиком, и попытка воткнуть иголку еще раз вела к расползанию всей конструкции. Жена, как Чарли Чаплин в кинофильме «Новые времена», продолжает по инерции заниматься этим делом по сей день — под дружный смех подрастающего поколения, таких занятий уже не знающего и не понимающего.

Существовала и еще одна область быта, но уже на грани с досугом — это баня. В корыте дома меня последний раз искупали четырехлетиям только по приезде в Москву. А дальше несколько лет дважды в месяц совершался ритуал. Мы с отцом отправлялись на трамвае в Селезневские бани, которые я помню в деталях и всегда мысленно кланяюсь, проезжая мимо. Это было как праздник, хотя сегодня, честно говоря, никакого праздника в таком занятии не вижу.

Для начала надо было отстоять очередь (и тут — тоже) на место в раздевалке. Потом договориться с банщиком за особую мзду, чтобы он последил за одеждой, пока мы моемся. Интерес вызывала только процедура самовзвешивания, но любые килограммы ничего не добавляли к моему миропониманию. Потом начинались поиски шайки (двух шаек) и словесная перепалка с наглецами, которые захватывали две шайки, чтобы с одной мыться, а в другой нежить свои нижние конечности. Наконец, отец отдраивал меня, как палубу на корабле, что тоже никакого удовольствия не доставляло. Финишем был поход в парную, но он меня не привлекал — и не привлекает до сего дня. Я предпочитал возможно скорее улизнуть под душ — там, постепенно сбавляя градусы, получал первый настоящий кайф. А затем удовольствия шли по нарастающей. Во-первых, отец разрешал себе побаловаться кружкой пива (я попробовал — отвратительно — и равнодушен к любому пиву до сих пор), и справедливость требовала компенсировать меня стаканом морса или — верх наслаждения — крем-соды, оставшейся ностальгическим напитком. Иногда перепадало и еще что-нибудь из кондитерского цеха.

Во-вторых, дома ложился в свежие хрустящие простыни, пахнувшие какой-то травой. И это тоже ощущалось как роскошь для души и тела.

И только консервативная мать предпочитала обходиться дома корытом, тазом и двумя-тремя кастрюлями горячей воды, как это вынужден сегодня делать и я (правда, уже в ванне), когда летом отключают на время горячую воду. Она заявляла, что общественная баня вызывает у нее брезгливость к грязным чужим телам, да еще не всегда ведущим себя достаточно гигиенично. Сама того не подозревая, она закладывала в меня генетический груз: в общественной бане я не был более полувека — как только добрался до ванны в отдельной квартире.

Когда мы вернулись в Подмосковье осенью 1938 года, отец был уже не студентом, а служащим и мог позволить себе баню уже не за двугривенный, а вдвое дороже. И начались наши периодические походы в знаменитые «Сандуны», снящиеся доселе. Это, конечно, было классом выше. Начиная с отдельной кабинки для раздевания на чистых простынях и кончая «Душем Шарко», который обдавал со всех сторон струями воды разного напора и разной температуры (парная меня по-прежнему не интересовала). Но особое восхищение вызывал бассейн с темно зеленой водой и с мраморными ступенями в духе античности, виденной на картинках Я к тому времени уже научился плавать, и из воды меня приходилось вытаскивать угрозами. Попасть из грязи барака и нечистот общественной уличной уборной в мраморный дворец римского императора — это ли не чудо?

Удовольствие осложнялось только одним обстоятельством. Со стороны, противоположной ступеням в воду, приготовилась к прыжку большая, в человеческий рост, мраморная пловчиха. Почему бы банщикам не поставить ее в женский бассейн, а тут заменить таким же мраморным парнем, к которому я был бы совершенно равнодушен? Пловчиха была, как полагается, в купальнике тех времен — ближе к пальто, чем к бикини. И в ее позе не было ничего сладострастного — чистый спорт. Словом, вариант пресловутой «девушки с веслом». Но ведь мне тогда и не надо было ничего эротического. Достаточно того, что она была ЖЕНЩИНОЙ. Поэтому я вынужден был плыть в одну сторону на спине, а в другую — брассом. Чтобы только не видеть ее. Хорошо еще, что в бассейне редко появлялся кто-нибудь еще — тогда это удовольствие еще не находило понимания в широких слоях населения, традиционно предпочитавшего парную и еще не слыхавшего о сауне с последующим купаньем в проруби.

А дальше сработала материна генетика. Оказавшись летом 1941 года в Саранске, я решительно предпочел общественной бане индивидуальный душ. И не изменил этому предпочтению до конца 40-х, пока не встал под душ в ванной отдельной квартиры. Все остальное — включая экзотическую сауну — приемлю только компании ради.

Из рассказанного выше нетрудно видеть, что мой личный досуг состоял в основном из игр и чтения, причем трудно сказать, на что шло больше времени. В свою очередь, из игр львиную долю времени занимали виртуальные «сражения» армий из пуговиц и кнопок на столе или на полу. И лишь сравнительно немного — игры на улице со сверстниками. А из чтения — основное время уходило на книги запоем, одну за другой. И относительно немного на детские журналы (это всего лишь вечер-другой в месяц) и на «Пионерскую правду» (сколько помню, она выходила тогда два-три раза в неделю и прочитывалась от корки до корки за полчаса-час).

Но ведь существовал еще и общественный досуг. Тут я мало чем отличался от нормальных членов советского общества 30-х годов.

На первом месте, конечно же, шло кино. Ленин недаром назвал его еще за полтора десятка лет перед тем «важнейшим из искусств». К середине 30-х годов оно взошло на пик своего развития, с которого стало скатываться лишь тридцать лет спустя, и нам еще предстоит особо поговорить об этой драме данной разновидности искусства. Первые фильмы, увиденные мною в начале 30-х на простыне, повешенной в проулке между избами в Ладе и в клубном зале «Московского корпуса», были еще немыми. Киномеханик вручную крутил ручку проектора, лента без конца обрывалась, а смена «частей» пленки представляла сложную процедуру, требовавшую перерыва минимум на пять минут. В Ладе это был фильм на какой-то кавказский абрекско-джигитский сюжет, а в Москве даже целая мопассановская «Пышка». Она запомнилась главным образом тем, что детей на нее почему-то не пускали, хотя, по сравнению с современным кинематографом, это было воплощенное целомудрие. Поэтому надо было приоткрывать дверь зала и в темноте ползком пролезать между стульями, чтобы невидимым забиться подальше в угол. Не скажу, чтобы видимость при этом была хоть в какой-то мере видимостью, но зато романтичность запретного плода (при угрозе быть выдворенным из этого рая за шиворот и с подзатыльниками) вполне оправдывала риск культурного мероприятия.

Впервые я узнал, на что способно Настоящее Искусство, какой катарсис (очищение, возвышение духа) может дать не только книга, когда отец повел меня в давно не существующее с тех пор здание кинотеатра на углу Пушкинской площади и улицы Горького на знаменитого «Чапаева». Мне жаль последующие поколения, которые уже не способны воспринимать подобные зрелища. Буквально несколько кадров вводных эпизодов — и ты (не только ребенок!) оказывался на фронте Гражданской войны. Психологически полностью перевоплощался в один из персонажей рядом с героями фильма. И перед тобой открывались пустые холмы, за которыми издали слышалась глухая барабанная дробь. А затем появлялось что-то темное со знаменем впереди. «Психическая атака»! И ты целую минуту был на волосок от смерти: на тебя неотвратимо шел враг со штыком наперевес. Все остальное воспринималось, как твое личное спасение. И когда Чапаев тонул в Урале-реке под всплесками пуль от пулеметной очереди с крутого берега — потрясение всего зала было таково, что если бы было физически возможно, все как один кинулись бы грудью на его защиту. И, что самое удивительное, это потрясение, постепенно угасая, растягивалось на несколько недель.

Примерно такой же эффект давал позже кинофильм «Мы из Кронштадта». Несколько вводных эпизодов — белогвардейцы штыками теснят пленных красных матросов с камнями на шее к обрыву над морем (среди них один юнга — твой сверстник) и сбрасывают их в пучину одного за другим. И ты автоматически оказываешься в окопе среди красноармейцев, на которых неотвратимо надвигаются белые цепи. Обороняющиеся гибнул от пуль наступающих один за другим И с каждым погибшим уходит частичка твоей собственной жизни. И когда до окончательной гибели остаются считанные секунды — внезапно в тылу атакующих появляется красный десант из Кронштадта. В зале зажигался свет, и не было ни одного зрителя — не только из детей и женщин, но даже из мужчин в военной форме или со зверскими бандитскими физиономиями — у которого не было бы от потрясения слез на глазах.

Я потом месяцами обыгрывал эти и похожие на них фильмы в своих виртуальных «сражениях» на столе или на полу. И эти же фильмы воспитали целое поколение — десятки миллионов людей! — которые спустя несколько лет шли в штыки на пулеметы или гранатами отбивались от танков. Не только, конечно, потому, что десятки раз смотрели такие фильмы. Но и потому — тоже.

Был и еще один вариант кинопотрясения — кинокомедия. Здесь катарсис иной, но именно «возвышение духа», а не «наркотический эффект» современных зрелищ. «Веселые ребята», «Цирк», «Волга-Волга», позже импортный «Большой вальс» — все это смотрела буквально вся страна, многие по нескольку раз, некоторые десятки раз. И это тоже на несколько недель очеловечивало тех, кого сегодня такими же способами озверяют.

Сегодня даже в кинотеатр ходить не надо. Практически каждый день — на телеэкране первоклассные голливудские боевики, комедии, мелодрамы (включая «эротику»). Сделано настолько профессионально, что лучше просто быть не может. Наша отечественная «чернуха» и «порнуха» смотрится на этом фоне постыдно жалко. Что неудивительно: мы тщетно пытаемся копейкой перешибить доллар. Точнее, миллионом рублей — сотни миллионов долларов. Но смотреть ни то ни другое больше не хочется. Надоело. Опостылело. Обрыдло. Может быть, потому что одной ногой — уже в гробу? Или воспитан на одном — поэтому не принимаю друтое?

Театр 30-х годов, еще не задавленный до конца Сталиным уже к концу этого десятилетия, не мог произвести на ребенка-подростка такого же впечатления, как кино. Конечно, много раз был на детских спектаклях. Но разве мог хоть один из них сравниться по впечатлению хотя бы с уже упоминавшимся фильмом «Золотой ключик»? (Не говоря уже о «Чапаеве» или «Волге-Волге».) Поэтому в памяти остались лишь отдельные сцены.

Но был и еще один театр в моей жизни. Не только в моей — всего советского народа. Тогда праздниками не особенно баловали. Новый год и тем более елка считались религиозными пережитками. Равно, как и воскресенье. Его заменял шестой день пятидневки — выходной. А уж о Старом Новом годе или о восточном календаре даже не помышляли. 23 февраля и 8 марта являлись всего лишь торжественными датами, такими же, как день Парижской Коммуны и прочие коммунистические изыски. Торжественное собрание вечером — пожалуйста. Даже с концертом, если получается. А днем изволь трудиться, как обычно. И 1 сентября — никаких торжественных линеек, никаких цветов — как бы символов будущих взяток учителям. 8.30 утра — первый урок. «Сегодня проходим…» — и летних каникул как не бывало. Зимние каникулы оставались, но до осенних и весенних еще не додумались.

Но существовали четыре дня в году, к которым месяц готовились и месяц потом обсуждали. Это — 1–2 мая и 7–8 ноября. В детсадах и школах накануне этих дат вместо одного из уроков проводился «утренник» — хорошо срежиссированный самодеятельный концерт. В прочих учреждениях — торжественный вечер с художественной частью. Но главное действо начиналось рано утром 1 мая и 7 ноября. На автобусах «представителей трудящихся» Тимирязевки свозили куда-то далеко за Савеловский вокзал, откуда пешком в многотысячных колоннах демонстрантов надо было несколько километров двигаться к Красной площади и потом возвращаться обратно тем же порядком.

Наверное, отец брал меня с собой не на все демонстрации. Но у меня такое впечатление, что, начиная с 1 мая 1931 года четырехлетним карапузом на плечах отца и кончая 1 хая 1937 года десятилетним пионером в красном галстуке рядом с коммунистом-отцом, я не пропустил ни одной майской и ноябрьской демонстрации.

Весь день с раннего утра до вечера посвящался десяти минутам прохождения по Красной площади. Я говорил выше о своем атеизме, о своем убеждении с четырехлетнего возраста: «А бога нет!». Бог был. Живой. На трибуне мавзолея Ленина. В центре своих апостолов. Глаза напряженно искали невзрачную маленькую фигурку в сером. А сердце билось так, словно идешь на свидание с любимой девушкой. И голова шла крутом, будто она шептала тебе «да!». Вот это и есть искусственно и искусно сработанная харизма, которая цементировала советское общество четверть века, привела к сотням, если не тысячам человеческих жертвоприношений на похоронах Сталина и существует по сию пору для целой трети россиян. Для одних — как ностальгия по прошлому. Для других — как знамя протеста против очередной шайки разбойников, дорвавшихся до власти и денег.

Для меня этот театр был намного важнее всех остальных учреждений культуры. Он с четырех и до почти тридцати лет делал меня фанатиком-сталинистом, как Коран — моджахеда. И в четыре года и в двадцать девять — до самого XX съезда КПСС в январе 1956 года — я в самом буквальном смысле слова готов был отдать свою жизнь за Сталина. Пожертвовать своей жизнью, чтобы он восстал из гроба после смерти. Заслонить своей грудью, если бы на него покушались. И, конечно же, верил каждому его слову, как любой сектант — главе своей секты. Без этого просто не понять моей жизни с выхода в коридор «Московского корпуса» весной 1931 года и до открытия своей «футурологии» весной 1956 года.

Небольшое отступление. Данте изображал в своем «Аду» грешников с головами, вывороченными лицом назад. Именно такими предстали все без исключения правители европейских держав в 1938 году, накануне Второй мировой войны. Все английские и французские министры, а также Гитлер, Муссолини и Сталин были уверены, что в случае начала новой крупномасштабной войны предстоит простое повторение Первой мировой. И на сколько бы километров ни продвинулись немцы вглубь России и Франции — их ждут ряды окопов, в которых они завязнут при любом количестве таранных танков. Только этим можно объяснить поведение французского правительства в 1939 г. и Сталина в 1941-м. Да, наверное, до 1938 г. и сам Гитлер думал схоже.

Но вот в 1937 г. вышла книга немецкого генерала Гудериана «Внимание — танки!». Генерал предлагал сумасшедшую авантюру: пустить крупные танковые колонны без поддержки пехоты по дорогам вглубь расположения войск противника. Казалось бы, самоубийство: кончится топливо, танки будут окружены и сожжены. Однако генерал настаивал: прежде, чем кончится топливо, войска противника будут полностью дезорганизованы, и пехоте придется лишь добивать мечущихся в панике людей. К 1938 году Гудериан сумел убедить в своей правоте немецкий генеральный штаб и самого Гитлера.

Уточним, что в 1940 г. одна из книг Гудериана была переведена на русский язык, и у стратегов Сталина было достаточно времени, чтобы сделать необходимые выводы. Собственно, те из них, у кого образование было выше начального и кто не попал под каток Большого Террора, такие выводы сделали. Они предложили отвести Красную Армию в укрепленные районы по старой (до 1939 г.) границе по линии западнее Минск — Киев, поставить танки и самолеты в укрытия, чтобы их не разбомбили в первый же день войны самолеты противника, а между старой и новой границей оставить лишь прикрытие из подразделений НКВД, заминировав все дороги и мосты. Тогда немцам, при любом их напоре потребовалось бы немало дней, чтобы добраться до старой границы, где их ждала бы готовая к отпору примерно равная по силе сила. Иными словами, предлагалось битву на Курской дуге провести не под Курском, а под Минском и Киевом И в июле не 43-го, а 41-го…

Но разве генералам и их будущему генералиссимусу достаточно года, чтобы прочитать книгу о том, что именно их ожидает, уже не на немецком, а на русском языке?

Гитлеру доложили, что Большой Террор выкосил в Красной Армии почти все мыслящее самостоятельно, что командование осталось на уровне ефрейторско-фельдфебельского, что 5-миллионная армия беспечно выставлена к новой границе и бездумно поставлена под удар, которым можно полностью ликвидировать ее за считанные дни. Забегая вперед, добавим, что именно так оно и произошло за считанные недели июня — июля 1941 г. и что если бы Гитлер по чисто политическим соображениям не застрял под Одессой, Севастополем, Ленинградом и Москвой, а прорвался бы к Сталинграду осенью не 1942-го, а 1941-го, лишив наши танки и самолеты бакинской нефти, то, наверное, разговоры компании подростков в октябре-ноябре 1942 г. на далеком Урале о необходимости уходить в партизаны, если немцы доберутся до Урала, оказались бы вовсе не такими уж риторически беспочвенными…

Но мы говорим об июне 1941 года и пытаемся понять поведение взрослых людей в те дни глазами 14-летнего подростка.

Перелистываю школьный дневник 7-го «Г» класса 5-й школы города Перово. Последние страницы. 20 мая 1941 года — экзамен (он тогда назывался «испытание») по русскому письменному. 22-го — русский устный. 24-го — география. 26-го — Конституция СССР. 29-го — алгебра письменная. 31-го — физика. 3-го июня — зоология. 5-го июня — геометрия. Все. Восемь экзаменов — все «отл». Пятнадцать годовых отметок — все «отл», кроме физкультуры, которая «хор», но которая и тогда, и сегодня «не считается». Резолюция, именуемая «Итоги года»: «Окончил семь классов НА ОТЛИЧНО». Это означало Похвальную грамоту и право поступления вне конкурса и без дополнительных испытаний в любое среднее специальное учебное заведение (в том числе в военную спецшколу), либо в 8-й класс.

Формула «Окончил» вместо формулы «Переведен в следующий класс» в предыдущих школьных дневниках означала, что со школой было покончено. Напомним, что даже всеобщее неполное среднее образование было достигнуто лишь через 15 лет, в середине 50-х. Поэтому мы, почти двести подростков в четырех седьмых классах, составляли самую высокообразованную элиту среди сверстников Плющева и его окрестностей. Многие в 12–14 лет уже помогали матери по хозяйству, учились какому-то ремеслу, а то и ходили в подручных у отца. Из 45 учеников 7-го класса «Г» 5-й перовской школы лишь один мужского пола и несколько — женского собирались в 8-й класс: из четырех седьмых намеревались сформировать лишь один восьмой, да и тот с привлечением желающих из выпускников соседних школ, причем вовсе не такой многочисленный. Остальные (в том числе и я) шли в техникумы, разные училища, учениками на производство или теперь уже полностью помогать матери по хозяйству в ожидании недалекой свадьбы.

Несколько дней ушло на праздничные торжества по случаю окончания школы. Включая, как водится по сию пору, торжественное собрание (но еще без каких бы то ни было «вечеров» — тем более со спиртным), коллективное фотографирование, оформление и торжественное вручение соответствующих документов (еще одно мероприятие).

Значит, с заявлением о приеме и с необходимыми документами я добрался до 1-й Московской специальной военно-морской школы не раньше 10–15 июня. В том, что я буду принят, ни малейших сомнений у меня не возникало до той секунды, пока не открыл массивную дверь свежеиспеченного школьного здания. Ведь я был круглым отличником — причем настоящим, потому что репетиторства в его нынешнем виде тогда еще не существовало — и в школе по физкультуре значился «практически здоровым». Но уже в вестибюле дрогнуло сердце: все помещение было битком набито весьма импозантными папашами и мамашами со своими отпрысками. Напомним, что тогда военная карьера была самой престижной и оставляла далеко позади все остальные жизненные пути, включая даже искусство и не говоря о такой смехотворной стезе, как наука. Вообразите себе сегодня, в начале XXI века, что в помещении той же школы открыли бесплатные подготовительные курсы в Гарвардский университет даже для не знающих ни слова по-английски. И выдают наличными по 25 тысяч долларов каждому желающему на такие курсы поступить. Представляете, какая бы там моментально собралась публика и какие папаши с мамашами стали бы проталкивать своих чад подальше от родной страны? Таких, как я, одиноких провинциалов из какого-то там далекого тьмутараканьего Перова ли, Чутуева ли — безразлично, было раз-два и обчелся.

Тем не менее, я не пал духом, отстоял положенную очередь и сдал документы канцелярской девушке, которая, взглянув на них, назначила день и час предварительного собеседования, по итогам которого счастливец, если ему повезло, направлялся на медосмотр, и если ему повезло вторично, проходил завершающую фазу процедуры прием.

Как ни удивительно, предварительное собеседование помню весьма смутно, хотя надо полагать, оно было не менее триумфальным, чем такое же десять лет спустя, при поступлении в аспирантуру по военной истории в Академию наук СССР. Ведь мало кто из семиклассников мог похвастаться, что выучил почти наизусть книжки про военно-морской флот и артиллерию, уйму статей из «Малой советской энциклопедии» и всю до буковки военную историю в рамках курса неполной средней школы. Помню только нескольких дядей в военной форме, а вот что они спрашивали и что я отвечал — покрыто мраком: наверное, слишком волновался. Но думаю, что выглядел Пушкиным на выпуске из лицея. Только тот говорил стихами, а я, с тем же пафосом, — прозой. Как бы то ни было, то, что собеседование прошло успешно, подтверждалось направлением на медосмотр, чего был удостоен далеко не каждый.

Медосмотр занял еще дня два, потому что врачей было несколько, и к каждому — очередь. Но в пятницу 20 июня предпоследний врач был успешно пройден, оставалось сбегать в субботу с утра к глазнику в поликлинике неподалеку (остальные врачи принимали прямо в пустых школьных классах) — и в понедельник 23 июня можно было ждать финала того спектакля, который решал судьбу моей жизни.

К глазнику я попал впервые в жизни, так как на зрение дотоле не жаловался. Мне казалось, что оно у меня такое же, как и у всех нормальных людей, кроме несчастных очкариков, которым сочувствовал, но к которым себя не имел никаких оснований относить. И впервые в жизни увидел таблицу с буквами убывающей величины налево и закорючками тоже по убывающей направо. Мне велели зажмурить один глаз и прочитать верхнюю строчку. Это получилось блестяще. Следующая тоже прошла на ура. А вот на третьей или четвертой я споткнулся и начал фантазировать. Тогда мне надели дужки от очков, закрыли один глаз черным кружочком и начали вставлять разные стеклышки к другому. Через несколько минут был вынесен приговор: близорукость минус 2,5 диоптрии, плюс астигматизм. Мне выписали соответствующую бумажку, и я вернулся с ней в канцелярию, рассчитывая, что на такую мелочь не обратят внимания. Но там мне, вместо направления на заключительное собеседование, выдали обратно сданные документы и пожелали успеха на каком-нибудь другом трудовом поприще, где очки лишь украшают труженика.

Как во сне возвращался я домой, все еще не веря, что жизнь кончена, потому что жить было больше не для чего. Я возвращался домой с одной мечтой: заснуть — и больше не просыпаться.

Я пришел в себя только проснувшись утром на следующий день.

Поскольку было воскресенье, мы с родителями позволили себе понежиться в постелях до восьми утра. Обычно отец вставал в шесть, мать провожала его на завод к восьми, а меня поднимала в семь, чтобы я отправлялся к тому же времени в школу. Открыв глаза и убедившись, что родители тоже проснулись и тихонько разговаривали в своем закутке: я произнес роковые слова:

— Хорошо, если бы началась война!

(Заметим в скобках, что война шла уже целых четыре часа, что четыре часа назад немцы уже бомбили Киев и другие советские города и что еще через четыре часа о войне узнает только что просыпающаяся воскресная Москва).

Дальнейшая трагедия разыгралась в процессе одевания, уборки постели и готовки завтрака. Отец осведомился, не спятил ли я с ума и понимаю ли, какую беду накликаю не только на свою голову. Я как можно более доступно для такой аудитории, как родительская, разъяснил, что именно имею в виду. Напомнил, как рассказывал, что в вестибюле спецшколы видел толпу высокопоставленных папаш и мамаш с их отпрысками. Если бы началась война, чадолюбивые родители безусловно забрали бы своих выкормышей по домам, появилась бы уйма свободных вакансий, на которые столь же свободно можно было бы пройти даже с каким-то паршивым астигматизмом.

Кроме того, я слышал, что в таких случаях курс обучения обычно сокращают, а потери на фронте позволяют быстро продвигаться в чинах, до адмиральских включительно (мы еще в школе не проходили Грибоедова, и я не знал, что схожего мнения придерживался более чем за столетие до меня некий полковник Скалозуб, которому «только бы досталось в генералы», гори все остальное синим пламенем).

Отец, как с нам нередко бывало, начал горячиться. Он на все более повышенных тонах прочитал мне краткую лекцию о том, что война — это не дуэль «твоих идиотских мушкетеров», а голод, окопы с грязью и вшами, страдания миллионов людей. Я в то время еще не знал крылатого латинского изречения: пусть погибнет мир — лишь бы восторжествовала справедливость. Но сумел самолично сочинить нечто подобное, только заменил «справедливость» — «доблестью». И не понял, почему вдруг отец взъярился так, как с ним до этого никогда еще не бывало. Он схватил меня за шиворот и в самом буквальном смысле, как котенка, вышвырнул за дверь в коридор. Такого унижения я еще в жизни не испытывал, поэтому гордо покинул родительский дом, крикнул матери в открытое окно, что уезжаю на выставку в Сокольники и отправился на другой конец стройконторы к своему другу.

Материнское сердце крикнуло мне в ответ, чтобы я сначала позавтракал, но я проигнорировал такое проявление милосердия, решив, назло родителям, умереть с голода. Мне было легко принять такое решение, потому что в кармане у меня бренчала куча мелочи, выданной на билет туда-обратно, на выставку и на пирование там.

Мы с другом пошли на электричку, доехали до Казанского вокзала, пересели на метро, доехали до Сокольников, встали в очередь на выставку и вроде бы весело чирикали о разных своих делах. А на самом деле я мысленно переживал страшную месть обидевшим меня родителям (хотя тать формально держала нейтралитет, но было ясно, что она целиком — на стороне отца, иначе между ними начался бы обычный скандал). Месть была действительно страшнее некуда и почти каждый из нас переживал ее в детстве. Это был мысленный фильм ужасов под заглавием «Вот умру я, умру я. Похоронят меня. И никто не узнает, где могилка моя». Вот тогда они, родители, поплачут, вот тогда пожалеют, что так нещадно обошлись с несостоявшимся адмиралиссимусом! Впрочем все это достаточно ярко описано Марком Твеном в повествованиях о его детстве.

Выставка заставила забыть и про отчаяние и про обиду. Мой друг был равнодушен к военщине, но какой же мальчишка может остаться равнодушным к винтовкам-саблям? Что же касается меня, то вообразите себе Рембрандта, которого проводят по залам Лувра и Эрмитажа. Или Моцарта, попавшего на хит-парад шлягеров XX века. То есть, все сокровища мирового искусства меркли по сравнению со стендами, на которых было развешано оружие врагов. Особенно поразил меня своей обворожительной красотой польский морской кортик с рукояткой из якобы слоновой кости рядом с якобы золотыми ножнами. На секунду больно кольнула мысль о том, что не видать мне такого, увы, на своем веку и боку. Так поражает воображение сказочной красоты женщина, хотя ты знаешь, что она не только никогда не будет твоей женой, но даже не заметит в толпе поклонников. Ну, и что? Мне до сих пор радует глаз увешанный саблями-кинжалами ковер в гостиной, хотя заведомо некого колоть-рубить ими. И высшие ордена Российской империи на книжной полке в кабинете, хотя наградить меня ими могуч только во сне.

Мы, наверное, дважды, если не трижды обошли стенды и продолжали бы это занятие до вечера, если бы не проголодались. Поэтому пришлось двинуться к выходу, хватить по стакану газировки, закусить мороженым и не помню чем еще. А затем погрузились в метро и вышли на платформу Казанского вокзала дожидаться электричку в Плющево. Был ровно полдень. Вот тут-то и началось…

Радиорепродуктор на перроне вместо объявления об очередной электричке объявил о чрезвычайном выступлении предсовнаркома Молотова. Война! Та самая, о которой я мечтал четыре часа назад. Но вместо радости (в победе не было сомнений) навалилась тревога: как меня теперь встретят дома? Тревога нарастала по мере приближения к дому. Черт с ней, с Германией, — ее разгромят через несколько дней. А меня — с минуты на минуту. Вспомнил разъяренное лицо отца, когда он вышвыривал меня за дверь. Что теперь? Не пустит больше никогда на порог или запорет до смерти?

Друг отправился к себе домой, а я сел вне видимости родительских окон и стал размышлять о своем личном будущем. Проще всего было бы утопиться. Но для этого надо было бежать версты полторы к Кусковскому пруду. Кроме того, такой выход из положения в те годы просто не приходил в голову. А иных вариантов, хоть убей, не прорисовывалось.

Фортуна улыбнулась мне в форме полковника Красной армии с четырьмя «шпалами» в петлицах, который быстрым шагом шел со станции к нашему дому. Это был для меня «дядя Петя», а вообще-то Петр Павлович С., давний и самый закадычный друг отца еще с саратовского «комвуза» начала 20-х годов. Он сделал карьеру намного успешнее, чем отец, работал инструктором ЦК ВКП(б) — большего живого начальства я и представить себе тогда не мог — а вот теперь, еще до выступления Молотова по радио, поспешил к нам, чтобы проститься со своим лучшим другом перед командировкой — куда, он сам еще не знал. Даже ангел с крылышками не мог бы выглядеть моим спасителем больше, чем он! Я знал, что теперь родителям будет не до меня. И, держась на всякий случай возможно более незаметно за спиной гостя, проскользнул в отчий дом.

Родителям, действительно, было не до меня. Пока мать молниеносно собирала на стол, мужчины начали обсуждать сложившуюся ситуацию. На 99 % я, конечно, не понимал, какую именно. Но кое-что доходило до сознания. Во-первых, кто-то проворонил нападение и нас застали врасплох. Значит, «полетят головы» (это было понятно даже мне, 14-летнему). Во-вторых, победоносного наступления сразу никак не получится, как об этом трезвонили раньше. Предстоит несколько недель или даже месяцев обороны, будет много жертв, прежде чем перейдем в контрнаступление. Что перейдем — нет сомнений, потому что числом танков, самолетов, штыков и сабель превосходим противника (что это превосходство будет стремительно таять — собеседникам было еще невдомек). Не исключено, что враг дойдет до «старой границы» — чудь ли не Минска и Киева — дальше этого рубежа не пускал самый мрачный пессимизм. Но потом все будет хорошо — в этом у обоих не было никаких сомнений — только вот что значило «потом»?!

Наконец, в-третьих, раз война в худшем случае дойдет только до «старой границы» — можно не беспокоиться и отправлять Игоря, как задумано, в Ладу, а потом, по возвращения — в восьмой масс.

Ну, раз уж полковник Красной Армян, инструктор ЦК уверен, что никакой катастрофы не будет — можно ехать, жить, спать спокойно. Забегая вперед, следует добавить, что в точно такой же уверенности пребывала месяца два-три вся страна. За исключением, разумеется, тех западных городов и сел, по которым стремительно двигались на восток немецкие танки.

За первую неделю войны произошло всего лишь два запомнившихся события.

Одно из них произошло через несколько дней. Часа в два ночи, еще затемно, я проснулся от далекого воя сирен и отдаленных хлопков-выстрелов зениток. Как потом выяснилось, это была всего лишь учебная тревога: первые немецкие налеты на Москву состоялись через месяц, когда я был в деревне, далеко от этих мест.

На второй или третий день войны пришло распоряжение: всем рыть укрытия от бомбежек. И мы всем двором — прежде всего, конечно же мы, подростки — за два дня отрыли большую «щель»: этакий окоп двух с лишним метров глубиной, метра полтора шириной и метров десять длиной. Теоретически в ней могло отсидеться при бомбежке все народонаселение дома: более двадцати человек. Окоп обшили досками, накрыли бревнами и завалили землей, сделали лесенку «вниз» и в одну из ночей, в порядке учебной тревоги, все жильцы час или два отсиживались там на специально устроенных узких нарах.

Второе событие произошло во второй половине недели и получилось очень сложным. Пришло другое, и последнее за мое пребывание в Москве, распоряжение: всему населению немедленно сдать свои радиоприемники в специальные централизованные хранилища. Под угрозой самых страшных кар. Распоряжение было непонятным: ведь все ждали победных реляций с фронта и чему тут мог помешать приемник? Но вот угроза кар была еще как понятна. У нас во всем доме был один-единственный радиоприемник: как раз в семье моего друга, с которым мы ходили 22 июня на выставку в Сокольники — у всех остальных висели на стене черные крути репродукторов, которые почему-то сдавать не требовалось. И мы с другом отправились в оранжерею Дворцового парка Кускова, чтобы принести квитанцию о сдаче аппарата. Это только потом стало ясным, что приемник в те дни мог быть самым убийственным оружием фашистов: если бы население услышало не то, что передавала на репродукторы официальная радиостанция имени Коминтерна, а про действительное положение вещей — массовая паника в Москве началась бы не в октябре 1941-го, а самое позднее, в июле.

Приемники замолчали, обстановка днем к востоку от Москвы была самая мирная, и родители разрешили нам после сдачи приемника сходить искупаться на Кусковский или Косинский пруд — по нашему выбору. Иными словами, нам выдали увольнительную почти до вечера — несколько драгоценных часов. Я приношу посмертную благодарность своему другу Вале Р. за то. что он разделил эти часы со мной. Точнее, пошел на авантюру, которая касалась только меня одного.

Сдав приемник и получив квитанцию, мы пошли не на пруд, а на электричку. И через полчаса были в Москве, а еще через четверть часа — на Красносельской, в 1-й Московской военно-морской спецшколе. Мне хотелось посмотреть, как там с вакансиями в связи с началом войны. Не окажусь ли я единственным желающим — и как минимум сразу старшиной второй статьи?

В тайной надежде на это я тайно прихватил еще раз свои вступительные документы. Увы, в то, что война кончится через несколько дней нашей блистательной победой, верил тогда не только я один. Вестибюль был все так же полон радостными папашами и мамашами с их отпрысками, уже принятыми в спецшколу и еще не принятыми, но в надежде быть принятыми. Я прошел в канцелярию. На месте бывшей там девушки сидел военный. Сказал ему, что хотел бы попытаться снова пройти собеседование, ни словом не упомянув об изменившейся обстановке. Он взглянул на документы, спросил, за что получил отвод. После честного признания в близорукости, вынес вердикт, который цитирую по памяти слово в слово: тебе, парень, в армии никогда не быть; выкинь ее из головы.

Первая половина вердикта оказалась пророческой. Вторая — нереальной: как можно выкинуть из головы существо, которое любишь больше жизни…

Последнее из запомнившихся в Москве событий — уже перед отъездом в Ладу — выступление в начале июля по радио родного и любимого живого бога: товарища Сталина. Удивил не столько пафос выступления (к чему такая патетика, если идет, согласно сообщениям по радио и в газетах, самая обыкновенная оборона от внезапно напавшего врага, после чего начнется — не может не начаться — самое обыкновенное наступление, вплоть до Берлина и полной победы?), сколько явно слышное лязганье зубов вождя о край стакана с водой. Простудился, что ли? Лихорадка? Озноб? Жар?

И на озере Хасан в 1938 году сначала была такая же оборона. А потом победоносное наступление. И на реке Халхин-Гол в 1939-м — все то же самое. Правда, в Польше осенью того же года обороняться было не от кого — просто освобождали своих соотечественников, западных украинцев и белорусов. А народы Прибалтики и Бессарабии вообще с ликованием встречали наших воинов-освободителей. Только финны почему-то заупрямились. Им по-хорошему предложили огромные территории за крошечный кусочек земли под Ленинградом — чтобы не обстреляли город ненароком из своих орудий. А они не только отказались, но таки обстреляли — ни с того ни с сего!. Пришлось отбирать этот кусочек силой. Правда, провозились несколько месяцев — уж очень сильно укрепился враг. Но в конце концов все-таки одолели. Одолеем и сейчас. Сам инструктор ЦК ВКП(б) говорит! Чего же лязгать зубами о стакан, как приговоренный к смерти?..

Если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что на озере Хасан и на реке Халхин-Гол шла заурядная «проба сил», элементарная разведка боем, прежде чем начинать крупномасштабную войну (которую как раз по результатам этих боев решили пока не начинать). Что Бессарабия, Западная Украина и Белоруссия, Прибалтика и кусочек Финляндии «отходили» к СССР по тайному разделу Европы между Сталиным и Гитлером, а все остальное был фарс. При этом на Карельском перешейке — постыдный и кровавый фарс, начавшейся подлой провокацией (якобы «обстрелом» со стороны финнов) и закончившийся тем, что огневые точки противника были буквально завалены тысячами трупов — прообразом того, что повторилось потом в последующие годы, только уже миллионами трупов. Что в те самые дни, когда мы отрывали во дворе «щель», сдавали радиоприемник, ездили в спецшколу, 5-миллионная Красная Армия разгромлена и в беспорядке отступает, что ее агония продолжится почти до декабря, когда фактически совсем новая армия с совсем новыми военачальниками заново начнет совсем новую войну с глупо завязшими под Москвой и Ленинградом немцами.

Что «живой бог» с психологией тифлисского духанщика и с интеллектом заурядного османского паши — тот самый, что, глумясь, подписывал смертные приговоры миллионам, — в первый же день войны впадет в прострацию и не выйдет из нее целых десять дней, пока другой паша-духанщик, посильнее умом и характером (по фамилии Берия), не приведет его в чувство и не заставит выступить перед народом, пусть даже лязгая зубами о стакан.

Так вот, если бы мне все это рассказал хоть родной отец, которому я верил безоговорочно во всем, хоть инструктор ЦК ВКП(б) полковник С. — я подумал бы, что либо я, либо они сошли с ума. Настолько это противоречило всему, что я видел и слышал в первые десять лет своей сознательной жизни, с тех пор, как стал помнить себя каждодневно в четыре года.

Я ехал на каникулы к бабушке в Ладу с полной уверенностью в том, что в середине августа вернусь поступать в нежеланный восьмой масс и буду искать другие пути в армию. Да, ни в одной из четырех школ, в которых я учился, я не видел ни одного «очкарика». Родители и учители еще не приступили тогда к систематическому измывательству над подрастающим поколением в школе, приведшему к катастрофическим последствиям в отношении здоровья детей (в том числе, и по части зрения). Но — клянусь вам! — я самолично видел в довоенных 30-х годах среди очень редких тогда взрослых граждан в очках нескольких военных с «ромбами», «шпалами» и даже «кубиками» в петлицах. Следовательно, есть в армии место и «очкарикам»! Одним из них обязательно буду я.

Самая главная забота у меня была, когда я ехал в Ладу: где найти географическую карту, желательно, политическую. С единственной целью: повесить ее на стене горницы и отмечать флажками (как он это видел не раз в кино) продвижение наших войск на запад — до Берлина и дальше. И никто не счел его сумасшедшим. Напротив, идея была одобрена множеством соседей и мне выдали финансы на ее реализацию. Лишь один человек уже к концу дня выразил сомнение, что я поступаю разумно. Да и тот был царский жандарм.

Итак, утром жаркого июльского дня я отправился в путь за две версты в сельский магазин культтоваров. Мне предложили роскошную политическую карту СССР (фактически — как раз то, что потом потребовалось по ходу событий). Никаких других карт не было. Но зачем мне карта СССР, когда я собираюсь втыкать уже заготовленные маленькие красные флажки в Варшаву, Берлин и далее со всеми остановками? Чтобы утешить меня, мне сказали, что, возможно, карты Европы шли мира есть в аналогичных магазинах двух соседних сел. Правда, до каждого из них около десятка верст, и если на велосипеде, то можно обернуться до обеда. Увы, велосипед у меня остался в Москве. Точнее, еще не велосипед, а набор его составных частей, которые мне дарили год за годом любящие родственники (главным спонсором была старшая нянька — тетя Анюта), и его еще предстояло собрать: такой способ обзаведения личным транспортом был тогда намного дешевле и пользовался популярностью. Поэтому путешествовать предстояло пешком.

Я вернулся домой, получил разрешение на дальний поход и вдобавок ватрушку на дорогу от бабушки. Впоследствии оказалось, что эта ватрушка была не только единственной отрадой дня, но и единственным средством поддержания сил до самого вечера. Подражая еще неизвестному мне тогда бравому солдату Швейку, я бодро замаршировал по стране к ближайшему селу. Там меня ожидало повторение пройденного в предыдущем магазине культтоваров. Не отчаиваясь, продолжал путь в следующее село, но и там была все та же карта СССР — и ничего больше. Выяснилось, что желаемое могло быть еще в одном населенном пункте, верст за семь. Я не поленился сделать крюк и туда — с тем же нулевым результатом. Потом подсчитали, что за восемь часов непрерывного марша с короткими привалами в магазинах я сделал около сорока верст, т. е. мог бы дойти почти до Саранска. Это было больше, чем полагается солдату, — да еще без привала и горячей каши на нем. Правда, и без солдатского багажа на плечах.

К концу похода, версты за две от дома, когда силы были на исходе, а голодная смерть на подходе, меня окликнул какой то старик, косивший сено за околицей деревни под Ладой. Это был дальний родственник — муж одной из бесчисленных двоюродных сестер бабушки. Я неоднократно встречался с ним, но никогда не заговаривал. Слишком уж загадочной личностью представлялся он мне — сегодня это выглядело бы чем-то средним между американским рейнджером и афганским моджахедом. Мне сказали, что до революции он был жандармом, т. е. в моих глазах — смертельным врагом трудящихся. Правда, уточняли: станционным жандармом, следившим за порядком на железнодорожной станции, а вовсе не гонителем Пушкина и прочих революционеров. Но все равно было известно, что всех жандармов перестреляли еще в 1917 году. Позже стало известно, что почти всех из оставшихся в живых в 1917-м ожидала страшная судьба если не в 1918–1920-м, то уж наверняка в 1937–1938-м. Как уцелел этот осколок прошлого — тайна для меня до сих пор.

Бывший жандарм поздоровался со мной, пригласил на кружку молока и ломоть хлеба, прихваченные им из дома (надо ли добавлять, с какой радостью принял я приглашение?), и мы провели полчасика в задушевной беседе. Старик поинтересовался, как здоровье и дела у родных в Москве и Ладе, ответил на мой аналогичный вопрос о его родне, а потом спросил, куда я пойду после школы и что я думаю о начавшейся войне. Я кратко рассказал ему о своем горе и выразил удивление, что на столько дней затянулась оборона: как и все, со дня на день жду контрнаступления.

Мой собеседник не одобрил моей профессиональной ориентации на армию. Он посоветовал мне «идти в служащие» — подразумевая не военных, а чиновников. И выдвинул критерий выбора жизненного пути, совершенно непонятный мне в те годы, но более чем понятный сейчас: «не ты несешь — а тебе несут». Сегодня мы знаем, что именно на этом принципе держится вот уже тысячу с лишним лет Государство Российское. И не только оно одно. Последуй я этому мудрому совету — пенсия бы была у меня в марте 2002 года не 1614 рублей 91 копейка, как у всех презренных российских профессоров-академиков, а по меньшей мере втрое выше. Даже если бы поленился наворовать на элитную квартиру, дачу и автомашину, а в 90-е годы — еще и на приличный счет в забугорном банке.

И уж совсем неожиданное услышал я про начавшуюся войну. Германец — человек серьезный, запомнились мне на всю жизнь его слова. С ним легкой войны не будет. (Старик, как я теперь понимаю, выражался предельно осторожно: ведь я вполне мог быть вторым Павликом Морозовым — и тогда конец ему и всей его родне). В Первую мировую тоже думали, что управимся за несколько недель, — ан вышло четыре года! И сейчас, думаю, получится не меньше. И народу положат во много раз больше. Так что готовься прожить в войне много лет. Конечно, свою страну защищать нужно. Но не попади по глупому в мясорубку, когда людей губят понапрасну только для рапорта начальству.

Сегодня мне сдается, что бывший станционный жандарм был единственным человеком в СССР, который понимал серьезность проблемы и намечал оптимальную линию поведения при ее решении.

Все остальное было как всегда в Ладе на протяжении всех 30-х годов. Разве только вместо прежних молодежных посиделок, где я бывал малолетним, но неизменно почетным членом, шли бесконечные пьянки проводов в армию и скороспелых прощальных свадеб. Но на войну молодежь и даже отцы семейств повзрослее шли весело, не подозревая, что двое из трех, если не трое из четверых, лягут там костьми, а из вернувшихся живыми столько же в ближайшие годы умрет от ран и водки.

Странное дело! Коммунистическая идеология, продуктом которой являлся я, вместе с меньшинством населения — преимущественно городской молодежи, — была предельно чужда этим людям. Они принимали ее как неодолимое зло, как разновидность татаро-монгольского ига, как приняли бы германское иго, доберись Гитлер до этих краев. Но коммунистическая пропаганда была поставлена ничуть не хуже фашистской и оболванивала подавляющее большинство населения абсолютно так же, как 14-летнего мальчишку. Все поголовно (кроме редких бывших станционных жандармов) верили, что вот еще немного, еще чуть-чуть, — и начнется победное контрнаступление. Как на озере Хасан в 38-м. Или на реке Халхин-Гол в 39-м.

А как же иначе? Ведь по радио с утра до вечера слышалось: «Врагу мы скажем: нашей родины не тронь! А то откроем сокрушительный огонь». «Полетит самолет, застрочит пулемет и помчатся лихие тачанки!» Ну, кому могло придти в голову, что родину не то что «тронули», а уже, можно сказать, добивают? Что «тачанки» в этой войне выглядят как ассирийские колесницы или индийские боевые слоны против очереди из автомата в упор? Что можно сколько угодно нарыть окопов и сидеть в них насмерть под лозунгом «ни шагу назад!» (единственное, что могли тогда выдумать идиоты и психопаты в Кремле). Но если у тебя кончились патроны и еда, нет никаких вразумительных указаний свыше (кроме «ни шагу назад!»), а есть достоверные сведения, что враг уже обошел с тыла на сотню верст, и ни патронов, ни еды больше не будет, — то выходов остается только два: либо — в плен (этот выход, по вполне понятным причинам, предпочли миллионы и миллионы), либо — «пробиваться к своим штыком и гранатой», как пелось в популярной тогда песне о матросе-партизане Железняке. Но как «пробиваться» без боеприпасов и еды, когда фронт ежедневно отодвигается на восток десятками километров?

Словом, «непобедимая и легендарная» (в песнях) Красная Армия разваливалась, как карточный домик (в жизни). А население страны, благодаря действительно хорошо поставленной пропаганде, было уверено, что «еще немного, еще чуть-чуть»…

В середине августа в Ладу из Москвы заявилась мать и забрала меня к своей родной сестре в Саранск. Благо ехать всего час местным поездом.

Собственно, вся война в конце лета — начале осени 1941-го начиналась и кончалась для меня здесь, в пойме Инсара, где множество взводов и рот маршевых батальонов, отправлявшихся на фронт, занимались строевой подготовкой, собирались кружками для сборки-разборки винтовок-пулеметов, отрабатывали приемы штыкового боя — совсем, как мы, семиклассники, в Перовской школе год назад.

Если не считать, конечно, что мы, как и все население страны, жили от сводки к сводке «От Советского Информбюро» о положении на фронтах. Сводки становились все туманнее и тревожнее. Ясно стало, что ни о каком контрнаступлении не может быть и речи. Вопрос вставал все более сурово: на каком рубеже нашим войскам удастся остановить врагов. Что может не удаться — такая мысль пока еще никому не приходила в голову: эффективность пропаганды имеет огромную инерционную силу.

Ну, и еще месяца два-три спустя город был взбудоражен сообщением, что одно из лучших школьных зданий отдано под госпиталь для пленных немецких офицеров — преимущественно летчиков. Что у них роскошное питание — не сопоставимое даже с нашим офицерским. И что они держатся очень высокомерно: непрерывно хамят медперсоналу. Это всех очень удивляло. К врагу, о зверствах которого ежедневно вещали радио и газеты — и вдруг такое отношение! Ему находилось официальное разъяснение: на зверства врага мы отвечаем гуманностью. Это мы-то, зверски замордовавшие миллионы своих собственных граждан! Впрочем, тогда даже мысль об этом была запретна, и взрослые ограничивались домыслами, что немцев откармливают только для того, чтобы выгодно обменять на наших пленных.

Мы еще не знали тогда, что вождь сказал: у нас пленных нет — есть изменники родины. И поступал с нами соответственно, загнав миллионами по возвращении из плена в тюрьмы-лагеря. Тех, которые попали в плен только по его, вождя, вине. Если бы устроить модный сегодня хит-парад — в данном случае человеческих подлостей — эта подлость, безусловно, могла претендовать на первое место.

В остальном город жил мирной жизнью. На него не было ни одного воздушного налета — во всяком случае, до конца ноября 1941-го, пока я там оставался. И хотя население, как в Москве, заставили вырыть бомбоубежища — «щели», ни одного сигнала воздушной тревоги до декабря 1941 г. так и не прозвучало.

Война пришла в город совершенно с другого конца. О котором, кстати, предупреждал отец, когда читал мне свою лекцию утром 22 июня, прежде чем вышвырнуть за дверь.

Надвинулся голод.

Государственная система снабжения городов СССР продовольственными и промышленными товарами («колхозный рынок» был задавлен и играл чисто вспомогательную роль торговли семечками и прочими гастрономическими изысками в том же роде) была вовсе не рассчитана на наплыв беженцев, разом едва ли не удвоивших число едоков — как в лучших курортных селениях того времени. К тому же она начала давать сбои, поскольку железные дороги (автотранспорт был еще, можно сказать, в зародыше) стали, по понятным причинам, работать «на фронт». Поэтому к сентябрю из магазинов исчезло все, напоминавшее мясо или рыбу, а за хлебом, картошкой, крупами и макаронами стали выстраиваться огромные очереди с истошными криками: «больше кило в одни руки не давать!» К карточной же системе возвращаться не торопились по чисто политическим причинам: ее отменили всего за несколько лет перед тем, в 1934 г., и очень этим гордились. Кто же решился бы взять на себя ответственность за отступление от такого достижения социализма? Да и не до того было. Для любого решения подобного характера требовалось указание «сверху», а «наверху» были заняты совсем другим, и до таких мелочей, как население, руки не доходили.

Короче, к середине сентября на полках магазинов остались только батареи «Советского шампанского», перемежаемые бутылками уксуса и заставленные горками крабовых консервов. Заводы по переработке тихоокеанских крабов начали работать на полную мощность незадолго до войны (равно как и заводы по ускоренному изготовлению шампанского), пускать эту буржуйскую роскошь на экспорт было некуда, а для советского народа шампанское и крабы были экзотикой.

Во всем государстве от Москвы до Владивостока не осталось ни одного сельпо, где рядом с макаронами и водкой не красовались бы дальняя родственница мадам Клико и диковинные «морепродукты». Их игнорировали напрочь не только из-за несовместимости с духом русского народа, но и просто по цене. Насколько помню, банка крабов стоила 3 рубля 65 копеек — на такую прорву денег можно было прокормить многодетную семью не один день. А бутылка шампанского обходилась намного дороже бутылки водки и искомого эффекта не давала, даже если ее, давясь, выпить залпом.

И вот в этой сложной проблемной ситуации рядовая саранская учительница — и по совместительству моя родная тетка — проявила стратегическое мышление, напрочь отсутствовавшее у кого бы то ни было в Москве. Она мобилизовала все до копейки далеко не астрономические финансовые ресурсы двух семейных бюджетов и отправила нас с сестрой по окрестным магазинам скупать десятками никому не нужные банки с крабами. После этого население города Саранска, как в Гражданскую войну за двадцать лет перед тем, двинулось в окрестные седа и деревни менять одежду, посуду и другие предметы домашнего обихода на мешок картошки — единственное, что могли предложить разоренные «коллективизацией» крестьяне. А наша сдвоенная семья перешла на рацион, которому мог бы позавидовать любой Рокфеллер: утром каждому — треть банки крабов, в обед — еще треть, наконец, вечером — последняя треть. Если запивать такую гастрономию полулитровой кружкой горячей воды без сахара, именуемой «чаем», то голодная смерть отодвигается на неопределенное время.

Конечно, кое-что к этому удавалось «доставать» в километровых очередях. И в соседнее село к дальним родственникам за мешком картошки в обмен на что-то из одежды умершего хозяина дома тоже ходили. Но в основе питания были и оставались крабы. Правда, без шампанского.

Я выдержал такую диету месяца полтора — до самого ноября, в конце которого мы расстались с Саранском. Но в один далеко не прекрасный день — то ли организм не выдержал, то ли банка попалась бракованная — меня вывернуло так мучительно, что больше на крабов до конца своей жизни смотреть не мог. К счастью, в эти дни стала, наконец, восстанавливаться карточная систем и в магазинах можно было купить несколько сот граммов не только крабов (которые, впрочем, давно исчезли: не одни мы оказались такими умными). Поэтому моя суточная банка крабов была передана другим счастливцам, а я вынужден был отсиживаться на хлебе-макаронах. Но не роптал.

В 8 часов вечера 28 ноября 1941 г. большая группа беженцев, которых тогда предпочитали называть «эвакуированными», приехала на грузовике на железнодорожную станцию города Саранска и погрузилась в обычную двухосную теплушку с печкой. Из тех, на которых катались и в русско-японскую, и в Первую мировую и в Гражданскую под незримой вывеской: «сорок людей или восемь лошадей». В Саранске остались одна сестра матери со своей дочерью, а на вокзал приехали другая сестра со своими мужем и дочерью, к которым присоединилась мать со своим сыном и сестрой мужа.

Теплушка принадлежала московскому заводу «Прожектор», в ней перевозились какие-то важные приборы, без которых трудно было развертывать производство в далеком Новосибирске, куда эвакуировали завод. За приборы отвечал начальник цеха этого завода и по совместительству — мой дядя. Приборы охраняли два бойца по имени Василий и Леонтий. А прочая публика составляла родню начальника цеха. В центре вагона докрасна раскалилась печурка, которая поддерживала вполне комнатную температуру и на которой мы готовили себе пропитание. Одна половина вагона была почти целиком занята ящиками с приборами — лишь сверху на нарах почивали два бойца. Ящики стояли на полу и в другой половине, но здесь оставалось место для двухэтажных нар. На верхних располагалась молодежь: мы с сестрой и тетушкой. На нижних — старшие: начальник цеха со своей женой и ее сестрой. Все остальное свободное пространство было битком набито багажом двух семей.

Достаточно сказать, что тетушка прихватила из Москвы не только чемоданы с одеждой, но и швейную машинку матери, а также мой велосипед — правда, в еще не собранном виде.

Сутки простояли на станции Саранск. Затем нас прицепили к какому-то составу, и мы проехали несколько десятков верст до станции Красный Узел. Еще сутки простоя. Нельзя забывать о том, что мы двигались навстречу почти сплошному потоку эшелонов. Из Сибири и с Урала везли, по сути, еще одну Красную армию, которая призвана была сменить разгромленную и отстоять Москву. Поэтому, с бесконечными долгими простоями, добрались до Казани — да и то объездом — лишь 5 декабря.

Из этих дней мне запомнилась лишь какая-то маленькая станция, на которой из солдатского котла продавали всем желающим в их собственную посуду по поварешке горячей пшенной каши ценою в один рубль порция, т. е. по тогдашним ценам — практически даром, но не более одной поварешки в одни руки. Я вышел из теплушки погулять, у меня на плече висела сумка, а в ней, помимо всего прочего — миска или тарелка (сейчас уже не помню), просто так, на всякий случай. Несколько рублей тоже валялись в кармане, но на них уже ничего нельзя было купить. И вдруг такой пшенный Клондайк!

Передо мной впервые в жизни встала суровая моральная дилемма: либо занять место в быстро набегавшей очереди, получить свой половник каши и затем устроить себе пир где-нибудь в темном углу, никому не рассказывая о таком эгоизме (вариант: принести мяску с кашей в вагон, заранее зная, что мне ее все равно отдадут, как самому младшему — в крайнем случае, разделят с сестрой) — либо занять очередь на всю компанию, добежать до вагона и привести возможно больше «своих», но почти наверняка столкнуться с уже пустым котлом, к которому вряд ли будут допущены новые пришельцы. До сих пор не знаю, какое бы принял решение — помню лишь, что колебания были мучительным! — если бы не увидел сестру, тоже вышедшую прогуляться. Красноречиво помахал ей миской и сказал стоявшим за мой, что занимаю на семерых. Сестра проявила сверхоперативность, и через минуту все население теплушки (кроме одного из бойцов, на которого, в порядке исключения, дали вторую порцию) уже получало кашу в свою посуду.

С такими же многочасовыми остановками ползли еще пять дней. 8 декабря добрались до Красноуфимска, а 10-го в час дня приехали на станцию Дружинино: это уже Урал — рукой подать до Свердловска. Здесь произошло расставание: одна семья в теплушке поехала дальше, на восток, в Новосибирск, и больше я дядю с теткой не видел (в Москву вернулась после войны только сестренка), а другая семья, просидев двое суток на станции, погрузилась в пассажирский поезд на юг и через двенадцать часов добралась до станции Бердяуш — это тогда всего в четырех часа пули до Златоуста. Но эти четыре часа стали для меня как четыре года войны для страны. Я едва не погиб.

Дело в том, что от Дружинино до Бердяуша мы ехали двенадцать часов в каком-никаком, но все же пассажирском вагоне. А в Бердяуше нам подали состав из разбитых вагонов электрички с напрочь вышибленными стеклами Ветер по ходу поезда гулял как в открытом поле, мороз был довольно сильный, и я начал промерзать. На четвертом часу пути в буквальном смысле не чует под собой ног, но не понимал, что это такое и какой ампутацией грозит. Поэтому не жаловался. Ну, а раз дитя не плачет — мать не разумеет.

Еще бы час-полтора такой езды, и одним безногим в России стало больше. К счастью, объявили: «станция Златоуст!». Я на деревянных ногах проковылял к выходу, с мучительным трудом добрел до вокзала, и пока мать бегала звонить отцу, что мы приехали, тетушка стащила с меня валенки и растерла ноги шерстяной варежкой так свирепо, что они стали гореть огнем.

Меньше, чем через час приехала легковушка, и уже в семь вечера 13 декабря мы были у отца в большой комнате «барака для инженерно-технических работников» (ИТР) поселка Уржумка в пятнадцати километрах от Златоуста — там, где мне предстояло прожить почти три военных года.

Когда мы приехали туда, глава семейства, не бог весть какой большой начальник, собрал свою семью в большой комнате спецбарака для комсостава (в точности такую же, как в Москве). Жену стал пристраивать сначала в библиотеку, а затем, когда выяснилось, что это нереально, — по ее первой профессии: учительницей в начальную школу.

Домохозяйка в те времена — это была бы слишком большая роскошь, да мать, по самому своему характеру, и не согласилась бы на такую роль, даже если бы ей приплачивали.

Сестру, тоже по ее профессии, пристроил экономистом на соседний завод, где она быстро вписалась в коллектив даже лучше, чем в Туле.

Оставался сын, которому через месяц стукнет 15 лет и которого разум подсказывал пристроить учеником на завод, чтобы он получал не 400, а 800 граммов хлеба в день (основной тогда продукт питания), плюс обед, гарантирующий от голодной смерти. Тем более, что ближайшая средняя школа — за 15 км в городе Златоусте, и 30 км в оба конца пешком каждый день представлялись выходящими за пределы реальности для «ребенка», каковым любой сын всегда остается для родителей, даже если ему стукнет не 15, а 50 (хотя тысячи рабочих прошагивали эти 30 км каждый день, как легкий променад перед 11,5-часовым стоянием у станка).

Кроме того, делать 30 км. в день, чтобы окончить 8-й класс, было бессмысленно, потому что то же самое предстояло в 9-м и 10-м, а это уже попахивало фантастикой.

Однако отец был не просто начальством «средней руки», а начальником эксплуатации транспорта — «министром пулей сообщения» огромного оборонного завода. И по совместительству — «комсомольцем восемнадцатого года», с выдающимися организаторскими способностями и атомной энергией, для которой не существовало препон. Поэтому он собрал в поселке родителей всех подростков 8–10 классов (таковых набралось десятка полтора) и выхлопотал для школьников спецрейс автобуса, который все равно катал в Златоуст по разным делам и по дороге заворачивал в школу.

А когда спустя три месяца отца посадили в тюрьму «козлом отпущения» за происшедшую не по его вине аварию — мать пошла по высокому начальству восстанавливать справедливость, добилась освобождения и полной реабилитации узника, а заодно приглянулась городским властям в качестве «министра просвещения» новообразованного района Златоуста и даже «вице-премьера по соцкультбыту», который тогда именовался председателем женсовета.

Только это позволило создать в поселке девятый класс для менее, чем десятка учеников. И даже группу из двух-трех девушек, которым дали возможность окончить экстерном десятый.

Согласно моему путевому дневнику, в Уржумку мы с матерью и тетушкой прибыли вечером в субботу 13 декабря 1941 г., а уже ранним утром во вторник 16 декабря, согласно моему школьному дневнику, роскошный автобус ЗИС, сияющий зелеными и красными ходовыми огнями, повез полтора десятка школьников в среднюю школу № 10 города Златоуста.

Что происходило в школе с середины декабря 41-го до начала марта 42-го, когда разразилась катастрофа с отцом, — убей, не помню. Единственное, что осталось в памяти, — это стакан крепкого сладкого чая, заменявший обед, потому что автобус отвозил нас домой уже к вечеру.

Как только отца арестовали — автобус сразу же отменили, и родители школьников целую неделю обивали пороги начальства, чтобы рейсы в школу возобновились. Наконец, этого добились, но ненадолго. Прозанимавшись полторы недели марта, причем нас отвозили только «туда», а «обратно» мы возвращались сокращенным путем по льду озера — всего-то чуть больше десятка километров — снова «застряли» на две недели в Уржумке. Лишь один или два раза выбирались пешком «туда» и «обратно», но на уроках спали от усталости.

Потом снова две недели на автобусе «туда» и пешком обратно (благо лед на озерах стоит на Урале и в апреле) — и снова вынужденные «каникулы» до начала мая. А затем, чтобы окончить учебный год и сдать экзамены, пришлось с 11 по 26 мая почти десяток раз испытать то, что испытывали тысячи рабочих все четыре года войны каждодневно, без отпусков и выходных: с шести до девяти утра 15-километровый марш-бросок по шоссе в обход озера без привалов, с девяти утра до трех дня шесть уроков (у рабочих —11,5 часов у станка) или под конец всего лишь экзамен на час-полтора, в заключение тем же манером домой.

Сегодня я думаю: что подвигло нас, 15-летних, сначала на 10-ти, а потом и на 30-километровые марши, чтобы засыпать от усталости на уроках? Ведь все равно думали, что на этом школа кончается. И какая разница — семилетка ли, восьмилетка ли?

Первое, что приходит в голову, — солидарность. Мы подбадривали друг друга — и стыдно было увиливать от очередного похода. Особенно перед девчонками, которые маршировали с нами на равных. Но у меня был еще и дополнительный стимул. Мать сказала: отец в тюрьме просил не носить ему передачи, чтобы Игорь мог нормально закончить учебный год. И как же после этого не пройти хоть полсотни километров, как посмотреть в глаза человеку, который, оставаясь голодным (даже на воле — а уж в тюрьме тем более), отдает тебе кусок хлеба?..

Было бы ошибкой полагать, будто у нас, школьников глубокого тыла в страшную зиму 1941–42 гг., личная жизнь состояла только из поездок или походов в школу, дремоты от усталости на уроках и урчанья вечно голодного желудка. Это была как раз наименее интересная для нас проза жизни — такая же постылая, как очередь за «отовариванием» продовольственных карточек, охапка наколотых дров в печку, ведро воды из колонки за полверсты и т. п. Конечно, мы, как и взрослые, жили прежде всего утренними, дневными и вечерними сводками «От Советского Информбюро» о положении на фронтах. Но, помимо прозы жизни, у нас, детей и подростков, существовала и ее поэзия, проявлявшаяся, как всегда и всюду — даже в тюрьме — в виде жизни подростковой компанией.

Не успели мы вернуться посте первой же поездки в школу № 10 города Златоуста, как у нас уже сложилась компания, не распадавшаяся затем почти полвека. Ядро компании составляли неистощимый на выдумки Борис Ф. и романтик инженерной мысли Юра К, а также моя очередная любовь Ира Р. и я. Несколько позднее к нам примкнули будущий ректор технического вуза Женя С. и будущее игровое медицинское светило Юля В. Вокруг этого ядра, то примыкая к нему, то отдаляясь от него, крутилось еще несколько «светил» того же сорта.

Первым подвигом мужской части компании еще в 20-х числах декабря 41-го явился лыжный поход по окрестным сопкам (как мы ухитрились раздобыть лыжи в такое время — ума не приложу). Сугробы намело высокие, и мы с трудом одолели верхушки какой-то колючей проволоки под снегом Остановил нас только предупредительный выстрел в воздух, посте чего все лыжники были арестованы подоспевшим караулом и препровождены пред грозные очи начальника, который выматерил пойманных диверсантов последними словами и приказал доставить их под конвоем в проходную завода, где находилось более высокое начальство. Оказывается, мы заехали на территорию склада боеприпасов.

Это было зрелище не для слабонервных: впереди шел боец с винтовкой наизготовку, за ним цепочка верзил уже далеко не детского возраста с лыжами на плечах и с понурыми виноватыми головами. Замыкал шествие еще один боец тоже с винтовкой наизготовку. Я шел последним, и когда спотыкался, штык конвоира упирался мне в ватник. А по сторонам останавливались люди и глазели на пленных эсэсовцев, добравшихся аж до Урала. Это был мой первый в жизни арест. Не знаю, успею ли дожить до второго…

В проходной у нас отобрали лыжи и посадили в какую-то темную кутузку, откуда разбирали на поруки подоспевшие уже вечером родители.

Забегая немного вперед, можно добавить, что конец сезона был нисколько не хуже начала. Воспользовавшись вынужденными апрельскими каникулами, о которых упоминалось выше, будущий крупный организатор атомной промышленности СССР Юра К. решил провести смелый эксперимент. Он организовал на ближнем полигоне (неохраняемом) сбор бракованных неразорвавшихся снарядов для авиапушек — продукции нашего завода. Снарядов собрали много. Интересно, что будет, если положить их веером на толстую охапку хвороста, а хворост поджечь? Результат превзошел ожидания. Сначала, когда снаряды стали рваться и над нами что-то засвистело, мы залегли в глубокую канаву. А затем, увидев, что результаты эксперимента заинтересовали не только нас, кинулись удирать со скоростью, намного превышавшей скорость звука проклятий подоспевших работников завода.

Такие итоги Юру К не удовлетворили. Один из снарядов он прихватил домой и пригласил нас участвовать еще в одном эксперименте. Не догадавшись ударить молотком по капсюлю и остаться без рук или без головы, он осторожно отогнул стамеской край патрона и высыпал содержавшийся там порошок на бумажку, а бумажку сунул в печку и поджег. Хорошо, что вовремя отскочил, а мы стояли в другом углу комнаты. Потому что рвануло порядочно, и печка немного треснула.

Очевидно, Юрины родители тем же вечером провели со своим сыном необходимую воспитательную работу, потому что впоследствии, даже будучи начальником отдела одного из крупнейших в стране НИИ, он больше себе таких вольностей не позволял.

В промежутке между этими событиями главным организатором нашего досуга был Борис Ф. Помимо роли командора в увлекательных дальних лыжных походах (уже без вторжения на секретные объекты оборонной промышленности Урала), он отличался двумя доблестями. Во-первых, увлекательно рассказывал в подробностях о своих бесчисленных победах над женщинами. Правда, он был на год старше нас и к своим шестнадцати вполне мог успеть стать дедушкой. Но, независимо от процента самого наглого вранья, слушать его было чрезвычайно интересно. Ведь сексуальный опыт остальных был не выше, чем в любой малышовой группе ближайшего детсада.

Во-вторых, он умел вырезать ножом из брусочков дерева не длиннее пяти-шести сантиметров самые настоящие линкоры, крейсеры, эсминцы и подлодки. С надстройками из наклеенных планок и с пушками из тонких проволочек. Затем он вытаскивал книгу о морских сражениях и разыгрывал их на полу как по нотам. Это было намного круче моих пуговиц и кнопок. Сердце таяло от удовольствия: я часами брал реванш за свою не сложившуюся военно-морскую жизнь в качестве генерал-адмирала флота, враждебного Борькиному.

Но, конечно же, больше всего времени отнимали происки и интриги, составляющие суть всякого сообщества людей вообще и подростковой компании в частности. Что сказал Борис Ф., над чем посмеялась Ира Р. — эта информация по важности шла сразу же за родительскими нагоняями и фронтовыми сводками.

То, что мне сразу после окончания учебного года придется идти на работу, в нашей семье не обсуждалось — разумелось само собой. И дело было не в патриотизме, не в «помощи фронту» — это тоже разумелось само собой. Просто время было очень голодное. Уже приходилось упоминать, что случалось видеть на улице трупы стройбатовцев из Средней Азии, умерших от голода, точнее, от скудных пайков непривычной пищи. Это, кстати, явилось впоследствии одной из причин, по которым я не считал грозивший очкарику стройбат хорошим путем в армию.

Что же касается нашей семьи, то питание было проще простого: отец и его сестра считались «итээровцами» и получали по карточкам 800 граммов хлеба в день каждый (плюс «итээровские добавки», но, в отличие от «высокого начальства» никаких «спецпайков» не полагалось), плюс на работе давали обед из баланды и картошки или каши. Мы же с матерью считались «иждивенцами», что равнялось 400 граммам хлеба безо всякого обеда. Были, конечно, продкарточки и на другие продукты, но на них время от времени выдавали на месяц лишь по пол-литра постного кисла, по полкило макарон или крупы, т. е. роскошь, которая общей картины не меняла. А лишний «рабочий» — это еще 800 граммов хлеба в день, плюс обед.

Сегодня такая разница может показаться пустяковой. Но когда запиваешь кусок хлеба утром и вечером кружкой кипятка, и это называется «чаем», а днем такой же кусок хлеба и тот же кипяток в тарелке называется «обедом», то разница между 400 и 800 граммами — огромная.

Вот почему мне была судьба идти «в рабочие», и вопрос состоял только в том, куда именно. Мать, по извечному материнскому милосердию, начала было происки и интриги, чтобы меня пристроили в «рабочие» по караульной части. Проще говоря, вахтером. Но ей разъяснили, что это нереально: вахтера в случае чего сажают в тюрьму или расстреливают, а с 15-летнего сопляка какой спрос? Короче, дорога оставалась одна — к станку.

Авторитет отца на заводе, несмотря на отсидку в тюрьме, был достаточно высок. Думаю, именно поэтому из отдела кадров меня препроводили на аудиенцию аж к главному инженеру завода. Тот прежде всего спросил, умею ли я читать чертежи? Я хвастливо сообщил, что в 6-м и 8-м классе у меня по черчению был «хор», а в 7-м — даже «отл».

Главный пояснил, что дело не в отметках. Меня можно направить в обычный цех на серийную продукцию. Там освоил одну операцию — и гони каждый день безо всяких чертежей до конца войны. Но там рабочих хватает (было известно, что нехватку рабочей силы восполняли заключенными). А можно направить в инструментальный цех, где делают измерительные приборы и иное оборудование для обычных цехов. Но там каждое изделие — «штучное», требует множества неповторяющихся операций и без понимания чертежа не обойтись. А людей не хватает.

Я попросил разрешения попробовать трудное. И мы сговорились на том, что начну я в инструментальном цехе, а если не получится — перейду на серийное производство в обычный.

Затем в кабинет к главному был вызван начальник инструментального цеха, и начался оскорбительный для меня разговор. Начцеха усомнился в том, что 15-летний молокосос окажется способным, как все, простоять у станка 11,5 часов с 20-минутным перерывом на обед и двумя 5-минутными «перекурами». А по средам — и все 18 часов, с последующей пересменкой. Он предложил, в порядке эксперимента, начать с 4-часового рабочего дня, а если получится, перейти на 6-часовой, 8-часовой и так далее.

Я так оскорбился, что до сих пор помню такую пощечину своему мужскому достоинству. И поскольку голос мой от обиды самым предательским образом задрожал, было решено провести эксперимент в обратном порядке: сначала дать нагрузку, «как всем», а если не выдержу, поискать способ смягчения моей участи.

Наутро следующего дня я встал ровно на четыре месяца к станку «как все». Мастер подвел меня к немецкому плоскошлифовальному «Юнгу» 1914 года рождения и показал, как шлифуется простейшая деталь — нечто вроде металлического спичечного коробка из фрезерного цеха. Тут же посоветовал не стоять у станка до вечера — с непривычки ноги откажут — а пока идет шлифовка, присаживаться на край стоящего рядом ящика с заготовками. И дело пошло наилучшим образом.

Несколько дней я шлифовал довольно простые детали. Сам процесс шлифовки понравился мне настолько, что пошли меня сегодня на завод выбирать профессию — я вновь выбрал бы работу шлифовщика. Берешь из ящика с заготовками явную гадость с заусенцами — продукцию фрезерного станка. Включаешь электромагнит — заготовка прикована к железному столу. Смотришь по чертежу сколько миллиметров откуда снимать и пускаешь шлифовальное колесо. Через несколько минут из гадости с заусенцами получается нечто гладкое и блестящее: приятно в руках подержать.

Меньше недели спустя мне дали детали посложнее и порадовали сообщением, что я теперь не школьник, а рабочий — ученик шлифовщика. А рядом стоял ас с многолетним стажем и 8-м, последним разрядом. Надо было видеть, какие чудеса выделывал он на своем станке!

Спустя месяц детали пошли довольно сложные: все чаще приходилось советоваться то с соседом, то с самим сменным мастером — выше начальства для меня не существовало. Случались ошибки, которые требовали поправки, но до самого конца своей заводской эпопеи я ни одной детали, даже самой сложной, не запорол в брак.

Еще через два месяца я дошел до таких вершин мастерства, что был переведен на более сложный станок «Броуншарп». Конечно, сегодня я понимаю, что особо сложных заданий мне не давали, для этого существовали более опытные рабочие. Но и то, что делал, представлялось довольно сложным, требующим порой раздумий, как лучше подступиться. Отношения у меня со всеми соседями были хорошие, советами и даже нередко делом помогали мне охотно, так что работа приносила удовлетворение. Главным образом, тем, что работал «как все», т. е. почти наравне со взрослыми. Тяжеловато было только по средам, когда приходилось стоять и сидеть у станка по 18 часов, чтобы из дневной смены перейти в ночную, и наоборот. Зато потом 18 часов отгула! Ночные смены выдерживал сравнительно легко и даже считал выгодными: ночью спишь часов семь-восемь, а днем больше пяти-шести никак не получается — и все остальное время хоть на голове ходи.

Правда, после 12-часового и особенно после 18-часового рабочего дня особенно много не находишься. Ни на голове, ни на ногах. Тем более, что вся компания тоже зарабатывает себе на хлеб насущный — кто где. Кроме того, никуда не денешься от стояния в очередях и работы домашним водоносом. Поэтому из лета 1942-го в памяти остался только Инструментальный цех завода № 66 Наркомата вооружения — и больше ничего.

Помимо приятных похвал со стороны взрослых, еще одна награда грела сердце. На третьем месяце работы, в виде особого поощрения за старательность и добросовестность, стал часто получать талоны на «стахановские обеды». Это тогда давалось далеко не каждому даже из первоклассных мастеров и являлось чем-то средним между Звездой Героя и Памятником при жизни. Представляете? Всем наливают в миску по половнику баланды, а в другую кидают половник каши или картофельного пюре. А тебе, стахановцу, — аж по полторы миски того и другого, плюс компот из сухофруктов в придачу. Это абсолютно то же самое, как на современных фуршетах министры, генералы, депутаты и прочие голодные нищие жадно хватают куски колбасы или пирожки со стола, а в отдельном кабинете для более приличных людей подается еще и жульен, не говоря уже об осетрине фри или телятине под соусом.

Единственное, чего стыжусь до сих пор: начал курить. Но как быть? В цехе, как на рыбалке, — одни мужики. В день — два перекура по пяти минут. И третий между ними — после обеда. Курят поголовно все, и если простоять «просто так», то это все равно, как попрыгать на одной ножке в коротких штанишках по разрисованным «классикам» асфальта. А куришь — и вроде бы «как большой». И в глазах дам выглядишь кавалером, а не мальчишкой. И даже родители вынуждены смириться: как же — рабочий класс!

Я пробовал курить дедову махорку еще в Ладе и в восемь лет, и в десять. Но кроме того, что приходилось долго отлеживаться на сеновале с мутью в голове и во рту — никакого иного удовольствия не получал. Здесь привыкание было еще более мучительным, потому что «махра» была намного злее. Но постепенно привык — и только тридцать лет спустя узнал, почему люди курят (а также пьют и «колются»): не ради же собственного удовольствия!

Уходил я с завода весь сентябрь месяц. Не помню, когда начали учебный год остальные классы школы — с сентября или с октября. Но 9-й класс открывался с большими трудностями (все-таки девять преподавателей на девять учеников — слишком большая роскошь даже сегодня), долгое время речь шла о вечерних занятиях без отрыва от производства, хотя взрослым было ясно что при 12-часовом рабочем дне без выходных вечером будет не до учебы. Наконец, железная воля матери в качестве районного «министра просвещения» взяла свое: 1 октября мы вдевятером сели за парты соседями многочисленных восьмиклассников (бывших семиклассников).

Отпускали меня со скрипом. Долго уговаривали на «вечернюю школу», обещая перевести на половинный рабочий день. Но родители настояли на своем. И настаивая, забыли о пустой формальности в их глазах: взять справку о рабочем стаже и квалификации. А сам я по глупости и младости лет не догадался. В итоге мой трудовой стаж с 1942 г. числится «со слов», и лишь с 1944-го — «по документам». Самое же обидное — как раз этих месяцев мне не хватило, чтобы получить медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Пусть даже с давно ненавистным профилем Сталина.

Прощаясь, мастер в шутку сказал, что я еще обязательно соберусь к ним в цех. А сосед улыбнулся: ну, это навряд ли!

Вы, конечно, будете смеяться, но оба оказались пророками.

И, пожалуй, самое главное: в конце сентября 1942 г. из заводского цеха вышел молодой человек, лет на пять старше того, который вошел в него четырьмя месяцами раньше. Человек, которому доверили сначала ротное хозяйство (пусть поначалу школьное), потом пионерлагерь на несколько сот ребятишек, потом взвод допризывников и, наконец, одну из самых сложных должностей на опытной сельскохозяйственной станции. Ни о чем подобном и помыслить нельзя было до завода.

Потому что произошло ускоренное взросление, нормальное взросление каждого, кто находит себя в жизни.

Пусть даже всего на четыре месяца.

Автор все время опасается, что, рассказывая о перипетиях своей личной жизни и связанных с нею сложных социальных проблемах, оставляет за кадром самое главное: атмосферу, в которой жили советские люди (в том числе и сам автор) с 22 июня 1941 года. Атмосферу, которая сначала, в первые месяцы войны, была пронизана ожиданием близкого контрнаступления и победы, а затем, особенно на протяжении лета и осени 1942 года, — тревогой возможного крушения государства, исчезновения страны с карты мира, смерти либо каторги всех твоих родных и близких, тебя самого.

Меня, наверное, лучше всего поймут в семьях, где кормилец лег в больницу на реанимацию, ему предстоит ряд сложных операций, а в случае его очень возможной кончины остальных ждет нищета и голодная смерть. Именно так мы жили от сводки к сводке «От Советского Информбюро», все лето и осень 1942 года ожидая катастрофы пострашнее «Титаника».

Абсолютно ясная сегодня чудовищная ложь радио и газет (никуда не девшаяся ни после войны, ни до сих пор — с прибавлением ТВ), как ни парадоксально, была в то время в какой-то мере спасительной. Если бы мы, советские люди на фронте и в тылу, знали правду — пусть даже не всю правду — скорее всего, отчаяние и паника сделали бы катастрофу действительно неизбежной и скорой. Но уникально-торжественный голос радиодиктора Левитана несколько раз в день успокоительно объявлял, что наши войска триумфально заняли село Н., выведя из строя чуть ли не всю живую силу и технику германской армии (шло подробное перечисление, сколько и чего именно) А то, что летом и осенью 1942-го немцы от Ленинграда и Москвы дошли до Волги и Кавказа — это просто «временно оставили по стратегическим соображениям», а потом непременно вернем. Ну, вроде заманиваем. И вполне можем «заманивать» хоть до Урала, хоть до Байкала.

Ни мы, ни даже советский генералитет, понятия не имели, что один психопат в Москве, прозевавший нападение другого такого же психопата в Берлине, совершил грубую стратегическую ошибку. Для обоих психопатов политические соображения были всегда намного важнее стратегических, в которых ни тот, ни другой ровным счетом ничего не понимали, хотя первое и последнее слово оставалось всегда за ними. С этих позиций для московского абрека важнее всего было удержать Москву, и он изнасиловал своих генералов, чтобы сгрудить вокруг столицы почти всю армию, оголив фронты южнее. За это пришлось расплатиться переносом фронта на Волгу и Кавказ.

Даже нам, 15-летним, было понятно, что летом и осенью 43-го могут повториться лето и осень 41-го и 42-го. Иными словами, немецкие танки могут дойти до Урала. Сохранится ли при этом СССР или рухнет — большой вопрос.

Кто бы мог подумать, что берлинский психопат — тоже по сугубо политическим соображениям — завязнет под Сталинградом, как год назад, по тем же соображениям, завяз под Ленинградом и Москвой. И подставит свои войска под губительный удар с флангов. После чего в ходе войны начнется перелом, который завершится Курской битвой — и далее со всеми остановками.

Не говоря уже о том, что у взрослых — а следовательно и у нас — не могло не быть опасения, что японцы окажутся менее алчными на Тихом океане и более прозорливыми в Забайкалье. То же самое касается турок в Крыму и Закавказье. В этом случае положение на Волге могло бы осложниться столь драматически, что появление германских танков на Урале стало бы выходить за пределы фантастики.

Словом, в октябре 1942 года, когда наша компания вновь собралась после летней работы кто где, всем безо всяких лишних слов стало очевидно, что, как любил говорить полвека спустя первый и последний президент СССР, «пора определяться».

На групповом фотоснимке выпускников 7-го класса в июне 1941 года я еще фигурирую в пионерском галстуке со значком. Теперь из пионерского возраста мы явно вышли. В комсомольский вступили, но ни зимой 1941/42-го, ни тем более летом 42-го было не до таких пустяков, как октябрята, пионеры, комсомольцы, партийцы. Ни в саранской, ни в златоустовской школе мне даже в голову не приходило спрашивать, существует ли там пионерская или комсомольская организация, — наверное, на меня посмотрели бы как на сумасшедшего. На заводе № 66 пионерской организации точно не могло быть, партийной организации не могло не быть, а вот насчет комсомольской — просто не знаю. Даже если и была, то не для таких сопляков, как только что пришедший на завод восьмиклассник.

В октябре 42-го нас интересовал не комсомол сам по себе. Вопрос стоял: что делать, если немцы дойдут до Урала. Вариантов набиралось целых три.

Первый. Продолжать учиться или работать — при немцах ли, при японцах ли, безразлично. Но этот вариант даже не обсуждался — он отвергался изначально, без дискуссий.

Хотя, к слову сказать, для десятков миллионов людей по обе стороны линии фронта сталинский хрен был ничуть не слаще гитлеровской редьки. Они жили и работали как при одном, так и при другом режиме. Когда мы возвратились в Москву, все наши вещи в оставленной нами квартире остались в целости. Исчезло только второе собрание сочинений Ленина, подаренное отцу с торжественной надписью посте окончания саратовского комвуза и путешествовавшее вместе с ним по всем его квартирам. Нам сказали, что его закопали в сарае. Мы принялись раскапывать, но поняли, что труд — напрасный. Потому что его просто сожгли, чтобы немцы не придирались, когда займут Москву. А уходить из Москвы нашим соседям было некуда: чтобы выжить, надо было продолжать работать и при Сталине, и при Гитлере.

Второй. Оставаться в поселке якобы работающими, но на самом деде создать подпольную организацию для диверсий против оккупантов. Не помню, появились ли уже к тому времени газетные сообщения о краснодонской «Молодой гвардии». Но что мы никому не подражали, а изобретали свой велосипед заново — это помню точно. Посте долгих и бурных дискуссий он был признан нереальным: ну, какие из нас подпольщики-диверсанты?

Оставался третий, и последний: уходить в глубь уральских гор и создавать там партизанский отряд, способный к оборонительным и наступательным боевым действиям. После еще более долгих дискуссий он и был принят за основу.

Исходя из этого варианта, была намечена программа действий:

Создать в школе комсомольскую организацию и вступить в нее (в прежней семилетке такой организации не могло быть по определению). Не помню, все ли вступили, но такая организация была создана, и мой комсомольский стаж шел с ноября 1942 года, когда судьба страны висела на волоске. Так что я оказался по сию сторону баррикад, когда перелом в войне еще не обозначился. А в феврале 43-го, согласно сохранившемуся в архиве мандату, я уже был делегатом 1-й районной конференции ВЛКСМ с решающим голосом.

Обратиться в райвоенкомат с предложением, чтобы в школе была введена военная подготовка. С тем, чтобы к моменту ухода в партизаны мы стали действительно партизанами, а не просто старшеклассниками в лесных избушках.

Подружиться с восьмиклассниками из «местных». Потому что только они и их родители могли составить ядро партизанского отряда в уральских горах. Для приезжих горожан такая задача была вряд ли разрешим.

Не успели мы принять такую программу, как она стала выполняться, можно сказать, сама собой, причем безо всякой партизанщины.

На первой же неделе школьных занятий, безо всяких просьб с нашей стороны, райвоенком прислал в школу военрука, который собрал седьмые, восьмые и девятый классы, объявил каждый из них взводом, а все в совокупности — ротой. И сообщил, что с этого дня дважды в неделю будут проходить занятия по военной подготовке. При этом, как и в Москве за два года до того, командирами взводов назначались преподаватели, а помкомвзводов и командирами отделений — сами школьники. По 9-му классу помкомвзвода сначала назначили меня, но затем перевели на более ответственную должность — старшины всей школьной роты. А мое место занял все тот же Борис Ф.

Ума не приложу, почему все до единого руководители военной подготовки в двух разных школах, двух разных допризывных лагерях, одном оборонном заводе и двух разных вузах с первой же секунды знакомства клали на меня глаз, как на своего помощника. Ведь и люди были разные, и места, и обстоятельства — а выбор всегда один и тот же. Интуиция, что ли, подсказывала им, что большего милитариста-службиста им не сыскать? И ведь на поверку так и выходило: по исполнительности и рвению в этом отнюдь не для всех интересном деде мне не было равных. Так что на меня в любой казарме всегда можно было положиться.

Военная подготовка состояла, как и в Москве, всего из восьми элементов: строевая (шагистика в русской армии всегда стояла на первом месте), сборка-разборка винтовки и автомата ППШ с имитацией прицельного выстрела (для настоящих стрельб не было боеприпасов), кидание муляжа гранаты, основные приемы штыкового боя, теория владения саперной лопаткой для самоокапывания (самих лопаток было мало и в дело они пускались только в допризывных лагерях), надевание и снимание противогаза, первая медицинская помощь (главным образом, накладывание бинтов на разные части тела), наконец, главное и наиболее частое: залечь цепью с одной стороны и подняться в атаку — с другой. Это чтобы психологически приучить нас не теряться на поле боя, привыкать идти на позиции противника или видеть, как противник идет на тебя. Как только все восемь элементов были отработаны (это примерно месяц-два), все начиналось сначала по второму, третьему и т. д. циклу — так, чтобы был достигнут необходимый автоматизм. Большего военная педагогика тогда дать не могла.

Мои обязанности старшины школьной роты были несложными. Бегать с пакетами в райвоенкомат или другие районные инстанции (иными словами, совмещал должности ординарца и адъютанта). Держать роту в строю, если военрук отлучился на минуту, скажем, к директору школы. Это можно было сделать только одним способом: равняйсь, смирно, на первый-второй рассчитайсь, нале-во, напра-во, кру-гом и т. д. Иначе строй быстро рассыпается и его потом трудно собрать: школьники все же, не солдаты. Чистить и смазывать учебные винтовки-автоматы общим числом более двух десятков штук. Хоть они и были учебные, т. е. к настоящей стрельбе непригодные, но ухода требовали настоящего. И я занимался этим с удовольствием. Ну, и еще вместе с военруком помогать преподавателю вести занятия, где дело по тем или иным причинам не ладилось. Сам я все восемь перечисленных выше элементов отработал досконально и мог выполнять роль инструктора в любом трудном случае.

Кроме того, военные занятия имели еще одну привлекательную сторону, к военщине никакого отношения не имеющую: на них можно было видеть Тамару П. не только мельком на переменах. Показать восьмикласснице, как быстрее разобрать и собрать винтовку — это было абсолютно то же самое, как сегодня, скажем, свозить свою возлюбленную отдохнуть на Кипр. А в бесконечных «атаках» и «контратаках» дело иногда доходило до рукопашной, и иной раз я «одерживал верх», как в переносном, так и в самом прямом смысле слова.

Я придавал этим занятиям такое важное значение (сразу после Тамары П., конечно), что спроси меня и год, и десять лет спустя, что было важного в 42/43-м и 43/44-м учебных годах, не задумываясь, ответил бы: служил старшиной школьной роты.

Пока мы таким образом в октябре-ноябре 1942-го играли в войну, готовясь идти в 1943-м в лагеря допризывной подготовки, а в 1944-м — в армию (тогда это происходило в 17 лет), наши войска под Сталинградом перешли в наступление, во второй половине ноября окружили там крупную группировку противника, весь декабрь громили ее, отбивая попытки прорвать кольцо окружения извне, а весь январь 43-го добивали обреченных и 2 февраля 1943 г. остатки окруженных капитулировали. Уже со второй половины ноября 42-го настроение людей стало резко меняться: мы с утра до вечера слышали победные реляции, читали их в газетах, верили — не могли не верить — им и, в полном смысле слова, воспрянули духом. К декабрю ни о какой партизанщине уже не могло быть и речи.

Помню, 10 января было сообщено о начале уничтожения окруженной армии противника, а уже вечером 12 января мы праздновали в складчину день моего 16-летия. Нам разрешили сдвинуть парты в одном из школьных классов. Кто-то раздобыл редчайшее по тем временам роскошество: бутылку крепленого красного вина, которое сильно разбавили и его хватило почти на полтора десятка присутствовавших. Кто-то принес картофельное пюре, кто-то — нечто вроде салата, были даже бутерброды с сыром и колбасой, т. е. экзотика под стать вину. Был весь 9-й класс, а также, по понятным причинам, Тамара П. с несколькими своими друзьями и подругами. Родителей и учителей в те времена на такие мероприятия приглашать было не принято.

Принесли патефон, зазвучали «Брызги шампанского» и «Рио-Рита». Я танцевал со своим живым божеством, снова краснел и бледнел, с трудом подбирая темы разговора, и нельзя сказать, чтобы божество чувствовало себя при этом очень комфортно: сложно играть роль божества, будучи обычной советской восьмиклассницей.

Летом 1943-го я был назначен — кем бы вы думали? — старшим вожатым пионерлагеря в одном из бывших домов отдыха в полутора десятках километров от Уржумки. Это вам уже не школьная рота старшеклассников на военных занятиях. И даже не полк, которым командовал в Гражданскую войну такой же 16-летний Гайдар-дед. Это несколько сот человек отпетой шпаны из четвертых, пятых, шестых и седьмых классов нашей школы, готовые мир перевернуть, — только отвернись на секунду!

Правда, начальником лагеря была директор школы, женщина властная, хулиганам спуска не дававшая И у нее было две заместительницы — два завуча: по хозяйственной и воспитательной части. Каждый отряд (класс) имел свою командиршу — классную руководительницу И у каждой командирши была своя заместительница по воспитательной части — вожатая А я был как бы третьим заместителем начальника лагеря — по особым поручениям, положиться в которых можно было только на меня. Забегая вперед, скажу, что ожидания ее оправдал полностью — только не успел реализовать до конца из-за нехватки времени. Но сегодня подозреваю, что главное, из-за чего я был приглашен, — не в поручениях, не в «задумках», как она их называла. Я олицетворял единственно возможное тогда мужское начало в стопроцентном женском педагогическом коллективе (несколько шоферов и других «хозяйственников» здесь в счет не шли — это был особый персонал, наряду с работниками кухни и прачечной). Директор школы, будучи настоящим педагогом, знала, что любой женский коллектив — это одно, а тот же коллектив, в который затесался хоть один мужчина (пусть даже только что получивший паспорт, т. е. сугубо номинальный) — это нечто совершенно другое по общей атмосфере работы.

Во избежание недоразумений для современного читателя, еще раз подчеркнем, что для всех этих женщин и девушек изначально и тотально никакого секса в стенах лагеря ни с кем быть не могло. Разве что лесбиянство, но о нем тогда знали не больше, чем о наркотиках. То есть понятия не имели совсем.

И вот в один из последних дней июня 1943 г. из Уржумки лесной дорогой потянулся длинный обоз. Впереди пошла машина с завучем по хозяйственной часта и с оборудованием первостепенной важности для открытия лагеря. Потом еще несколько машин и подвод с «хозяйственниками» и их арсеналом. Задача: окончательно подготовить лагерь к приему детей, так, чтобы сразу накормить их после похода, дать отдохнуть, развлечь, еще раз покормить и уложить спать. Затем со знаменами и барабанами, а кое где и с горном двигался отряд за отрядом — сначала старшие классы, затем малышня. Замыкала шествие подвода с врачом, медсестрой и медикаментами — на случай дорожных происшествий (без которых, слава Богу, обошлось). Впрочем, врачиха и медсестра шагали рядом с подводой. Потому что рядом с ними шагало прочее начальство — от верховного главнокомандующего до старшего пионервожатого. Мы держались сзади, чтобы не было отстающих и чтобы на всякое происшествие впереди можно было реагировать оперативно. Вплоть до марш-броска кого-то из нас назад, в Уржумку.

Двигались не спеша, в темпе, удобном для ребят, через каждый пяток километров делали получасовой привал, чтобы школьники не устали. Наконец, уже за полдень добрались до лагеря, сразу покормили детей обедом, рассортировали их по палатам для принудительного «мертвого часа» — и далее все пошло как нельзя лучше заведенным порядком. Заметим, что это был первый пионерлагерь после вынужденного перерыва в предыдущем году, и многое приходилось импровизировать заново.

Уложив ребят, мы собрались на лагерный педсовет, где ждали моих «задумок». Их оказалось всего три, к которым, немного спустя, прибавилась четвертая.

Прежде всего, я предложил привести в порядок довольно-таки запущенную территорию дома отдыха и его окрестностей силами самих ребят. Это могло бы направить значительную часть их буйной потенциальной энергии в конструктивное русло. Поначалу предложение было встречено со скепсисом. Как известно, это было из разряда работ, которые, по русской народной мудрости, «любят дураков». И на такие инициативы отвечают, как правило, вопиющей халтурой — такой, что проще сделать самим, чем потом переделывать заново. Тогда предложение было уточнено: сказать ребятам, что когда мы вернемся в школу — здесь, скорее всего, откроется госпиталь, и раненым будет приятно выздоравливать в чистоте. Кстати, потом именно так и получилось, но тогда это был всего лишь пропагандистский трюк. После недолгой дискуссии он был принят и сработал блестяще. Когда через несколько дней мне пришлось уезжать, значительная часть работы была сделана и от желающих продолжать не было отбоя.

Второе предложение сводилось к многократно испытанному мой лично приему: пионерскому походу. Километров на пяток куда-нибудь поинтереснее, с двух-трехчасовым привалом-пикником где-нибудь не у очень опасной воды, а затем возвращение к ужину. Предложение было принято с хода. Дискуссию вызвал только вопрос, куда именно направляться. Здесь было несколько конкурирующих предложений, и со следующего же дня взрослые начали разведку одного варианта за другим, так сказать, явочным порядком. Когда я уезжал — эта работа тоже была в разгаре.

Третье предложение опять-таки не отличалось оригинальностью и было целиком основано на моем жизненном опыте: лагерная военная игра. Как ни странно, здесь такая обычная под Москвой вещь была новостью. Разгорелась дискуссия, носившая чисто женский характер. В ее основе лежала мудрая материнская мысль: не допустить столкновения «стенки на стенку», потому что неизбежно начнется драка. Тогда я вспомнил свой самый первый пионерский опыт ловли «диверсантов» в подмосковных лесах еще аж в З6-м году. Это предложение было принято «на ура». Решили выбрать сопку подальше и покруче с каким-нибудь тайником на вершине, куда заранее занести и зарыть какой-нибудь металлолом, возможно более похожий на что-нибудь оружейное. Тогда останется только организовать провокацию с письмом-ультиматумом и повести лагерь от завтрака до обеда сначала на планомерную осаду сопки («чтоб не убежали!»), а потом — на «штурм». Тайная подготовка к игре началась со следующего же дня.

Первая же лагерная ночь выявила еще одну серьезную проблему. И в мальчишечьих, и в девчоночьих палатах началось озорство: наиболее хулиганистые долго не давали заснуть остальным. Я мобилизовал весь свой творческий потенциал (тогда мне был еще неизвестен мой незаурядный талант социального дизайнера) и предложил панацею: в маленьких коридорчиках между палатами на каждом этаже было как раз место ровно для двух кроватей. Если положить рядом вожатую и воспитательницу (в мужском варианте — меня и одного из «хозяйственников»), и открыть настежь двери в палаты, то вся территория наших подопечных просматривается полностью, и любое бесчинство гасится в зародыше. На следующую же ночь новшество было опробовано и дало блестящие результаты.

Персонал лагеря подобрался отличный: ни одной скандально-склочной фигуры. Когда встречались на планерках — не могли нарадоваться друг другом.

Я упивался ролью и.о. патриарха. Ко мне все подряд — от начальницы и до поварихи — относились с особым пиететом. Со многими из учителей я был знаком по школе. Некоторые были приглашены из Златоуста — но тоже море симпатии.

Вожатые были набраны частично из учительниц начальных классов — это был для всех хороший приработок, а частично из златоустовского педучилища и окончивших десятилетку. Среди последних у меня появилась платоническая симпатия — Люда К, и мы с ней провели два-три вечера в увлекательных беседах.

Словом, крупно попахивало раем на земле, чего я никак не ожидал, полагая, что мне придется хлебнуть горя с такой оравой шпаны, да еще в чисто бабьем коллективе женщин большей частью намного старше меня. А получалось все замечательно. И единственной тучей на этом безоблачном небосклоне было известие, что большинство ребят останется в лагере на вторую, а может быть даже и на третью смену: ведь для многих семей это была очень существенная «подкормка».

Проводить два-три раза одни и те же игры-забавы с одной и той ребятней — верный и позорный провал. Поэтому уже на третий или четвертый день я всерьез стал задумываться о качественно иных вариациях во вторую и третью смену.

Однако, как говорится, мне бы, господин учитель, ваши заботы!

Сразу после завтрака утром 5 июля 1943 г. — всего через несколько дней моего пребывания в лагере, когда только что началась Битва на Курской дуге, окончательно решившая судьбу Великой Отечественной, а мы только что собрались идти прокладывать маршрут первого похода — к столовой лагеря подъехала подвода, на которой рядом с возчиком восседал солдат с винтовкой в руке.

Солдат спросил меня и вручил мне официальный конверт, вскрыв который, я увидел обычную в те времена повестку в райвоенкомат. В повестке, со ссылкой на соответствующие законы РСФСР, г-ну (конечно же, гражданину, а не господину) Бестужеву И. В. предписывалось немедленно, на протяжении текущего дня явиться в райвоенкомат для прохождения допризывной подготовки. Неявка каралась по статьям УК РСФСР, тут же перечисленным.

Солдат разъяснил, что если я вздумаю рыпаться, он имеет приказ арестовать меня и доставить в военкомат силой.

Лишь много позднее мне открылась абсолютная истина в последней инстанции: в России всем на всех глубоко наплевать, но в данном случая важна была приличная отчетность, ради которой меня достали бы штыком из-под земли.

Впрочем, в этой практике не произошло ровно никаких изменений до сего дня.

Я собрал вещички, трогательно попрощался с ребятами и с персоналом, а особенно трогательно — с Людой К Впрочем, оставалась надежда, что после лагерных сборов мне еще удастся вернуться если не ко второй, то хотя бы к третьей смене. Поэтому расставание получилось скорее «до свидания», нежели «прощайте».

Я пошел рядом с подводой и через три часа, не заходя домой, был уже в военкомате. Знакомый мне там военком капитан Бондаренко отобрал повестку и заменил ее меморандумом, каковой сохранился в архиве и красуется перед моими глазами. Вот он, от слова до слова:

В следующем году мы снова были на сборах. Сдав последний экзамен где-то в середине мая 1944 г., вся мужская часть 10-го класса 5-й школы Ново-Златоустовского района, так и не дождавшись ни аттестатов, ни выпускного бала (это было наверстано потом), еще раз нализалась до ризоположения и была в полном допризывном обмундировании покидана ночью, как бревна, на нары теплушки в поезд Златоуст-Челябинск. Откуда в глубоком похмелье, но собственными ногами пересела утром на поезд, идущий на юг, к Троицку — это уже где-то на границе с Казахстаном. И, проспав мертвым сном еще несколько часов, уже к вечеру того же дня бодро маршировала через город Троицк к Троицким казармам за рекой.

Когда слышу вальс «Ночь коротка, спят облака, я знакомую музыку вальса услыхал в тишине городка…» — перед моими глазами встают пустынные пыльные улочки крошечного Троицка, который колонна допризывников пересекла за несколько минут и расположилась в казарме у речки на окраине. Эти сборы были классом выше прошлогодних: многим после них путь лежал прямиком в армию, но запомнились они хуже — может быть потому, что слишком многое стало привычным.

Да, теперь винтовки со штыками были уже у каждого из нас, и ровно через час после прибытия я уже стоял часовым у ворот казармы с приказом после оклика делать первый выстрел вверх, а уже второй — на поражение. Но боевые винтовки были только у часовых, прочие довольствовались учебными. Равно, как и пулеметами-гранатами. Саперных лопаток раздали побольше, и окапываться приходилось чаще, но, к счастью, не в полный рост, а для стрельбы лежа. Земля здесь была каменистая, и мы наплакались бы, если пришлось бы вгрызаться в нее по всем правилам. И еще запомнилось форсирование речки в полном обмундировании, с винтовкой в руках. Это было страшновато даже мне, умевшему нырять и плавать. А не умевших старшине приходилось сбрасывать в воду пинком с высокого берега. По принципу: будут тонуть — сами научатся. И ведь, действительно, прекрасно научились.

Излишне добавлять, что я и здесь, по наитию начальства, оказался помкомвзвода.

А из прочих впечатлений трехнедельных сборов осталась в памяти только обмен залежалой пятерки, выданной родителями «на всякий случай», на целый литр великолепной простокваши. Мы были менее голодны, чем в Кувашах. Но я даже не спрашивал — козья ли это, или кумыс (в том и другом случае пришлось бы отказаться при одном названии). Просто пошло как стерлядь после трех недель сплошных бифштексов — правда, та и другие встретились мне в жизни только много лет спустя.

Вернувшись домой, мы первым делом отметили 6 июня 1944 г. открытие союзниками «второго фронта» во Франции. А уже 8 июня я стоял перед столом Главного энергетика завода № 385 Наркомата вооружения СССР с заявлением о зачислении на должность техника-конструктора по энергетике данного предприятия. Еще месяца два назад ни о чем подобном не мог даже помыслить. Будущее четко рисовалось мне либо в форме курсанта военного училища, либо в обещанном мне чине шлифовщика 1-го разряда родного завода № 66.

Завод № 385 был расположен двумя, если не тремя верстами дальше от дома, чем завод № 66, и требовал лишнего часа на дорогу туда и обратно, без каких либо видимых преимуществ. Никаким техником — тем более, конструктором — я не был. При всем своем теперь полном общем среднем образовании. В энергетике понимал столько же, сколько сегодня, то есть ровным счетом ничего. И стало быть, мой престиж приходилось добывать сначала, тогда как шлифовщик я был пусть еще не высоко-, но уже не низкоквалифицированный. Разница в зарплате была ничтожная, да при карточной системе она и не имела серьезного значения.

Тем не менее весомые причины все же были, и тетушка, работавшая, в отличие от отца, именно на этом заводе, не зря пристраивала меня туда именно на такую должность.

Во-первых, я автоматически становился инженерно-техническим работником (ИТР), — т. е. по части снабжения этажом выше рабочих и целыми двумя этажами выше служащих, не говоря уже о всяких там иждивенцах-учащихся. Становился вровень с отцом и тетушкой, не имея пока на это никаких формальных прав.

Во-вторых, мне предстояло не по 11,5 часов в день стоять у станка, а сутки дежурить — сутки отдыхать (тогда о таком роскошестве, как «сутки за двое» и тем более «за трое» даже не слыхивали). И так как во время дежурства всегда находилась возможность часик-другой прикорнуть — накапливалась целая гора свободного времени. Кроме того, родители думали, что титул «техника» сыграет весомую роль при моем поступлении в институт (они ошиблись — правда, ничего такого и не потребовалось: Похвальная грамота давала тогда дорогу в любой вуз без экзаменов и вне конкурса).

Разумеется, помимо родителей, тетушки и меня, существовала еще одна заинтересованная сторона: государство. На заводе № 385, как и на всех предприятиях такого рода, имелось сложное энергетическое хозяйство, которым управлял Главный энергетик с очень небольшим, по понятным причинам, штатом специалистов, которые разрывались на части, потому что то на одном, то на другом конце огромного завода то и дело случались ЧП, а каждая секунда сбоя каралась вверх по инстанции по законам военного времени. До зарезу требовался элементарно добросовестный грамотный человек — пусть даже весьма поверхностно разбиравшийся в энергетике, — который мог бы быстро составить реестр нескольких тысяч заводских электромоторов, с указанием степени их изношенности (по оценкам специалистов) и вероятных причин ожидаемого выхода из строя. А затем каждую смену обходить цех за цехом, спрашивать у рабочего, какие у него претензии к работе электромотора и быстро бежать к дежурному энергетику, если назревает неполадка. И это, понятно, не считая специальных дежурств у агрегатов, где назревало какое-либо осложнение. Добавим: на заводе № 385 заключенных работало намного больше, чем на предыдущем, и контроль здесь имел особо важное значение.

Думаю, что я полностью оправдал ожидания начальства. Во всяком случае, как и на заводе № 66, не имел ни одного замечания — одни похвалы. Самой большой наградой для меня был случай, когда при осмотре высоким заводским начальством цеха электролизных ванн я сделал какое-то предложение, которое было сразу принято а я удостоился титула «эдисон». Недели две я ходил напыщенный от гордости, как индюк, и приглядывал на заводском дворе наиболее подходящее место для памятника мне при жизни. Другой раз я удостоился высочайшего благоволения, когда единым духом прилетел с подстанции, куда был отправлен посмотреть, все ли в порядке, с рапортом, что скоро произойдет сбой. Сбой удалось оперативно предотвратить, а я получил поощрение в виде персонально раскрытого для меня портсигара директора.

Но, пожалуй, самыми отрадными были для меня три вечера в неделю, когда рабочие (после 11,5 часов у станка и предстоявшей 3-часовой дороги домой!) приступали на час к всеобучу — обязательным для всех военным занятиям. Мне уже нечему было «всеобучаться» — я знал досконально все, что требовалось не только от допризывника, но и от призывника. Поэтому я сделал молниеносную карьеру от рядового до командира отделения, помкомвззода и, наконец, фактически помкомроты — формально сугубо офицерская должность.

Я уже сравнялся с отцом — начиная со 174 см. роста (подрос за какие-нибудь месяц-полтора и замер на этом рубеже до старости) и кончая 42,5 размером обуви, в связи с чем постылые солдатские ботинки с обмотками были проданы, потому что стали малы, а отец вынужден был уступить мне свои хромовые сапоги — и я щеголял в них еще три курса института! — и обзавестись другими. То же самое произошло с его гимнастеркой и брюками-галифе — предметами моей многолетней зависти.

Теперь представьте себе офицера в почти военной форме (только что без погон и без фуражки с околышем), который обходит отделение за отделением своей роты и помогает разобраться в сложнейших вопросах военного искусства: где у затвора кончается стебель и начинается гребень, не говоря уже о рукоятке. А когда комроты приказывает завершать занятия и последние пять минут посвятить святая святых — строевой, юнец в почти военной форме хриплым голосом бывалого ветерана отдает отрывистые команды, и триста взрослых отцов семейств образуют механизм, воинским артикулом предусмотренный и 17-летним почти прапорщиком в действие приводимый. Можно ли представить себе большее счастье?..

А пока жизнь плавно несла течение свое, 13 июня состоялось торжественное вручение аттестатов об окончании средней школы. И уже 14-го в Московский авиационный институт были посланы документы с заявлением о зачислении, так что оставалось ожидать только вызова. Институт был выбран в военкомате все тем же капитаном Бондаренко, с учетом пристрастий его подопечного, из нескольких возможных, среди которых фигурировал и некий факультет международных отношений Московского государственного университета (тоже дававший бронь), но отвергнутый, как «чересчур штатский». Меж тем как раз в это время в комнате присутствовал военный инженер из числа военпредов (напомним еще раз, что завод № 66 выпускал авиапушки на самолеты). Да, погоны у него были серебряные и узкие, как у врачей или интендантов, а не золотые и широкие, как у боевого персонала. Но все же это были погоны — часть одежды, отличавшая в моих глазах мужчину от гермафродита. И это предопределило выбор.

Другие мои соученики оказались менее воинственными. Женя С. подал в Бауманский. Юра К. — куда-то по физико-технической части. Ленинградки Юля В — в медицинский, Ира Р. — на восточные языки. Из остальных двух женщин обе тут же подали заявление не в институт, а в загс. Оставался один оригинал из «местных» по имени Паша Погонялкин. Он всегда поражал учителей и соучеников оригинальностью мышления и нетривиальностыо ответов. В те времена такие оригиналы долго на воле не заживались. Мне ничего не известно о его судьбе, но от души желаю ему задним числом, чтобы его жизнь состоялась счастливее моей.

25 августа пришел вызов из Москвы, с уведомлением, что я зачислен на первый курс самолетостроительного факультета Московского авиационного института. 26 августа я был снят с воинского учета в одном райвоенкомате для постановки на учет в другой. С присовокуплением удостоверения, что окончил обучение по 110-часовой программе и сдал испытания по специальности «стрелок». 15 сентября мне была выдана справка, что он\она действительно работал на заводе № 385 с 8 июня по 15 сентября 1944 г. в отделе Главного энергетика в должности техника и уволен ввиду ухода на учебу. 16 сентября мы погрузили давно собранные вещи в машину и сели в поезд до Челябинска. 18 сентября мы пересели там на московский поезд. 20 сентября прибыли в Москву на прежнее место жительства. 21 сентября я отправился в институт, а где-то в последних числах сентября уже сидел в институтском клубе вместе с полутора сотнями первокурсников своего факультета и слушал, какие именно занятия нам предстоят с первого октября.

При этом все казалось мне само собой разумеющимся, и даже в голову не приходило, каким с таким трудом достигнутым социальным положением жертвовали отец и тетушка, с каких олимпийских высот районной номенклатуры спускалась мать, чтобы их потомство надело со временем узкие серебряные погоны военного инженера.

Москва конца сентября 1944 года встретила нас так, словно мы уехали не три с четвертью года, а всего дня три назад. Все в квартире, несмотря на прошедшие трудные времена, было в целости и сохранности. Даже книги в книжном шкафу (кроме Собрания сочинений Ленина, которое, как уже говорилось, было уничтожено в ожидании прихода гитлеровцев). Добропорядочность соседей в этом отношении была выше всяких похвал. Отец и мать устроились каждый на свою работу и приступили к главному делу своей жизни — «собирать» меня в институт.

Чтобы я не выглядел совсем уж убого, продали привезенный вновь в разобранном виде мой велосипед (так и не удалось вдосталь покататься на нем!) и сшили у частного портного — так было намного дешевле — брюки с кителем серого цвета из чего-то попрочнее и подешевле. К этому была прикуплена старая поношенная морская шинель. Она обошлась аж в 400 р. — деньги, на которые можно было месяца два питаться по карточкам. Отцовские сапоги и кепка дополнили гардероб, в котором я щеголял весь учебный год. Полевую сумку (250 р. — она и сейчас хранит мои школьные дневники) заработал сам, помогая разбирать книги в институтской библиотеке матери.

Незатейливость туалета имела свои положительные стороны. Во-первых, не надо было опасаться давки в электричке — испортить имевшийся вид было практически невозможно. Во-вторых, в таком виде я не представлял никакого интереса для уймы грабителей, шаставших по подмосковным поселкам стаями, так что их время от времени патрулям приходилось отстреливать кучно, как диких собак. Я десятки раз нарывался вечерами на такие стаи, но каждый раз они брезгливо обходили меня стороной. Самое трагическое происшествие поздней осени 44-го или ранней весны 45-го — это когда я в кромешной тьме пошел провожать одну знакомую попутчицу до двери ее дачного жилья недалеко от моего собственного дома (слишком много опасностей виделось ей в пути) и, шагая потом один, оступился в глубокую яму на месте выкорчеванного дерева — метра на два, как говорится, «с головкой».

Обжигающе холодная вода буквально выбросила на кромку ямы, подтянулся на руках, выполз, привстал, быстро пошел, как слепой, наугад, вытянув вперед руки и ориентируясь скорее по памяти, чем по предметам, от дерева к дереву. Хорошо, что сумку догадался повесить за спину и она не осталась в яме. И хорошо, что до дома было не более двух сотен метров. Мать помогла раздеться догола, налила в корыто горячей воды и стала оттирать мочалкой докрасна, пока не отошел. Ничего, обошлось…

Все остальное быстро стало делом привычки. Встать затемно, принести охапку дров и два ведра воды, пока мать готовит завтрак. Бегом полтора километра до электрички. 21 минута до Казанского вокзала в сплошном месиве тел вагона. Потом уже повеселее — в метро до Охотного ряда, пересадка на Театральную, еще один перегон до Сокола, еще километра два пешком мимо изб до развилки Волоколамского и Ленинградского шоссе (теперь эти места не узнать) — и вот они, корпуса Московского авиационного института, в общем и целом такие же, как и сейчас. Занятия. Обед в столовой по карточкам. Снова занятия. И — домой в том же порядке. Еще хватало времени часа два-три готовиться к завтрашним занятиям.

Хуже всего было с теплом и светом. Печурки хватало только градусов на пятнадцать-шестнадцать. Поэтому читал или писал завернувшись в одеяло и накинув сверху шинель. А когда отключали свет — это случалось довольно часто — приходилось трудиться при свечке. Особенно тяжело давалось черчение. Поставишь свечку у одного конца чертежа, натянешь перчатки на руки, чтобы пальцы не леденели — и тянешь линию до середины, где в темноте уже ничего не разберешь. Затем переносишь свечку на другой конец — и продолжаешь от середины. Не сказать, чтобы получалось замечательно — чертежник из меня еще со школы был неважный, — но «трояк» гарантирован.

Зато в институте поначалу — благодать! На военных занятиях преподаватель всматривается в лица будущих офицеров. Остановил взгляд на мне. Фамилия? Бестужев! Будешь помкомвзвода! Что характерно, в следующем институте произошел в точности такой же диалог. Интересно, как они угадывают наиболее отъявленных солдафонов? Ясно, что финал к концу второго семестра — «отл». На занятиях по основам марксизма-ленинизма первое же выступление на семинаре — и я становлюсь бессменным консультантом для всей группы. Тоже своего рода «замполит». И финал — тот же. На занятиях по основам авиационного дела и вооружения я опять-таки в своей тарелке: военщина же, ради которой сюда и шел. Финал — «отл» и «хор». На занятиях по литейному делу и в слесарных мастерских — устойчивый «хор». Еще бы: шлифовщик 4-го разряда! Вполне можно жить.

А вот по основным, профильным предметам всякого технического вуза успехи гораздо скромнее. Вроде бы конспектирую лекции, как все. И понимаю не хуже других. На семинарах слушаю и выступаю как все. Решаю задачки, как все… Но, увы, уже далеко не первый в группе. Практически почти ни разу «отл», иногда выбиваюсь на «хор», но все чаще — жалкое «посредственно», да и то нередко после нескольких совсем провальных попыток. Меня утешают: на первых порах со многими это бывает. Потом появится «второе дыхание» — и все пойдет до самого диплом как по-писаному. И я, как всякий студент, долго верил в такое чудо. Трудно было не верить. Обстановка вокруг была такая чудесная, что, казалось, сама жизнь понесет по течению и вынесет к заветному диплому.

В бывшей стройконторе сохранилась компания довоенных времен. Несмотря на разницу жизненных путей, дружба осталась дружбой. Собирались не только по праздникам. Говорили довольно откровенно (кроме политики, конечно). Было интересно. Танцевали под патефон. Флиртовали. Играли в давно забытые ныне игры. Например, «бутылочка» (которую крутишь, пустую, лежачую, по полу, и на кого покажет горлышко — имеешь право поцеловать: это и был «секс» тех времен в этих кругах). Или «почта» (заготовленные фразы на бумажках, которыми обмениваешься тайно, и фразы-штампы приобретают конкретный намек). Например, «я вам сегодня безразличен?» — изволь подобрать ответный штамп, вроде «я от вас всегда без ума». Обхохочешься!

Наконец, естественно стала складываться своя компания в академической группе Авиационного института. Ее душой был Толя К. Инвалид войны (отморожены пальцы рук и ног в декабре 1941-го в боях под Москвой). Учиться невероятно трудно. Вы только представьте, каково в таком положении чертить! Танцевать еще труднее. Тем не менее, он и учился, и танцевал лучше меня. Главное же, это было такое море человеческого обаяния, что сходились на вечер, только бы побыть с ним. Эта компания была посерьезнее плющевской и уржумской, повзрослее, что ли.

Не хотелось бы создавать впечатления, будто моя жизнь проходила целиком в вечеринках. И что жизнь москвичей в конце войны тоже шла от застолья к застолью. Вообще-то, жизнь была суровая, трудовая, нищая, полуголодная — не сравнить с нынешней. И застолье («компания») было таким же редким праздником, как сегодня фуршет на халяву у английской королевы. Обычно это происходило, в среднем, не чаще раза в месяц и приурочивалось либо к праздникам (которых тогда было не в пример меньше), либо к памятным дням — от именин до поминок. Просто у меня наложились одна на другую совершенно разные жизни (в будущем их чисто дойдет до десятка), и я предавался удовольствиям в каждой из них. Однако, при всем том, девять десятых времени все равно уходило на учебу, транспорт и неотложные домашние дела. Как у всех.

И конечно же, компания компании, как и сейчас, была рознь. В одной центром общения был стакан спиртного и возможно более скорое выяснение вопроса, кто кого за что уважает. В другой смыслом общения был флирт — чаще сам по себе, как способ приятного времяпрепровождения, реже как способ установления более близких отношений — до семейных включительно. Были и компании по интересам. Самым различным — от политики (это редко и тайно) до коллекционирования или общих художественных пристрастий.

В моем случае все компании составляли «золотую середину». Застолье, ввиду убогости наших финансов, было скорее символичным: бутылка чего-нибудь подешевле в складчину, одна на всех, плюс овощи и салаты в качестве закуски. Тарелка с колбасой или сыром, не говоря уже о банке консервов или фруктах, выглядели абсолютно так же, как сегодня блюдо с омарами или стерляжья уха в дорогом ресторане. Флирт и танцы тоже шли как разновидность «закуски» к главному — разговорам. О чем? Обо всем. Начиная с интересных случаев в жизни, вообще воспоминаний, и кончая обсуждением нашумевшего спектакля, фильма, книги, статьи, а прежде всего, конечно же, — положения на фронтах. Иными словами, главным было общение — высшая ценность жизни, по мнению многих мыслителей. Особенно для молодежи, где без общения в принципе невозможно превратиться в нормальную взрослую особь.

По сути, мы таким самодеятельным способом как бы режиссировали телепередачу и сами же были ее зрителями. То есть как бы смотрели телевизор безо всякого телевизора, поскольку его еще не было в живых, а радио было весьма специфичным (даже примитивнейший «Маяк» изобрели, точнее, слизали с западных образцов, много лет спустя — хотя кое в чем, например, в радиоспектаклях, мы вряд ли уступали самым передовым мировым стандартам). А все остальное было не чем иным, как типичной сегодняшней тусовкой на дискотеке, когда эпоха граммофона уже отошла в прошлое, а элементарный проигрыватель оставался еще в далеком будущем — то и другое заменял патефон с ручным заводом.

К этому надо приплюсовать походы в кино и театр, каждый из которых был событием, равнозначным сегодняшней поездке на Канары или Багамы. Сталинская цензура в годы войны малость ослабела, и появлялись такие шедевры, как «Два бойца» или «Нашествие». Кроме того, продолжилось мое увлечение классической опереттой, и я пересмотрел почти все шедевры этого плана тоже.

Все это я к тому, что если случится чудо и все Останкинские башни мира взлетят в воздух, а все телеприемники — орудия растления разлагающегося заживо человечества — сгорят синим пламенем, не надо отчаиваться и ползти в белых одеждах на кладбище. Жизнь на земле, причем ничуть не скучнее современной, существовала до телевидения. И, надо полагать, будет продолжать существовать после его скорой кончины, когда человечеству суждено начать переход в качественно новое состояние.

…В институте тучи сгущались незаметно и сгустились внезапно. Хотя все шло в полном соответствии с законами природы и общества, так что финиш в конце семестра нетрудно было предвидеть еще до старта в его начале. Если бы чуть больше внимания к склонностям и способностям, о которых говорилось выше. Но индивидуальный или хотя бы групповой подход к студенту даже шестьдесят лет спустя остается в эмпиреях педагогических мечтаний. А уж шестьдесят лет назад любой профессор изумился бы, если услышал, будто студент якобы еще и человек, мало того, индивид с целым ворохом индивидуальных особенностей.

На лекциях, в потоке из полутораста-двухсот индивидов, распределение их породистости шло по так называемой шкале прилежности. О которой все знают, но предпочитают не замечать, как нечто неприличное. Да она и является верхом неприличия.

На одном полюсе этой шкалы (обычно на передних скамьях и преимущественно бывший слабый пол) находятся считанные проценты действительных студентов — или, точнее, в подавляющем большинстве случаев, студенток — которые внимательно слушают лектора (любого! независимо от степени занудства и чуши его бормотанья), старательно конспектируют услышанное и после лекции обращаются к лектору с более или менее наивными вопросами. Лектор поневоле запоминает их в лицо — благо число таких уникумов отнюдь не астрономическое — и им гарантирована на экзамене по меньшей мере «четверка» там, где прочим выше «тройки» ни за что не подняться.

На другом полюсе (возможно дальше от лектора) располагаются прямо противоположные вундеркинды с подавляющим численным перевесом мужского пола. Одни откровенно спят (весь семестр напролет!) после бурной бессонной ночи с любимой девушкой. Другие все полтора часа страстно обсуждают не шепотом более интересные для них темы. Третьи играют в «морской бой» или в шахматы — смотря по уровню интеллекта. Четвертые с горящими глазами проглатывают книжку или журнал, выпрошенные только на этот день. Да разве мало можно найти занятий намного увлекательнее, чем слушать полуторачасовой пересказ текста, который можно за пять минут прочитать в учебнике?

Готовиться к экзаменам эта публика будет по конспектам с противоположного полюса. Впрочем, чаще всего никаких конспектов и не требуется. Все знания, которые надлежит освоить за семестр, приобретаются за десяток часов тщетных попыток понять хоть что-нибудь в учебнике, по которому читал лектор, в ночь перед экзаменом. И если повезет, можно схлопотать абсолютно такую же «четверку», как и прилежный конспектолог.

Остальное студенчество размещается в промежутке между этими двумя полюсами по так называемой «нормальной кривой»: больше всего посередке, с постепенным убыванием к обоим полюсам. Это и есть нормальный, массовый студент, способный и вздремнуть минуту-другую от постоянного умственного и эмоционального перенапряжения, и немного посплетничать, и сыграть при случае партию чего-нибудь менее продолжительного, нежели преферанс. Но в общем и целом следящий за потоком словосочетаний лектора и даже делающий в своей тетрадке какие-то пометки, непонятные никому, в том числе и ему самому. Этот студент тоже получает все 100 % знаний в ночь перед экзаменом. Вся разница — с гораздо меньшим изумлением лихорадочно листает страницы учебника.

Я явно не принадлежал ни к одному из полюсов. Мало того, как истый педантичный козерог, попадал на «нормальной кривой» в точку, расположенную гораздо ближе к первому полюсу, нежели ко второму. Иными словами, мог и отвлечься на минуту от темы лекции (например, взглянув на Галю П.) и обменяться последними новостями с соседом, но в основном слушал, все понимал, как хорошая собака, но, в отличие от этого животного, еще и конспектировал.

Поэтому, если бы вуз состоял только из лекций, я мог бы закончить практически любой, и стать по любой специальности посредственным специалистом, каковых как известно, ровно два из каждых трех (третий — откровенно плохой, и лишь один из сотни, совершенно независимо от успехов в учебе, по непонятным доселе причинам, получается хорошим, лишь один из миллиона, в порядке чуда, — отличным; по крайней мере, от привычного безобразия).

Увы, вуз состоит не только из лекций, но еще из семинаров, практических занятий, лабораторных курсовых и уймы других работ, составляющих прозу студенческой жизни. Не говоря уже о таких бедствиях, как домашние задания. Тут уже не полтораста-двести в потоке, а двадцать-тридцать в академической группе. И каждый — как голый в витрине магазина для всех окружающих. И уже не лектор где-то вдали, за горизонтом, а преподаватель («препод» на языке современной молодежи) постоянно в метре от тебя. И ты перед ним — как призывник без трусов перед призывной комиссией. Потому что он таких фруктов, как ты, перевидал сотни, если не тысячи, и с первого взгляда понимает, что за сокровище перед ним.

При этом статика дополняется динамикой. В октябре мы еще знакомились, и любая неудача могла показаться случайной. Как в детских играх: первый раз прощается… В ноябре уже достаточно перезнакомились (в том числе и с преподавателями), и каждая неудача порождала молчаливый вопрос: что же ты с таким кувшинным рылом лезешь в калашный ряд? То есть, детская игра продолжалась: второй запрещается! А в декабре, когда уже кончался семестр (в январе предстояла зачетная сессия, причем такая роскошь, как зимние каникулы, для военного времени считалась чрезмерной), все для всех было уже яснее ясного. Игра кончается: а кто третий раз пойдет — тот и в петлю попадет!

Вот почему в октябре институт был для меня и на лекциях, и на групповых занятиях такой же отрадой, как любая из компаний, кино, театр. В ноябре начались первые огорчения, а в декабре картина предстала всею палитрою красок — от нежно-розового приятного успеха в аудитории до траурно-черного полного провала в глазах и «препода», и сотоварищей.

При этом я ни разу не слышал ничего не то что оскорбительного, но вообще сколько-нибудь унизительного ни от одного педагога — ни в школе, ни в вузе. Поэтому я до сих пор с удивлением слышу истории такого характера и не верю — хотя не могу не верить им.

Не было и малейшего намека на вымогательство взятки. Это не значит, конечно, что не было привычных сегодня безобразий: было все до мельчайших деталей, но, так сказать, в гомеопатических дозах. Во-первых, какая взятка с нищих? Во-вторых, на кафедрах, как и сегодня, дураков не было — всем все было известно. Но сегодня законы «теневой экономике» в школе (и особенно в вузе) воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, и скандал вспыхивает лишь в случае чрезмерной наглости вымогателя или грызни в кафедральном гадюшнике. А тогда сразу — заявление в партком, и как минимум прощай, профессорская синекура. А как максимум — и человеческая жизнь. Страшновато…

В академической группе студиозус тоже растекается по шкале — но уже не прилежания, а способностей. Никакая умильность студенческой физиономии, никакая попытка изобразить внимание и почитание не помогают, если ты не в состоянии ответить на вопрос, решить задачку, выполнить задание.

На одних занятиях я блистал. Они уже назывались: военное дело, марксизм, основы авиации, авиационное вооружение, литейные мастерские, немецкий язык. На других, мягко говоря, не блистал, но все же терялся в толпе серой посредственности. Катастрофа замаячила не из-за разной степени блистания, а потому, что я, образно говоря, попал в певческий хор глухим, затесался в кордебалет безногим.

На занятиях по черчению, химии, а на втором семестре и по физике я был явно «ниже среднего», но заведомо не «двоечником». Проходной балл на следующий курс мне был гарантирован, хотя об именной стипендии можно было не беспокоиться. А вот на занятиях по математике и начертательной геометрии произошла беда: я слушал — и не слышал, смотрел — и не видел, силился понять — и не понимал, старался выполнить задание — и не получалось. Математика в декабре на занятиях в академической группе превратилась для меня в сплошной стыд и позор, а первое домашнее задание по начертательной геометрии было с величайшими трудами и унижениями сдано на месяц позже срока, уже в разгар зачетной сессии (это сколько же раз я приползал на брюхе со своей мазней и сколько раз вышвыривался за дверь, как нашкодивший кутенок!), второе вообще перенесено на второй семестр — сколько ни старался и ни унижался, не приняли.

Счастливый человек был Пифагор! Он жил в Мире Чисел и ничего, кроме Чисел, не признавал. Все окружающее считал просто выражением того или иного Числа. Для меня же все числа были как китайские иероглифы. Пока в школе иероглифы были сравнительно простые — их можно было чисто механически воспроизводить. А когда в вузе они выстроились в сложные уравнения — получилась китайская грамота. Пусть тот из читателей, кто не знает китайского языка, попробует взглянуть на страницу, испещренную иероглифами. Вот так и я столкнулся с высшей математикой.

Конечно, если бы был кронпринцем или учился в дорогостоящей частной школе, ко мне был бы применен индивидуальный подход, подобран методический «ключик» — чуда не произошло бы, второго Пифагора из меня все равно бы не получилось, но я хотя бы понял, что преподается, и отчитался бы в понятом пусть на «дохлую тройку». Но мне предлагали отличить красное от зеленого, а я спрашивал: что это — высокое или круглое? Иным словами, я оказался уродом — пусть не цветовым, но цифровым дальтоником, а со мой обращались, как с нормальным зрячим. Когда же Мир Чисел представал в геометрических линиях «начерталки» — я и вовсе терялся. С таким же успехом мне можно было показывать трансцедентальность или непорочное зачатие.

Хорошо еще, что мое природное добродушие не создавало впечатления, будто я издеваюсь над «преподом», делая вид, будто не понимаю элементарных вещей. Но и того, с чем они сталкивались, было вполне достаточно, чтобы относиться ко мне если не с состраданием, то со снисходительной жалостью — как к хромому, который приглашает тебя на вальс, как к заике, который пытается покорить публику красноречием. Такого унижения по нарастающей мне в жизни не приходилось испытывать. И такого быстро растущего комплекса неполноценности — тоже.

Результатом было полное смятение ума и чувств. На зачетную сессию в январе и на экзаменационную в феврале 1945-го (мы начали учебный год с октября, и поэтому семестр сдвинулся на месяц) я шел как на гражданскую казнь к позорному столбу и малодушно помышлял о дезертирстве: лучше что угодно, чем такое публичное унижение!

У меня сохранилась «Зачетная книжка» студента МАИ и «План выполнения семестровых работ». Поэтому могу документально судить о том, что стряслось.

На зачетной сессии химию, литейное дело, немецкий язык и марксизм я сдал в срок. А черчение — лишь через месяц. Значит, с нескольких попыток и моря унижений, прежде чем чертежник, брезгливо морщась, сжалился надо мною, и подал, как нищему, «пос».

На экзаменационной сессии я сдал в срок «Основы авиации», «Технологию материалов» и даже химию (правда, на «дохлую тройку»). А неожиданно свалившийся на меня «хор» по начертательной геометрии датирован 6-м марта, когда уже начался второй семестр, и, следовательно, тоже достался мне с нескольких заходов, тоже с морем унижений. Наконец, вымученное «посредственно» по математике датировано 20-м марта. Это значит месяца полтора периодической нервотрепки, презрительных швыряний на стол профессором пустой «зачетки», что означало отсрочку «двойки», сулящей позорное отчисление из института, отчаяние, готовность бросить все и отдаться на произвол судьбы. Или покончить с собой.

Я почувствовал, что заниматься дальше математикой — все равно, что гомосексуализмом. Одинаково мерзко. Я почувствовал своего рода ненависть к математике, не исчезнувшую и по сию пору. Так сказать, матефобию (по аналогии с ксенофобией — ненавистью к «чужому»), И в том же конце марта принял решение, которое далось мне труднее, чем немыслимое бы для меня решение развестись с законной женой (любой и при любых обстоятельствах): сменить институт на возможно менее математический.

Перейти из одного института в другой в годы войны было потруднее, чем сегодня сменить гражданство или, более впечатляюще, — 100-рублевую бумажку на 100-долларовую. То есть девицы-то могли шастать из вуза в вуз сколько вздумается — было бы достаточное документальное обоснование. Инвалиды мужского пола — тоже. А вот военнообязанные, которым давалась бронь для подготовки кадров, способных содействовать укреплению обороноспособности страны, не имели права резвиться, как пудель, потерявший хозяина. Каждый год их учебы был на строгом учете — до уровня наркомата включительно.

Напомним, что лишь через десять лет с той поры страна дошла до всеобщего неполного среднего образования. Лишь считанные проценты дошкольников посещали тогда детские сады. И лишь считанные проценты школьников продолжали учиться после 7-го класса (мы уже упоминали, что из 45 человек нашего 7-го класса лишь двое пошли в 8-й, да и то один потому, что не попал в училище). Поэтому все подряд до и после семилетки считалось редкой штучной роскошью и было платным — правда, значительную часть расходов брало на себя все же государство. Не помню, сколько платили тогда за содержание ребенка в яслях и детсадах, а также за обучение молодежи в 8–10 классе средней школы. Но передо мной в архивной папке — квитанции по оплате двух первых семестров учебы в МАИ по 200 р. каждая, что равнялось примерно месячной стипендии студента. Такое смешное, на первый взгляд, перекладывание одних и тех же денег из кармана в карман имело сокровенный смысл: в корне пресекало популярный позже взгляд на учебу за рамками семилетки как на бесплатное развлечение.

Я получал в первом семестре стипендию только как школьный круглый отличник, поступавший без экзаменов. Остальные — только по результатам вступительных экзаменов. Первый же «хвост» не сданного экзамена или зачета — и прощай, стипендия (а 200 р. за обучение — вынь и положь!). Тот же «хвост», дотянувшийся до следующей сессии — и прощай, институт (вместе с деньгами, внесенными за обучение).

Но деньги — черт с ними. Вопрос: куда переходить? Существовало всего несколько технических вузов, которые давали бронь. Поступать куда-то еще — значило максимум через неделю оказаться в казарме. Для меня, как было убедительно предсказано в новозлатоустовском райвоенкомате, скорее всего — в стройбате. Чтобы не напоминать лишний раз о трупах стройбатовцев на улицах Уржумки зимой 41–42-го, скажу, что и в 1944-м достаточно насмотрелся в Москве на колонны стройбатовцев, наших заключенных и пленных немцев, с которыми мы, студенты, совместно сооружали сохранившиеся доселе двухэтажные домишки на Хорошевском шоссе. Разница между нашими коллегами в трех перечисленных колоннах была несущественна: примерно один и тот же труд (рабский), одно и то же питание (на грани голодной смерти), один и тот же быт (нары в хлеву). И даже одна и та же оплеуха за одни и те же провинности.

Разница была лишь в одном: среди наших заключенных «очкариков» практически не было, среди пленных немцев — попадались, а наши стройбатовцы наполовину состояли из хилых «очкариков», наполовину — из нацменов, плохо понимавших по-русски и к боевым действиям непригодных. Все сколько-нибудь нехилое и понимавшее русский язык миллионами шло на фронт.

Я не был хилым. Конечно, не кровь с молоком — косая сажень в плечах. Но в общем — вполне «среднестатистический» почти по всем статьям парень. Кроме проклятой близорукости и астигматизм. Да ведь я и очки-то носил лишь в кино или когда надо было разглядеть что-нибудь вдали. И до конца жизни обхожусь, в основном, без очков. Стало быть, при счастливом стечении обстоятельств с радостью пробился бы в какую-никакую пехтуру. А при несчастливом? Сделаться пленным немцем, будучи никогда не воевавшим русским? Стать «зэком» безо всякого преступления и наказания — просто за астигматизм?

Хуже стройбата в те времена мог быть только штрафбат. Впрочем, как сказать — что хуже. В одном случае сравнительно быстрая отчаянная смерть за какой-то проступок (часто — просто по несчастному стечению обстоятельств). В другом — медленное умирание от скудости питания, тяжести труда и скотских условий быта ни за что, ни про что.

Так вот, какой из немногих возможных технических институтов мог оказаться «менее математическим»? В тех, куда поступили Женя С. и Юра К математика была еще злее, чем в авиационном. Чего же зря попадать из огня в полымя, менять кукушку на ястреба или, как говорилось в блатных кругах, Нарым на Соловки? Кроме того, чтобы перейти из института в институт, нужно было быть «востребованным». И очень энергично. Либо «сильной рукой», которой ни у меня лично, ни у моих родителей не было. Либо сильной заинтересованностью «принимающего» института, куда собрался переходить. Но какой технический вуз может быть заинтересован в математическом недоумке?

Одно время мелькнула позорная мысль. Сесть в поезд, вернуться в Златоуст и вновь поступить на завод. На любой из двух, где меня знали и приняли бы с распростертыми объятиями. Хоть в шлифовщики 1-го разряда, хоть техником в отдел Главного энергетика. Увы, в России человек без бумажки всегда был букашкой, а в годы войны — тем более.

Через неделю в Москве я числился бы, как при Николае I, «беглым» и был бы объявлен «в розыск». А в Златоусте — и в любом другом населенном пункте, до Лады включительно — меня обязаны были арестовать, как «беглого». Вполне возможно, что я и встал бы за шлифовальный станок. Но уже в качестве «отбывающего срок».

Пока размышлял о способах ухода из жизни, сделавшейся в буквальном смысле слова бренной, вдруг вспомнил, как ново-златоустовский райвоенком Бондаренко в числе вузов, дававших бронь, упоминал о каком-то факультете международных отношений МГУ. Тогда это показалось чересчур «гражданским» — сегодня, как раз, возможно, «наименее математическим». Навел справки, выяснил, что такого факультета больше не существует, что он преобразован в особый институт и переведен из центра города куда-то на окраину — аж на Пресню (где мне судьбою потом было определено жить еще почти двумя верстами дальше почти полвека).

Холодным вьюжным днем конца марта 1945 года отправился на разведку. Метро с «Сокола» до «Маяковской». Оттуда троллейбусом по Садовому кольцу до Площади Восстания, не имевшей почти ничего общего с нынешней Кудринской, кроме Вдовьего дома, в подъезде флигеля которого пережидал особенно сильную пургу. Наконец, то и дело переспрашивая прохожих, прошел километра полтора вниз по Пресне и свернул в переулок. Тот вывел меня в другой переулок, который тогда и еще целых полвека назывался улицей Павлика Морозова. Вот и дом № 12 — многоэтажка 30-х годов, возвышавшаяся над дореволюционными домишками пресненского захолустья. Маленькая незаметная вывеска «Институт международных отношений НКИД СССР». Никого. Пустой вестибюль. Даже сторожихи нет.

Я попал в институт ближе к вечеру, и он был совершенно пуст (конечно, сторож где-то существовал, но в Москве военных лет было несоизмеримо безопаснее, чем в Москве конца XX — начала XXI века). Да мне и не надо было никого. На стене рядом с раздевалкой висели расписания занятий 1-го и 2-го курсов (институту шел второй год). Боже мой! Не то, что математики и начерталки — даже физики и химии в помине не было. Не говоря уже о черчении. Сплошная гуманитария! Как раз то, что надо.

Спустя несколько дней я явился в канцелярию расспрашивать о возможности и условиях перехода. Итогом моего визита была стандартная бумажка для таких же любопытных, как и я, размноженная под копирку. В ней только оставалось проставить мою фамилию и подпись секретаря директора института.

Бумажка предупреждала, что прием проводится «на общих основаниях» — тех же, что и для всех других вузов страны. Поступающие обязаны выдержать вступительные экзамены по истории СССР, географии, русскому языку и литературе (устно и письменно), а также по иностранному языку. Гарантировалась стипендия, но без упоминания о двухстах рублях, которые надо было ежемесячно платить за обучение, наверное, даже при именной стипендии… Гарантировалось также общежитие иногородним, для меня излишнее. Специально уточнялось, что прием производится только на первый курс института и только с 1 по 15 июня. Но главное состояло в перечне необходимых документов. Там, помимо стандартных анкеты, заявления, автобиографии, аттестата, справки о состоянии здоровья и двух фотокарточек, фигурировала также «характеристика общественной организации». Это означало, что переход возможен только с согласия формально комсомольской организации, а фактически — парткома и дирекции МАИ. В свою очередь, такое согласие было невозможно без письменного или устного (телефонного) запроса из ИМО. Получался порочный крут, разорвать который можно было только произведя соответствующее впечатление на приемную комиссию ИМО.

Я отправился к инспектору, у которого попросил аудиенции и которому, как мог, объяснил свое положение. Видимо, смог объяснить, а инспектор смог понять и в объясненное положение войти. Я совершенно не помню этого разговора — настолько волновался, понимая, что решается судьба жизни. Но налицо материальный результат разговора — даже два: во-первых, совет-разрешение написать заявление на имя директора ИМО с просьбой о приеме; во-вторых, письменная реакция ИМО на это заявление.

Черновик заявления тоже хранится в моем архиве и не дает простора фантазии:

Замечу: это было мое личное творчество, потому что у отца был совсем иной стиль изложения и, насколько помню, родителей я держал в курсе дела лишь в самых общих, как бы предположительных, чертах. Иначе, по имевшемуся опыту, была бы неизбежна паника в страхе за единственное чадо — ведь речь шла в самом буквальном и хорошо понимаемом ими смысле о жизни или смерти их ребенка (пусть даже 18-летнего).

Второй документ был прислан мне почтой по домашнему адресу в ответ на первый и датирован 27 июня 1945 г. Мне предписывалось явиться в приемную комиссию ИМО в четверг 5 июля 1945 г. к 12 часам дня «для прохождения Мандатной комиссии», т. е., поскольку я и здесь проходил, как круглый отличник, без экзаменов, имелось в виду только собеседование при обсуждении сданных документов.

Я совершенно не помню и этого обсуждения, потому что волновался еще больше. Наверное, рассказал все, как есть. Наверное, рассказал о том, что прочитан за последнее время не из беллетристики и не из учебников. Наверное, ответил на какие-то вопросы. Наверное, удачно, потому что хорошо помню: вышел с убеждением, что мой вопрос решен положительно.

Наверное, так оно и было. Наверное, последовал телефонный звонок из ИМО в МАИ. Иначе бы мне век не видать сохранившейся справки, датированной 17 июля 1945 г., т. е. аккурат в те дни, когда был разгар экзаменов, и я еще не приступал к своей плачевной эпопее по многократной сдаче «начерталки» и еще более многократной несдаче математики. В справке указывалось, что «МАИ не возражает против перевода студента Бестужева И. В. в другой вуз».

Здесь присутствовало ключевое слово, решавшее дело. Один разговор — переход негодяя, вздумавшего метаться по институтам в трудное для страны время. И совершенно иной — перевод человеко-единицы по неведомым ему усмотрениям начальства из одной камеры в другую. Сегодня за букву «в» вместо «х» в схожей ситуации взяли бы, как минимум, десяток-другой тысяч долларов. Тогда это делалось совершенно бескорыстно — минутным телефонным звонком одного достаточно высокого чиновника другому.

Сообразно этой справке, родилась другая — о том, что студент Бестужев с 1 августа по 16 сентября 1945 г. находится в отпуске и в эти дни не может быть сцапан ни милицией, ни военкоматом, как беглый каторжник. 23 августа почтой пришло извещение о том, что я принят в ИМО и обязан приступить к занятиям с 15 сентября. Соответственно 11 сентября появилось официальное согласие Наркомата авиационной промышленности СССР на мой перевод в систему Наркомата иностранных дел СССР, о чем той же датой мне была выдана справка из МАИ. Видите, на каком уровне решались тогда такие дела и насколько редким, из ряда вон выходящим, был мой случай.

Единственный спасительный шанс из миллиона губительных…

Занятия в ИМО начинались 15 сентября, a l-гo сентября мне почтой пришло предписание явиться 10 сентября к 11 часам утра в деканат l-гo курса (факультетов в институте тогда еще не было). Но это — просто потому, что Институту дали новое здание — у Крымского моста. И требовалась даровая рабочая сила таскать скамьи и прочую институтскую мебель по институтским аудиториям. Так началась новая эра в моей жизни.

Все учреждения в мире возникают по трем причинам:

По необходимости.

«Под человека».

По недоразумению.

Во всех странах мира, кроме России, обычно превалирует первая причина. В России — вторая.

Является гнусным поклепом утверждение, будто в России, как и во всей Азии, якобы понятия не имеют о таком словосочетании, как «человеческое достоинство». Тут все зависит от того, что именно понимать под словом «достоинство» и какой человек.

В России еще в допетровские времена стрелецкие полки различались не номерами или областями их комплектования, как в остальных, более диких, странах мира, а фамилиями их начальников — полковников. Например, полк Сухарева (Сухаревский) шли Бутурлина. Как именовать полк, если полковника вдруг перебросят на другое место работы или он отойдет в мир иной, — такая дурацкая мысль даже в голову никому не могла прийти.

Во-первых, в России все начальники всю тысячу с четвертью лет сидят на своих местах, пока не усопнут, а некоторые десятилетиями даже в практически усопшем состоянии. И вышибить их с этого места, каким бы плохим руководителем он ни был, можно только грандиозным скандалом. Позже придумали менее грандиозный скандал: проводы на пенсию с дареным самоваром. Еще позже нашли более гуманный способ, изложенный в знаменитых «Принципах Питера»: перевод на вроде бы более высокую, но такую же ненужную должность. Тогда скандал сводится до минимума.

Во-вторых, считается, что все начальники в России — бессмертны. Просто по их положению. Все подряд — от царя, генсека или президента до последнего управдома. И когда такая аксиома оказывается вдруг ошибочной — начинается страшный переполох, как если бы вдруг скончался совершенно здоровый бутуз. На самом верху дело нередко доходит до поножовщины, пока на трон не воссядет очередной бессмертный начальник. На менее высоких уровнях паника обычно принимает формы происков и интриг, т. е. того же мордобоя, но без привлечения вооруженных сил страны и без видимой рукопашной.

Поэтому с Рюрика и до наших дней торжествует принцип: сначала — начальник, а уж потом «под него» такая мелочь, как полк, институт, страна.

Мне неизвестно, под кого был создан Институт истории Академии наук СССР, так как это случилось до моей эры и никогда меня не интересовало. Но пока во главе института стоял сильный и властный хозяин — только сумасшедшему или самоубийце могло придти в голову деление истории на отечественную и всеобщую (всемирную): он скончался бы от страха с такой идеей, еще не дойдя до порога директорского кабинета.

Но как только директора повысили в президенты той самой ведомственной академии, где я коротал свою постылую жизнь, какой-то туземный математик подсчитал, что если будут два института вместо одного, то будет и два директора, т. е. два новых членкора вместо ни одного. Не говоря уже о четырех замах, вместо всего-то двух. Правда, народ в институт валом валил, и он вроде бы становился слишком громоздким для управления. Но когда стало два института — народу привалило еще больше, и оба института стали не более управляемы, чем один предыдущий.

Возможно, институтов истории сделали бы двести — по числу стран мира. Или даже три тысячи — по числу языков. Начальства вполне хватило бы хоть на миллион. Но, к сожалению, всякая наглость имеет свои пределы, а в ЦК КПСС такого юмора не понимали.

Впервые о тайне рождения ИМО я узнал в другом институте, куда пошел в аспирантуру и быстро защитил докторскую, став одним из первых докторов наук среди имовцев. Тайна раскрылась спустя несколько дней после моей защиты.

Беседу вели два сановника, причастные к этой защите и, кстати, не последние люди в МИДе. Темой беседы как раз и была моя диссертация, посвященная борьбе партий в России по вопросам внешней политики накануне Первой мировой войны. Скандальность ситуации заключалась в том, что докторскую в те — и не только в те — времена полагалось защищать на склоне лет. Мой завсектором стал доктором в 45 лет и долго третировался как зарвавшийся юнец А я был на десяток лет моложе.

Правду сказать, я и не помышлял о докторской. Просто опубликовал первую монографию из задуманных двух. Меж тем именно в этот момент цековское начальство, в припадке очередного самодурства, запретило докторские диссертации и предписало защищать вместо них только опубликованные монографии, да притом обязательно в другом учреждении, лучше в другом городе. И чтобы никаких банкетов! А откуда у кандидата наук монография, когда и опубликованная статья по тем временам была большим счастьем? Но план защит спущен, и его надо выполнять. Вот почему я внезапно оказываюсь в Ленинградском университете и через три дня (без никаких банкетов!) возвращаюсь доктором. Являюсь на глаза кураторам и рапортую о выполнении задания.

Хотелось бы подчеркнуть, что я был не участником, а скорее предметом беседы, и никому из беседовавших в голову не могло придти производить впечатление на присутствовавшего какими-то выдумками. Слишком велика была разница в чинах. Это как если бы два фельдмаршала вздумали развлекать какого-то новоиспеченного подполковника. Нет, они просто проясняли нечто интересное для них, не обращая внимания на слушающего.

Импульсом дискуссии послужила информация о том, что я не из МГУ, а из ИМО. Это вызвало удивление одного из собеседников. Далее излагаю суть беседы по памяти.

— Почему же? — сказал другой. — Институт начинался как факультет университета и не стал хуже, когда обособился.

— Но зачем надо было обособляться? — спросил другой. — И вообще, зачем новый факультет, да еще в разгар войны? Если недостаточно имевшегося, разве не проще открыть спецгруппы или даже спецотделения на экономическом, историческом, юридическом и других факультетах? Ведь именно оттуда выходили дипломаты. Может быть, институт создавали, как водится у нас, «под кого-то»?

— Нет, Удальцов не был фигурой, «под которую» что-то создают.

(Удальцов был деканом факультета международных отношений и первым директором института — я его не знал; таинственный Степанов, на имя которого я писал заявление в июне 45-го, видимо, сменил его на какое-то время, потому что осенью 45-го я встретился в институте с совсем другим директором.)

— Тогда что же?

В ответ старший из собеседников поведал историю, начавшуюся за несколько месяцев до рождения нового факультета, а затем и института.

К тому времени между союзниками по антигитлеровской коалиции была достигнута договоренность о смене скончавшейся Лиги Наций новой организацией — будущих Объединенных Наций. Число возможных кандидатов в нее укладывалось всего в несколько десятков. Точнее, первоначально членами ООН намечались ровно 48 государств, из которых всего три (СССР, Чехословакия и Югославия) принадлежали к советскому лагерю и два-три в Азии и Африке можно было считать более или менее нейтральными. Остальные более чем сорок — подавляющее большинство! — являлись либо союзниками США, либо зависимыми от них странами.

Видимо, Сталин придрался к тому, что в число членов ООН были включены доминионы Великобритании — формально подданные британской короны: Австралия, Канада, Новая Зеландия, Южная Африка. И это не говоря уже об Индии, которой далеко еще было до своей независимости. Чтобы несколько изменить соотношение сторон, он настоял на включении в список Польши и стал настаивать, чтобы все 16 союзных республик СССР тоже стали членами ООН, как английские доминионы. Если бы это предложение было принято, можно было бы поставить вопрос еще о шести союзных республиках Югославии. Тогда сорока с лишним сторонникам США или зависимых от них государств противостояло бы почти четверть сотни республик победившего их социализма. Совсем другая раскладка! Запад сохранял за собой большинство голосов, но оно уже не было бы абсолютным, и можно было блокировать некоторые выверты потенциальных супостатов еще на уровне Генеральной Ассамблеи, не доводя до использования права «вето» в Совете Безопасности ООН.

Наверное, Сталина пытались пристыдить, намекая на чрезмерную наглость. Ведь у всех четырех доминионов Англии, несмотря на общего монарха, были не просто свои правительства (они были даже в автономных республиках СССР, не говоря уже о союзных), но свои министерства обороны со своими вооруженными силами и свои министерства иностранных дел со своими посольствами и миссиями. А в СССР?

Но разве такие пустяки могли остановить человека с менталитетом и психологией османского паши?

Нет — значит, будут!

И вот в самом унитарном из всех унитарных государств мира — да еще в такие годы! — начинают происходить чудеса в решете. Внезапно, в дополнение к общесоюзному наркомату обороны возникают еще пятнадцать республиканских. Казалось бы, это самоубийство. Что произойдет, если таджикский нарком протрубит «в атаку!», а армянский — «отбой!»? Да ничего не произойдет, потому что все пятнадцать наркомов такие же марионетки Сталина, как и шестнадцатый, общесоюзный.

Сталин не задумался назначить маршалом Польши (разумеется, формально это сделало польское правительство) маршала Советского Союза Константина Рокоссовского только потому, что тот был поляком по происхождению, но никогда в Польше не жил, в польской армии не служил и вряд ли мог говорить по-польски. Можно себе представить, как остервенели польские офицеры и как это аукнулось нам полвека спустя. Но Сталин не задумался посадить Рокоссовского в тюрьму перед войной, не задумался сделать его маршалом СССР, когда осрамились Буденный, Ворошилов и Тимошенко Не задумался бы сделать его наркомом всех пятнадцати союзных республик, если бы за это дали пятнадцать мест в ООН.

Не задумался бы Сталин сделать и пятнадцать республиканских серо-буро-малиновых армий вместо одной Красной, если бы за этим дело стало. Подумаешь, переименовать Кантемировскую дивизию в Кишиневскую, а Таманскую — в Армянскую! Ведь переименовал же он, когда счел нужным, Красную Армию в Советскую, причем нацепил на офицеров золотые погоны, бывшие до того таким же ненавистным вражеским знаком отличия, как фашистская свастика. Конечно, он никогда не допустил бы создания крупных национальных воинских формирований. Иначе армяно-азербайджанская резня в Карабахе произошла бы на полвека раньше. А так, поиграть названиями перед дураками-союзниками — почему бы и нет?

Сложнее получилось с дипломатией. То есть наркоматы иностранных дел во всех пятнадцати союзных республиках появились столь же внезапно и мгновенно, как и наркоматы обороны. Но Наркоминдел без посольств — все равно что женщина без дамских знаков отличия от мужчины. А посольства не переименуешь как дивизии. Их надо заново создавать, причем для каждой из пятнадцати союзных республик — свою собственную сеть. Представляете таджикское посольство в Исландии или молдавское на Кубе? Это же тысячи и тысячи сотрудников, которых просто в природе не имелось, а существовавшие вузы были не в состоянии их готовить, так как не имели соответствующих преподавательских кадров, начиная с первоклассных преподавателей иностранного языка (второклассная работа здесь аукнется потом в посольстве там, как нестреляющая пушка или нелетающий самолет).

Даже если каждая союзная республика обменяется квазипосольствами только с ближайшими соседями — и то численность дипломатических кадров возрастет во много раз. При этом нужно подумать о постоянной ротации таких кадров, о нуждах в специалистах-страноведах по линии не только наркомата иностранных дел. Иными словами, нужны годы и годы, сотни и сотни новых дипломированных специалистов каждый год.

Вот откуда идея специального вуза, для начала мощностью в сотню, потом в три сотни, а потом, возможно (правда, до этого дело не дошло) и во столько сотен начинающих дипломатов в год, сколько понадобится.

Разумеется, разговор шел отнюдь не в тонах и выражениях «насмешки горькой сына над промотавшимся отцом», каким он предстает в предыдущих строках. Тогда за такие выражения вполне можно было схлопотать если не двадцать лет лагерей, как при Сталине, то уж выговор по партийной линии и снятие с работы любого сановника до министра и генерала включительно — это точно. Здесь передается лишь общий смысл обмена мнениями, чуть-чуть приоткрывавшего тайну рождения МГИМО.

Насколько помнится, один из собеседников усомнился в хитроумии и дальновидности нашего правительства. От себя добавлю, что такими качествами не отличается ни одно правительство в мире, а уж наше всегда было и остается по этой части прямо противоположной сказкой. Он предположил, что имел место чисто пропагандистский ход, типа учреждения в те же времена Академии педагогических наук РСФСР и еще целой кучи ведомственных, так называемых «малых академий». Заметьте, РСФСР, а не СССР, что предполагало (и предопределило) появление еще четырнадцати «двойников» каждой такой академии. Как будто мало было хлопот с «большой академией»! (Помните бессмертное жаровское из кинокомедии «Близнецы»: «академику сметану без очереди!».) Объяснить подобные инновации — а их была тьма! — в те кошмарные времена можно только одним: смотрите, как мы уверены в победе; война еще вовсю, а мы уже решаем вопросы, что делать после победы! Вполне в духе Отдела пропаганды ЦК ВКП(б) и лично товарища Сталина.

Другой собеседник согласился с такой версией, но резонно заметил, что одно другому не мешает. Нужно только уточнить, что по части МГИМО, в отличие от «малых академий» и им подобных пусканий пыли в глаза противнику, никакой пропагандистской шумихи, насколько помнится, не было. Скорее, наоборот: делали все, как говорится, «втихую». А в остальном следует полагаться на факты, и только на факты.

Есть факты, подтверждающие, что если не отцом, то куратором идеи нового института такой мощности был Молотов, проявлявший к новорожденному повышенное внимание. Целых два визита, наглядно показывавших, кто в доме хозяин.

Есть факты, подтверждающие торг о распределении мест в будущей ООН. Вспомните о статусе Украины и Белоруссии, которые были одновременно как бы вне СССР, на манер Австралии или Канады, и в то же время еще как в СССР, ровно ничем не отличаясь от остальных республик! Иными словами, СССР, в отличие от США, Великобритании и всех других стран, имел в ООН не одно, а целых три места — факт, в теории и практике международного права не каждый день слыханный. Почему только УССР и БССР? Если по масштабам, то Казахстан и Узбекистан не меньше Белоруссии. Если по участию в войне, то Прибалтика и Молдавия пострадали не меньше. Все встает на свои места, если вспомнить о нравах восточного базара, отнюдь не чуждых дипломатии во все времена.

— А я прошу шестнадцать таньга!

— А мы даем один таньга!

— А я прошу хотя бы шесть таньга!

— Ладно, даем три таньга! Раз такой настырный — на, подавись!

А ведь это самое настоящее попрание международного права на целые полвека!

Хорошо бы хоть в XXI веке посмотреть документы, подтверждающие или опровергающие только что изложенный сценарий. А меж тем, согласно законам Паркинсона, вновь возвращаемся к бессмертным афоризмам первого и последнего президента СССР — процесс пошел. Совершенно независимо от первоисточника. С ООН, как говорится, еще ни вару, ни товару. С войной — только-только отгремела Курская дуга и еще неизвестно, какие сюрпризы ждут впереди. А в Москве 1943 года, как поется в первом мгимовском гимне, «шум и крики своды потрясают, перепутан университет, то целый день играет и песни распевает международный факультет!»

Есть еще один факт, косвенно подтверждающий сказанное: первоначально бесфакультетная структура нового института. Действительно, к чему факультеты, когда всем одна дорога — в посольства и корпункты Таджикистана в Кабуле или Белоруссии в Лондоне. В 16 раз больше родных джеймсов бондов. В 16 раз шире рупор пропаганды. В 16 раз больше коммивояжеров, трудящихся в поте лица на благо родной оборонки. И только когда сказка окончательно отказалась становиться былью, когда в реально складывающихся обстоятельствах стало неясно, чему и как учить такую массу студентов (этот факт отмечался в мемуарах выпускников 1948 года), началось деление на факультеты, приведшее в конце концов ИМО к его нынешнему состоянию, очень существенно отличающемуся от стартового.

Впрочем, даже если бы не было известно ни об одном из перечисленных фактов, достаточно всего одной странички, найденной мною в моем архиве, чтобы понять, откуда и куда пошел МГИМО. Помните, как у Булгакова?

«— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: — Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…»

Общеизвестно, что все издательства и редколлегии в мире существуют с единственной целью: не пропустить в печать что-нибудь интересное. И только когда в их работе случается сбой — например, главный поругался со своим замом или корректор что-то недосмотрел — вдруг печатается «Война и мир» или людям открываются трагедии Шекспира.

Примерно то же самое происходит с правительствами. Канцлер Меттерних, уже после выхода в отставку, на вопрос, какое решение примут в Вене по такому-то поводу, ответил, что не может ничего сказать, потому что не знает, какое решение в данном случае будет наиболее глупым. И он был совершенно прав, потому что ни одно правительство в мире, с тех пор, как свет стоит, никаких других решений не принимало. А Россия и тут была и есть впереди планеты всей.

Словом, начальство в России еще раз (и далеко не последний) осрамилось. Создавали вуз под одну ситуацию (ожидаемые 15 дополнительных МИДов со своей сетью посольств каждый), а создали под другую (3 дополнительных МИДа безо всяких посольств). Получилось как на той свадьбе: стол накрыт, а ни новобрачных, ни гостей не предвидится. Но не пропадать же из-за этого продуктам! Есть свидетельства очевидцев, что начальство на какое-то время растерялось и впало в прострацию — совсем как Сталин в первые десять дней войны. А когда очнулось и увидело, что институт по его мановению уже возник из ничего и ни для чего, причем просто живет собственной жизнью, еще раз махнуло рукой и сказало: черт с вами, живите, как хотите!

Теперь уж институтскому начальству пришлось задумываться, что делать с этим непонятным учреждением. И так как оно состояло отнюдь не из самых глупых в России людей — особенно с приходом Францева — то, оказавшись брошенным в воду, тут же научилось плавать. Оно чисто интуитивно придумало гениальный ход: раз в новом учреждении учить не для чего, то надо учить всему сразу. И создало уникальный, единственный в мире вуз, где дают ОБЩЕЕ высшее гуманитарное образование (всем! бесфакультетно!!), никаким оксфордам-упсалам-гарвардам-сорбоннам недоступное.

Если бы была практическая возможность, нам преподали бы основы всех без исключения наук, включая естественные и технические, от урологии до гинекологии. Но такой возможности не было, поэтому ограничились всего лишь полным набором наук общественных. На первых двух курсах, пока не возникли факультеты, мы стали разом начинающими экономистами, юристами, философами, историками, географами, филологами. Иными словами, прошли краткий курс шести соответствующих факультетов МГУ. Если бы в то время существовали социология, политология, психология, культурология, этнология — мы безусловно одолели бы и их.

Увы, зачетка у меня, как и у всех, была конфискована при выдаче диплома и теперь пылится в институтских архивах, так что я не могу вспоминать о семестрах, как по зачетке МАИ. Но вот передо мной мгимовский диплом с отличием Б № 008597 от 29 июня 1950 г. Во вкладыше к нему проставлены: основы марксизма-ленинизма, диалектический и исторический материализм, история философии, политическая экономия, логика, история СССР, история международных отношений, история внешней политики и дипломатии СССР, международное право, теория государства и права, государственное право СССР, новейшая история, гражданское право, история внешней политики стран Центральной Европы, экономика стран Центральной Европы, всеобщая история, государственное право иностранных государств, экономическая география СССР и зарубежных стран, новая история стран Востока, история русской литературы, история всеобщей литературы, немецкий и английский языки, военная подготовка и физкультура.

То, что по всем этим дисциплинам у меня стоит «отлично», кроме международного права, где итоговая оценка «хорошо» выправлена на госэкзаменах на «отлично», а по гражданскому праву — прочерк (на истфаке его не преподавали, и я в нем — полный невежда до сих пор) — это мое личное дело. А вот то, что за каждой строкой стоит минимум полдюжины прочитанных учебников или пособий — это уже серьезно для каждого. Тем более, что за строками по русской и всеобщей литературе скрывается уже не полдюжины, а целых двести наиболее выдающихся произведений художественной литературы, включенных в обязательный список, по которому гоняли к зачету. Это ровно в двести раз больше, чем прочитали сегодня все нынешние студенты скопом и вся нынешняя молодежь вообще. Такой список автоматически делает любого недоросля начитанным и безупречно грамотным, как выпускницу Института благородных девиц в свое время.

Конечно, в сутках двадцать четыре часа, а в пяти учебных годах — всего десять семестров. Поэтому чем шире — тем поверхностней. Но была заложена такая основа, которая ставила выпускников МГИМО на голову выше выпускников других вузов там, где требовалась чиновничья или журналистская работа. А там где требовалась углубленная научная специализация — на помощь приходила аспирантура, где мгимовец на полученной им широкой платформе знаний, да еще с хорошей языковой подготовкой, оказывался опять-таки на голову выше иных соискателей.

В результате, несмотря на полный крах задуманного вначале, ни один мгимовец никогда не оставался без работы. При этом в МИД, вообще в чиновники шло меньшинство выпускников. Все более и более значительная часть шла в журналистику, науку, высшую школу, общественные организации самого широкого профиля. Я когда-то составил перечень наиболее экзотичных мест работы выпускников института. Жаль, что потерял и никак не могу найти его. Там значились удивительные специальности — от сферы искусства до сферы общепита.

Сомневаюсь, что если бы я не был выпускником МГИМО, я смог бы начать как профессиональный историк на уровне не худших выпускников любого истфака, продолжил как социолог, причем завсектором головного института и сопрезидентом исследовательского комитета Международной социологической ассоциации, а закончил педагогом и культурологом (университетским профессором с 30-летним стажем и научным руководителем одной из московских школ-лабораторий, академиком-секретарем Отделения культурологии Российской академии образования). Кроме того, принял участие в реанимации отечественной ономастики (науки об именах собственных) и политологии, все время работал с полной выкладкой как журналист, в том числе на радио и телевидении (несколько сот публицистических работ, включая несколько десятков книжек — примерно столько же, сколько и собственно научных), наконец, явился одним из продолжателей научной школы технологического прогнозирования, в ее социальной части, за что был избран почетным членом Всемирной федерации исследований будущего и затем президентом Международной академии исследований будущего. А к концу жизни вновь вернулся к роли историка, точнее, философа истории (концепция ретроальтернативистики — развитие теории упущенных возможностей методом разработки виртуальных сценариев прошлого).

Все это было бы немыслимо, если бы не общее высшее гуманитарное образование в ИМО. Поэтому огорчаюсь, но не удивляюсь, что умираю без наследников и продолжателей дела своей жизни.

Так что спасибо бездеятельности начальства. Его обычная безмерная активность принесла бы гораздо более безрадостные плоды.

Был и еще один момент, оправдывавший рождение МГИМО, каким он явился на свет божий. Подобно тому, как гуси, если верить легендам, спасли Древний Рим, — этот институт в самом буквальном смысле слова, безо всяких легенд, спас советскую дипломатию (и тем самым в какой-то мере сам Советский Союз) как в первые послевоенные годы, так и на протяжении второй половины XX века, до 90-х годов. После чего принялся спасать Россию — разумеется, не бия кого-то, а дипломатическими средствами.

Дело в том, что на протяжении 30-х годов в СССР было окончательно истреблено почти все сколько-нибудь самостоятельно мыслящее и добропорядочное (в смысле: НЕ подлое). Из миллионов людей, расстрелянных или загнанных в лагеря-тюрьмы, каждый второй, как сообщалось в печати, был арестован по доносу миллионов подлецов-стукачей, преследовавших свои, своекорыстные цели (чужая жилплощадь или должность, месть и т. и.). Миллионы из них все еще доживают свой век и, как бешеные псы, кидаются на всякого, кто помянет их прошлое. Добропорядочные люди доносов не пишут, выжившие забиваются куда-нибудь с глаз начальства подальше, становятся, по пословице, ниже травы — тише воды. А на верх всплывает, по законам физики и социологии, всякое дерьмо.

Особенно когда отбирают на работу за рубежом. Ведь отбирают-то не по уму и совести, а по анкетным данным. В результате в посольства, как в наркоматы, попадают, образно говоря, не декабристы Бестужевы, а Аракчеевы, не интеллигентные Вернадские, Паустовские, Гумилевы (хоть старший, хоть младший), а вахмистры-слесари Ворошиловы, Буденные, Тимошенко, страшные своим невежеством и самодурством.

Любая работа за рубежом — от посла до последнего сторожа в посольстве — имела в те годы и вплоть до 1992 года особую привлекательность. Она позволяла удваивать, а кто поизворотливее — и удесятерять доходы. Дипломат получал столько же, сколько обычный служащий. Но нейлоновое белье, стоившее в Москве 600 р., стоило за рубежом столько же, сколько в Москве стакан водки — 1 р. в переводе на наши деньги. Чемодан с несколькими сотнями красочных пластиковых сумок-пакетов, выменянных на одну-единственную бутылку русской водки за 2 р. 62 к. шел в Москве по десятке за пакет. Три-четыре года экономии за границей на всем (включая еду для себя и собственных детей) — и ты в Москве переезжаешь из комнаты в коммуналке в отдельную квартиру, заводишь машину, меняешь садовый домик на дачу. Или посидишь три-четыре месяца на чемоданах с сухарями и рыбьим жиром (чтобы не окочуриться от цинги) — и ты уже не на трамвае, а на «Москвиче». Да за такую халяву не то что мать родную зарезать — любое хамство можно стерпеть, утопить его в самом низком холуйстве.

И хамство-невежество на всех уровнях работы за рубежом, не встречая сопротивления (чуть что — и пинком назад, на родину), приняло совершенно титанические масштабы.

При этом во всем мире существует гнусная, самоубийственная для государства практика — использовать посольские или чуть пониже должности как место почетной ссылки для чем-то не угодивших сановников. Но ведь сановники-то обычно — министры или губернаторы, то есть не самые подонки общества. А у нас на должности послов, посланников, советников забрасывались в чем-то проштрафившиеся секретари обкомов и разнообразные председатели разных комитетов. Представляете себе Хрущева, Брежнева, Черненко, Ельцина в роли посла? А ведь это далеко не худшие экземпляры цековско-обкомовского ранга.

Чтобы сделать таких зверей возможно более человекообразными, создали специальную Высшую дипломатическую школу (ныне — Дипломатическая академия). Но разве можно за год или даже за пять лет превратить Хама в Сима или хотя бы в Яфета?

За сотню моих зарубежных командировок я был личным гостем нескольких десятков послов. Два из каждых трех приглашавших меня являлись выпускниками МГИМО и ничем не отличались от своего гостя по уровню культуры. Попадались люди сравнительно высокой культуры — выпускники и других вузов. Но попадались и сановники, как говорится, «старого закала». Это — типичный наш начальник, раболепный только по отношению к вышестоящему начальнику и хамски грубый по отношению ко всем, кто равен ему и тем более ниже него. Не исключая всех подряд иностранцев — от пригласившего его в гости профессора до министра иностранных дел страны.

Считающий ниже своего достоинства знать язык принимающей его страны. Неспособный выразить никакое подобие мысли (самих мыслей нет изначально) без матерщины. Чавкающий за столом и так же не умеющий держать вилку в левой руке, как я в семнадцать лет. Способный сбросить пепел от своего «Беломора» куда угодно — хоть в тарелку соседа. Способный обойтись без носового платка и сплюнуть куда попало. Наконец, пользующийся любым туалетом — в своем ли посольстве, в гостях ли — в точности так же, как у себя на родине (см. наши общественные уборные).

А уж супруга у такого монстра!.. Салтычиха — сущий ангел по сравнению с этой мегерой.

Уверен, что если бы не МГИМО, если бы на ключевых постах в зарубежных наших учреждениях остались сталинские «кадры, которые решают все» — с нами разорвали бы дипломатические отношения все до единой страны мира. Не по вражде, а по элементарному чувству брезгливости.

…Зима (любая!) второй половины 1940-х годов. Наша академическая группа получает казенные лыжи с ботинками, и мы сдаем зачет по физкультуре: пробегаем по заснеженному льду Москвы-реки от Крымского до Бородинского моста и обратно.

Можете сегодня поверить в такое, когда Москва-река сравнялась по ледовому покрову с Нилом или Конго?

А летом мы с приятелем-французом Мишей Б. едем на речном трамвайчике вверх по Москве-реке далеко за город, к Филям. И где-то на диком пресненском берегу решаем искупаться. Радостно пофыркиваем. Вода прозрачна, как слеза ребенка: дно видно на трехметровой глубине. Мише хочется пить, и он пьет прямо из пригоршни.

Можете сегодня поверить в такое, когда Москва-река превратилась в сточную канаву огромного мегаполиса?

…Конкурс на лучшую декламацию немецких стихов. Стараюсь изо всех сил. Еще бы! На кону первая премия: талон на исподнее белье. Для моего бюджета это все равно, что сегодня полный комплект одеяний от Версаче тысяч на полсотни баксов. Особо не разоденешься, если почти вся стипендия уходит на отоваривание завтраков, обедов и ужинов по карточкам, плюс проездные на электричку и метро, плюс четыре пачки «Беломора» на месяц, плюс редкие премиальные родительские рубли. Увы, получаю только вторую премию: кальсоны (белые, с тесемочками, как в кино у Чапаева, когда он тонул). Рубашка достается конкуренту.

…Со старостой курса, фронтовиком Игорем X. (один из ближайших друзей) сидим и дремлем в конце длинного зала на какой-то лекции. Вдруг открывается боковая дверь и в метре от нас возникает фигура Молотова со свитой позади. Прямо как во сне. Толкаю Игоря в бок, и тот мгновенно реагирует по фронтовому:

— Товарищ профессор, прошу извинения! Ку-урс, вста-ать! Кру-угом! (Строевая у нас была на высоте.) Сми-ирно! Товарищ народный комиссар иностранных дел! Курс такой-то…

И далее все по порядку, как генералу на плацу.

Засим нарком проходит к профессору, здоровается с ним и обращается к залу с обычными демагогическими вопросами: как учеба, как лекции, как столовая и пр.

Глаза у всех горят, как при встрече с любимой девушкой: отсвет культа личности! Лекция сорвана, все толпой бегут провожать живого полубога. Потом говорили, что его на руках внесли в машину. Спустя сорок лет я привел этот эпизод в статье о культе личности, и сталинисты усомнились насчет «на руках». Теперь и я думаю, что, наверное, пытались, раз хвастались, но разве свита-охрана даст?.. А насчет трепета — что было, то было.

…Экзамен по госправу доценту Задорожному — страху и ужасу всех мгимовцев. В архиве у меня сохранилась бумажка с карандашной записью подготовки ответов на вопросы экзаменационного билета. А снизу моя же приписка чернилами: «23 июня 1948 г. в 13 час. 15 мин. сдал на „отл“ в пьяном состоянии». Но это, конечно, некоторое искажение реальных фактов А прискорбные факты таковы.

Накануне вечером очередная вечеринка в компании Толяна из МАИ. Чей-то вечер рождения. И как назло, на столе — одна бутылка завлекательнее другой. Из каждой надо попробовать хотя бы стопку: водка, кагор, сухое, коньяк и т. д. (забегая вперед, добавлю, что «пробовал» я с великими страданиями аж до 70-х годов, пока ЦК КПСС не включил меня в группу изучения положения с алкоголизацией общества в стране и я не разобрался во всем досконально — после чего нашел взаимное счастье с любым спиртным, чего и всем желаю).

Естественно, на какой-то секунде уже ближе к утру рухнул замертво прямо на диване. А наутро разбудили: говорил ведь, что экзамен! И я с трудом передвигаюсь по Садовому кольцу от Курского вокзала к Крымскому мосту как под огнем врага. Через каждую стометровку сажусь отдыхать куда-нибудь на ступенечку. Чудом дошел, чудом добрался до четвертого этажа института, где несколько комнат были заняты под общежитие, завалился в одну из них и рухнул без чувств. Но экзамен-то не ждет! Сколько могли, дали поспать, но когда уже пошел предпоследний страдалец, разбудили, сунули голову под кран и под руки отвели в другой конец коридора, прямо в пасть страшилищу. Беру билет, потупясь, стараюсь не дышать: исключат за пьянку, как пить дать! И отвечаю таким же манером, с трясущимися руками и заплетающимся языком. Экзаменатор смотрит на меня с неподдельным интересом:

— Что, неужели я такой страшный, что трясешься, как баба на сносях? Стыдно, молодой человек! Следующий!

Следующих больше нет — я последний. На ватных ногах, держась за стенку, добираюсь до двери под еще одну презрительную реплику экзаменатора и падаю в руки ожидающих развязки, роняя зачетку: «пятерка»!

…Неожиданная контрольная по немецкому. Сочинение на тему: «Война и мир» Л. Толстого. Для всех трех языковых подгрупп академической группы. Один из согруппников, возмущенный такой нежданной напастью, вместо сочинения рисует очень забавный шарж на Кутузова и сдает его своей (не «нашему» Федору Яковлевичу) преподавательнице. Та, тоже возмущенная, но, как всякая женщина, не думающая о последствиях, сдает произведение прямо в дирекцию. И вот комсомольское собрание: посягнул на национального героя! Впереди отчисление из института, а может быть и из жизни. Отсев на первых курсах достигал трети и более, причем далеко не все отсеивались по неспособности или по болезни, большинство пополняли список миллионов репрессированных.

Несообразность деяния и воздаяния настолько потрясла, что забыл элементарную осторожность, опасность разделить участь казнимого. Поднимаюсь на трибуну: «Товарищи, что вы, какая же это антисоветчина? Это же просто всего лишь нормальное хулиганство! Давайте ограничимся выговором…»

С тех пор присутствовавший на собрании «папа Юра» на редких встречах со мною неизменно приветствовал меня словами:

— Ну, здравствуй, нормальный хулиган! Как жизнь, как учеба?..

…Всем курсом, всем стадом — в Сокольники, в какой-то диспансер или НИИ, на поголовную флюорографию — что там у каждого с легкими? На мне аппарат застревает. Медсестра в ужасе бежит к врачу: подозрение на рак легкого в последней степени — жизни еще максимум месяца на два. Старик-врач с бородкой говорит: повторим еще раз. Но, чтобы не задерживать очередь еще не приговоренных к смерти, спрашивает: «куришь?» — «да» — «тогда пойдем со мою».

Поднимемся на второй этаж и проходим по палатам, широко открывая дверь каждой из них. В палатах на кроватях лежат и сидят люди со стеклянными трубками, торчащими из горла, и мучительно хрипят.

Молча возвращаемся назад. И уже у самой лестницы старик спрашивает: «Видел, сынок?» — «Да» — «Понял, сынок?» — «Нет». Тогда врач, совсем как моя мамаша в минуты роковые, отвешивает мне со зверской физиономией увесистый отеческий подзатыльник и снова спрашивает: «Теперь понял?»

Мне ничего не остается (поскольку тогда молодежь была несравненно почтительнее к старшим), как ответить: «Теперь да».

После этого мы спускаемся к освободившемуся аппарату и повторяем процедуру раз, еще раз и еще раз. Оказывается, какой-то сбой в аппарате. Все в порядке, никаких раков-каверн. Но врач все равно тащит к себе в кабинет и уже безо всяких подзатыльников тщательно прослушивает сам и дает прослушать коллеге. После чего, обменявшись с ним мнениями, выносит вердикт: пока вроде бы ничего, жить будешь! Но имейте в виду, молодой человек: легкие у вас слабые, уязвимые, и вы с ними еще наплачетесь!

Человек, особенно молодой человек, устроен таким образом, что сознание его не реагирует ни на самые страшные предупреждения, ни даже на подзатыльники. Какое-то время после этого я продолжал курить свой «Беломор», как ни в чем не бывало. К счастью, у человека, помимо сознания, есть еще и подсознание. И оно среагировало на совершенно неосознанный шок совершенно правильно. Как говорится, адекватно.

В одно действительно прекрасное утро я вдруг почувствовал, что могу выкурить уже привычную папиросу, а могу и обойтись. С удивлением решил попробовать обойтись. И представьте себе, не только не умер, но словно в эмпиреи воспарил. Повторил этот опыт еще и еще раз, продолжая курить только на переменах, когда курили все уважающие себя собратья по разуму, особенно фронтовики (правда, они-то как раз не все!). А когда убедился, что могу вполне обходиться без этой дури, то начал курить только в кампаниях, выпивши.

Это продолжалось много лет, пока не было сделано эпохальное открытие. Оказывается, что если опрокинешь в себя стакан спиртного — иных способов общения с этим веществом не существовало — то наутро обязательно будет (кто бы мог подумать?) отвратительное похмелье. А если выкуришь к тому же хоть одну папиросу, то к похмелью добавляется мерзкая помойка и в голове, и во рту. Поэтому я еще несколько лет просто нагло имитировал курение, делая вид, что пускаю дым в глаза женскому полу, ради которого, собственно, и начинал курить за пять-шесть лет до того.

И только во 2-й половине 70-х гг., когда ЦК КПСС бросил меня на разработку проблем наркотизма, я с изумлением узнал, что никотин — такой же наркотик, как алкоголь или опиум, только послабее. И что на земле никто не курит, не пьет и не колется. Делать это заставляют особые человеконенавистнические социальные механизмы, ничтожными винтиками в которых являются очень нехорошие люди, которые гонят миллиардные прибыли на идиотах.

После этого открытия, вне себя от возмущения, я не только, как уже говорилось, урегулировал свои отношения с алкоголем до полного истребления синдромов опьянения и похмелья (а с XXI века, по указанию врачей, и вовсе почти покончил с этим мокрым делом, если не считать двух каплей любимого «Аморетто» в чашку своего утреннего чая и одной капли любого спиртного на все тосты любого застолья, а также периодического разговенья конфетой с ликером), но и принципиально отверг с порога все виды никотина, как бы заманчиво ни выглядел кальян и как бы живописно ни туманили дамские очи колечки дыма. А к более сильным наркотикам я никогда в жизни вообще близко не подходил.

…Прохладная весна 48-го года. Все поголовно на Казанской железной дороге в кепках и косынках или без оных. И только один-единственный пассажир — в шляпе и перчатках (это в мае месяце!). К слову сказать, в шляпах тогда ходили только четыре категории населения СССР: члены правительства, писатели, бандиты и студенты МГИМО. И вдруг порыв ветра сдувает шляпу с головы шляпоносца (догадываетесь, кого именно?) и кидает ее далеко за перила платформы. Приходится перемахивать за перила, придерживая волочащуюся до земли полевую сумку (еще один обязательный знак отличия студента МГИМО тех лет). И лезть обратно на платформу со шляпой в руке.

Этот цирковой номер с интересом смотрят сотни людей, ожидающих электричку. Некоторые из них помогают перелезть через перила. Женщины заботливо отряхивают пострадавшую шляпу. Это как если бы сегодня на платформу «Плющево» вдруг приземлился в своем скафандре очередной космонавт-турист.

…Жаркое лето 48-го года. Каникулы. Спешить абсолютно некуда, и я решаю съездить в баню (точнее, в душевые кабины при ней, поскольку саму общественную баню, как уже говорилось, презираю из-за наличия в ней голых мужчин, а не женщин). Для этого выбираю подходящую по расписанию электричку, которая должна доставить меня с платформы «Плющево» на платформу «Новая» Казанской ж. д., где прямо через мост искомая баня и находится.

От дома до платформы — выверенный годами маршрут, с точностью до одного шага и одной секунды. Поэтому на платформу я должен ступить, когда электричка будет на перегоне между «Вешняками» и «Плющевым». Бывало, и не раз, что опаздывала на несколько минут. Но чтобы пришла раньше — такого в природе не бывает.

Тем не менее, когда я дохожу до угла, за которым до платформы остается какая-то паршивая стометровка, электричка, как в сказке, уже на подходе. Следующая — через 20 минут. И какой же русский не любит быстрой езды? И какой же уважающий себя москвич поныне не сшибет всех на своем пути только для того, чтобы ему потом разбили в кровь локти и вдребезги — наручные часы осторожно закрывающиеся двери метро? Хотя следующий поезд — через две минуты. А тут целых двадцать. Вечность!

Поэтому стометровку одолеваю на одном дыхании и за одну секунду, ставя тем самым мировой рекорд разом по спринту, спурту и спорту. И все же прямиком перемахиваю через перила платформы в тот момент, когда состав уже тронулся и набирает скорость. Тоже мне, затруднение! В таких ситуациях оказывался сто раз и каждый раз с блеском вскакивал на коня, пардон, на поезд уже на приличном ходу. Автоматических дверей тогда еще в электричках не изобрели, неавтоматические летом распахнуты настежь. По бокам — деревянные поручни для того, чтобы подниматься в вагон на дальних станциях, где платформ — лишняя роскошь. Схватишься правой рукой за поручень и ею же с силой вбросишь оставшееся тело в тамбур. Только всего и делов. Главное, чтобы не сшибить при таком броске кого-нибудь в тамбуре. Поэтому все внимание — туда.

Правою рукою уверенно хватаюсь за поручень и смотрю в тамбур. Поэтому не вижу, что поручня-то как раз и нет. То ли спилил кто-то на забор для своего огорода, то ли подгнил и сам вывалился. Деревянный ведь, не железный! Рука уверенно хватает… воздух, динамика прыжка, согласно законам физики, видоизменяется, и остальное тело летит не в тамбур, а между платформой и несущейся теперь уже электричкой.

Согласно упомянутым уже законам физики, секунды через две-три от человеческого тела в такой ситуации должны остаться несколько кровавых ошметков, разбросанных на сотню метров между рельсом и землей под платформой.

Сознание в диапазоне долей секунды не работает. Подсознание каким-то нечеловеческим усилием выбрасывает ноги из-под платформы на платформу. А оказавшийся почему-то рядом старичок с бородкой клином с маху дает такой удар по плечу, что я хлопаюсь распластанным у перил на другом конце платформы метрах в трех от последнего вагона теперь уже бешено несущейся электрички.

Старичок в нескольких кратких энергичных выражениях кричит мне в лицо все, что он обо мне в данную секунду думает и, наклонившись, не ленится закатить мне уже не подзатыльник, а самую что ни на есть оглушитетьную оплеуху. А я лежу, раскинув сохранившиеся при мне руки и ноги, слушаю чудовищную матерщину в свой адрес, дергаю щекой при оплеухе и блаженно улыбаюсь. То, что перепачканы и чуть разодраны рубашка и брюки, руки и колени — в кровавых ссадинах, это как живые цветы на виртуальной могиле. И лишь спустя минуту-другую до меня доходит весь кошмар чудом не состоявшейся расчлененки.

Из-за двадцати минут! В день, когда абсолютно некуда было спешить!!

Я полностью солидарен со старичком, который, закатив мне оплеуху и еще раз помянув мою мать, плюнул (хорошо, что не в лежачего) и вдруг сказал отечески: «это тебе на всю жизнь урок, сынок!». С той поры я сделал в жизни много самоубийственных глупостей. Но уже не таких.

Безусловно, самым главным хитом в этом хит-параде ужасов по масштабам и продолжительности был мой переход из рядов ВЛКСМ в ряды кандидатов, а затем и членов партии. Он начался осенью 1947 года и прошел целых три тура, благополучно завершившись в начале 1952 года. Это было, по сути, то же самое падение под электричку, только не на долю секунды, а на протяжении четырех с четвертью лет. Жаль, что такого абзаца нет в книге рекордов Гиннеса.

Дело в том, что главное и основное, чтобы стать не фашистом, а коммунистом, заключалось в ответах на вопросы, где был, в чем состоял и участвовал, когда исключался и т. п. Сам я нигде не был, ни в чем не состоял и не участвовал, ниоткуда не исключался (по сию пору!) Но ведь в анкете русским языком спрашивалось после перечисленных глаголов: «Вы или Ваши ближайшие родственники». Является ли ближайшим родственником отец? Вроде бы. Исключался ли он из партии? Да, но через год был восстановлен, с сохранением партийного стажа с 1924 года. То есть, произошла ошибка и вроде как бы не исключался вовсе. Спросил у отца. Тот ответил, что ему разрешено писать «не исключался», что он и делает с 1938 года, на протяжении уже десятка лет.

На всякий случай, пошел в комитет комсомола института, рассказал там секретарю все, как было и есть, секретарь при мне созвонился с вышестоящей инстанцией, там посоветовались и сказали: «пиши — не исключались». Я так и написал. Вместе с заявлением о приеме кандидатом в члены ВКП(б).

А дальше пошло-поехало по накатанному. Комсомольская академическая группа. Комсомольское бюро курса. Комитет комсомола института. Комитет Комсомола МИД (на правах райкома). Партийная академическая группа. Партбюро курса. Партком института. Партком МИД (на правах райкома). Все со всем — почти целый год.

И вдруг на последней инстанции, когда связались с первыми (Министерства госбезопасности) отделами на работах матери и отца, выясняется, что для лиц, которые могут быть использованы в работе за рубежом (т. е., в данном случае для меня), упоминание об исключениях из партии ближайших родственников (в данном случае, отца) обязательно, даже если исключенный восстановлен с сохранением стажа. Поэтому анкета переписывается заново и начинается все сначала: академическая группа, курс, институт, МИД, еще раз группа, курс, институт, МИД. Еще год. Когда дело доходит до последней инстанции, выясняется, что я женат. И начинается выяснение, является ли моим ближайшим родственником тесть. А когда выясняется, что этот белогвардейский подпоручик таки является — все начинается сначала по третьему разу. Эта трагикомедия до такой степени надоела всем восьми инстанциям, что меня под общий смех, как горе-женатого, прогоняют сквозь строй в ускоренном темпе. Но как ни погоняй — все равно в общей сложности получается несколько месяцев, и до финиша я добираюсь только к концу 1949 года.

Итак, к концу 1949 года я — кандидат в члены ВКП(б). Кандидатский стаж — минимум год, а летом 1950 года мне заканчивать институт и переходить в другой. В другую парторганизацию, где меня, прежде, чем переводить из кандидатов в члены, тоже должны знать минимум год. Этот год исполнился только осенью 1951-го. Но ведь я — не один такой страждущий. Тут тоже очередь. И моя очередь доходит только в январе 1952 года. Так что ходить бы мне в 2002 году с маленьким значком «50 лет в КПСС». Который давал ну о-очень большие льготы. Так что жаль, что к этому времени я успел стать законченным антикоммунистом и тем самым остался без всякой халявы, которая так греет сердце наших еще не вымерших сталинистов.

Самое же существенное, что с такими анкетными данными (про «исключенного подпоручика») я автоматически исключался из списков любых государственных служащих вообще и возможных будущих дипломатов в частности. Про это я узнал только летом 1950 года при распределении третьего выпуска МГИМО. Максимум, как уже говорилось, что мне светило — это любая из двух древнейших профессий, на выбор. Что дважды и произошло — сначала формально при распределении (но не состоялось), а затем, спустя буквально несколько лет — фактически, силою и логикою самой жизни. Правда, по части первой древнейшей профессии на меня вряд ли кто мог позариться, да я и не подходил тут сам не только по анкетным данным. Зато во второй прошла добрая (в буквальном смысле этого слова) половина моей жизни — жизни профессионального журналиста.

Я думаю, что интуиция моих работодателей их не подвела. Нет, не в смысле, что я попросил бы политического убежища за рубежом или продался бы за доллары, будучи «любым московским дьяком», как это сделали сотни, если не тысячи людей со сплошными «нет» в своих анкетах. Не мог я предать свой народ, каким бы он ни был. Потому что я — частица этого народа. И частицей другого народа (неизбежно второсортной) мне, по самому характеру моему, ни за что не стать.

Не мог бы я предать и родной страны, потому что Родину предают, по моим понятиям, только выродки. Не мог предать даже государства, возникшего тысячу с четвертью лет назад на территории родной страны. Не мог предать сначала родного и любимого товарища Сталина, затем вполне чужого товарища Хрущева, и, наконец, явно враждебного товарища Брежнева. Это запрещало мне понятие о Чести, хоть я и потомственный крестьянин, а не дворянин. Присягнут на верность хоть Петру III, хоть Николаю II, я не стал бы перебежчиком ни у Екатерины, ни у Ленина.

Да что там такая мелочь, как цари и генсеки? За полвека с лишним своей служебной жизни я не предал ни одного из десяти директоров, одного ректора и двух президентов, под началом коих довелось служить. Не говоря уже о простых завах и замах. И это, несмотря на то, что двое из тринадцати явно недолюбливали (хотя и терпели) меня. И только против одного я открыто восстал (точнее, бежал, как от чумы) за совсем уж беспредельное хамство частного хозяйчика. Но ведь открыто восстал, а не предал. И, сбежав, не мстил: самодур сам вырыл себе могилу горьким пьянством.

Работодатели чисто интуитивно угадали другое. Они внутренним чутьем догадались, что, взрослея, я сначала начну глупыми советами помогать товарищу Сталину быстрее построить коммунизм, потом, поверив в «оттепель» 1956-го, начну, вместе со всеми «шестидесятниками», строить химеру «социализм с человеческим лицом», потом ударюсь в «легальный антимарксизм» (формула Отдела науки ЦК КПСС) и тем самым внесу посильный вклад в крушение враждебного мне и человечеству (человечности?) государства, наконец, трижды попытаюсь составить конструктивную оппозицию шайке остапов бендеров, дорвавшихся до власти в России.

Если бы работодатели проморгали и дали реализоваться моему виртуальному служебному формуляру (помните, министр иностранных дел СССР, да еще во всемирном масштабе?), то у Брежнева, Горбачева и Ельцина заметно прибавилось бы хлопот с таким Дон Кихотом.

А так — как в песне: «что было, то было: закат заалел…»

В одной из предыдущих глав мы пытались разобраться с поражающим воображение вопросом: как могли существовать москвичи (и не только они) в мире 30-х годов, как вообще можно было жить без холодильника, телевизора, мобильника, компьютера, не говоря уже о таких пустяках, как отдельная квартира, личная автомашина и прочие мелочи жизни. Понятно, что я, будучи баловнем в однодетной семье, плохо представлял себе доходы и расходы. Знал только, что за мороженое надо платить от 10 до 20 копеек, а за эскимо — целых сорок. На том же уровне располагались кино и прочие удовольствия. Жизнь моя сложилась так, что до самой вузовской стипендии мне даже карманные деньги никогда не требовались. Просто выдавали сначала гривенники на мороженое или кино, а потом — рубли на складчину или подарок другу на день рождения.

Я не стал бы возвращаться к этой теме и применительно к послевоенным пятнадцати годам (1946–61), после чего, как помнят те, кто постарше, резко изменился в цене рубль (новый — за десять старых) и началась революция покруче Октябрьской: массовый переход от сельского к городскому образу жизни. Если бы в моих записных книжках тех лет случайно не наткнулся на страничку, где был расписан мой студенческий месячный бюджет образца 1947/48 года, накануне отмены карточной системы. Что, правда, мало изменило уровень жизни подавляющего большинства населения страны. Эта страничка вызвала лавину воспоминаний и мыслей, каковыми делюсь с читателем.

Прежде всего, надо уточнить реальные масштабы помянутой странички. Нельзя забывать, что в 1946–1955 гг. СССР был не тот, что в 1921–1929-м, но гораздо ближе к этим годам, чем к тому, что получилось после 60-х — 70-х. В 20-х годах 9 из каждых 10 человек жили в избах (хатах, саклях — в том числе в малых городах и по окраинам крупных). А 9 из 10, живших не в избах, мыкались в бараках или «коммуналках» по полсотни душ на один унитаз и на один кран в общей кухне. В свою очередь, ничтожно малая доля оставшихся делилась в той же пропорции на подавляющее большинство живших по принципу «одна семья — одна комната» (в квартире из двух-трех комнат) и совсем уж единицы живших по принципу «одна семья — одна отдельная квартира».

В 1946–1961 гг. большинство населения все еще жило либо в деревне, либо как в деревне. Оно, как крестьянство в дореформенной России, делилось на две категории. Тогда это были крепостные и государственные (удельные и т. п. лично не закрепощенные) крестьяне. Теперь (1946–1955 гг.) это стали колхозники, либо «совхозники», мало чем отличавшиеся от поселково-городских низкоквалифицированных или вовсе не квалифицированных «разнорабочих» в тех же избах.

Первых силой заставляли работать без зарплаты, только за право пользования приусадебным участком, который не давал умереть с голода. Сегодня (начало XXI в.) так живет на своих «сотках» примерно треть населения России, получая грошовые пенсии, подрабатывая и приворовывая, как придется. Тогда так жило большинство людей, фактически безо всяких пенсий (если и получали, то несколько десяток в переводе на сегодняшние деньги), без реальной возможности подработать или украсть.

Вторые и третьи получали минимальную — по сути, символическую — зарплату, прожить на которую без подсобного хозяйства все равно было невозможно.

Все это к тому, что дальше речь пойдет о том заведомом меньшинстве населения (примерно от четверти до трети), которое жило за счет большинства. Ну, как сегодня Москва жирует за счет всей России (точнее за счет ее нефти, газа и других природных богатств), а США — за счет всего мира. Это меньшинство не нуждалось в подсобном хозяйстве, потому что могло в обмен на бумажки, именуемые рублями, прокормить себя, снабдить всем необходимым.

В свою очередь, эти люди располагались по предельно приземистой пирамиде, с острой (очень малочисленной) верхушкой и широким основанием, где по убывающим доходам обреталось подавляющее большинство — до 90, если не до 99 % живших на зарплату.

На самом верху пирамиды восседал вождь (дуче, фюрер, великий кормчий и т. д. на всех языках мира).

Теоретически он числился генсеком ЦК партии — хотя в последние годы не любил, когда его так называли — и должен был получать соответствующую зарплату (не очень высокую, потому что еще существовали чисто идеологические пережитки «партмаксимума», согласно которому любой служащий не мог получать больше квалифицированного рабочего). Из которой, как все, обязан был платить партийные, профсоюзные и многие другие взносы. Из которой должны были вычитаться налоги. Он, как все, в добровольно-принудительном порядке должен был отдавать в совокупности за год одну месячную зарплату на госзаймы, платить в Осоавиахим, Красный крест и т. д. — все это уменьшало номинальную зарплату примерно на четверть.

Возможно, какой-то холуй ежемесячно входил к вождю в кабинет и подавал по меньшей мере одну, партийную ведомость, где вождь обязан был расписаться, потому что страницы партбилета, профбилета и т. д. были разграфлены по годам и месяцам, в каждой графе указывалась сумма дохода и взноса, с подписью секретаря местной организации, подкрепленной штампом.

Это, если вождю такая процедура могла доставить удовольствие («как простой советский человек!»). Скорее всего, соответствующие билеты (наверное, всюду стоял № 1 или № 2, после Ленина) оформлялись автоматически кем-то из обслуги, потому что вождь на самом деле вовсе не «простой человек», даже вообще не человек, а сверхчеловек, надчеловек. И все человеческое — тем более, такие пустяки, как ежемесячные взносы, — ему должно было чуждо просто по определению. Хотя на практике — смотря что понимать под «человеческим». Зависть, например, злобность, мстительность и т. и.

Возможно также, что какая-то пачка купюр лежала у него в столе, а несколько купюр — в кармане. И он мог, скажем, протянуть сторублевку сыну Василию, дочери Светлане или кому-то из обслуги. Но невозможно представить себе ситуацию, в которой ему за что-нибудь с кем-нибудь приходилось бы расплачиваться. Стол у него был накрыт круглосуточно, как у грузинского князя XIX века, согласно его пожеланиям — в том числе для любого количества ожидаемых гостей.

Одевало его спецучреждение, равнозначное кухне. Точно так же обстояло дело с медициной и прочим обслуживанием. Транспорт у него, мягко говоря, был бесплатный, потому что машины подавались к дверям не со счетчиком. Мало того, для него одного прокладывались многокилометровые линии тайного метро.

В Большой театр ему не надо было стоять в очереди за билетами, а в другие, насколько известно, он не заглядывал. Кинофильмы ему доставляли персонально в спецзал. Практически он мог позволить себе на халяву ВСЕ. Но позволял, насколько известно, лишь типичное для тифлисского духанщика преклонных лет.

Хорошо известно, что Сталин в эти годы был сравнительно равнодушен к женщинам, и если с ним временами случался такой каприз — под него ложилась беспрекословно любая пришедшая ему в голову особа противоположного пола. Если бы он обладал темпераментом некоторых членов Политбюро — к его услугам было неограниченное количество любых женщин (намного больше, чем какие-то жалкие 3000 наложниц великого князя Владимира). От последней секретарши или буфетчицы до первейшей красавицы-артистки, не говоря уже о таких пустяках, как кордебалет или команда девушек-спортсменок. Если бы обладал темпераментом Берии, мог бы разъезжать по Москве, затаскивать в машину любых приглянувшихся женщин, девушек, девочек, причем далеко не всякая Окуневская дала бы ему за это пощечину. СССР — это тебе не фантастическая Франция времен Фанфана-Тюльпана, где девушка могла дать пощечину королю, не получив за это 25 лет лагерей. Короче, Сталин, как царь Соломон (тут разница — только в разном качестве разума) мог бы бесплатно завести 800 жен и девиц без числа. Только, судя по имеющимся свидетельствам, ему это было не нужно.

Все то же самое, только по стремительно сужающимся масштабам, было доступно всей так называемой партгосноменклатуре — от членов ЦК, наркомов, а потом министров, генералов и директоров, разных областных-районных секретарей-председателей и их замов до самого последнего коменданта Гулага, которому тоже полагался спецпаек, даровой транспорт и прочие радости жизни, вплоть до даровой наложницы в виде буфетчицы или секретарши. Ну, совершенно как в начале XXI века у кавказского владельца ларька на московском рынке с его гаремом в лице украинской одалиски-продавщицы.

Вся остальная «зарплатная» публика делилась, как и всюду в мире, на высший, средний и низший слой, по-разному выглядевшие при карточной системе и после нее.

В военные и первые послевоенные годы популярен был анекдот, согласно которому население СССР составляли «торгсеньоры, блатмайоры, литер-аки, литер-бяки и кое-каки».

«Торгсеньоры» — это так называемые «снабженцы», т. е. лица, причастные к распределению разных благ. Например, директор магазина, базы, столовой и т. д. А также их замы и помы — до последнего сторожа или продавца, если тот сумел присосаться к кормушке. Формально они ни к какой номенклатуре не принадлежали, но фактически жили пошикарнее Сталина — до квартир, дач и наложниц включительно.

Кому хочется посмотреть на типичного такого экземпляра, так сказать, живьем — может купить видеокассету с фильмом «Близнецы» как раз тех времен и полюбоваться там на блистательного Жарова в соответствующей роли, причем полностью в рамках соцреализма.

Понятно, эта публика, как и сегодня, смыкалась с верхами уголовного мира. И понять, где кончается «снабженец» и начинается уголовник, было практически невозможно.

Впрочем, это не в 40-х годах началось и не этими годами кончилось. Еще Суворов, если не ошибаюсь, со знанием дела утверждал, что любого военного интенданта после года службы можно со спокойной совестью расстреливать, как казнокрада, без суда и следствия. Сегодня этот вердикт безо всяких оговорок можно применить ко всем без исключения организмам, паразитирующим на государственном добре.

…«Торгсеньор» обычно наворовывал (и продолжает делать это до сих пор) столько, что мог и может облагодетельствовать уйму родных и близких. Мне лично уже в 70-х годах приходилось знакомиться с уголовным делом обычного директора столовой, который при 80-рублевой зарплате (эквивалентной 800 рублям полвека назад) сумел накопить на две личные автомашины, на две кооперативных квартиры для двух своих домохозяек с детьми и на две дачи для двух этих семей. Понятно, что любой паразит, присосавшийся к «торгсеньору», как тот — к госдобру, автоматически превращался в «блатмайора», жившего на голову выше прочих смертных.

Далее следовал высший слой служащих-специалистов, которые формально в номенклатуру не входили и многими ее привилегиями и льготами не пользовались, но получали продукты и некоторые другие товары по особой карточке с огромной буквой (литерой) «А». Можете не сомневаться, что этот набор продуктов и всего прочего так же отличался от «обычного», как сегодня «шведский стол» от помойки. Это и были «литер-аки» — скажем, завотделом ТАСС, эквивалент нынешних радиотелебоссов.

Между высшим и низшим слоем органично вписывался средний. С такой же особой карточкой, но у которой наверху красовалась буква не «А», а «Б» («литер-бяки»). Например, моя собственная будущая теща, особый редактор ТАСС, на которую сваливались важные поручения по срочным переводам с немецкого на русский и обратно, за что была поощрена именно таким литером. В результате в «спецстоловой» на одну такую карточку могли прокормиться две женщины, в том числе выкормленная таким способом моя будущая жена. С «обычной» карточкой такой номер не прошел бы просто по количеству калорий. Хотя до литера «А» тут было — как от земли до неба.

Остальные 99 % обладателей карточек (напомним еще раз, что карточки получало меньшинство населения — большинство оставалось «на подножном корму» своего приусадебного участка), в свою очередь, отличались от «питер-бяков» намного больше, нежели те — от «литер-аков». Они получали каждый месяц два разграфленных по дням листочка. На одном в каждой графе красовалось слово «хлеб» с указанием количества граммов. На другом в графах стояли слова «мясо» (оно же могло означать и «рыбу»), «масло» (большей частью подразумевалось подсолнечное) и «крупа» (способная обернуться макаронами).

В последней карточке тоже указывались граммы. Но не на день, а на весь месяц. Это представлялось чем-то вроде «соуса» к основной, хлебной, потому что прожить, скажем, на несколько дохлых рыбешек, бутылку постного масла и кулек-другой макарон целый месяц было просто физически невозможно.

В основу хлебной карточки был заложен «фунт лиха» — ровно 400 (позднее 300) граммов в день, которые полагались учащимся и иждивенцам. Опыт показывает, что это — тот минимум, ниже которого человек начинает умирать с голода не медленно, а быстро (напомним, что в блокадном Ленинграде дневная норма хлеба составляла 125 г). Работникам умственного труда (служащим) добавлялись еще 200 г. А работникам физического труда (рабочим, к которым приплюсовывались ИТР — инженерно-технические работники) — целых 400 г, потому что физический труд требует большего расхода калорий, нежели умственный. При этом рабочие и служащие (включая студентов), в отличие от дошкольников, учащихся школ и прочих иждивенцев, могли получить, вместо этих двух карточек, одну — на завтрак, обед и ужин (с хлебом).

И не дай Бог, если карточку потерял или украли. Это все равно, что на месяц заблудиться в лесу. Теоретически, конечно, можно было прокормиться и на рынке, но зарплата рядовых рабочих и служащих измерялась тогда сотнями рублей, и по карточкам питание обходилось в 200–300 р. на месяц, а на рынке одна лишь буханка хлеба стоила сотню, бутылка водки все пятьсот. Так что без карточек особенно не разгуляешься.

В конце 1947 года карточки отменили. Но деление общества на высший, средний и низший слой (за рамками полностью сохранившейся «номенклатуры» с ее льготами и привилегиями) осталось, только счет пошел на чистые деньги, без карточных купонов. Никуда не девались также «торгсеньоры» и «блатмайоры», расцветавшие по нарастающей вплоть до наших дней.

Сегодня, как известно, очень даже расцветшие — не сравнить с их жалкими предшественниками полвека назад.

Доходы высшего слоя — это была верхушка дипломированных специалистов, деятелей науки и культуры, а также чиновников, не входивших в «номенклатуру» — варьировались от нескольких тысяч рублей в месяц (ориентировочно от 2–3 для большинства до 5–10 тысяч для меньшинства) до нескольких десятков тысяч для особо выдающихся единиц. Показательны в данном отношении тогдашние анекдоты.

Леонида Утесова якобы спросили, как он сводит концы с концами. Тот якобы ответил: у меня каких-то паршивых пятьдесят тысяч в месяц, у дочери — пять тысяч (знаменитая Эдит, про которую сложили частушку: «О, Эдит, о, Эдит, твой отец знаменит, но хотелось бы знать, кто, Эдит, твоя мать?»), у ее мужа-инженера — пятьсот, так что втроем выкручиваемся.

Сергей Михалков, которому якобы надоели жалобы жены на безденежье, якобы сказал ей: Вот тебе десять тысяч — и живи, как все люди (комизм слов состоял в том, что «все люди» зарабатывали в лучшем случае чуть больше утесовского зятя-инженера).

Конечно, это — анекдоты. Но, как и всякая правда, в которой есть доля шутки, они дают представление о разрыве доходов между «верхом» и «низом» не в несколько раз, как в цивилизованных странах, а в десятки и сотни раз, как в нецивилизованных. А ведь Утесов и Михалков были сущими бомжами по сравнению с любым секретарем обкома (формальная зарплата намного ниже, чем у Эдит) или с подпольным миллионером-снабженцем (который платил партвзносы с пятисот рублей оклада). Так что сегодняшняя пропасть между банкиром и учителем появилась не вчера.

У меня был знакомый отец семейства в Ленинграде и позже такой же родственник в Москве. У обоих инженеров-управленцев высшего класса доходы колебались от 3 до 7 тыс. р. в месяц. И на шее у каждого полностью или частично сидело от 3 до 7 иждивенцев и полуиждивенцев. Не говоря уже о разных приезжих дотационных личностях.

Доходы среднего слоя — квалифицированных рабочих и «средних» служащих вне рамок «номенклатуры» — укладывались в диапазоне 1–2 тыс. р. Тут же вспоминаю отца — заурядного «среднего» чиновника министерства с его 1400 рублями, на которые он содержал если не семью, то уж точно две трети семьи, потому что жена и сын вместе приносили в дом гораздо меньше. Да еще сотню-другую посылал в деревню родителям, не говоря уже о постоянных гостях.

Наконец, доходы низшего слоя измерялись не тысячами, а сотнями рублей.

На самом низу мыкались бедолаги: неквалифицированные «разнорабочие» и студенты «обычных» вузов или техникумов. Им платили 200–300 р. в месяц (самая низкая зарплата, о которой я слышал, — 180 р., а самая высокая стипендия на этом уровне была у моей будущей жены — целых 300 р.). На эту сумму было невозможно прожить без подсобного хозяйства или регулярных посылок из деревни или родительской помощи или разных «подработок» вечерами-ночами.

Наверху низшего слоя всплывали хоть немного квалифицированные рабочие и опытные служащие, в работе которых было особо заинтересовано начальство. Типичный пример — моя мать, учительница начальной школы или библиотекарь с зарплатой в 790 р. На эту сумму можно было с трудом выжить самой, но невозможно было ни содержать хоть одного иждивенца, ни помогать сыну-студенту, ни покупать какие-то сравнительно дорогие товары длительного пользования — скажем, что-то из мебели.

В МАИ я начинал с самого «низа» — с двухсот с чем-то рублей стипендии, на которые не смог бы выжить без «подработок» или, в моем случае, без родителей А в МГИМО, где стипендия была повышенная изначально, быстро добрался до стипендии отличника и почти догнал мать, т. е. перешел на самообеспечение хотя бы по самым неотложным статьям расходов.

Надеюсь, написано достаточно, чтобы составить общее представление на сей счет и сопоставить его с нынешним положением вещей.

К июлю 1948 г. шестая экзаменационная сессия в МГИМО была позади, и я, как обычно, должен был ехать на каникулы в Саранск и Ладу. Неожиданно родительские планы изменились, и этому было очень простое объяснение. Тетушка Мария, моя вторая мать, ставшая важной персоной в своем министерстве, получила даровую месячную путевку в дом отдыха «Томилино» — как раз по нашей Казанской дороге, полчаса с небольшим езды от Плющева — аккурат на летние месяцы.

Она не могла или не хотела воспользоваться ею, а скорее всего просто пожелала сделать царский подарок своему любимцу. Ведь эти деньги на пропитание могли обернуться костюмом или пальто! Не пропадать же такому богатству!

Родители ошибочно полагали, что я уже достаточно взрослый, чтобы отдохнуть «по-взрослому», а не за юбкой любимой бабушки. И я впервые попал на 24 дня в один из типичных советских домов отдыха.

Все советские учреждения такого характера делились надвое по горизонтали и вертикали.

По горизонтали шло деление на санатории и просто дома отдыха. В первом случае отдых совмещался с курсом лечения какой-то хронической болезни. Во втором был просто отдых при номинальном присутствии одного врача на разные чрезвычайные случаи. Все остальные безобразия, перечисляемые ниже, были абсолютно одинаковы.

По вертикали деление шло на горстку роскошных — только для большого начальства (люксы, полулюксы, одноместные и двухместные номера, плюс изысканное питание), и на основную массу «обычных» — для прочего люда (многокоечные, вплоть до 6–12 и более мест, палаты с привычным «общепитом»). Разумеется, я пребывал только во второй категории, где и оставался до 1961 г. включительно.

Жизнь любого такого учреждения — будь то «люкс» во дворце шли палата на 12 мужиков или баб в сарае распадалась на пять частей.

Первая — для многих главная — сон. Одно дело, когда блаженствуешь один, и совсем другое, когда всю ночь не дает спать громоподобно храпящий сосед, и приходится отсыпаться днем. Не говоря уже о том, когда двое храпят, четверо до трех ночи пустословят. четверо всю ночь с азартным криками режутся в карты или шахматы, а один приходит под утро, возбужденный женщинами или вином, и будит всех, чтобы поделиться своей нечаянной радостью в поединке с бабой или бутылкой.

Вторая — завтрак, обед, полдник и ужин за столом на четыре персоны. Для многих главным было только это. Здесь трудно сказать, что важнее: качество подаваемых блюд пополам с традиционной деликатностью туземных официанток или характер соседей по столу, подчас способный отравить хуже протухших продуктов.

Третья — часы между завтраком и обедом, которые тратились обычно на купанье, прогулки, экскурсии или игры (волейбол, шахматы и пр.)

Четвертая — часы между обедом и ужином, разделенные полдником, которые уходили все на то же самое.

Наконец, пятая — часы между ужином и отходом ко сну, который формально должен был происходить всегда и везде ровно в 23.00, а фактически мог оттянуться до глубокой ночи или даже вовсе до утра. Теоретически эти часы посвящались танцам, коллективным играм под руководством местного массовика-затейника, кинофильму или, страшно сказать, лекции о международном положении местного Цицерона. Практически жизнь вносила в этот перечень множество дополнений, до самых романтических включительно.

Первое, что поразило меня в учреждении культурного отдыха — это масштабы повального пьянства и б…ства. Заметим, что речь идет не о начале XXI века и даже не о 2-й половине ХХ-го, а о 1948 годе — всего три года спустя после войны.

Первый толчок от традиционного к повальному пьянству дала, как известно. Гражданская война, расшатавшая вековые устои миллионов семей. Нэп постепенно стал гасить эту волну. «Коллективизация сельского хозяйства» вновь разрушила миллионы семей, погнала их в города и дала новую вспышку пьянства, далеко не угасшую к началу 40-х. Война с ее культом «ста граммов» до и после боя («налей же в солдатскую кружку мои боевые сто грамм») выплеснулась потом в города и села миллионами привыкших сначала к ста, а потом к двумстам граммам при каждом подходящем случае. Пьянство шло по нарастающей все 50-е годы, резко подпрыгнуло в 60–70-е, в связи с массовым переходом от сельского к городскому образу жизни (когда ЦК партии подключил меня к изучению нараставшего бедствия), задергалось в судорогах «почти сухого закона» второй половины 80-х, наконец, обрушилось половодьем в 90-е, и теперь уже недалек трагический конец.

Можно сказать без преувеличения, что одним из очагов, так сказать, разгорания пьянства (наряду с рядом других, о коих ниже) были именно дома отдыха и санатории. Их жизнь, словно нарочно, была организована так, что даже закоренелому трезвеннику было трудно увернуться от стакана спиртного. Да, конечно, трезвенники были. К ним все еще по инерции относилось большинство женщин, превратившееся ныне в ничтожное меньшинство. Были они и среди мужчин. Язвенников, например, или поразительных оригиналов. Большинство мужчин — тоже по инерции — ограничивались тем, что «на донышке», или принимали участие в почти непрерывных возлияниях чисто символически. Но растущие десятки процентов славянских джигитов принимались за дело всерьез.

Я не относился ни к трезвенникам, ни к «символистам», а скорее подпадал под разряд «малопьющих», за которыми шли тогда по убывающей (а потом наравне) «умеренно пьющие» и «сильно пьющие», возглавляемые тогда единичными, а ныне массовыми алкоголиками. С самого начала и до самого конца общения с этими далеко не богоугодными заведениями я проводил утренние часы в компании себе подобных. Обычно это была партия в так называемый «дамский преферанс» (другое название — «книг»), рассчитанная примерно на два часа, которые при желании и возможности можно было повторить, на четырех игроков большей частью поровну разного пола и приблизительно стольких же болельщиков, преимущественно женского пола. Все это вместе в совокупности и составляло компанию, в рамках непрерывного пустословия которой проходили все 24 дня путевки.

В каждом деянии обязательно должен присутствовать стимул и следовать воздаяние. В данном случае роль стимула и воздаяния играла бутылка рублевой отравиловки (что-то порядка десятки рублей или 30 центов на деньги начала XXI века) с лживой надписью «Портвейн», «Мадера», «Херес» или какой-нибудь более правдивый «Солнцедар» на этикетке. Проигравшие сбрасывались по полтиннику на такую бутылку, из столовой на время крался граненый стакан (подлежавший возврату после использования), он трижды наполнялся до краев и присутствовавшие по очереди отпивали из него — каждый в меру своей испорченности. Почти все дамы, естественно, лишь пригубливали, а на каждого кавалера приходилось от четверти до половины стакана, что позволяло приходить в столовую к обеду не просто так, а «выпимши», и этим принято было хвастаться. При отсутствии стакана все то же самое поглощалось прямо из пущенной по кругу бутылки и конечный результат получался тот же.

В промежутках между сеансами игры полагалось купанье — сначала в грязном Томилинском пруду, а впоследствии в еще не загаженном окончательно Черном море — при непрерывном пустословии составлявших компанию. Частенько это сопровождалось «пляжным волейболом». Так было и в 1948-м и в 1961 году. Единственная разница: сначала был глоток псевдопортвейна и пригубливающие дамы. Потом постепенно дело дошло до стакана «Кокура» на каждую мужскую и женскую физиономию поровну. Все дальнейшее происходило уже без моего личного участия, но не секрет — как именно.

После обеда и более или менее «мертвого» часа отдохновения все повторялось сначала, но уже без спиртного, с упором на прогулки или игры типа шахмат-волейбола. И только после ужина жизнь переходила в новое качество, о котором позднее.

Такого рода компании были типичными и составляли нечто вроде центра санаторной вселенной. Или, что то же самое, — пика распределения на «нормальной кривой» отдыхающей публики. В одну сторону от этого пика шли компании поменьше, пары или совсем одиночки, преимущественно стариков и старушек (но не только), которые обходились без купанья, игр и спиртного, целиком посвящая время либо книге (вариант для женщин — вязанью), либо прогулкам при сопровождающей все эти занятия беспрерывной болтовне. В другую — такие же компании, двойки-тройки или одиночки, для которых выпивка являлась своеобразным спортом, к которому долго готовились и итоги которого потом долго обсуждались.

Сам дьявол не мог бы придумать более эффективного способа спаивания людей. Оказавшись вне зоны свирепого контроля со стороны своей супруги, тещи и свекрови, типичный евразийский мужчина — русский, украинец, белорус — как ребенок, вполне органично тянулся к пресловутому «запретному плоду». В данном случае — к стопке водки, которую ему в семье подавали только по большим праздникам, а также на свадьбе, похоронах и иных торжествах, причем со скандалом больно били по рукам, когда он, по русскому народному обычаю, тянулся за второй и тем более за третьей. А тут — пей, сколько влезет, безо всякого скандала. Вернее, сколько позволяют копейки, выделенные все той же супругой на газированную воду с сиропом.

Поэтому перед русским умельцем вставала увлекательная неразрешимая задача: как на отпущенные ему наличными жалкие рубли опрокинуть в себя возможно больше капель возможно более дешевого спиртного. И, надо отдать ему должное, русский умелец с этой задачей блистательно справлялся. Как именно — национальный секрет. На практике шло самое настоящее спортивное соревнование. Чемпионом становился тот, кто буквально из ничего «соображал на троих» еще перед завтраком, так что за столом разгоралась оживленная беседа про то, кто кого насколько и за что уважает. Посте завтрака начиналась погоня за следующим сеансом, и к обеду чемпионы были более чем хороши.

После обеда трудность задачи удесятерялась, поскольку финансовые средства полностью иссякали у всех поголовно. Но дальше все шло, как в современной России. В казне — ни копейки, а подходят очередные выборы, и неизвестно откуда — миллиарды навалом. Так и тут: ни у кого ни гроша, но у кого-то заняли, кого-то «выставили» на трешку (обычно у сердобольного бабья), и беседа за ужином полностью повторяет завтрак и обед.

При этом все время между выпивками заполняется увлекательными рассказами про то, кто когда и сколько выпил, как именно его посте этого выворачивало и тому подобное, просто захватывающее слушателей.

А вечер — опять погоня за спиртным с еще меньшими шансами на успех. Тут чемпион тот, кто даже в такой отчаянной ситуации все равно является в палату к утру мертвецки пьяный и валится на кровать, не в силах снять штаны и ботинки. А утром — подъем и снова «соображение на троих» все 24 путевочных дня.

Конечно, как всегда в таких ситуациях, находились и извращенцы. Например, садились в какую-нибудь прокуренную до одурения комнатушку и на протяжении всех 24 суток раскладывали преферанс, периодически запивая очередную пульку четвертью стакана водки. И только в день отъезда с изумлением обнаруживали, что совсем рядом с ними все 24 дня находились красивые женщины и еще более красивое Черное море.

Или можно, например, приехать с Крайнего Севера на Крайний Юг, выпить перед завтраком одному не один, а два-три стакана водки — как привык в Сибири зимой «для сугрева» — а затем выйти на «мужской пляж» у моря и заснуть нагишом утречком на ласковом утреннем южном солнышке. Прямо на спине, широко раскинув руки, как убитый казак.

А потом ближе к обеду проснуться и с изумлением обнаружить, что кожа покраснела не только на груди и животе, причем почему-то ощущения — не из приятных. А уж совсем потом провести остальные 23 дня отпуска в больничной палате и надолго проститься с такой напастью, как женщина (включая законную жену).

И все это — сначала растущими процентами, а потом (уже без меня) — растущими десятками процентов. Вдоль по дороге, ведущей в небытие целого народа. С удобными кюветами в виде домов отдыха и санаториев, отгораживающих человека от семьи.

Спаивание народа посредством учреждений здравоохранения и культуры — это еще полбеды. Полная беда, когда вдобавок к этому — и массовое растление.

Женщину, как раньше при крымских набегах, насильно отрывают от мужа и детей и везут на поругание. А как не оторваться, когда льготную нулевку на месяц дают за 30, а то и за 10 % ее стоимости? Не говоря уже про стопроцентную халяву.

Женщина приезжает в свою женскую палату и, как кошка, начинает инстинктивно прихорашиваться, дабы произвести возможно менее отталкивающее впечатление на противоположный пол. Это у нее — в природе, как у кошки умывание лапой. После чего, как говорится, выходит «на люди» и видит воочию, что таких, как она — по меньшей мере трое, а то и четверо на одного кота.

Без единой задней мысли начинается нездоровое соревнование, чей успех среди мужчин будет наиболее потрясающим. Ну, совсем как у мужчин: кто больше выпил и кого сильнее вывернуло посте этого. Кто-то ограничивается танцами и флиртом, у кого-то завязывается серьезный курортный роман, иногда с далеко идущими последствиями на всю жизнь (читай чеховскую «Даму с собачкой»), а из меньшинства женщин, обретших в упомянутом соревновании более или менее постоянного партнера, подавляющее большинство, чтобы не потерять его, вынуждено после танцев отправляться вдвоем на прогулку по окрестностям. И тут все зависит от характера женщины, ее отношений с оставшимся дома мужем и от степени наглости ее партнера.

Если отношения дома хорошие, характер сильный, а партнер не особенно наглый, то можно все 24 дня проходить в разновидности жениха и невесты. А если дома — такой же хмырь, как и здесь, только там хамит в открытую, а здесь какое-то время притворяется холуем, причем не хватает силы воли вырваться, когда тебя тащат в кусты и опрокидывают куда не попадя — пиши пропало. Даже специальный глагол есть для обозначения подобной ситуации: скурвилась. И сколько миллионов женских жизней втоптано таким образом в грязь за время существования данных учреждений культуры и здравоохранения!

А ведь происшедшее по сути добровольно-принудительное изнасилование — это лишь половина надрутательства над женщиной. Вторая начинается, когда двуногий скот возвращается в палату и детально во всеуслышание описывает происшедшее в возможно более смешных тонах. Как эта б… пыталась изворачиваться, как у нее это не получилось, а у него — обхохочешься! Затем эта история излагается назавтра соседям по столу и сопляжникам.

Женщины, оставшиеся «за бортом» в помянутом соревновании, не отказывают себе в удовольствии довести до сведения своей более удачливой подружки мнение о ней ее секс-партнера. Какой же характер надо иметь, чтобы вечером на следующий день вновь придти на танцы, вновь отправиться на прогулку и вновь дать потащить себя в кусты!

Зная при этом, что русские мужчины, как и все азиатские, в отличие от европейских, понятия не имеют о противозачаточных средствах, будучи уверенными, что это — нечто вроде разновидности прокладок, т. е. чисто бабьи дела.

За 14 лет, с 1948 по 1961 год, я побывал почти в десятке домов отдыха и санаториев, в палатах от 4 до 12 человек. И ни разу не слышал, чтобы там говорили о чем-либо ином, кроме как о водке или о бабах. О водке — в смысле как доставали, сколько выпили и каковы были последствия. О бабах — как справили свою нужду, среднюю между большой и малой, и как это было смешно. Я думаю, что если бы женщинам мира транслировали по радио мужские дебаты в курортной палате перед отходом ко сну — все три с лишним миллиарда повесились бы от отчаяния и стыда за таких сожителей на этой планете.

…В Томилине, на ярмарке из нескольких десятков более шли менее симпатичных «курортных невест», я выбрал наименее подходящую даже для платонического романа. Собственно, и не выбирал, а просто оказался за одним столом с Леной А, которая внешностью выделялась на фоне даже самых красивых. При дальнейшем общении выяснилось, что ей вдобавок были присущи ум и обаяние (которое не обязательно совпадает с внешностью). И ровно на четыре роковых года старше, так что все сулило очередную Большую Любовь и за рамками дома отдыха.

У очередной Прекрасной Дамы выявился лишь один пустяковый недостаток. Она только что вышла замуж, очень любила своего мужа и пользовалась взаимностью. А в дом отдыха попала, как и я, на халяву, на почти месячное даровое пропитание, внеся таким образом существенный вклад в трудно складывавшийся семейный бюджет. Однако, в отличие от меня, попала на том месяце беременности, когда это еще незаметно по фигуре, но уже достаточно для желательности отсутствия мужа, не говоря уже о любовнике.

С Леной А. я не расставался все 24 дня. Она познакомила меня с мужем, регулярно навещавшим ее. Он оказался не менее симпатичным человеком, и мы периодически образовывали любовный, но, так сказать, вынужденно антисексуальный треугольник. Я, видимо, тоже нравился обоим супругам, и мне светили перспективы стать платоническим другом дома на долгие годы. Поэтому увлекавшая всех троих идиллия продолжилась в Москве, но у одного угла треугольника неумолимо надвигался девятый месяц беременности со всеми проистекающими отсюда последствиями, а другой угол осенью того же года настолько запутался в женщинах, что ему стало не до треугольников.

В том же духе прошли остальные 13 лет.

Помню дом отдыха «Геленджик» в начале 50-х, где я стал предметом внимания разом двух женщин. Одну из них судьба даже подбросила третьей койкой в наш супружеский номер, но именно по этой причине ни о каком романе речи быть не могло изначально. Другая, видя такую разновидность принудительного советского гарема, вынуждена была ограничиться периодическим флиртом на расстоянии.

Помню дом отдыха «Воробьево» под Москвой в середине 50-х, которым меня наградили за успешную защиту кандидатской диссертации. Здесь жена отсутствовала, зато присутствовали единственный раз в моей жизни целые тучи оводов, которые заставляли все время спасаться от них толпой то в клубе, то в столовой. Там тоже нашлась симпатичная и умная подруга жизни, с которой мы спасались вместе — но не более того.

Помню дом отдыха «Алушта» во 2-й половине 50-х. Там на меня обратила внимание красавица-киевлянка, с которой мы танцевали весь вечер, затем пошли гулять по набережной, я, как умел, обвораживал ее, а она, глядя на меня все более влюбленными очами, восторженно восклицала: «Боже ж мой, мне ж не поверят в Киеве, что я была с самым настоящим кандидатом наук!» Сегодня такие восторги звучат смешно, но в те времена это было равнозначно Филиппу Киркорову полвека спустя. Номер кандидатского диплом по моей специальности был вовсе не миллионным, как сегодня, а всего лишь 716-м на весь Советский Союз. А докторского даже десять лет спустя — всего лишь 202-м.

Началось комедией, а кончилось трагедией. На танцах следующим вечером красавицу перехватил более энергичный мужчина, который тут же повлек ее гулять по все той же набережной, но не стал рассказывать ей о чудесах исторической науки, а просто поволок в ближайшие кусты, изнасиловал (в домах отдыха такое деяние под Уголовный Кодекс не подпадает) и, вернувшись в палату, — мы случайно оказались сокамерниками — как обычно, под общий гогот долго в деталях расписывал, как эта б… изворачивалась, предлагала снять комнату, чтобы не по-собачьи, и даже пыталась сопротивляться, но он ее… и т. д.

Весь следующий день пострадавшая где-то пряталась, но вечером имела глупость все же прийти на танцы, где решительно отказалась не только повторить прогулку, но даже танцевать со своим овладетелем и обладателем. В результате получила публичное повторение вчерашнего рассказа прямо тут же, на танцплощадке, вспыхнула, чуть не бегом ушла в палату и тем же вечером исчезла — видимо, собрала чемодан и уехала первым автобусом в Симферополь и первым поездом в Киев, предпочтя потерянный отпуск трехнедельной роли даровой проститутки или трехнедельному же публичному глумлению над ней двуногого скота.

Грубо ошибется тот, кто подумает, что такое глумление было возможно лишь полвека назад. Полстолетия спустя, на самом исходе XX века, одна из моих ближайших помощниц по созданию Ассоциации содействия Всемирной федерации исследований будущего, ставшей потом (уже без нее) одной из основ Международной академии исследований будущего — между прочим, доцент ИППК МГУ, старуха под пятьдесят, вся насквозь в болезнях, после двух психо- и двух онкодиспансеров — поехала вовсе не в крымский дом отдыха, а в сеульский университет, чтобы получать там две тысячи долларов вместо двух тысяч рублей в Москве. А приехала остервенелая, потому что за эти доллары пошла там по рукам и подхватила что-то венерическое, стараниями коллег в Сеуле и Москве стала посмешищем всего МГУ и вряд ли встречает ныне свою старость счастливою, потому что загнала этой историей в гроб своего второго мужа, безумно любившего ее. Думаю, что и в сегодняшних домах отдыха изменений на этом фронте нет.

…Учеба в МГИМО подходила к концу, наступил день распределения. Меня не насторожила многолетняя эпопея с кандидатством в ВКП(б). Мне даже в голову не приходило, что по анкетным данным я попадаю в разряд выпускников 2-го сорта. которым закрыта дорога в госаппарат. Никто никогда не говорил мне, что анкетно я обречен на второсортность.

Вдруг как удар громом: направление в ТАСС.

Вообще-то начальство единственный раз в истории человечества поступило прозорливо и мудро. Кто-то из кадровиков разглядел во мне прирожденного журналиста, который, несмотря на сложные перипетии своей жизни, ровно через десять лет, вопреки своей воле, станет и до конца своих дней останется наполовину журналистом. Пусть не формально, зато из самых плодовитых в мире (больше тысячи публицистических статей, сотни телерадиовыстутиений).

Но в те годы я журналистику и журналистов презирал скопом и огулом. И было за что. Вы только посмотрите «партийные» газеты и журналы того времени! Радиопередачи вряд ли тогда записывались, а телевидения еще не было, но и тут все было то же самое. Это даже не проститутка. Это поп-расстрига, кощунствующий занудно, как пьяный дьячок. Да так, что ни читать, ни слушать невозможно. Начать зарабатывать хлеб таким постыдным проститучьим способом казалось ужасным.

Позже я сообразил, что, помимо «партийной», есть еще «научная» и многая другая интересная журналистика. Еще позже научился отличать продажных мужчин (и женщин) от Настоящего Журналиста, равнопорядкового с Настоящим Писателем, акул пера от рыцарей пера, паппарацци от Художника-Фотографа, радиошлюх и телепроституток обоего пола от вполне порядочных людей. Словом, Доренко от Фоменко (не того, который академик-графоман, а того, который шоумен).

Но тогда я просто ударился в панику. Даже синекура обозревателя «Правды» — вершина журналистской иерархии тех лет — казалась мне противнее и унизительнее уборщицы в общественной уборной. Что, как ни странно сегодня, ничуть не мешало оставаться отъявленным сталинистом (таким же, как отъявленным милитаристом). Что же? Разве мало фанатиков-камикадзе, которым противна работа ассенизатора?..

Первым делом я побежал в ТАСС, чтобы узнать, насколько строго меня покарают, если не подчинюсь распределению, а определюсь сам. Радости не было предела, когда узнал, что там не до меня: столько туда набежало из нашего выпуска сверх ожидавшихся. Мне дали понять, что если очень попрошусь, то к сентябрю постараются пристроить куда-нибудь, а так — иди на все четыре стороны и считай, что никакого распределения не было.

Вторым делом начал штурм военного ведомства. Сначала через военную кафедру МГИМО, затем через более или менее влиятельных знакомых отца. На любую должность! Все было тщетно. Наконец, вмешался старший двоюродный брат, кадровый офицер. Компетентно изрек: армию выкинь из головы, там идет сокращение (напомним: лето 1950 года) и не до тебя, очкарика.

Тогда решился на отчаянный шаг (понимал ведь, что отчаянный, но — с отчаяния). Заполнил «Листок по учету кадров» и пошел в приемную МТБ на Кузнецком мосту как раз напротив тогдашнего здания МИДа, откуда я ее и присмотрел (теперь на этом месте — одно из огромных зданий того же ведомства). Ни души. Только наглухо закрытые деревянные окошечки в глубоких проемах-бойницах. Сунул руку, постучал в первое попавшееся. Дверцу открыл пожилой офицер с синими просветами на погонах — такие тогда носили только кавалеристы и чекисты. Молча протянул ему «Листок», совершенно не сознавая, что играю в рулетку, где и красное, и черное — смерть (тем более в 1950 г.).

Офицер внимательно посмотрел на мое просительное лицо, потом столь же внимательно прочитал «Листок» от начала и до конца, снова перевел взгляд на меня и, наконец, сказал:

— Сынок, забудь сюда дорогу. Тебя сами вызовут, если понадобишься…

Вернул мне «Листок» и захлопнул оконце.

Сегодня думаю: а если бы постучался в другое окошко? Или в том же оказался офицер помоложе, для которого я был бы не «сынком», а идиотом, который добровольно лезет туда, куда других вербуют посулами и угрозами. Лишней «галочкой» в его отчете о завербованных.

Ведь сам, добровольно, совал голову в серпентарий. И для чего? Только чтобы жить и умереть офицером. Все равно каким.

Оставалась последняя надежда. На военной кафедре мне сказали, что со дня на день ожидается набор добровольцев в Корею: там разгорается большая война.

Значит, так: протянуть возможно дольше времени — ну, скажем, до конца августа — начала сентября, когда меня в ТАСС обещали пристроить куда-никуда, если попрошусь. И если набора все еще не объявят, идти на время в проклятую журналистику. В ожидании когда можно будет ехать умирать за Ким Ир Сена, Мао Цзэдуна и весь марксизм-ленинизм-чучхеизм.

Я мысленно видел себя в вагоне поезда, идущего на Восток, в компании таких же, как я, офицеров. И один из них, с гитарой в руках, поет романс времен Первой мировой войны — переделанные слова знаменитого романса о Чайке прелестной, которую шутя ранил Охотник безвестный:

Когда моему сыну стукнуло четыре года, он выучил эти слова наизусть и очень трогательно пел, до слез в глазах любящих родственников. Но ведь ему было четыре года, а мне тогда — двадцать три! С высшим образованием. Прочитал в приказном порядке двести названий лучших произведений мировой и отечественной литературы…

Господи ж. Боже ж ты мой! До какой же степени можно оболванить человека. Да не одного — десятками, если не сотнями миллионов. Даже сегодня, в начале XXI века, каждый третий, если не два из пяти моих взрослых соотечественников ничем не отличаются от меня образца 1950 года. Только бегут, как сумасшедшие, не в армию, а от армии. Правда, у меня не было их сегодняшней остервенелости, ожесточения, злобы. Впрочем, это понятно: столько разочарований за прошедшие полвека — и ни одного просвета. Ни вокруг, ни в собственных мозгах.

Вернувшись в тот день домой, я от нечего делать, чисто машинально развернул «Вечерку» не на первой странице, где иногда попадались интересные картинки, а на последней, где объявления. Бросил беглый взгляд — и обомлел. Где-то в углу красовались ничем не выделявшиеся строки: «Институт истории Академии наук СССР объявляет прием в аспирантуру на 1950/51 учебный год по специальности „Военная история СССР“. Прием заявлений — до 15 августа. Адрес института: Москва, Волхонка, д. 14».

Боже мой. Милостивый и Правый! Да ведь это как раз то, что мне нужно.

До этой минуты я не имел ровно никакого представления ни о науке вообще, ни об Академии в частности, ни об аспирантуре в особенности. Слышал, что это — нечто среднее между студентом-старшекурсником и лаборантом кафедры, и все. Никогда даже и в мыслях не было, что Судьба может бросить меня на эту стезю.

На следующее же утро, вместо возвращения на дачу, побежал по указанному адресу. Волхонка? Где это? Выяснилось, что это — где Музей изобразительных искусств. Метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»), Хотя никакого дворца не было, равно как и сегодня Кропоткинской. Храм Христа Спасителя взорвали за двадцать лет перед тем. Металлический каркас будущего фундамента Дворца разобрали на более полезные нужды за десять лет перед тем. Бассейн на месте котлована стали сооружать через десять лет. А Храм восстановили еще через сорок. В 1950 году на месте развороченного котлована плескалась огромная вонючая лужа, огороженная, как всегда и везде на Руси, полуразваленным забором. Напротив возвышалось большое по тем временам строение — целых пять этажей. Действительно, через дом от Музея. У входа, как на дверях коммунальной квартиры, красовалась полудюжина вывесок: Институты экономики, философии, истории…

Решительно открыл дверь и спросил вахтера, где сектор военной истории. Оказалось, с черного хода по лестнице на второй этаж. Нашел вывеску. Постучался…

И попал в иной мир, на другую планету, где доживаю, вместо запланированного краткого привала на пути в Корею, восьмой десяток лет существования.

…Во время моей учебы в аспирантуре произошло событие, перевернувшее привычный мир — в марте 1953 года умер Сталин.

Хоронить мы его отправились, как на демонстрацию, в привычном добровольно-принудительном порядке, всем институтом, вместе с миллионной колонной во все Садовое кольцо. Конечно, без смеха и анекдотов: знали, что каждый десятый из нас — платный осведомитель (правда, не знали, что каждый второй — бесплатный доносчик). Но и без особой печали. Хоронили, как древние греки своего Зевса. Бог, конечно, но найдутся другие марсы-аполлоны.

Мы дошли до Трубной площади, перегороженной военными фургонами, где три людские реки — со Сретенки, со Страстной (Пушкинской) и с Садового — свивались в мощный водоворот. Чтобы ручейком потечь к Театральной площади и далее к Дому Союзов, где почти за тридцать лет перед тем покоился несколько дней один вождь и теперь, перед положением в тот же Мавзолей, возлежал другой.

Когда три огромных реки свиваются в одну теснину, получается Ниагара. Когда три русских толпы норовят пролезть одна поперек другой — получается Ходынка с тысячами задавленных насмерть.

Правда, на этот раз задавленных насмерть были не тысячи, а всего лишь сотни, что для России запросто. Но мы имели все шансы попасть в их чисто. Нас спас какой-то сержант, крикнувший, чтобы мы на карачках пролезли обратно под огромными военными фургонами. Мы так и сделали, чуть ли не ползком по грязному асфальту. И уже оказавшись на внешней стороне, услышали дикий вой сотен людей, погибавших под грудой тел других, на которых напирали со всех сторон сзади.

Достойная тризна — как у всех древних ариев, включая язычников-свавян: раз гибнет вождь — с ним в могилу должны лечь его кони, жены и слуги.

Этот вой до сих пор у меня в ушах. И соответствующее впечатление сохранялось много недель.

Мне трудно найти слова, чтобы рассказать читателю начала XXI века о том, что полвека назад русские были абсолютно такие же, как сейчас, и в то же время совершенно другие.

Дело не в том, что для них женщина в мужских штанах была такой же диковиной, как сегодня некая Эллис («а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?!»). И даже не в том, что мужчина, только что страшно матерившийся при очередном аврале, из которого сплошь состоит жизнь русского человека, резко менял тон при спокойном обращении к женщине.

Вы не поверите, но ни министр, ни генерал, ни самый отъявленный бандит, ни даже режиссер, который просто по профессии обязан быть отъявленнее всякого бандита, в беседе с женщиной не мог употребить ни одного слова, позорящего русских до сих пор в глазах всего мира. Не только матерного, но даже просто грязного. Это было для него хуже, чем наложить в штаны перед очами красавицы. И, что еще удивительнее, женщины вообще не употребляли таких слов даже на авралах. Тогда как сегодня невозможно представить себе профессора или артиста женского пола, которая выговорила бы хоть одно не матерное и не грязное слово, не выпуская изо рта замусоленной сигареты.

Главное заключалось в том, что у этих людей не были изжиты вековые царистские иллюзии, которые за сорок лет до XX съезда КПСС были сильно извращены, но еще сильнее, пардон за каламбур, усилены. «Вот приедет барин, барин нас рассудит!» — эти слова поэта надо бы сделать государственным девизом России, настолько полно выражают они менталитет русского человека.

«Пади!» — проносится царская тройка, и крестьяне на обочинах падают на колени прямо в грязь перед мелькнувшим живым богом. Как же, ведь «помазанник Божий» и «вся власть от Бога»! Перед местной властью можно бунтовать сколько угодно, но царь… Если бы царь-батюшка знал!.. Если бы приехал и рассудил…

«Слово имеет товарищ Сталин!» — и тысячный зал в едином порыве встает, разбивая себе ладони в овации и раздирая рот в радостном крике. А вся страна приникает к черным тарелкам радиорепродукторов. Как же, ведь живой классик-гений, такой же живой бог, как и царь (да он и считал себя царем в разговорах со своими близкими). Местная власть может творить любые безобразия, но живой бог… Если бы товарищ Сталин, родной и любимый, знал!..

Сегодня старик или чаще старуха с портретом Сталина в руках — это либо еще не успевший умереть, выживший из ума маразм, либо форма протеста против ворья, дорвавшегося до власти и оказавшегося хуже разбойников-талибов допрежь «новых русских». Полвека назад незримый портрет Сталина был в руках у каждого.

Плюньте в глаза тому старцу, который шамкает, будто он и тогда все знал, все видел, все понимал. Только не говорил. Ну как собака…

Таких были единицы — не больше, чем один на тысячу, а то и на десяток тысяч. Из недобитых дореволюционных интеллигентов. Из недострелянных коммунистов 18-го года. Но и те сидели ниже травы, тише воды, подпевая хором. Все остальные были, как сегодняшние православные: кто истово верующий, кто истинно, кто скорее чисто формально, приличия ради.

Сталин или Гитлер не были какими-то исключениями. Это просто высочайшая эффективность любой хорошо поставленной тоталитарной пропаганды и идеологии. Эффективнейшая «промывка мозгов» каждому с детства.

Мне кажется, в данном случае наиболее подходит аналогия с древними греками. Ведь они искренне верили в своих богов, в своего Зевса. Лишь единицы среди философов (которых можно по пальцам пересчитать за всю историю Древней Греции) могли усомниться в общепризнанном. Но и они помалкивали. Потому что Сократа приговорили к смерти за гораздо меньшее святотатство, чем отрицание богов вообще.

Да, Зевс мог вести себя, как простой смертный. Или, точнее, как типичный режиссер. Сжил со света своего родителя, гневался понапрасну, приставал к хорошеньким женщинам. Но при всем том был и оставался всемогущим режиссером мироздания, от воли которого целиком зависели жалкие статисты-люди.

И вдруг оказывается, что всезнающий и всемогущий Зевс — всего лишь третьеразрядный турецкий паша. Дорвавшийся до власти в соседнем султанате и захлебнувшийся в море крови. А его Марсы-Гефесты-Аполлоны — дворовая шпана, тут же передравшаяся в грызне за власть.

И сказано-то было на XX съезде КПСС в январе 1956 г. лишь о ничтожной доле сталинских преступлений. И сказано-то было в расчете на «закрытую аудиторию», чтобы ловчее расправиться с более сильными соперниками. Но стоустая молва мгновенно сделала «закрытое» общеизвестным. И потрясший всю страну шок был посильнее, чем от столкновения Земли с Луной. Это как если бы вдрут узнал, что твой родной и любимый отец — подонок, воришка и вообще кастрат с детства. Или твоя сотрудница, которая много лет помогала тебе в работе, обыкновеннейший доцент МГУ, каких сотни, — вдруг в погоне за длинным долларом в Сеуле пошла по рукам и была печатно аттестована коллегами, как валютная проститутка, последняя шлюха и вдобавок почему-то еще — курортная б…ь.

Приходилось читать о полутора десятках тысяч русских коммунистов, которые покончили с собой, когда Ленин объявил об отказе от «военного коммунизма», и их жизнь в их глазах потеряла смысл. Уверен, что это были именно русские, потому что никакая другая нация в мире на такие оргвыводы в подобной ситуации не способна.

Не знаю, сколько тысяч покончили с собой при вести о смерти Сталина (сотни задавленных на его похоронах, как всегда в России, — не в счет). Но собственными глазами видел десятки из сотен сотрудников родного института — особенно старых членов партии, — которые неделями и даже месяцам ходили потерянные, словно их ни за что ни про что выгнали разом из дома, из партии и с работы. Думаю, что такое творилось не только в нашем институте.

Моя реакция была кардинально иной. До аспирантуры никаких проблем с живым богом не возникало: умереть за него, как за отца родного, мечталось в самых радужных грезах. В аспирантуре контакты со старой интеллигенцией несколько охладили этот пыл. Оказывается, неладно что-то не только в датском королевстве. Но живой бог все еще оставался богом. В своих великих делах и заботах («Экономические проблемы социализма», «О языке» и пр.) он мог забыть о таких пустяках, как воспитание подрастающего поколения или стимулы труда. Тут надо было подсобить Зевсу, что я и делал в меру своего разумения. И научно-фантастический роман о коммунизме собирался сочинять в помощь ему лично. Наверное, если бы получилось — послал бы в Кремль с дарственной надписью, как Горбачеву тридцать лет спустя.

Но вот живой бог исчез. «Я остался сиротою, счастья-доли мне нет», как пелось в известной блатной песне времен Гражданской войны. Нету больше в отчем доме отца родного, и надо поднимать хозяйство самому сироте. То, что вскоре после XX съезда я открыл свою «науку о будущем», «историю будущего» — это чистая случайность, которая могла произойти годом-двумя-тремя раньше или позже.

А вот то, что сразу после съезда я начал исписывать тетрадь за тетрадью мыслями, которые прежде не рисковал доверять бумаге (по понятным причинам страха обыска, который мог состояться беспричинно в любой момент), — это уже не случайность. Это назревало годами — таковы были первые слова в моих записях. И это было то, что Солженицын позднее назвал «Как нам обустроить Россию»: программа переустройства советского общества и государства.

Только в 90-х годах обустраивать что бы то ни было можно было уже безнаказанно. Если, конечно, всего лишь на словах. А в 50-х годах, как и в 20-х — 40-х или 70-х — 80-х, это все еще считалось заговором, государственным преступлением. Понятно, сам я так не считал. В «заговоре» участвовали только я и мои тетради — друзья, с которыми можно было поделиться хотя бы некоторыми мыслями такого рода, появились лишь в 1959 г., три года спустя. А преступление? Какое же преступление, если я хотел, как лучше не для себя самого?

Я бы очень удивился в то время, если бы кто-нибудь сказал мне, что не я один впадаю в такую ересь. Что по всему Советскому Союзу наберется несколько тысяч чудаков, так или иначе занявшихся тем же. Что все наши словесные ухищрения устно или на бумаге станут попыткой сотворить немыслимого кентавра — «социализм с человечьим лицом». Что нас позже назовут «шестидесятниками» (хотя мы начинали в 50-х) и что мы станем идеологами движения, которое в конце концов раздавит лошадь, но человека все равно не получится.

Просто одно государство (бесчеловечно разбойничье) сменится другим государством (бесчеловечно жульническо-мошенническим, воровским). И все.

Разбирая свои бумаги, я пашет сочинение, датированное июнем 1999 года, названное «Автореквием» и представившееся как бы кратким предвосхищением сих мемуаров. Тональность (предсмертная тоска) — та же, излагаемые события — в основном те же.

Чтобы быть справедливым по отношению к самому себе и к окружающим меня людям — друзьям ли, врагам ли, все едино — я вынужден выдержать итоговое произведение в двух уравновешивающих друт друга тональностях, постепенно переходящих одно в другое. Назовем их условно «До-Мажор» и «Си-Минор».

Итак, «До-Мажор».

Я далеко не самый первый в стране историк, социолог, политолог, культуролог. Но далеко и не самый последний. Ближе все-таки к первой сотне, чем к последней тысяче. Среди пары тысяч моих опусов — ни одного потрясающего шедевра, но несколько вошли на какое-то время в число самых спрашиваемых в библиотеках, а несколько десятков вывешивались на стенах редакций, как лучшие в последних номерах. Ко мне бескорыстно хорошо относится подавляющее большинство независимых от меня, едва знакомых со мной людей. И мне известно, что я — харизматический лидер (хотя заведомо не вождь).

В памяти осталось несколько событий, за которые жгуче стыдно до сих пор. Но это все на уровне приятеля, которого я слишком грубо не допустил до участия в минутах прощания нашей более узкой компании. Или фунта стерлингов, который не успел вернуть старушке, заплатившей его за меня вместо недостававшего пенни. Я ни разу не унизил себя до такой степени, чтобы опротивела жизнь. И ни разу не совершил подлости, которая потом всю оставшуюся жизнь жгла бы стыдом сердце.

Самое страшное событие в моей жизни — это когда автофургон с моим архивом переезжает из одного здания в другое, я сижу рядом с шофером, чтобы указывать дорогу, а в фургоне десяток ребят, добровольно взявшихся помочь мне таскать мои папки. Вдруг шофер на самой малой скорости затормозил так резко, что я ткнулся лбом в стекло, а он откинулся в полуобмороке. Я спросил, что отучилось, а он в ответ молча показал на свисавший оголенный провод в метре от кабины. Я не понял опасности. Он разъяснил: нам с ним ничего бы не было — кабина хорошо изолирована А в фургоне через секунду мог бы остаться десяток трупов.

Я так живо представил себе, что бегу топиться в вонючей болотной жиже ближайшего пруда (иной вариант был просто непредставим), что эта картина до сих пор осталась самым кошмарным сном моей жизни.

Самое радостное событие моей жизни — это когда я летом 1944 г. в чисто номинальной должности «техника-конструктора по энергетике» (на самом деле — 17-летний парнишка-дежурный по парку электромоторов на станках завода № 385 Наркомата Вооружения (г. Златоуст) встречаю в гальваническом цеху директора завода со свитой и подсказываю оптимальный выход из какого-то, ныне давно забытого, затруднительного положения.

— Э, да ты, парень, действительно, конструктор по энергетике! — хвалит меня за какое-то мое рационализаторское предложение директор и награждает папиросой из собственного портсигара.

Все смеются, а я задыхаюсь от счастья, как будто бы мне призналась в любви моя тогдашняя роковая Тамара.

Ну, а степени-звания, «мировое имя» и пр. — эта суета сует скоро исчезнет вместе со мной бесследно.

А теперь «Си-Минор».

Есть основания для огорчений, стрессов, депрессии, предсмертной тоски гораздо более веские, чем личные обиды.

Я ведь не знал иного мира, кроме талибского зверинца, казармы, острога, в котором вырос. И до 25 лет был самым обычным зверенышем этого зверинца. А затем страстно захотелось сделать зверинец человечным.

И что же?

На месте талибов возникли сплошные остапы бендеры. Остап — не талиб. Он много умнее, он плодит вокруг себя таких монстров, что в ужасе побежишь голосовать за него, перепробовав все мыслимые виды подъема оппозиционного движения, а потом плюнув на политику и, вместе со всеми россиянами, занявшись грядками у себя на даче.

Страна как была, так и осталась во власти бендеров. Можно ли радоваться этому обстоятельству? Можно ли не считать прошедшую жизнь постылой и пропащей?

Тем более, что и прошла-то вся она в палатах советского обществоведения, до сих пор дающего знать о себе разнообразными гоголевскими «Записками из сумасшедшего дома».

Если бы какой-нибудь доброхот вдруг вздумал издать полное собрание моих сочинений — я решительно воспротивился бы такой придури (и в точности так же отнесся бы к подобному прожекту касательно любого из моих коллег). Да, там есть крупицы разумного, доброго, вечного, но в целом это, конечно же, не что иное, как псалмы Большого Талибана — материал для психоаналитиков грядущих поколений.

Я вырос в убеждении, что порядочный человек — это начальник, а подонок — кто чином ниже. В убеждении, что закон — это болтовня для отвода глаз от личных связей и взяток. Что политика — это «грязное дело» (цитата одного политикана) и что только в ней знание — сила. Все заблуждения пришлось преодолевать годами с великим трудом.

Не повезло мне только с культурой и искусством. Воспитанный на классике, я с отвращением взирал на всякое отступление от нее. А когда появились 8000 писателей, 2000 поэтов и еще больше тысяч одинаковых художников — для меня словосочетание «современное искусство» сделалось отталкивающим. Я попытался разобраться в этом феномене, разработал целую теорию деградации западного искусства от Золотого к Серебряному, Бронзовому и Железному веку, но попал в засаду сзади.

Сначала — из-за рекламы и беспрестанного мордобоя — возненавидел ТВ. И хотя, по иронии судьбы, приглашаюсь туда довольно часто, но любые «ток-шоу» и «круглые столы» отвергаю с порога. Затем отключил радиоприемник: тоже из-за рекламы — и перешел за завтраком, обедом и ужином на все ту же классику, только дискетно-сидиромную.

Затем сообразил, что любая поездка для встречи с любым искусством для меня осталась в XX веке. Слишком много неудобств с транспортом. Уж лучше плохое ТВ, чем самый хороший театр. Я очень надеялся на свои домашние сокровищницы искусства, но просчитался и тут. Выяснилось, что раскрывать в миллионный раз любимого классика — лучше просто посидеть и помечтать-повспоминать о нем. А неклассика раскрывать изначально не хочется. Как сказал по этому поводу один из Марков (Захаров или Розовский — не могу вспомнить): я сам так умею.

Короче говоря, искусство перестало быть частью моей жизни. Оно, как некогда любимая женщина, предало меня. А наукой, как уже говорилось, я больше не могу заниматься — она сделалась для меня хуже политики. Чего еще исследовать, когда все уже исследовано-переисследовано, а ни выхода на публику, ни результатов (в смысле пользы) все равно нет. Словом, вновь и вновь видится кошмарный сон: я в одиночку карабкаюсь по каменистой скале, вот-вот сорвусь, а далеко внизу — страшное темное море.

И вот только туч открывается, что весь кошмар — впереди. Я — не только воспитанник русской классики. Я еще и продукт западной цивилизации нескольких последних веков, которая близится к своему концу.

Мы не сразу сообразили, что происходит. Мы начали рутательски-рутать своих детей, внуков и правнуков за то, что они перестали читать книги (только из-под палки, как наказание!), но зато, в отличие от нас, еще на горшке в малышовой группе отлично ладят с компьютером, блаженствуют в мире клипов, приводящих нас в исступление, и лучше чувствуют себя в виртуальности Интернета, чем в реальности бытия.

Итак, моя жизнь дважды прожита зря. С одной стороны в ритуальных танцах диких талибов. С другой — в смешной роли древнего шумера, который высекает какие-то клинышки на своих кирпичиках, тогда как вокруг все ловят кайф от совсем других наркотиков.

Правда, и век любителей нынешнего кайфа не долог. За ним уже зримо прорисовывается совершенно новое будущее. Но мне от этого не легче. Я чувствую себя одиноким на берегу своей утопающей Атлантиды, спешно дописываю последние строки, запечатываю их в бутылку и бросаю ее в надвигающийся Новый Океан.

Русская деревня начала ХХ в.

Трактор «Фордзон». 1924

Страстная площадь в Москве. Начало 1930-х гг.

Трамвайная остановка «Соломенная сторожка». 1951

Посадка в трамвай. 1932

Продажа мороженого. 1930-е

Эвакуация московских заводов на Урал. Осень 1941

От школьной парты — к станку. 1942

Занятия школьников по военной подготовке. 1942

Отработка приемов штыкового боя. 1944

Здание МГИМО у Крымского моста

Москва-река. 1950-е

Калитниковский птичий рынок. 1956

За праздничным столом. 1950-е

Очередь к гробу Сталина. 1953

Игорь Васильевич Бестужев-Лада (1927–2015)