И тут болото… задышало. Черная вязкая жижа всколыхнулась, запузырилась, точно под нею бродил утопленник, пошла буграми. Ива закрыла рот узкой ладонью, чтобы не закричать, но все равно заскулила, как подбитая псица. Трясина ожила, перекатывалась волнами, которым здесь, в безветренной чаще, взяться было неоткуда. Заросли ряски треснули, выпуская на волю нечто жуткое, голодное, одинокое…

Тишина резала уши. Не переговаривались лягушки, не шептались деревья, не шуршали крыльями птицы. Все замерло в ожидании рождения нового, неизведанного. А потом болото застонало. Болезненно, дико. Стон проникал под кожу колючими иглами. Черная вода собралась к центру и приподнялась, подобно кочке. Кочка стала расти – выше, выше, еще… Вот уже черное нечто в человеческий рост стояло посреди топи, как на сухом. Вот оно двинулось к Иве.

Девушка рванулась, но трясина лишь крепче ухватила: попалась! А Хозяин болота приближался, тянулся к ней, единственному источнику живого тепла в этом гиблом месте. Он подходил ближе и ближе, все боле становясь похожим на человека.

Черное и страшное замерло совсем рядом: коснуться можно. Но касаться его не хотелось. Затянет, проглотит, превратит в ничто.

– Я пришла к тебе по доброй воле, – пролепетала Ива.

Нет уж, она не станет молить о пощаде. Она точно знает, что есть чудища пострашнее этого.

Хозяин затрясся от беззвучного смеха и поднял руки… подобие рук. С усилием провел ими по тулову сверху вниз, словно омываясь. Черная жижа стекла, обнажая силуэт. Почти человеческий, почти осязаемый. Он был худ и высок. Бледен, наверное, почти так же, как попавшая в ловушку Ива. По его груди и спине, по коже, не видевшей солнца многие десятилетия, густыми каплями ползла черная вода.

– Невеста, – усмехнулся Хозяин болота. – Что ж, будешь моей невестой.

Он наклонился к ней, прижался черными губами к губам, оставляя после себя привкус плесени, потянулся обнять… И без того едва различимый зеленоватый свет болотных огней померк, а Ива осела наземь, окончательно распрощавшись с рассудком. Глупая упрямая девка.

Глаза слепо таращились в слишком яркое небо, но закрыть их не было моченьки. Широко раскинутые, руки и ноги озябли без движения, а рубаха насквозь пропиталась вонючей болотной жижей. Любопытная стрекоза покружила перед бледным девичьим лицом, унеслась, вернулась и аккуратно пристроилась на кончике носа. Ива чихнула и села. Огляделась. Рассветное солнце заливало опушку, отгоняя тьму под укрытие орешника, покамест не высохшая роса сверкала на траве драгоценными каменьями, а ночная мошкара искала укрытие от надвигающейся жары.

Девица сидела на краю леса продрогшая до костей. Да только не один холод заставлял ее плечи дрожать: там, позади, в чаще, затаилось нечто. Оно не смело выйти на солнечный свет, но Иве чудилось – следит, не уходит. И уж точно не по волшебству она очутилась здесь. Кто-то принес. Помнила ведь, как брела по истончающейся тропке к болоту, как призывала Хозяина в защитники, как он… Ива охнула и схватилась за голову:

– Что натворила, дуреха?! Беду накликала! И ладно бы только на себя…

Хозяин болота не принял жертву. Трясина выплюнула нерадивую невесту, да к тому ж доставила, почитай, к самой деревне. Вон, если приглядеться, уже и избы видать, и большой колодец, обложенный голышами, у околицы.

– Что же теперь будет? – прошептала девица.

По затылку огрела шальная мысль: воротиться. Но не в деревню, а обратно к топям. Хотела сгинуть, так иди до самых Огненных врат на тот свет! Но отец Небо уже прогнал ночную мглу, вывесил на радость людям солнечный диск. Нынче беспросветное горе, погнавшее Иву в запретную чащу, казалось не таким уж и страшным. Ну, бухнется на колени перед матерью, ну, повинится… Простит! Обязательно простит и неволить не станет! А вот что сделает с добычей Хозяин болота и доведется ли уберечься от него вдругорядь, одним богам известно.

Ива поднялась на занемевшие ноги и поспешила вниз по холму, покуда соседи не успели высыпать на улицу. Не хватало еще позориться перед добрым людом, щеголяя в грязной рубашонке!

Бежать пришлось бегом, приподняв мокрый подол, чтобы не лип к коленям. Поспеть бы к колодцу, пока кто-нибудь не вышел за водой!

Ива перегнулась через каменный бортик, вытягивая отяжелевшее ведро, плеснула колодезной водицей в лицо, изгоняя жуткое ночное видение. А может, примерещилось? Потеряла девка сознание от холода и кручины да нагляделась кошмаров – вот тебе и Хозяин болота… Правду молвят: у страха глаза велики. Да и откуда бы светлым днем взяться силам у ночных кошмаров? День – время забот. У Ивы коза недоена, а стадо уже вот-вот погонит в поле пастух; куры некормлены, да и водицы из этого самого колодца не мешало бы натаскать. Ива напоследок взглянула на застывшее в водной глади отражение… и обомлела.

В растрепанной косе, прежде черной, как уголья в печи, появилась цветная прядь. И ладно бы седая! Немудрено: натерпелась страху, пусть и во сне, да и поседела враз. Случается, хотя и редко. Нет! Прядь была зеленой, точно болотная тина.

Прошмыгнуть мимо дотошной бабки Заи, которая видит и знает все, хотя и из избы почти не высовывается; подлезть под знакомую сызмальства отстающую досочку в заборе; резво перепрыгнуть через грядки – и в хлев, схорониться. Ива прижалась к бревенчатой стене, с трудом переводя дух. Любопытная рябая коза сразу потянулась к хозяйке.

– М-м-ме? – По делу ли пришла?

Девица потрепала ее по морде, почесала между рогами, больше сама успокаиваясь, чем утешая Рябинку. А та вдруг припала на задние ноги и испуганно замотала головой.

– Ну что ты, милая? Тише, тише!

Но Рябинка только сильнее взбеленилась: привстала на дыбы, заблеяла, заметалась по тесному уголку между кормушкой и стеной, едва не проломив себе выход наружу.

– Да ну что ты?!

Ива с трудом словила беснующуюся животину. Обыкновенно смирную козочку и привязывать-то не приходилось, но нынче та словно соловьиного цвета объелась – одурела. Только спутав ей веревкой задние ноги, удалось опустошить отяжелевшее вымя, но коза все равно косилась на доярку выпученными, полными непонимания глазами. А потом улучила момент и… ап!

– Ах ты ж гадина!

Едва успев увернуться от острых рогов, девка расплескала половину молока из чашки. Коза же с победоносным видом принялась жевать вырванный лоскут рукава.

Ива в сердцах замахнулась на нахалку: окончательно рубашку испортила! Разве заплатку положить… Но втайне порадовалась возможности избавиться от пропитанной болотным духом одежи. Вон, даже зверье шарахается! Небось так просто не отстирать. Благо в хлеву извечно валялись ненужные тряпки: то матушка платок обронит, то прохудившийся мешок сховает, пожалев выкинуть. Тем Ива и спаслась – спрятала волосы под одним лоскутом, на бедра повязала другой, побольше. Срам спрятать сгодится.

Дальше все пошло своим чередом: покормить да выгнать болтушек-курей, выволочь упирающуюся Рябинку за забор (едва успела пристать к остальному стаду!). Стоило еще вывести пощипать травки Серка, но жеребчик может и потерпеть, покуда хозяйка переоденется, поэтому Ива направилась к дому.

Там удача и кончилась. Избежать внимательного материного взгляда не вышло. Мать суетилась в кухне, вынимая из печи с вечера поставленные томиться горшочки. Она утирала потный лоб и натужно пыхтела. Топить избу в середине лета – дело непростое. Но на уличных очажках готовить такое важное блюдо нельзя – на закате ждали сватов. Потому-то Ива и маялась всю ночь, потому заливалась слезами. Ведь если все пройдет так, как угодно родичам, минула последняя ночь свободной девицы.

Ива замерла на пороге, чего делать ни в коем случае не следовало: недобрая примета! Надо бы осторожно переступить его, дабы не потревожить границу миров, и без того зыбкую для невесты. Но учуявшей запахи праздничной снеди девушке было не до примет. Быть может, она ждала, что смотрины обернутся кошмарным сном, каким оказался Хозяин болота? Надеялась, что сговор забудется, а поганый кузнец с сильными, не справиться девке, руками сгинет, как талый снег? Еще как надеялась! Да обманулась…

– Дитятко! Ты что же это?! – Матушка подбежала и сдернула Иву с порога. Подхватила метелку из гибких березовых веточек и поспешила подмести границу, покуда злые духи не ухватили доченьку за пятку.

Ива же только переводила взгляд с матери на печь и обратно. Не привиделось, не приснилось. Все въяве. И кузнец с сильными руками действительно заберет ее из отчего дома, чтобы… чтобы сотворить такое, о чем Иве невмоготу вспоминать.

– Ивушка! – Выпроводив незримую нечисть за порог, Лелея развернулась к дочери. – Ну что же ты, милая? Рано плакать покамест! Вот как плакальщиц перед свадебкой созовем, так и… Доченька!

Ива заплакала пуще прежнего. Не со всхлипами и мольбами: то уже было, да не помогло. Она плакала тихо и не шевелясь. Только крупные и почему-то холодные капли катились по бледным щекам.

Женщина едва успела подхватить крынку с парным молоком, выскользнувшую из ослабевших пальцев дочери. Отставила и обняла младшую любимицу. Так они и стояли: совсем не похожие, будто и не родные вовсе. Лелея – румяная, округлая, загорелая. И Ива – бледная тень матери, с рождения худая и слабенькая, с тонкой кожей, что покрывалась красными пятнами на солнце. Будто и не деревенская девка вовсе, а слабенький отпрыск заезжего купца. Быть может, потому отец всегда и был строг: братья-то точно в родителей. Один отцовская копия, второй – материна. И только Иву ровно подкинули… Кабы не старая бабка, сразу после рождения дитятки узревшая в ней сходство с покойной сестрицей, и вовсе решили бы, что подменыш в семью попал. Не ровен час, еще прикопали бы где-нибудь за ручьем, чтобы в деревню не воротился.

– Ну? – Лелея отстранилась. – Разве можно так рыдать? Неужто, – хитро подмигнула она, – так страшишься супружеского ложа?

«Ох, маменька, – горько подумала Ива. – Чего мне уже там страшиться?»

А Лелея продолжала:

– Так это ты одна у нас такая скромница! Братья сызмальства от мальчишек ограждали, вот ты ни с кем и не водилась. А подружек спроси: каждая если не урожайной ночью успела с кем помиловаться, так хоть в баню одним глазком подсмотрела! Было бы там чего пугаться!

И верно. Урожайной ночью каждая успела до стога прогуляться с любимым. А иной раз и не с любимым вовсе, а просто с приглянувшимся молодцем. Как еще славить землю, готовить поля к посевам? Только прославляя любовь! Испокон веков так повелось. И девки с парнями, собираясь на праздник, точно знали, зачем идут, и никто не судил их в эту ночь. В любую другую в году косы бы обрезали за распутство, но не в урожайную.

А после праздника случались и свадьбы. Иные, впервые встретившись при свете костров, уже не расставались. Другие же, напротив, расходились, чтобы никогда не встретиться. И дети тоже случались, да. И все знали: зачатым этой ночью счастливцам во всем станет сопутствовать удача. Бойко, старший братец Ивы, таким и уродился. Не зря небось женился на городской красавице да был принят в ее семье как родной.

Все знали, как веселится молодежь в урожайную ночь. Знала и Ива, когда шла на праздник. Знала – и не боялась. А чего бояться? Есть милый друг, кузнец Бран, он от кого угодно оборонит: от дикого ли зверя, от человека… Одного Ива не знала: что зверь и человек могут быть единым целым.

Ива и правда была скромна. Многие девки шли на поляну за деревней и вовсе нагишом, скидывая одежу, как только закрывались деревенские ворота. Ива же отправилась в рубахе. В белоснежной, тонкой, собственноручно вышитой. И все одно ощущала, будто непотребство творит. Она тогда замялась у околицы, переминаясь с ноги на ногу: земля только-только успела принять в себя первое тепло, в одиночку не согреешься.

– Уж не меня ли ждешь, девица? – прошептал кто-то над ухом, оплетая ее руками за пояс.

Ива дернулась, не сразу узнав грубые пальцы кузнеца.

– Здравствуй… – прошептала она, не решаясь обернуться.

– Заждалась? – скользнул он губами по шее.

Она кивнула, ощущая, как жар заливает щеки.

– Пойдем!

И он повел ее, нерешительную, туда, где мерцали рыжие точки огней на поляне, где извивались в танце тени, где предстояло случиться чему-то… чему-то, о чем Ива и думать страшилась.

– Может, не надо все-таки? На будущий год?..

– Э-э-э! Да ты трусишь! – расхохотался молодец. Он легко оторвал ее от земли и прижал к широкой обнаженной груди.

Ива взвизгнула и лишь слегка успокоилась, сообразив, что ниже пояса кузнец все же одет.

– Не боись! Я ж с тобой! – И понес ее, сжимая так крепко, что не вырваться.

Знала бы тогда Ива, что взаправду не вырвется…

Хмельное вино, танцы, жар огня и рук – все смешалось воедино, опьянило. Ива кружилась в объятиях милого, не понимая, где его ладони, где собственные, она плясала и плясала, отдаваясь безумию, доверяясь и доверяя. Звезды перемешались над головой, закружились в хороводе с кострами, а когда музыка и смех стали тише, а спину охладила росистая трава, девушка и сама не уразумела. Бран навис над нею, сосредоточенный, наморщил лоб и все шарил, пытался нащупать что-то внизу. Ива захихикала, уворачиваясь от поцелуев:

– Щекотно!

– Лежи! – приказал кузнец, не выпуская ее.

– Бран, ну хватит! Ой, ой, не могу! Ну прекрати! Щекотно же!

Шершавые ладони приподняли рубашку и скользнули по бедрам вверх, а Иву точно холодной водой окатило: сейчас случится! И она дернулась что есть мочи, как заяц, попавшийся в силки. И попросила уже серьезно:

– Не надо, Бран!

– Тихо-тихо, – только зашептал милый, надавливая ей на плечо, чтобы не мешала.

– Бран, хватит! Я… Перестань, я не хочу!

– Не хочет она… – фыркнул кузнец. – Все вы сначала не хотите, уговаривай, упрашивай… А потом за уши не оттащишь… Ай!

Во рту ощутился запах крови – кусалась девица знатно, от всей души.

– Пусти!

– Да замолчи ты!

В ход пошли ногти. Ива брыкалась и уворачивалась, но поди ж пройми кузнеца, который быка одной рукой удержит! Ива закричала. Куда там! Крики и смех слышались со всех сторон, и поди разбери, кто в шутку обороняется, а кто всерьез.

– Бран, пожалуйста! Прошу тебя, не надо! – взмолилась девушка.

Хмельной угар подстегнул злость парня:

– Вот дура! Знала, куда шла! Не рыпайся теперь уж!

Он задрал ей руки над головой и крепко стиснул запястья. Утром на них проступят синяки, которые Ива будет прятать под широкими рукавами и никому не покажет. Потому что стыдно. Потому что страшно. Потому что она и правда пришла сама…

Он задрал подол до самой шеи. Смял и испачкал, не обратив внимания на аккуратную вышивку, над которой вечерами сидела девушка, с силой раздвинул ей бедра. А потом стало больно. Ива так и лежала, не ощущая больше ничего. Не шевелилась и не говорила, даже не плакала. Просто смотрела в небо и ждала: не может же пытка длиться вечно. И она закончилась. Быть может, почти сразу, а может, только утром. А девушка все лежала, раскинувшись на траве, как покойница, и безучастно глядела в небо.

– Ну вот, – самодовольно усмехнулся Бран, затягивая пояс. – А все туда же: не хочу, не надо! Ты давай это… Вставай и к костру приходи. Посидим. Потом до дома провожу.

К костру той ночью Ива так и не вышла.

И вот они стояли рядом: мать и дочь. Обнявшись и плача каждая о своем. Такие непохожие, такие любящие, но… совсем друг друга не понимающие.

– Я… Пойду. – Ива осторожно высвободилась из объятий.

– Иди, иди, дитятко! – Мать спохватилась, что дела простаивают, и снова кинулась к печи. – До вечера еще столько переделать надобно!

– Да… – Ива погладила запястья, с которых давно сошли синяки. Почему-то казалось, что темные пятна проникли под кожу, да там и остались. – Пойду…

В Клюквинках – деревне, спрятанной лесами от больших селений, – чтили традиции. Да так рьяно, что гости нарочно приезжали, чтобы поучаствовать в праздниках, которые забыли в иных местах. Шумное веселье, как на урожайную ночь или на встрече осенин, случалось нередко, вот и выходило, что заезжему человеку никто не дивился.

Однако же бывали и торжества, на которых чужакам не радовались. Не погнали бы, конечно, кабы явился, но и звать нарочно не стали б. Таким торжеством наперво считалось сватовство. Как же иначе? С этого дня и до самой свадьбы невеста как бы находилась меж двух миров: уже умирала для родной семьи, но еще не возрождалась для новой. Когда, если не сейчас, ей становиться видимой для всякой нечисти? А значит, незачем напрасно подвергать девицу опасности и видеться с пришлецами. Да и самой лучше не трогать снедь и благодетельницу дома – печь, чтобы не заразить скверной очаг.

В стародавние времена сговоренную девку и вовсе заперли бы в бане и подвергли строгому посту, но ныне времена другие. Поэтому строго соблюдать правило полагалось лишь в день приезда сватов да на женитьбу. Потому-то Ива маялась от безделья всю вторую половину дня: снеди касаться нельзя – ни поесть, ни сготовить, общаться с теми, кто переступил порог дома, запрещено, да и самой выходить не след, если по-хорошему. За то, что самовольно отправилась вывести Серка, девушка уже получила нагоняй от отца.

– Детонька, ты как тут? – Заглянувшая в светелку мать обеспокоенно покачала головой. – Да ну что ж ты убиваешься?

Ива сидела на кровати прямо, сложив ладони на коленях, и неотрывно смотрела в угол, где сидел, вылизывая бок, большой черный кот. Она не плакала и не жаловалась на тяжкую долю, да только мать не обманешь: и без того понимала, что с кровиночкой что-то неладно.

– Я вот тебе пряничка принесла. Отцу только не говори, он велел пост блюсти.

Лелея сунула сладость дочери, но та так и не отвела взгляда от темного угла, где стояла чашка с молоком для домового.

– Спасибо, матушка…

– Тяжко тут одной? – Женщина присела рядом, погладила дочь по запястью. – Ну да ничего, потерпи маленечко. Скоро позову блинцы печь, а к закату сваты явятся. Недолго скучать осталось.

Руки у девушки дрогнули. К закату. Недолго осталось…

Блинцы – главное угощение для сватов – печь полагалось названой невесте. И это был последний раз, когда сговоренной со двора девке дозволялось касаться печи. Вот вынесет стопку румяных солнышек, предложит с поклоном жениху – считай, что и состоялось обручение. Ива бы то блюдо с блинцами Брану на голову надела да ухватом бы добавила…

– На кого же ты меня, деточка, покидаешь? – Мать обнимала младшую любимицу, сама растравливая себе душу. – Как же я без тебя? Совсем взрослая стала, а ведь, кажись, вчера токмо голышом по огороду бегала… Ну да ничего, не абы кому отдаем! Бран парень хороший, убережет да защитит. Небось и старую тещу уважит, не отвратит от дома…

Ива открыла было рот… да так и закрыла его. Лелея утирала слезы и охала, но девушка видела: гордится. Радуется, что семья в достатке, что не приходится неволить дочь, сговаривая за богатого старика. И правда, не абы за кого отдают – за молодца, который вот уже два года к ним как родной ходит, с которым дочь миловалась да в избу возвращалась под утро румяная и счастливая. Передать дочь любимому – это ли не счастье для матери? И Ива смолчала. Вновь не нашла в себе сил сказать то, что таила с самой урожайной ночи.

Лелея постенала для виду еще немного, но дела не ждут – стоило уважить не только жениха с друзьями, но и соседей, что обязательно вечером явятся поглазеть. Большой праздничный пирог в печи уже почти поспел, нельзя дать ему подгореть! Лелея деловито подхватилась, чмокнула девицу в щеку.

– Матушка? – Ива вроде и повернула голову, однако взгляда от пустого угла так и не отвела.

– Что, дитенько?

– А мы когда кота завели?

– Тьфу на тебя, глупая! – рассмеялась женщина. – С прошлого месяца, когда Рыжего лиса порвала, кота у нас нет!

– Верно. – Ива улыбнулась дурной улыбкой. – Верно, почудилось…

Мать погрозила сказочнице пальцем и вышла. Кот в углу для домового потянулся и совсем по-человечески подмигнул молодой невесте.

По-хорошему, с полудня и до заката Иве и вовсе бы из избы не выходить. Ну так и что ж теперь, даже до задка не сбегать? Вот только, возвращаясь обратно, девица пожалела, что пренебрегла заветами предков и выскочила из-под крова.

– Ну что, заждалась?

Он стоял во дворе, небрежно облокотившись о забор. И лучше бы это был Хозяин болота.

– Уходи, Бран, – процедила Ива сквозь зубы.

Присел на корточки и потрепал за ухом щенка-подростка, носившегося по грядкам. Тот доверчиво льнул к парню – свой же, не раз и не два впускали, от него беды не жди! Потому щенок и не залаял, оповещая хозяев, что явился чужак. Для него-то, несмышленого, Бран чужаком не был. Как и для Ивы когда-то.

Кузнец поднял на невесту взгляд. В голубых, ровно васильки в поле, глазах мелькнула обида, и сердце Ивы на миг сжалось. Быть может, вправду сама виновна в содеянном? Хмельной праздник многое дозволяет молодежи. А пригубив ягодного вина, девица и вовсе забылась. Ну как кузнец лишь творил то, о чем она сама его просила? Не он ли многажды обнимал ее сильными руками – запястье не сразу пальцами обхватишь? Не он ли клал ей на колени буйну голову? Не его ли льняные кудри Ива перебирала? Сама! Никто не неволил!

– Ивушка, ты что это? Ни словом со мной не перемолвилась с самой урожайной ночи. Неужто недовольна осталась? – Он осклабился, показав крупные зубы, всколыхнув в памяти ту страшную ночь.

Ива оцепенела. Недовольна? И правда, с чего бы?

– Пошел вон! – велела девушка, жалея, что под рукой нет вил, чтобы выгнать мерзавца, как давешнего нечистика.

Однако решительность развеялась в тот же миг, как Бран поднялся и шагнул к ней. Ноги снова занемели от ужаса, внизу живота свело до сих пор не забытой болью. Ива бездумно прижала ладони к чреслам, защищаясь.

Бран истолковал жест по-своему:

– Соскучилась, поди?

Он резко подался вперед, хватая девушку за руку пониже локтя. Та забилась, но, как ни старалась, не могла выдавить из горла крик о помощи, будто бы кто-то рот заткнул. Ей ли не знать: кричи не кричи, никто не явится, не спасет… А Бран одним движением намотал косу на здоровенный кулак, вынудив запрокинуть голову, прижал к себе, напоминая о страшном:

– Потерпи, любушка! Скоро моя станешь!

Шершавые обветренные губы коснулись шеи, и Иве почудилось – прокусит, ровно хорь курице. А и лучше бы прокусил, хоть мучиться недолго! Ей казалось, что кричит, на деле же девушка едва слышно шептала:

– Пусти! Пусти, Бран! Пожалуйста… Я не хочу!

Здоровенная лапища стиснула выпуклость под поневой.

– Что ж это не хочешь? Еще как хочешь! – добродушно хохотнул молодец. – Мне всяко виднее.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Воровато оглядевшись, Бран ловко распустил ворот на ее рубахе и запустил в него загребущую ручищу, пощупал, больно дернул:

– Тише, люба моя, тише! Не то услышит кто!

Ива и рада бы завизжать, да снова памятью вернулась в страшную ночь. Снова стояла недвижимая, как покойница, и не могла… не в силах была оттолкнуть. Только все шептала, умоляя жениха остановиться. Распалившись, Бран потянул ее за сарай, в темный угол. Там, меж забором и стеной, за зарослями малины, никто их не разглядит. Что сделает там с нею? Задерет подол, не дождавшись права мужа?

– Сейчас, любонька, сейчас! Не в силах уже терпеть! – хрипел он, подталкивая ее к укрытию.

А не лучше ли покориться? Ива безучастно смотрела на приближающуюся тень и все думала: если закрыть глаза, может, и правда стерпится? Иным девкам куда меньше с женихами везет. Ей, хилой дурехе, первый красавец достался, так что же она упирается? Если просто не смотреть… Если покориться…

Кузнец больно вжал ее щекой в стену, заломил, думая, верно, что обнимает, сунул руку под поневу… Ива смотрела на сторону пустыми глазами. Не просыхающая в самую жару черная лужа под стрехой сверкала зеленью. Нужно просто смотреть на нее, не отвлекаться, пока все не кончится. Покориться. Не думать. Все одно никто не поможет – кричи не кричи. Покориться…

Черная лужа шелохнулась, словно подул сильный ветер. Застоялая вода потянулась к ней, как живая. В черной глади на мгновение проступило лицо… Иву ровно ледяной водой окатили, смывая оцепенение. Она мотнула головой назад, и кузнец взвыл, зажимая рассаженный затылком нос.

– Ты чего?!

– Я сказала, пусти! – негромко, но твердо велела девушка. Она отскочила от него резвой козой, оказавшись на свету, готовая, чуть что, броситься наутек. – Что тогда не хотела, молила не трогать, что сейчас! Не люб ты мне боле!

Бран утер кровь и махнул на нее рукой.

– Бабы! – легкомысленно фыркнул он. – То одно вам, то другое. Потому замуж и надо поскорее, сами-то знать не знаете, чего хотите!

– Зато я знаю, чего не хочу! Тебя не хочу! Ни в мужья, ни видеть хоть когда-нибудь!

– Уймись, дура! Тебя уже сговорили! Ввечеру приду, чтоб не городила ерунды этой! Ишь! Не люб я ей! Небось в урожайную ночь диво как люб был!

– Да я молила меня не неволить! – задохнулась от возмущения Ива. – Упрашивала пустить! Ты… Ты… – Взгляд снова упал на черную лужу за спиной кузнеца. Ива с самим Хозяином болота спорила! Неужто убоится этого… сильного, страшного, но всего лишь человека?! Она собралась с духом и выплюнула то, что даже в мыслях произнести страшилась: – Ты меня силой взял!

Слова, такие важные и жуткие для нее самой, кузнецу оказались что горох об стену.

– Тьфу! Выдумала тоже! «Силой»! Да ты сама хотела! Значит, слушай. – Он вышел к ней, небрежно обтер о штаны запачканную кровью ладонь. Некогда милый красавец превратился в самодовольного и жесткого. – Приду со сватами, чтоб рот на замке держала, ясно? Тоже мне, удумала! Сама хотела, а теперь на доброго человека напраслину возводит! А ну как поверит кто бабским бредням? Я ж стыда не оберусь! Да и ты наперво тоже! Кому ты, силой взятая, нужна будешь, окромя меня? Так что не дури. Сказал, замуж возьму, значит, возьму.

– Да я… – Взгляд Ивы снова метнулся к черной луже. Все казалось, что кто-то слушает разговор, ловит каждое слово и уж своей выгоды не упустит. И Ива поверила: не одна она здесь! Заступник рядом! Может, лишь потому решилась и твердо ответила: – Да я лучше за Хозяина болота выйду, чем за тебя!

Одно дело – крикнуть в сердцах, совсем другое – следовать обещанию. Для матери и отца Ива уже успела подобрать все слова, какие могли убедить упрямцев, да все одно осталась с носом. Что еще сказать родичам, которые праздничное угощение приготовили да двор украсили кислицей, оберегающей счастье влюбленных?

Уж и соседи начали собираться и потихоньку повязывать в волосы цветные ленты, и стол, выскобленный нарочно для сегодняшнего дня, вынесли на улицу да покрыли скатертью. Лелея с супругом хитро переглядывались и все шептались, хихикая и косясь на окно дочериной светлицы.

Отец ходил гордый, вразвалочку: последнее дите из дому сговорил, да как удачно! Не абы за кого, а за мастеровитого кузнеца, к которому нарочно наведываются из соседних деревень! Даже братья Бойко и Ранко приехали, хотя и не ждали их раньше свадьбы. И тоже держались гоголями, будто это их заслуга, что к сестре сватаются.

Ива смотрела из окна на собирающихся людей и все больше страшилась. Как выйти к матери, как высказать, что на сердце? Раньше бы решилась, нашла в себе силы сознаться… А теперь что? Позорить родичей перед всеми Клюквинками? Признать, что не только свою честь не сберегла, но и священное празднование урожайной ночи насилием оскорбила? Решительность развеялась, как сон.

Ива бессильно присела перед большим, до самого пояса отражает, зеркалом – отцовский подарок на сватовство. Резная рама заключила в ловушку бледную девушку с болезненно-алыми горячечными губами. Невеста провела было гребнем по волосам, прихорашиваясь, но вдруг с таким отвращением отбросила, точно это он повинен в бедах. А и как не отбросить, когда вместо смоляных прядей деревянные зубцы вонзились в зеленые? Одну прядь Ива срезала, так заместо нее успели позеленеть три новых. Не глядя девка нахлобучила куколь, закрывающий не только голову, но и спину с грудью – показать скромность нареченной.

– Лучше за Хозяина болота, чем за него, – горько повторила она.

Когда Ива вышла в кухню, мать расплакалась:

– Доченька!

Она поцеловала любимицу в лоб и глаза, как принято целовать тех, кто ушел за Огненные врата. Эти поцелуи должны были убедить домашних духов: не по своей воле вас бросает молодая хозяйка, тот свет ее призвал. А опосля, когда состоится сватовство, в доме нареченного девице предстоит наново появиться на свет: принять пищу из руки старшей в роду. Дескать, встречайте, добрые духи, нового члена семьи! Ива не сумела увернуться ни от поцелуев, ни от всунутой плошки с румяными блинами.

– Матушка!.. – несмело начала она, но на плечо легла тяжелая отцовская длань.

Отец был строг с ней. Быть может, и чрезмерно. Ну а как иначе, когда младшая дочка родилась болезненной да такой на него непохожей? Нужно оберегать: строго отчитывать, когда поздно является с гулянок, лупить, если поймали на урезине[1]. Отцовская любовь – она такая. Неказистая, но крепкая.

– Ты… это… – Креп был хотя и немолод, но хорош собой. Иной раз его принимали за брата двоих сыновей, а не за отца. И никто никогда не видел, чтобы он давал слабину: пускал слезу над посмертным ложем родни или поминал недобрым словом богов, допустивших, чтобы молоток соскочил по ногтю. Он украдкой вытер рукавом глаза и, глядя в сторону, напутствовал: – Не посрами, в общем. – И подтолкнул Иву к выходу, где уже собралась толпа соседей.

– Матушка! – рванулась Ива из последних сил.

– Потом, все потом! – засуетилась та. – Успеется!

Видали Клюквинки невест куда краше. Статных да толстых, не чета Иве; ступающих лебедушками; кровь с молоком. Ива супротив них была тростиночкой, пичужкой, ветром прибитой. Хворой да хрупкой. Не ровен час, упадет замертво! И все очей не поднимала, боясь спотыкнуться под внимательными взглядами гостей. В синем сарафане без вышивки (ведь той, кто покидает род, носить знаки отличия незачем), упрямо поджавшая губы, она боле походила на утопницу, чем на человека. Пальцы невесты, сжимавшие плошку с блинами, побелели от натуги.

Все собрались, будто раньше сватовства не видали. Стояли родители Брана – строгая загорелая Прина с добродушным Лугом. Они цепко рассматривали Иву, тихонько переговариваясь, и девушка все-таки сбилась с шага. Ясно, любящие родичи считали, что худая да болезненная девка, пусть и из доброй семьи, их сыну не пара. Однако не встревали. Стоял вдовец-староста рядом с двумя помощниками – нáбольшими. Ему уже поднесли чарку с брагой, так что Нор сыпал прибаутками и подначивал гостей спеть свадебную, в подробностях расписывающую, чем молодым в первую ночь заняться стоит. Пришла даже слепая бабка Алия, отселившаяся от родни в избу у леса. Ей Ива и впрямь обрадовалась. Незрячие очи будто бы лучились понимающим теплом. Быть может, только благодаря этому невеста сумела вскинуть подбородок и спуститься во двор.

Собравшийся люд расступился, образовав проход между нею и Браном, ожидавшим покамест за калиткой. Поклонится девица, приглашая его в дом, – войдет. А с ним и друзья-побратимы, замершие за плечами.

Лелея и Креп подглядывали в щелочку у двери. Им не дозволялось выходить к гостям, покуда жених с невестой не обручатся. А дождавшись, как заведено, нужно выскочить да начать браниться, мол, не отпустим кровиночку!

Ива стиснула зубы и в упор посмотрела на Брана. Тот приосанился: хорош ли? Он был хорош! В красных сапогах, нарядной косоворотке. Рукава рубахи едва не лопались на напряженных мускулах, которые он, рисуясь, демонстрировал бабам. Всем угодил жених – залюбуешься! Каждая девка рада с таким об руку пойти. Каждая – да не Ива. Порыв ветра откуда ни возьмись принес болотный плесневелый дух, и Ива решилась. Она начала говорить тихо, но с каждым словом голос креп и звучал звонче, да и люд после услышанного притих, перестал шептаться.

– Добрые люди! – Ива поклонилась не жениху, как подобает, а гостям – на две стороны. – С малых лет вы знаете меня. Многие из вас баловали угощением, а кто-то и гонял хворостиной. Но никто не скажет, будто я солгала или обидела кого.

Дверь избы распахнулась во всю ширину. Мать и отец, уже не скрываясь, внимали и все не могли понять, к чему ведет дочь, почему нарушила порядок сватовства.

– Доченька, не так! С женихом, с женихом поздоровайся! – робко подсказала Лелея.

Ива зажмурилась, удерживая подступившие слезы:

– Матушка, батюшка! Разве не была я вам послушной дочерью? Так дайте слово молвить, не перечьте.

Креп хмуро скрестил руки на груди.

– Ну, молви, – ровно проговорил он, не выказывая беспокойства: чего только эти девки не учудят!

Невеста облизала пересохшие губы. Молви. Или промолчи да выходи замуж за нелюбимого. В тишине Ива с трудом распрямила пальцы, выпуская из рук плошку с блинами. Та глухо стукнулась о землю и раскололась надвое, стопка с угощением же лишь слегка покосилась.

– Тот, кто пришел сегодня женихом, должен уйти ни с чем.

Соседи ахнули, испугавшись не то брошенной ритуальной снеди, не то речей нахальной девицы. Смекнув, к чему клонит невеста, Бран вспыхнул румянцем.

– Молчи, дура! – выкрикнул он и самовольно вошел во двор. Единым махом преодолел тропинку и потянулся к Иве, но тем самым лишь добавил ей смелости.

«Бежать или защищаться, но уж никак не столбом стоять», – решила про себя девушка и наставила на жениха перст.

– Он взял меня силой в урожайную ночь!

Луг вскрикнул, а Прина протолкалась через соседей: убью за сына!

– Что несешь, девка?! – гаркнула она, готовая оттаскать наговорщицу за волосы.

Спасение пришло откуда не ждали: Креп спрыгнул со ступеней и перехватил несостоявшуюся сватью. Ива задавила судорожный всхлип. Поздно отступать.

– Мы впускали его под кров другом и ведать не ведали, чем Бран отплатит за доброту. – Ива прикрыла очи, чтобы не видеть лиц – ошеломленных, осуждающих, насмешливых. – А он оскорбил не только моих мать и отца, почитающих его за сына, но и саму мать Землю, чье плодородие славила урожайная ночь. Я не стану ему женою. И приму на себя позор, дабы ни одна другая девка не стала.

Бран кинулся вперед, точно мог поймать да спрятать отзвучавшее обвинение:

– Клевета! Вранье!

Кто-то из гостей согласно закивал: эка невидаль! Девка от волнения всякую ерунду несет! Одумается!

– Боги мне свидетели! – Невеста подняла к небу раскрытую ладонь, призывая в заступники отца Небо, блюстителя правды.

А Бран, вдруг успокоившись, повторил ее жест:

– Небом клянусь, она на меня вешалась! Миловались в урожайную ночь. Было.

Парни, явившиеся с Браном, засмеялись, показывая зубы, – все знают, чем молодежь той ночью тешилась.

– Но чтоб силой?! Помилуйте! Вы все знаете меня, добрые люди! Разве я кого обижал?!

И добрые люди, подумав, согласились. Не было в Клюквинках того, кому умелый кузнец не подковал лошадь или отказал в посильной помощи. Все хоть малость, а были ему обязаны. Да и как признать его вину? Ежели навет обернется правдой, парня придется с позором гнать. А что за деревня без кузнеца?

Ива вжала голову в плечи. Страшное признание, которое она не могла вытолкнуть из груди все эти дни, развеялось пылью по ветру. Никому дела не было… И что куда хуже: никто не верил.

– Он… Честью клянусь! – пискнула девушка, но вызвала лишь ехидный смех явившихся баб.

– Чем-чем? А ничего не попутала?

– Что ж раньше молчала?

– Как докажешь?

Почуяв, что приготовившийся к пирушке народ на его стороне, Бран приободрился.

– Я не держу на тебя зла, люба моя! – с притворной нежностью проговорил он. – Верно, волнуешься, страшишься. К чему? Прими меня в женихи, да не серчай, что из роду забираю. Буду тебя холить и лелеять… Буду, – понизил он голос, но все равно каждый, кто хотел, услышал, – ночами любить.

Невеста содрогнулась от отвращения:

– Да я лучше за Хозяина болота выйду, чем за тебя!

Бран в ответ… расхохотался, и смех подхватили многие из пришедших.

– Удумала тоже! Да нужна ты ему!

– Ишь, невеста выискалась!

– А за отца Небо что ж сразу не захотела?

– Такую тощую и леший не возьмет!

Мать стояла рядом как в воду опущенная. Ясно: дочь принесла позор в семью. Теперь не отмоешься. Ждут ее пересуды да сплетни. И как защититься, когда вся деревня единым махом признала девицу лгуньей?

Ива и спорить не стала. Она подняла руку и стянула с головы куколь – зеленые густые пряди потекли по плечам ряской. Девица подняла пустой равнодушный взгляд на свидетелей сватовства и произнесла:

– Уже взял. Ныне я невеста Хозяина болота.

Им бы согласно охнуть, но над толпой повисло безмолвие, какое случается только на мертвых болотах. Окрепший голос зазвенел в тишине – теперь-то Иве терять нечего!

– Я один раз молвила правду, не солгала и вдругорядь. Не бывать мне женой насильника. Староста, – обратилась она к Нору, – рассуди. Назначь Брану справедливое наказание!

Старик судорожно пригладил бороду и ощупью потянулся за второй чаркой. Все знали: любимого гнедого Нора, не дающегося в руки никому, кроме хозяина, только Бран и мог подковать. И он же ставил крепкие замки в доме старосты. Как с таким ссориться? Пока судья цедил сквозь зубы брагу, Бран решил вставить слово. Не дело отмалчиваться, когда твоя судьба решается!

– Ты бы еще водой поклялась, дура! Никогда не бывало, чтобы в Клюквинках кого-то неволили! А тут на тебе! Выискалась! Первая красавица никак?

Кузнец и не понял, что ляпнул. Водой клялись разве что очень, очень давно. Ныне никто уж не прибегал к божественному суду. Разве что в спорах иной мог упомянуть, мол, хоть водой поручусь! Да не всерьез, конечно, а как последнее средство. Дескать, чем хочешь меня пытай!

А все потому, что божественный суд жесток. Не раз и не два живым из него выходил только правый. Ан не забылся, остался в памяти. Где-то в сараях, если поискать, может, и клетушки, нарочно для этого сколоченные, нашлись бы. А что делать девке, не доискавшейся справедливого людского суда? Если из-за ее глупости, из-за гордости страдать придется всему роду? Ива произнесла сначала тихо, а там повторила так, чтобы все услышали:

– Может, и поклянусь… Ты, кузнец Бран! Слушай же! И вы, добрые люди! Коли нечем мне доказать вам свою правду, коли никто не желает верить, а виновник не сознаётся в содеянном… Я призываю в свидетели богов! Я вызываю Брана на суд водою!

Потом сплетничали, что Лелея упала замертво от пережитого бесчестья. На деле же женщина лишь схватилась за сердце и осела наземь. Креп же, выпустив наконец мать кузнеца, замахнулся на дочь: вбить в глотку безрассудные слова. Да так и опустил руку. Что уж теперь? Сказанного не воротишь.

Бран побелел:

– Ты что это?

Ива не ответила. Она уж сказала все, что хотела. Не засмеяли бы только, не решили, что девичья блажь толкнула ее на страшную клятву.

– Отступись! – прошипел кузнец.

Ива покачала головой.

– Одумайся, дура! Не выйдешь сухой!

«Не выйдешь сухой» – все знали, что это значит. Ныне так посмеиваются над теми, кто измарался в каком-то деле, опалил хвост на непосильной задаче. Но старухи помнили: раньше так сказывали про тех, кто не вернулся с божьего суда живым.

И Ива понимала: правда. Куда ей под воду против здоровенного широкогрудого парня? Ей, и плавать-то толком не умеющей, куда нырять?! Бран же рассекал воду, точно в ней и родился. И обходился без воздуха дольше, чем кто-то другой. Но разве может божий суд допустить, чтобы лгун победил? К тому же… Губы Ивы тронула улыбка, каковые случаются у покойников. Даже если она не выживет, бесчестье с семьи смоет. Никто не осмелится сказать Лелее и Крепу, что дочь оклеветала ни в чем не повинного парня.

– Ты супротив меня не выстоишь! – уверенно заявил кузнец.

– Боги помогут, – покорно отвечала девица.

– Ну и как хочешь! Раз свет белый надоел… Я принимаю суд!

И тогда прозвучал незнакомый голос. Мужчина стоял у калитки спокойно, будто бы с самого начала наблюдал за сватовством. И от него веяло холодом.

– Я гляжу, в вашей деревне принято выставлять супротив богатырей несмышленых девок?

Он огляделся, ни на ком не задерживая ледяного взгляда, и двинулся по тропинке к Иве. Никто не окликнул его, не поймал за рукав. Пришелец неодобрительно поцокал языком и небрежным жестом приказал Брану убраться с дороги. Тот послушался, не сразу поняв почему. Позже ни кузнец, ни его приятели нипочем не сознались бы, что от чужака несло такой жутью, что спорить с ним поистине не хотелось.

Мужчина наклонился к ногам Ивы, не отводя от нее зеленых глаз, и аккуратно снял с лежавшей на земле стопки верхний блин. Скатал в трубку и надкусил.

Он был страшен, этот чужак. Был ли он красив? Навряд. Крупные черты лица, широкий рот и узкие губы, искривленные в усмешке, крючковатый сгорбленный нос, торчащие во все стороны колючие волосы, будто бы измазанные углем. Он походил на нахального грача, хозяином прохаживающегося по вспаханному полю. Но каждое движение его, каждый жест – излом ли брови, длинные пальцы, утирающие масло из уголка рта, – все говорило… кричало: я лучше вас.

– Ну так что же? В ваших краях только девок водой пытают или не побоитесь выступить против кого посильнее?

Он обвел взглядом гостей, и никто не решился ответить. Взгляд остановился на кузнеце.

– Помнят ли у вас обычаи?

– Помнят… – нехотя кивнул тот.

– Чтут ли?

– Чтут.

– А помнят ли, что вместо истца на суде может выступить любой, кто поручится за него жизнью? Ты, староста! – Он не глядя ткнул пальцем в старика, и тот поперхнулся надкушенным пирогом. – Истину ли говорю?

Нор поспешно закивал, жестами показывая, чтобы ему постучали по спине. Чужак сильнее прежнего поджал узкие губы, и ни от кого не укрылось то, что сделал он это брезгливо. Потом повернулся к Иве и насмешливо склонил голову.

– Тогда, девица, принимай поручителя. Согласна ли ты, чтобы я прошел суд воды заместо тебя?

Сказал бы кто – не поверила. Но он стоял прямо перед ней, среди обычных живых людей. Черная вязкая жижа не стекала с его тела, а болотный смрад не следовал по пятам. Но глаза были все те же – глаза Хозяина болота. Она отказала бы. Сама накликала беду – сама и отвечай. Но знакомец растянул в улыбке узкие губы, и спорить сразу расхотелось.

– Я принимаю твой дар, чужой человек, – с трудом выговорила Ива. – Будь моим заступником.

Чужак развернулся на пятках и первым вышел за калитку. Стоило ему покинуть двор, сборище восторженно загудело. Они явились на сватовство, но нашлось развлечение куда веселее! Люди вереницей потянулись к реке, туда же, куда ушел заступник. И никто не докумекал, что дорогу чужаку никто не показывал.

Когда двор опустел, а щенок-подросток с восторженным урчанием принялся стягивать со стола брошенное угощение, слепая бабка Алия, о которой в суете забыли, бессильно опустилась на крыльцо. Наверняка ей почудилось, иначе и быть не может. Да и лет прошло сколько… Но она могла бы всеми богами поклясться и даже сама присягнуть на воде, что уже слышала этот голос.

Небесное светило медовыми каплями стекало на частокол леса. Дурное время для божьего суда: ночью вылезают из укрытий твари лесные, сильнее становится нечисть. Однако ждать никто не стал. Куда там! После признания несостоявшейся невесты никто глаз до рассвета не сомкнет да трижды обойдет избу по кругу с горящей лучиной, дабы впущенное ею Лихо не пробралось в соседние дома!

Невеста Хозяина болота… И ведь не скажешь, что сболтнула! Волосы у Ивы взаправду позеленели, то всякий видел. Хотя Лелея и отшучивалась, что выкрасить косу кто угодно может. Нет, от таких, как Ива, лучше держаться подальше. Не зря она родилась полумертвой. Бабка Алия с того света вытаскивала слабое дитятко, не ведая, какую беду оно принесет спустя годы.

Недобрые мысли одолевали людей, явившихся на суд. И уж никак эти люди не были на стороне девицы. К ней и подойти-то боялись, все рассматривали издали да ловили за воротники любопытных мальчишек, норовивших выдернуть зеленый волосок из головы у Ивы. А девка шла гордо, вскинув подбородок. Будто бы и не она вовсе повинна в том, что заместо праздника люди на казнь явились.

Вот и река. Звонкая, быстрая, холодная в самую лютую жару. Бабы вечно препирались, кого из домашних отправить полоскать белье, ведь покуда вернешься отогреваться, пальцы занемеют – не разогнешь.

Соседи в нерешительности замерли у края тропки, сбегающей к мосткам, Ива дальше пошла одна. Там, внизу, уже стоял тот, кто вызвался отвечать на суде вместо нее. Она спустилась и ступила на мостки. Он не шелохнулся. Поклонившись спине чужака, Ива молвила:

– Зачем беду кликаешь, добрый молодец? Ты не наш, не тебе за меня отвечать.

Он усмехнулся, ровно каркнул, и принялся раздеваться. Развязал кушак, скинул рубаху. Когда дошла очередь до порток, Ива вспыхнула и отвернулась.

– Что смутилась? Гляди! – поддел ее чужак.

Ива стиснула зубы. С берега за ними жадно следили деревенские. Первыми стояли мать с отцом, ни словом не перемолвившиеся с Ивой по дороге. Чуть поодаль – Бран с семьей. Те о чем-то спорили, но Ива не слышала.

Так уж заведено: тех, кто пришел на божий суд, надобно осмотреть с темени до пят, проверить, не укрылся ли где потаенный амулет, призывающий милость богов. И только после этого им дóлжно ступать в воду.

Эка невидаль – голый мужик! Они с подружками подглядывали, как засеивают поля. А засеивали их как заведено – без портков. Как же иначе одарить мать Землю, упросить родить урожай? Только поделившись мужской силой! Ива смотрела лишь однажды, да потом долго заикалась от стеснения всякий раз, как сталкивалась с деревенскими парнями. Подружки же во главе с заводилой Салой бегали каждый год.

Девица собралась с духом и повернулась. Чужак стоял пред нею в чем мать родила, но ничуть не стеснялся. Кто другой назвал бы такого жердиной, Иве же он показался ладным да складным. Деревенские мужики к середине лета все загорелые, этот же бледный – мертвец мертвецом. Однако ж под кожей, по-девичьи тонкой, виднелись крепкие мышцы, оплетенные синеватыми жилами.

Он подбоченился:

– Ну?

– Нету на тебе оберегов, добрый молодец.

Ей бы сказать это громко да звонко, чтобы все слышали, но Ива едва лепетала, безотчетно краснея.

– Не о том тебя спрашиваю, – едко фыркнул мужчина.

– О чем же?

– О том, хорош ли.

Девица облизнула враз пересохшие губы. И что тут скажешь? Хорош ли? Пожалуй, что и нет. Это Бран был хорош: крепок, синеглаз, с копной льняных кудрей. Силен и широкоплеч, как полагается кузнецу. Ива сама видела, как он одной рукой сминал подкову.

Чужак же… Деревенские про таких презрительно говорили: «Ишь, благородный!» И это взаправду было про него. Он не двигался, а будто бы плыл. Тягуче, по-жуткому неспешно. Смотрел свысока, говорил отрывисто, точно плетью хлестал. Но Ива могла поклясться, что красивее мужчины в жизни не встречала… А на вопрос так и не ответила. Вместо этого крикнула, обращаясь к клюквинчанам:

– Нету оберегов на добром молодце!

Настал черед ответчика раздеваться. Бран спустился нехотя, заложив большие пальцы за пояс. Прина и Луг проводили его знаком, ограждающим от всякого зла, – перечеркнутым крест-накрест кругом. Они бы вместе с ним и к реке пошли, и в омут бы нырнули заместо дитятки любимого, да любому ясно: не сдюжат. Всяко кузнец здоровей да крепче, ему, как девке хворобной, заступника брать соромно. А прочих лишних божий суд к спорщикам не допускал. Приблизится кто вместе с правым и виноватым к воде – великий грех возьмет. Только старосте, объявлявшему начало суда, дозволялось стоять рядом с истцом и ответчиком. Но Нор пока не явился: он и набольшие отделились от шествия, чтобы отыскать в закромах и принести клетушки. Вот потеха будет, если окажется, что их за ненадобностью пустили на дрова!

Кузнец остановился на самом краю мостков. Стянул сапоги и ступней попробовал воду – ледяная.

– Дура, – выругался он. – Во что ввязалась? И меня втянула еще…

Ива могла бы ответить, что Бран ввязался сам, когда надругался над беззащитной девкой. Что она просила его отступиться от свадьбы. Что он мог признать вину и мирно уехать из деревни. Она много чего могла бы еще ответить, но смолчала. Все, что хотела сказать некогда любимому мужчине, она уже сказала.

Чужак же скрестил руки на груди, ничуть не смущаясь своей наготы, и презрительно осмотрел кузнеца. Он был втрое тощее Брана, мышцы не бугрились, вздувая кожу, а любящая мать наверняка не кормила чадушко мясом почитай каждый день. Да и тяжелый молот он год за годом не опускал на наковальню, умножая богатырскую силу. Но, несмотря на все это, Ива вдруг поняла, что рядом с пришельцем больше не страшится Брана. Что тот, кто назвался ее поручителем, оборонит от любого силача. И что сделает это играючи.

Ива отступила к чужаку и велела:

– Докажи, что нет на тебе оберегов, добрый молодец.

Бран зло сплюнул в реку и начал скидывать одежу.

Когда праздничная рубаха и порты легли на мостки, Ива одеревенела. Ей бы подойти к Брану, поворотить его, рассмотреть со всех сторон и доложить свидетелям, что обмана нет. Но сделать шаг оказалось не так-то просто.

– Что? – Кузнец выставил одну ногу. – Неужто стесняешься? А когда я тебя голубил, супротив ничего не говорила!

Скажи он это громче, быть может, симпатии деревенских переметнулись бы к девке. Но Бран не был дураком и голоса не повышал. За Иву ответил чужак. Он тоже говорил негромко и вроде даже без угрозы. Но от его речей пробрало холодом.

– Я буду смотреть, как ты захлебываешься, кузнец. И я буду улыбаться.

Будь Бран чуть более труслив, этого ему достало бы, чтобы развернуться и припустить обратно, к мамке под юбку. Но Бран труслив не был. Тем паче уже подоспел староста с набольшими. И клетушки для божьего суда были при них.

Нор огладил седую бороду, собираясь взять слово, но передумал и просто махнул в сторону клетушек: проверяй, мол, любой желающий, что нет никакого секрета, что дверцы крепко запираются, а прутьев не выломать, хоть и стояли без дела столько десятилетий.

Когда осмотр завершился, набольшие спустили клетки к воде. К каждой привязали конец пеньки, на другой же привесили колокольчик и оставили на берегу. Невмоготу станет пленнику – успеет дернуть, авось еще живым выволокут. Да только тогда сразу станет ясно: кто сдался, тот свою вину и признал. Случалось и такое.

Вдовец еще раз осмотрел обоих парней, укоризненно качая седой бородой. Он-то надеялся, что на его век больше не выпадет эдакого суда. Чужака Нор проверял с особенным тщанием: мало ли чего задумал! Этому, явившемуся невесть откуда, веры еще меньше, чем хворой девке!

– Нету на них оберегов! – наконец доложил староста.

Ива, до того державшаяся, бросилась к нежданному заступнику, намереваясь оттолкнуть его от клетки:

– Пусти!

Но тот легко перехватил ее за локоть:

– С чего бы?

– Мои слова беду накликали, мне и отвечать! Негоже на загривок чужому человеку Лихо сажать!

Угольная бровь искривилась.

– Чужому? А я чужой тебе, девица?

Ива опустила голову:

– Я не знаю твоего роду-племени. Имени ты не называл, а…

«А встреча на болоте мне и вовсе могла привидеться», – хотела докончить она, но чужак перебил. Он склонился к ее уху, обдав затхлым запахом болота, и прошипел:

– Так-то ты жениха величаешь? Чужим человеком?

Ива отшатнулась, с трудом вырвав локоть. А мужчина закончил:

– Аир.

– Что?

– Когда-то меня звали Аир.

Заступник издевательски поклонился Иве и вошел в клетку. Бран же участь оттягивал как мог. То ему занадобилось перемолвиться со старостой, то аккуратнее переложить сброшенную рубаху, то каблук к каблуку переставить сапоги. Наконец даже Нору надоело ждать.

– Ты, милок, либо туды, либо сюды, – миролюбиво, но непреклонно велел он.

Кузнецу ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

Клетки опускали в воду всем миром. Когда-то давно на берегу стоял специальный ворот с продетой цепью. Им и опускали алчущих божьего суда. На сей же раз пришлось вручную. Ловушки дергались и ходили ходуном, но погружались. Когда вода достигла пояса мужикам, Прина взвизгнула и бросилась к мосткам:

– Что ж это деется, люди? Где такое видано, чтобы безвинного человека топить?!

Муж попытался удержать ее, но не успел. Женщина уже стояла на мостках и тянула клетку обратно, да куда там!

– Мам… Ну матушка! – Бран смутился и наверняка покраснел бы, да от ледяной воды кожа, напротив, белела.

Топиться кузнец не собирался. Он крепко-накрепко стиснул веревку, к концу которой был привязан колокольчик. Она и без того не затерялась бы, привязанная к прутьям, но мало ли.

Его соперник на бечеву и не смотрел. Он, в отличие от Брана, не пытался привстать в клетушке на носочки, чтобы как можно позже с головой уйти в реку. Он сидел на дне, скрестив ноги, и вода уже достала ему до подбородка.

– Уведите бабу! – приказал Нор. – Божий суд идет!

Один набольший, старший сын вдовца, поплатился за попытку – Прина исцарапала ему лицо. Второй, клюквинский пекарь, оказался умнее. Он ухватил женщину сзади за пояс, приподнял и поволок к мужу.

– Не дам! Дите мне угробят! Не дам! – верещала она.

Лугу перепало немало побоев, когда ему передали жену. Не удержал бы, но стало поздно: клетушки почитай целиком ушли в воду.

Бран запрокинул голову и дышал часто-часто, наполняя легкие воздухом. Чужак скрылся уже целиком.

– Да не покинут тебя боги, Аир, – прошептала Ива, припав на колени и силясь рассмотреть что-нибудь сквозь прозрачную рябь. Она ведать не ведала, что творится на глубине, но нутром чуяла – дурное.

А вот Брану довелось вблизи рассмотреть то, что осталось сокрытым для клюквинчан. Когда он набрал полную грудь воздуха и нырнул, сразу открыл глаза: ежели видишь, что солнечный свет пробивается совсем рядом, руку протяни – и на свободе, всяко терпеть полегче. Холоднющая, будто колодезная, вода сразу впилась в кожу колючими иглами. Но кузнец не раз и не два нырял зимой в снег после бани. Случалось, что и в прорубь. Да и в саму эту реку, испещренную ледяными ключами, тоже. Подумаешь, продержаться дольше, чем соперник! Он сладит!

На всякий случай Бран усилил хватку на спасительной веревке. Ему ли не знать, что иной раз от стужи мышцы сводит. Может статься, что пальцы не сомкнутся в нужный миг, так пусть сразу на месте будут. Впрочем, кузнец не сомневался, что наглый чужак сдастся первым.

Молодец поворотился, чтобы видеть противника. Наверняка тот, не подготовившийся к погружению должным образом, уже надувал щеки, удерживая последний вздох. Однако то, что предстало взору кузнеца, едва не заставило его заорать, теряя спасительный воздух.

Чужак сидел как ни в чем не бывало, будто ему дышать и вовсе не надо. Под водой он показался не просто бледным, а ажно синим, как покойник. А глаза его светились потусторонней зеленью. Подобно иной раз светятся в темноте кошачьи: с перепугу можно принять зверя за крупного хищника и изрядно перетрухнуть. Наверное, лишь потому, что Бран помнил именно такой случай, он не призвал в голос богов-заступников.

Но дальше дело стало еще хуже. Чужой человек улыбнулся, показав зубы, и Бран мог бы поклясться, что они у него были не человеческими, а острыми, как у нечисти. От улыбки пробрало жутью. Станет ли улыбаться человек, рискующий жизнью? А чужак поднял руку, словно приветствуя врага.

Бран трусом не слыл и в долгу не остался: тоже поднял руку, складывая пальцы неприличным знаком. Чужак беззвучно рассмеялся, и из его рта не вырвалось ни пузырька воздуха. Никак вовсе не дышит?! Угольные волосы его метались, точно речные угри.

И вот тут-то кузнец заподозрил неладное. Не сказать, чтобы он рассматривал выскочку прежде, чем нырнуть. Тоже диво: какой-то заезжий хлюпик застал случайную ссору и решил приобщиться к старинному обычаю. Однако Бран мог поклясться, что волосы у противника были не длиннее ушей. Ныне же течение полоскало пряди, достигающие лопаток. И те все продолжали расти! Вот черные ленты заняли собою всю клетку, почти спрятав чужака коконом, вот они полезли сквозь прутья…

Бран выпучил глаза и прижался к дальней стене – черные угри… Нет! То не угри и уж подавно не волосы! Из головы, из рук, из плеч пришельца тянулись темные подвижные щупы. Будто смола из надрубленного дерева. Вот только смолою ствол плачет медленно, и страшного ничего в ней нет. А щупы шевелились, как живые, и росли, росли, росли… В его, Брана, сторону! Что случится, если, не дай боги, коснутся?! А страшный человек открыл рот и спокойно произнес:

– Я буду смотреть, как ты захлебываешься, кузнец.

Не угрожая, нет. Он лишь сказал Брану, что собирается делать. А потом направил в его сторону руки, и щупы повторили движение, устремившись к бедному кузнецу.

– Ма-а-а-а-а-а!..

Разом забыв, для чего нырял, Бран двумя руками схватился за пеньку. На берегу лишь увидели, как второй конец веревки, с привязанным к нему колокольчиком, натянулся и убежал в воду. Придерживающий его патлатый мальчишка, гордый доверенной работой, и поймать не успел.

– Поднимай! – тут же заорал Нор. Ему, старосте, не хотелось, чтобы из реки вынули утопника, а значит, следовало поторопиться.

Потянули сразу же. Десяток дюжих мужиков единым махом вцепились в веревку, клетка пошла наверх… Для Брана же мгновения показались вечностью, а испытание пыткой.

Черные ленты скользнули сквозь прутья его клетушки, свились змеиными кольцами. Вот-вот укусят, пустят яд в кровь… Бран проломил бы рассохшееся дерево ловушки, да со страху так завизжал, что растерял весь запас воздуха. Он бездумно тянул к себе веревку с берега, а когда она кончилась, окончательно убедился: сейчас встанет пред Огненными вратами. Его бросили в реку, утопили и, насмехаясь, кинули следом спасительный колокольчик.

Так думал кузнец, с перепугу не соображая, что клетка уже идет вверх. Ему-то казалось, что приближающийся солнечный круг – это огненный вход на тот свет. А черные щупы оплетали его, разливая по телу холод куда страшнее того, которым встретила река. Ласковые убаюкивающие прикосновения сковывали, лишали рассудка.

«Глотни водицы, добрый молодец! Глотни да засыпай. Не будет ни боли, ни страха, одна тишина. Прорастешь ты зеленой травой, станешь смотреть в небо и любоваться далекими птицами… Это ли не счастье?»

Ужас уступал место тупому безволию. Кровь в жилах загустела, утратила ток, словно застоявшаяся, гнилая вода. Бран безразлично смотрел, как его оплетает страшное и черное, как оно захлестывает удавкой горло, как щупы червями заползают в уши и глаза.

– Подним-а-а-а-ай! – донесся издалека голос, вроде бы знакомый.

А следом другие:

– Сы́ночка! Родной!

– Живой!

– Тяни, тяни!

Когда кузнеца выволокли на сушу и под руки достали из клетушки, его колотила крупная дрожь. Бран молчал и ошалело оглядывался, не узнавая никого вокруг. Про вторую же клетку, с чужаком, вовсе забыли. Если бы не Ива, перекрывшая криком общий гомон и одна взявшаяся ее тянуть, могли бы и так бросить. Староста подозвал набольших, о чем-то негромко с ними перемолвился. Огладил седую бороду и нехотя прокряхтел:

– Боги свершили суд. Кузнец Бран, ты признан повинным в том, что надругался над дочерью торговца Крепа.

– Да будь ты проклята, девка! – заверещала Прина.

Она рванула бы выдирать Иве позеленевшие волосы, но не решалась выпустить из объятий обмякшего сына. Краска схлынула с лица женщины: эдакий позор! Сын – насильник! Да не пойманный с поличным, а обвиненный какой-то тварью! Луг смущенно топтался рядом, порываясь коснуться плеча жены. Он тоже косился на Иву недобро.

Староста вразвалочку приблизился к Брану, заглянул в обезумевшие глаза, пощупал ледяной лоб и смягчился:

– Однако ж покуда ты, Прина, сына не выходишь, мы его из деревни не погоним. Пущай отогреется, в себя придет… Соберется как подобает. А там ужо уходит за околицу.

Ежели несчастную мать его слова и утешили, виду она не подала. Она все так же баюкала сына и призывала отца Небо наказать клеветницу, да так, чтобы мать с отцом поклялись забыть имя Ивы.

Оправданная же девица стояла рядом, не в силах возразить: она и правда лишила мать любимого чада. Теперь кузнецу не место в деревне, теперь ждут его позор и изгнание. Не лучше ли было промолчать да покориться родительской воле? Ива размяла запястья, на которых прятала синяки после урожайной ночи, посмотрела на Аира, выпущенного из клетки и с молчаливым достоинством натягивавшего на мокрое тело одежу.

Нет, не лучше. Не только за себя она сегодня приняла позор, но и за всех тех девок, которых мог еще сневолить кузнец. За всех тех, кому задрали подол и у кого недостало мочи признаться.

Ива до крови закусила губу, чтобы не пустить горькие слезы. Теперь и ей проходу не дадут, и матери с отцом. Но пока деревенские, шумя и переговариваясь, не покинули берег, пока Прина и Луг не увели сына, пока Лелея и Креп, укоризненно покачав головами, не последовали за толпой, Ива стояла, гордо выпрямившись. И только после того, как клюквинчане скрылись из виду, села и заплакала.

После осуждающих перешептываний, все еще шуршавших в ушах, его голос показался ласковым. Ива подняла голову: она и забыла, что осталась на берегу не одна! Чужак… Тот, кто назвался Аиром, не отправился обратно в деревню. Он все так же стоял рядом, небрежно закинув на плечо рубаху в расплывающихся пятнах влаги.

– Что?

– Спрашиваю, долго ли рыдать будешь, – повторил заступник.

Спохватившись, девушка вскочила и отвесила низкий поклон, мазнув кончиками пальцев по мосткам.

– Спасибо тебе, Аир. Ты за меня заступился, не побоявшись ни людей, ни богов…

– Людей я не боюсь уже очень давно. А богам и подавно никогда не уступал.

Ива не спешила разгибаться. И не потому только, что честь честью благодарила молодца, еще и оттого, что глядеть ему в лицо страшилась.

– Чем могу отплатить тебе?

Смех снова показался карканьем. Так смеется тот, кто давно забыл, как это делать. Аир присел на корточки, подцепил пальцами ее подбородок и встал, заставляя и девушку выпрямиться.

– Подумай хорошенько, какой подарок пришелся бы мне по нраву.

Ива смотрела в зеленые глаза – и узнавала. Узнавала – и не верила. Не могло такого случиться, чтобы Хозяин болота обратился человеком и явился за нею в деревню! Или может?

– Того не ведаю…

Узкие губы искривились в ядовитой ухмылке.

– Не ведаешь. Ну что же, тогда отблагодари…

Он вроде и задумался, но все казалось, заранее знает ответ.

– Чем?

Горло у девушки сдавило: какой награды может пожелать чужой человек? Уж не той ли, какую обычно шутливо требуют парни с девок? Однако ж Аир на клюквинчанских молодцев походил меньше, чем ворон на петуха. Он и попросил не того, о чем не преминул бы любой другой на его месте:

– Сшей мне рубаху.

– Рубаху?

– Рубаху, – кивнул заступник. – С вышивкой. Такую, чтоб на свадьбу не стыдно надеть.

Ива невольно засмотрелась на его обнаженные плечи, на грудь, на впалый живот… Рубаху… И внезапно робко, пока еще сама не уверенная, что имеет на то право, улыбнулась:

– Будет тебе рубаха. Только если…

Угольная бровь изогнулась: неужто ты, девка, условия ставить вздумала?

– Только если скажешь, какого ты роду-племени, – торопливо закончила девушка. – Как же вышивку делать, если не знать?

– Нет у меня ни роду, ни племени, – бессильно развел руками чужак. – Вышей свои родовые знаки, девица. Небось в том беды не будет.

Что ж, беды в том и правда не будет. На рубахах женихов невесты испокон веку чередовали вышивку своего рода и рода милого. В семье Ивы то были лягушки. Их она могла бы вписать в узор с изображением молота, принятого в роду Брана. Когда-то она представляла этот рисунок со сладким трепетом, переносила угольком на лоскуток ткани. Ныне же…

– Пригласишь мерки-то снять? – со странным трепетом спросил тот, кто назвался Аиром.

– Отчего же не пригласить. Придешь?

Он медленно и глубоко втянул воздух, ноздри хищно шевельнулись.

– Приду.

Со стороны леса потянуло холодом. Верно, ветер донес… Ива поежилась и, решившись, спросила:

– Кто ты, чужой человек?

Хитрец нипочем сам бы не признался, так почему бы не спросить напрямую: ты ли, мол, Хозяин болота?

Аир коснулся ее щеки, и холод пробрал Иву до самых пят. Улепетнуть бы не задумываясь, да ноги приросли к месту…

– Я тот, кто явился тебе в заступники. Ты разве не звала?

Течение реки замедлилось и через седмицу почти пропало. Некогда буйная Ключинка захирела, проросла тиной и камышами. Вода позеленела, да так, что бабы не могли постирать на берегу белье – все выходило в грязных разводах.

– Недóбро… – тянули старухи.

Приходил и Нор. Он с умным видом прошелся вдоль Ключинки, покидал в реку камешки и покачал седой головой.

– Заболотела, – пояснил он явившемуся с ним сыну, будто и так не было ясно.

Отчего вдруг полная звенящих ключей речушка потеряла всякую волю к движению, он тоже не понимал. Но лицо следовало держать. Поэтому староста велел парням повыкорчевывать поросль да отчерпать ведрами ряску.

Покуда муть не вернулась в русло, девки высыпали из деревни с полными корытами стирки. Среди прочих была и Ива. Однако подле нее никто не сидел, не хихикал, валяя белье по камням, не брызгался водой и остатками мыльнянки. Все косились на нее, не рискуя осуждать в голос, но не желая и водиться. Каждая слышала, как Ива перед всей деревней отдала себя Хозяину болота. А зеленые волосы, которые охальница не слишком-то старательно прятала под платком, ажно кричали, что нечисть приняла подношение. Ну и как с такой задружишься? Сразу ясно, что бед не оберешься с нею рядом!

Ива склонилась к воде, стараясь не смотреть по сторонам, и полоскала рубаху. Пальцы, прежде чуткие к холоду, не немели. Напротив, река казалась ей парным молоком, хотя девки вокруг и визжали, когда обливали друг дружку.

Притопив рубаху, девушка закрыла глаза. Едва чутное течение обласкивало ладони, редкая поросль щекотала кожу – сердцу радостно! Точно кто-то утешающе гладит руку: не бойся, не одна ты! Никто боле не обидит!

Вот щекотнула плавником рыбешка – Ива вздрогнула, испугавшись, и распахнула глаза. Вот взбаламутился ил на дне. Вот мелькнула кляксой расплывшаяся тень. А вот что-то сверкает зеленью, подмигивает среди водорослей. Девушка вгляделась. Вроде уже не один огонек, а два. А если согнуться еще немного, то кажется, что среди обломанных камышей кто-то спрятался.

Ива свесилась с берега. Прядь зеленых волос выбилась из-под платка и мазнула по поверхности воды. А тот, кто смотрел снизу, повторил движение, приподнялся, глядя в ответ отражением. Да только отражение обыкновенно рисует того, кто глядит в стекло, а ныне же, как в вечёрных гаданиях, Ива видела по ту сторону тонкой границы жениха. Хозяин болота словно бы стоял под водой, а словно и нет. Он был частью этой реки, тело его колыхалось с нею вместе. Кинь камень – расплывется расходящимися кругами. Девка обмерла. Схватит? Утащит?

– Кто ты? – неслышно шевельнул губами Хозяин болота.

Ива ажно хихикнула:

– Неужто не знаешь?

Он мотнул головой, словно невеста неправду молвила. Коснулся рук Ивы, все еще державших под водой рубаху. Девица от неожиданности разжала пальцы, и тельник поплыл вниз по течению белокрылой птицей. Но Ива и не заметила. Она склонилась к болотнику, почти касаясь губами воды. Как не склониться? Зеленые глаза заманивали на глубину, обещали открыть неведомое. Тянул ли ее к себе Хозяин болота, или Ива сама вот-вот и ринулась бы в Ключинку?

– Ты – она? – с надеждой спросил мужчина.

Он переплел свои пальцы с ее. Всмотрелся, силясь найти что-то важное в облике девушки.

– Кого ты ищешь? – прошептала Ива. – Кто нужен тебе, владыка топей?

Не то мужчина горестно искривил рот, не то укрывшееся тучкой солнце пустило неудачный блик.

– Не она… Она бы знала.

Иве стало горько. Сейчас Хозяин не выглядел чудищем, каким впервые предстал перед нею. Быть может, потому что стоял светлый день, а вода в реке была почти прозрачна, не чета черному болоту?

– Чем утешить тебя? Как обогреть?

– Утешить… – прошелестел Хозяин в ответ. – Утешить… – Глаза его потемнели, из них вязкими каплями потекло черное и страшное, уносимое стремниной дальше. И там, где пролегали черные полосы, начинало тянуть гнилью. Хозяин жутко улыбнулся. – Я утешусь. О, как я утешусь!

Черные слезы растаяли в воде, река всколыхнулась волной, едва не выйдя из берегов. Пальцы, только что нежно обнимавшие ладони Ивы, превратились в стальной капкан: рвись не рвись, не выпустит! И тут кто-то из деревенских, подкравшись сзади, пихнул Иву в спину.

Она с визгом кувыркнулась в реку. На мгновение почудилось, что снова оказалась в болоте, да не по колено, а целиком. И теперь ни вдохнуть, ни выбраться! Ива забарахталась, не понимая, где верх, где низ, а девки на берегу знай хохотать! Чего пугаться: воды едва по пояс! Колени-то разогни, дуреха, – и встанешь во весь рост! Когда же это поняла сама Ива, страх улетучился. Исчезло и болото, и лес, и жуткие топи, всплывшие в ее памяти.

Она под всеобщее улюлюканье выбралась на сушу и отжала подол. Платок уплыл вслед за рубахой, и предстояло сильно постараться, чтобы их нагнать. Зеленые волосы разметались по плечам. Ива окинула бывших подружек затравленным взглядом, но те, видно, усмотрели в нем угрозу, а не обиду, и отшатнулись.

– Прокляну! – в шутку пригрозила девушка, безошибочно указывая на зачинщицу – конопатую нескладеху, едва вошедшую в возраст невесты.

Девица еще не обрела взрослой стати, однако тело того не знало и все норовило вырасти. Да не равномерно, а по очереди: то одна грудь, то вторая. То нос, то губы… Нескладеха хрюкнула от испуга и юркнула за спины подружек. Но вместо смеха, всегда сопровождающего дурные шутки, раздался всеобщий вздох. Первой обрела голос дородная красавица Сала:

– Мавка!

Она аж раскраснелась, став похожей на одну из дюжины породистых свинок, которыми по праву гордился ее отец. Остальные подхватили. Громче всех кричала Хоря, харчевникова наследница:

– Мавка! Мавка!

– Я не…

Ива закусила губу. Как докажешь? Все одно в своей правоте никого не убедить. Хоть закричись, а волосы зелены и лучше всяких наговоров кажут, кто тут с нечистой силой водится.

А Ива-то и правда с ней водилась! И домашнего духа, являвшегося то черным котом, то мышкой, то сверчком, она теперь с рук потчевала. И колтун при виде нее прятался в сноп сена, и хвороб – маленьких злыдней, похожих на комочки шерсти, – она метлой выметала из углов. Так что ж теперь перечить? Уперев руки в бока, она проговорила:

– Ну, мавка. И что с того?

Девицы так и опешили. Они небось ждали мольбы и слез: мол, человек я! Ваша! Неужто не верите? А Ива возьми да согласись. Как быть?

– С нечистой силой водишься! – неуверенно укорила нескладеха.

– Ну, вожусь, – подтвердила Ива. – А тебе, Еня, никак завидно?

Красавица Сала, будучи бойчее прочих, выступила вперед:

– И Хозяин болота тебя к себе утащит!

– Не утащит, – поправила Ива, внутренне содрогнувшись, – а под руку возьмет и женится. А тебе с сыном мясника миловаться. Ты за этого толстяка с младенчества просватана!

Красавица скривилась: косоглазый парнишка был ей не люб, а насмешки собирал со всех деревенских парней. Но отцы их и правда все порешили заранее, даже успели прикинуть, как перестроить дома, чтобы вышло большое родовое имение, да с пристройкой, где можно открыть лавку.

– Покуда я слова поперек никому не молвила, – между тем продолжала Ива, – всем хороша была! И на засядки меня звали, и кудель вместе прясть. А уж от пирогов матушки моей и подавно никто не отказывался! А ныне не угодила? Ныне плоха? Отчего же? Что я за себя постояла, а никто из вас не сумел?

От этих слов нескладеха Еня горько завыла – видно, и у нее на сердце тяжким бременем висело горе. Девки кинулись ее утешать, утирать слезы. Сала же плюнула Иве под ноги. Ива пожала плечами, развернулась и пошла вниз по течению, куда уплыла упущенная рубаха. Она держала спину прямо и шагала твердо до тех пор, пока кто-то из девок еще мог ее видеть, но, когда русло завернуло за холм, слезы сами покатились по щекам. Девушка утирала их рукавом, но тот, промокший, мало чем помогал.

Как-то само собой вышло, что ноги вынесли ее к опушке. Там, недалече от берега Ключинки, дюжину зим назад обосновалась слепая бабка Алия. Младшая дочь Лелея долго умоляла ее вернуться в род, не позорить семью, но старуха осталась непреклонна.

– Я слепая поболе вас, зрячих, вижу, – говорила она.

И ничто не могло заставить ее изменить решение. Вот и вышло, что Креп с женой, не в силах переубедить своевольную старуху, сдались и помогли ей переделать продуваемый сквозняками шалашик, который она объявила жилищем, в маленькую, но крепкую избенку. Уважая старость, они помогали Алие с бытом, приносили снедь, но та все больше отказывалась:

– Я ня немощная. Без вас обойдусь.

В деревне она показывалась редко. Разве что на смотрины к внучке явилась, да и то без большой охоты. А до того не пересекала околицы с позапрошлой весны.

Когда на свет появилась Ива, Алия сначала выхаживала хворого младенчика, а опосля, когда девчонка начала бегать по двору голышом, нянчила ее пуще родных дочерей. Тогда-то старуха и начала слепнуть. Словно последнее здоровье отдала, чтобы вытащить внучку, рожденную одной ногой на том свете. А убедившись, что та выросла хотя и худой, но крепенькой, покинула родню.

Алия рассказывала сказки про незримых жителей леса, про духов, про то, как договориться с богами. И про болото рассказывала. Что даже в самый страшный час туда соваться не след. И Ива с подружками, слушая с открытыми ртами, твердо усвоили: в запретную чащу – ни ногой!

Избенка была совсем крошечная. Одному человеку и то тесновато. Зато отапливалась с полполенца, а для одинокой слепой бабки это важнее. Заместо забора – редкий частокол из железных прутьев да густые заросли крапивы. Креп некогда порывался поставить добрую ограду, дабы не лезло дикое зверье: лес-то рядом! Но Алия погнала его метелкой:

– Ты мне не перечь! Схоронюсь как-нибудь. Мне не звери страшны, а от того, кто и впрямь навредить может, твой плетень не защитит!

Креп поспорил-поспорил, да и плюнул. Чего с безумной старухи возьмешь? Небось оголодает, сама домой вернется. Но годы шли, а Алия не возвращалась, окончательно одичав и прослыв деревенской ведьмой.

На ведьму она походила всего боле: с распущенными седыми космами, с вплетенными в волосы веревочками, в наряде, сшитом из звериных шкурок, невесть как добытых и обработанных. Издалека ее можно было принять за одного из тех духов, что, по поверьям, обитали в лесу.

– Ба!

Стоило узнать сгорбленный силуэт у воды, слезы сразу высохли. Ива подбежала к старушке и заключила ее в объятия, ничуть не опасаясь напугать: слепая услышала гостью задолго до того, как та ее окликнула.

– Ну, шо ты, шо ты носисси? – сварливо попеняла внучке Алия. – Упадешь, расшибесси! Унуча! Ты никак мокрая вся? Простудисси!

Старуха сцапала ее за ухо. Иве бы вырваться: как так? Взрослая девка, а ее ровно малое дите треплют! Но она не стала. Иной раз малым дитем побыть в радость, и пусть его, ухо. Не так уж сильно бабка его дерет.

– На, няси. – Алия безошибочно сунула девушке в руки рубаху, только что выловленную из реки, потом замерла, чутко прислушиваясь, и резким, не старушечьим движением подхватила зацепившуюся за корягу косынку. – Стирають?

– Ага.

– Оно и видно. Вечно что-то упустите в воду, неумехи! А ну как речной конь польстится и выглянет? Как потом его обратно в воду затолкаете? Нябось ня подумали?

– Не подумали, – покорно согласилась Ива, позволяя втащить себя на крыльцо.

– Потом заиграитси, все посевы потопчеть! А усе из-за вас, растерях! Ты, унуча, подружкам-то скажи, скажи!

– Скажу, – кивнула девушка, умолчав о том, что подружки теперь ее точно не послушают.

– Ну, чаво встала?! Стоить она! Застудисси! – Алия ощупала поневу внучки, потрогала волосы (Ива от души порадовалась, что бабка не видит их цвета). – Ровно в Ключинке искупнулась! Ходи, ходи в избу!

Пока старушка суетилась вокруг, скидывая в котелок сушеные травки, Ива стянула мокрую одежду и завернулась в одеяло. Забралась с ногами на лавку и принялась смотреть.

За годы в избушке мало что изменилось. Казалось, она застыла в одном дне, как когда-то застыла и сама Алия. Сколько Ива ее помнила, старушка всегда была именно такой: суетливой, строгой и заботливой. Она всегда находила, чем угостить явившихся к ней на засядки девчушек, но и попенять им за безделье не забывала. Ива с подружками лущили горох и плели лук, сидя с поджатыми ногами на этом самом скрипучем полу. И он всегда был теплым, даже в самые лютые морозы. Вот там, на углу печки, Ива когда-то угольком нарисовала страшное чудище – черное, косматое. С его пальцев стекали тягучие капли. Рисунок и поныне оставался на месте, слепая бабка не знала, что он там. И котелок был тот же самый, из которого Алия поила их, малых детей, травяными отварами. Старушка плеснула в него воды и выскочила во двор, к летнему очажку, – погреть.

Запах тоже был родной. Пряный, пыльный, густой… Казалось, приляжешь прикорнуть на лавку – проснешься уже в ином времени. Где страшное чудище – всего лишь рисунок на печи, где бабушка гладит по волосам, прервав неоконченной сказку, где главная несправедливость для Ивы – то, что ее гонят домой, не позволяют остаться на ночь у старой Алии.

– Бабушка… – Пригревшись после ледяной речки, Ива зевнула и повыше натянула одеяло. – Расскажи враку, а?

Враками в Клюквинках звали сказки. А что же они, как не враки? Ежели говорить хорошо и верить в то, что сказываешь, враки могли и правдой обратиться. Бабка Алия как-то баяла про кривую горбатую девку, что наврала себе красавца-жениха. А тот возьми и явись! Вот она – сила слова!

– А что бы и не рассказать. – Старушка присела рядом, положив на мокрый затылок внучки морщинистую тяжелую ладонь. Задумчиво отхлебнула из чашки, которую приготовила для Ивы. – О чем табе, унуча?

– О Хозяине болота… – прошептала девушка, засыпая.

Незрячие глаза Алии затуманились. Морщинки, трещинами расползающиеся по загорелой коже, пролегли глубже обычного.

– Про Хозяина… Будет табе про Хозяина.

Сказывают, когда-то он был человеком. Врут, как пить дать врут! Не может такого быть, чтобы чудище по земле ходило, чтобы ело от одного хлеба с нами, чтобы… любило. Не было у него никогда души – враки!

Родился он в трясине, в самых топях. Там, куда не суются звери, где не растет клюква, где мухоморы присматривают за порядком да духи лесные водят хороводы по одним им известным кочкам.

Страсть как не любил он солнечного света и чистой воды! И от нашего воздуху ему тяжко делалось. Вот и сидел он в своей чаще, дышал смрадом болотным, напускал по ночам туман на лес. Тот туман иной раз тянул щупальца к деревне, что стояла близ опушки, но боги миловали, не пускали зла за околицу. Так и жили: чудище на своей земле, люди на своей. И никто ту черту не пересекал, ведь каждому известно: кто в лапы чудища болотного попадется, того оно ужо не выпустит. Станет ходить, незримое, по пятам, лишит сна и покоя.

Но, как водится, всегда найдется та, кому завет старших не указ. Нашлась и тогда… Девица была чудо как хороша! Стройна, что лоза, черноброва, ступала лебедушкой!

Раз пошла она по грибы на ночь глядя. Да не абы куда, а в самую запретную чащу! Никого не взяла с собою. Ни верного пса, ни подружек, ни младшую сестрицу, хотя та и упрашивала слезно.

– И тебя не возьму, и матушку с батюшкой не беспокой! – наказала красавица. Подхватила лукошко – и была такова.

И уж как плакала малышка, как тревожилась, а все одно сестру не воротить. Младшенькая-то помнила запрет старших: в лес, да после заката, никак нельзя! Там твари страшные, там нелюди бездушные, там чудища – сожрут, не подавятся!

Сколько младшенькая плакала, сколько молилась богам, чтобы беды не случилось, да, видно, ночью светлых богов не дозовешься. Так и уснула она калачиком у порога.

А под утро вернулась сестрица. Да не такой вернулась, какой уходила. Все ж угодила она в лапы чудищу! Бледная, с глазами шальными, губами алыми, искусанными, ровно при горячке. В темноте она не приметила сестру, прошмыгнула через клеть, скинула поскорее одежу и поспешила обмыться. Но младшенькая приметила и красные следы укусов на ее шее, и полосы от когтей, и кровь на ногах. Попалась сестра чудищу! Попалась и не сумела отбиться!

Рассказала младшая матери с отцом, какая беда сестру настигла, да поздно. Не спасти ужо… С тех пор ушло из семьи счастье. Ослушница не только на себя беду накликала, но и нечисти открыла путь в деревню. Ночь за ночью пропадала она, являлась к Хозяину болота по первому зову.

Младшенькая пряталась, лишь заслышав тяжелые шаги под окном. А уж тот голос, что манил сестру из дому, и вовсе не смогла бы забыть!

– Выходи, любушка! Выходи, милая…

И сестра шла, как козочка к мяснику. Ни мать, ни отец не могли ее вразумить. Уж и дома ее запирали, и охрану ставили, и дюжих парней просили оборонить от зла. Ан нет! Шмыг – и не доищешься красавицы до утра! Ровно сквозь землю провалилась! А ежели чудище лесное кого заприметило, живым уже не выпустит! Высосет всю душу, оставив одну пустую оболочку. Так и случилось.

Однажды посадили девицу под замок. Да не просто так, а с криком и обидами! Та причитала и на колени падала, вопила и рвала волосы, но мать с отцом не отступились. И тогда-то, на закате, случилась беда.

Девица выпрыгнула в окно и бегом припустила к лесу. Как была: простоволосая и босая. Бежала так, словно жизнь ее от того зависела, – вот как силен зов Хозяина болота! Младшенькая было увязалась следом, да попалась матери. Та схватила дочь и, плача, увела со двора. А к первым петухам сестру приволок домой отец. Да только не она это уже была. Выпил ее душу Хозяин, иссушил до костей. Стала красавица своей тенью. Молчалива, холодна, от еды и воды отказывалась.

По лету явились к ней сваты. И все честь честью: жених хорош, высок и статен, сватовство, как бабки завещали, обрядовые блинцы на славу удались. А все девице не в радость, все смотрела она на черную чащу, вздыхала, не спала ночами, когда туман тянулся через холмы к деревне…

Сказывают, коли однажды повелась с нечистой силой, не жить тебе среди людей. Верно сказывают. Девица ушла в лес в ночь перед свадьбой. Не прибрала волос и котомку на плечо не закинула. Только младшенькую поцеловала на прощание.

– Не держи зла, сестрица, – попросила она. – Быть мне женой Хозяина болота. Иначе свет не мил.

Девицу нашли уже утром. Расспросили младшенькую и докумекали, где искать. Она лежала в белоснежной рубахе на черной глади болота, раскинув руки, как крылья. Смотрела в небо, а улыбка так и застыла на губах. С ней ее и похоронили.

С той поры Хозяин болота ищет свою невесту. Богами ему заказано покидать чащобу, а мудрые старики еще и поставили околицу на четырех железных столбах, дабы освященный огнем металл отпугивал зло. Но ежели какая девка по недосмотру али глупости забредет к запретной границе, ждет ее одна участь: утащит ее к себе Хозяин, сделает бездыханной невестой. И никто боле добрым словом ее не вспомнит.

Иве снился сон. В том сне было черное болото и зеленые огни, похожие на глаза. Они заманивали ее, босоногую, в трясину, звали и все силились что-то сказать. Ива прыгала с кочки на кочку, надеясь поймать те огни, забредала в непроглядную чащобу и давно уже потеряла дорогу, по которой пришла. Но огни все не давались в руки.

– Покажись, не прячься! – взмолилась девушка.

– Убоишься!

– Не убоюсь! Покажись!

Ива потянулась за зелеными огоньками, вот-вот достанет! И тогда из черного болота поднялся…

Ива вздрогнула и проснулась. Бабка Алия сидела рядом, гладила ее по волосам и слепо смотрела куда-то туда, куда зрячим хода нет. Остывший вар плескался в кружке, и в него, сбегая по морщинистым щекам, капали слезы.

Ива вернулась в деревню позже прочих девок. Слава богам, те не польстились зло пошутить над мавкой и не вывернули все белье в реку, но и забирать с берега не стали. Ива собрала одежу, подняла отяжелевшую лохань и пошла к околице. У ворот остановилась, нерешительно потопталась на месте и, пока никто не видит, оттянула край плетня: столб, держащий створку ворот, и в самом деле был железный. Диво ли, им, малым детям, слушавшим сказки слепой Алии, ни разу не пришло в голову проверить, правду ли баяла бабка! А теперь по всему выходило, что правду!

Вот только не отпугнул освященный огнем металл зло: Хозяин болота все же вошел в деревню. Или, быть может, тот, кто ковал это железо, сам не был достоин божественного огня?

Домой предстояло идти мимо кузнецова дома. И уж Ива не сомневалась, что ей там не преминут помои под ноги выплеснуть. Оттого она не спешила, тянула как могла. Завернула к колодцу – водицы испить. Провернула ворот, вытягивая ведро, наклонила, отхлебнула…

– Тьфу! Тьфу, гадость!

Не дело обижать духов воды, но тут уж девка не утерпела: водица на вкус была что прокисшее молоко. И только теперь Ива догадалась заглянуть в ведерко: изнутри оно покрылось липким зеленым мхом. Комья грязи плавали по поверхности, где-то у дна шмыгнул головастик. Ива выплеснула воду и наново опустила ведро в колодец. Прокрутила ворот… И опять достала лишь болотную жижу. Выплеснула, достала… И снова!

– Мамочка! – ахнула девка и повторила слова из сказки: – Страсть как он не любил солнечного света и чистой воды!

Неужто Хозяин болота отравил колодец и реку из-за ее, Ивы, проступка? Что делать? К старосте бежать виниться? К матери? Нет уж! Первый хорошо если не пинком за порог выпроводит: и без того от девки одни беды. Родичи же… С них и так достало горя. Ива ожидала, что мать с отцом после случившегося ее из дому погонят, а они, супротив того, несколько дней со двора не выпускали! Небось боялись, что снова чего учудит…

Не станет она их тревожить. А вот с тем, кто в ответе за напасть, поговорит. Ива стиснула кулаки: уж она с ним так поговорит! Надо бы кочергу с собой взять, чтобы речи лучше доходили!

А покуда Хозяина болота рядом нет, Ива и сама поспешила убраться. Не то увидят клюквинчане у колодца, вмиг разнесется весть, что мавка воду попортила! За думами девка и не заметила, как поравнялась с домом кузнеца. Но вот тут-то ей не свезло.

– Чтоб ты сдохла, ведьмино отродье!

Ива поспешила прикрыть зеленые волосы платком, дабы не злить соседей, но та, что кричала, ненавидела бы ее и с черной косой, и с синей. Из калитки навстречу Иве выскочила Прина.

– Поздорову вам, госпожа. – Ива не поленилась отставить лохань с бельем и низко поклониться.

С божьего суда на Ключинке едва ли седмица минула, а мать Брана постарела, кажется, на десяток лет. И без того худая да загорелая, она стала совсем уж тощей. Руки ее тряслись и все беспокойно мяли то передник, то рукава. А шея багровела следами от ногтей.

– Мавка поганая! Чтоб у тебя язык отсох! Как тебя только мамка в колыбели не придушила?!

Ива стиснула зубы. «Лучше бы вы своего сыночка лю́бого придушили, чтобы девок не бесчестил!» – могла бы сказать она, но сдержалась. И без того Прине тяжко. Сказывают, Бран после суда знатно захворал. И немудрено, из ледяной-то реки! А едва встанет на ноги, должен будет покинуть Клюквинки. Ясно, бедная женщина винит во всем Иву!

– Что щуришься, тварь? Довольна? Довольна, спрашиваю?!

– Я вашего сына ничем не обидела, – процедила Ива. – Он понес наказание за то, что совершил. Боги тому свидетели.

– Вы посмотрите на нее, люди добрые! – Прина возмущенно всплеснула руками, но голос на всякий случай понизила: выгляни на крик соседи, еще неизвестно, на чью сторону встанут! – Ну, потрепал парень малость! Небось от тебя не убыло!

– Убыло, – стиснула зубы Ива.

– Ну так и что с того? Чай, не заезжий молодец тебя на спину повалил… Да и еще неясно, повалил ли! Небось сама…

Ива вздрогнула. Ладони дернулись к чреслам – прикрыться. Будто снова кто-то толкнул ее в траву и с силой развел бедра.

– Пойду я, Прина, – тихо, бесцветно проговорила девушка и попыталась обойти препону.

Прина, может, и выглядела слабой, однако ж, когда бабы друг другу косы в ссорах рвали, в стороне никогда не стояла. Она схватила Иву за волосы и дернула.

– Ай, пусти!

– Пойдет она! Никуда ты не пойдешь, трепушка! Смотри, смотри, что с твоим милым стало! Давай, зайди да глянь!

Ива упиралась, но женщина вцепилась мертвой хваткой и поволокла ее во двор. Протащила мимо мужа, проводившего их недоуменным окликом. У Луга набок был свернут нос, он утирал его пропитавшимся рудой полотенцем, а правая рука была подвязана к плечу, но жена на него и не взглянула. Она впихнула Иву в дом и захлопнула за нею дверь. Девка тут же попыталась выйти, но Прина подперла снаружи.

– Смотри, смотри, что натворила! – напутствовала она.

Тогда Ива бросилась к приоткрытым ставням – единственному источнику света в темной комнате. Она успеет вылезти и пересечь двор, прежде чем ее догонит обезумевшая от горя мать. А потом послушается родных и вовсе перестанет ходить по деревне в одиночку. Но, стоило распахнуть окно во всю ширь, как кто-то болезненно застонал.

– Матушка… Матушка… Бо-о-о-ольно! Глаза!

– Бран?

Ива не сразу разглядела кровать и лежавшего на ней. А и разглядела бы – не узнала. Бран исхудал, кожа его иссохла и местами потрескалась. Из цветущего красавца, который легко удерживал ее одной рукой в урожайную ночь, он превратился в сожранного болезнью мученика.

– Кто здесь?

Но разглядеть фигуру возле светлой выемки окна он не сумел: глаза заслезились, кузнец прикрылся ладонью и тяжело закашлялся, свесившись с кровати. Ива и сама не поняла, зачем подбежала к нему и подхватила, не дав упасть. Ей бы злорадствовать… Но иное чувство въелось в сердце. Бран показался легким, как ребенок. Она уложила его, поправила подушки… И только тут заметила страшное. Лучше бы и не замечала. Лучше бы вовсе за версту обходила дом кузнеца.

Бран кашлял черной болотной жижей. Ее кляксы покрывали пол, подушки и одеяло, темнея зияющими ранами. Слезившиеся глаза тоже плакали не прозрачной влагой – они плакали черным и тягучим. И запах… Нет, вонь! Болотный смрад, неспособный выветриться, пропитал избу. Так въедается запах умирающего, но пока дышащего человека. Однако же все понимают, что недолго ему осталось. Понимают и, как бы ни желали смягчить последние дни больного, спешат оставить его одного.

– Что же я натворила… – Ива бессильно опустилась на край кровати. Смочила в приставленной плошке тряпицу, вытерла почерневшие от яда губы кузнеца. – Прости меня, Бран…

Он с трудом приподнял веки:

– Ива… Ты?

– Я…

Все еще здоровенная, но уже лишенная силы лапища кузнеца поймала запястье девушки. Та было дернулась, но заставила себя не вырываться: кому уж теперь Бран навредит? Губы его судорожно задвигались, и Иве пришлось склониться, преодолевая отвращение. Не к черной грязи на коже кузнеца, нет. А к тем губам, что клеймили ее урожайной ночью.

– …не человек, слышишь? Не человек он!.. Убить хотел… Здесь… Он не ушел, я знаю!.. – Глаза Брана широко раскрылись от ужаса. – Он меня найдет! Найдет и довершит дело!

Он сжимал ее руку, прикрываясь девушкой, как щитом, от невидимого врага. Ива лепетала, но никак не могла успокоить его:

– Никто не придет за тобой, Бран! Тут нету никого, слышишь? Никого, только я!

Она гладила его по слипшимся волосам, утирала пот.

– Что угодно сделаю! Пусть оставит, оставит меня в покое! – хныкал Бран. – Не хочу! Не хочу умирать! Не хочу, чтобы он смотрел, как я захлебнусь! Я боюсь, боюсь! Там черно, там холодно… Там… ничего…

Она почти убаюкала кузнеца, когда порыв ветра ударил ставнями по стенам. Свет вспорол темноту комнаты, осветив Иву и на миг ослепив больного. Бран взвыл, а потом наконец рассмотрел гостью. Зеленые волосы рассыпались по плечам, а глаза ее светились потусторонним зеленым огнем.

Кузнец закричал:

– Это ты! Ты пришла за мной! Ты – его! Не хочу! Не пойду, не стану!

Невесть откуда взялись силы, чтобы вскочить и опрокинуть на пол девушку. Кузнец навис над нею, схватив за горло.

– Бран! – Ива засучила ногами, но отползти и отбиться не могла. Как и тогда, в первый раз… – Бран! – захрипела она, упираясь хрупкими ладонями ему в лицо. – Бран…

– Не пойду, слышишь? Я не стану вашей добычей! Я вас всех!..

В тот раз он сделал с нею все, чего пожелал. Бейся не бейся, а мужчина сильнее. Он может задрать подол, раздвинуть бедра, вторгнуться в тело, не спрашивая дозволения. Он сильнее. К чему противиться? Он и в этот раз сделает все что хочет. И Ива не сможет ему помешать, а Прина и Луг за дверью – не пожелают. К чему бороться? Сдаться и нырнуть в темноту…

Зеленый огонек светлячком вспыхнул где-то во мраке, где-то там, где простые люди никогда его не увидят. Ива завизжала и брыкнулась, а от стены отделилась тень, похожая на большого кота, и ударила кузнеца в грудь.

В каждом доме есть дух, оберегающий очаг от чужаков. Но может статься, что за чужаком правда, а за хозяином – нет. И тогда домовой сам волен выбирать, кому помочь. Вот он и выбрал, на счастье Ивы.

– Ма-ма! – успел позвать Бран, прежде чем кувыркнуться от удара назад, а потом его скрутил спазм.

Он стоял на четвереньках, а нутро извергало черную болотную грязь. Она лилась изо рта, из глаз, из ушей, душила каждый крик и вздох… Ива отползла к печи, готовая обхватить колени и заскулить от ужаса, но потом, точно кто пинка ей дал, вскинулась, задрала юбку и одним прыжком сиганула в окно.

Как она добежала до дома, девушка никому не могла бы сказать. Опомнилась, только столкнувшись в дверях с отцом. У того под глазом был свежий синяк, но вид у Крепа был такой, словно второму участнику драки досталось куда больше.

– А белье где? – нахмурился он.

Ива охнула: про лохань она в суматохе и забыла! Вот сейчас отец хворостиной-то ее протянет вдоль хребта!

– Прина… А я… Забыла…

Креп и впрямь нахмурился, покачал головой… И вдруг сказал:

– Иди отдохни. Сам заберу. И Лугу заодно привет передам.

* * *

Есть обещания, которые надобно сдерживать. Особенно если дал слово Хозяину болота. Тот, кто назвался Аиром, сказал, что обязательно придет снять мерки для рубахи, но с тех пор не являлся Иве ни разу. Но едва девка понадеялась, что чудище про нее забыло, как мужчина снова объявился в Клюквинках.

Когда девушка наклонилась, чтобы вырвать упрямые сорняки на грядке с редькой, никого во дворе не было, а когда распрямила поясницу, Аир сидел на крыльце, откинувшись на локти, и глядел на нее не моргая. Деловой и наглый, ровно прохаживающийся по полю грач. Он сидел так, словно владел всем хозяйством до последней щепочки, а прочие жильцы служили холопами. Вот только одежа его была не нова и помята, а местами покрыта застарелыми пятнами.

– Соскучилась? – нахально подмигнул он.

Походя порадовавшись, что предстала перед женихом в том виде, на который мужчина вряд ли польстится, Ива вытерла рукавом лоб, отряхнулась от земли и поклонилась:

– И тебе поздорову, добрый молодец.

Тот насмешливо кивнул: не хвораю, как видишь. Не успела Ива сделать шаг к Аиру, как ей наперерез кинулась мать, не выпускающая из рук мотыги.

– С чем пожаловал, гостьюшка? – поинтересовалась она, невзначай воткнув орудие в землю перед собой.

Хозяин вскинул брови. Давно ему не грозили, а уж мотыгой и вовсе никогда!

– Да вот, за наградой явился.

И так посмотрел через плечо Лелеи на ее дочь, что женщина ажно увеличилась размерами, как перепугавшаяся наседка.

– Мы тебя, добрый молодец, сердечно благодарим, что за Иву вступился. Однако ж не для того она свою честь обороняла, чтобы…

– Матушка! – вовремя спохватилась Ива. – За рубахой он! За рубахой!

– Что?

Девушка потупилась:

– Рубаху я ему… обещала…

– Рубаху?

– Льняную такую, – подтвердил Аир. – С вышивкой.

– Это ж на кой тебе, добрый молодец… – начала Лелея, но осеклась.

Одежа у гостя то ли на солнце выгорела, то ли, напротив, в сырости перележала, обновить ее и впрямь стоило.

– Взбрело вот в голову, – хмыкнул Аир. – Что с нас, чужаков, взять?

Лелея кивнула: и верно, какой спрос с чужаков, толпами приезжающих в Клюквинки токмо за-ради участия в праздниках. Этот вон и вовсе темечком стукнутый, иначе бы в божий суд не ввязался. Ну, рубаха. Пусть ему!

Ива умылась из рукомойника и взбежала по крыльцу, первой вошла в дом, показывая гостю, что его там зло не ждет. Когда же за нею попыталась последовать мать, Аир перекрыл вход рукой.

– Эт-то что еще такое? – взбеленилась женщина.

Ее что же, в собственную избу не пускают? Да она сейчас этого нахала…

– Матушка! – Ива подоспела как раз, чтобы мать по незнанию не наговорила такого, чего Хозяин не стерпит. – Мы только мерки снять!

– Ничего, я рядышком постою. Может, присоветую что, – уперлась женщина.

Аир руки не убрал и заявил, бесстыже улыбаясь:

– А я стесняюсь.

– Да кому ты нужен! – озлилась Лелея. – Тощий, бледный… Смотреть еще на тебя! – Но когда дочь взмолилась, мол, мы же рядышком, а ты во дворе, смягчилась. Чужак и правда спас их от позора. Быть может, стоит ему маленько попустить за это… Да и слушать под окном куда как удобнее, чем смущать молодых своим присутствием. – Идите, что уж…

В избе Аир тоже повел себя хозяином. Заглянул за заслонку печи, понюхал крынку с простоквашей, утащил из стопки, прикрытой полотенцем, пирог с требушками.

– Ну? – поторопил он девушку.

Спохватившись, Ива сбегала за рубахой. Покамест она попросту сметала два полотна и наметила, где можно сделать вышивку, чтобы не сидеть без дела, пока защитник не явился. Только успела вытащить из сундука да расправить, а Аир уже затолкал за щеку остатки первого пирога и принялся за второй. Ива, не удержавшись, хихикнула: вот он, ужасный Хозяин болота! Жует пироги в ее кухне!

– Примерить надобно…

Зажав пирог в зубах, Аир стянул через голову платье. Ива тут же отвернулась, но Хозяин невесть как оказался рядом и прошептал на ухо:

– Что ж не смотришь? Али у тебя глаза на затылке?

– Нет…

Девка и рада была бы, не окажись у нее глаз вовсе или, как у бабки, будь они незрячими. Потому что Аир стоял совсем рядом, ближе нужного, а она только и могла на его грудь пялиться.

– Вот… – Она пихнула ему выкройку.

Аир, наглец, не просто ткань принял, а еще и ладони девушки мимоходом погладил. Та вздрогнула – холодно!

Выкройка оказалась плоха. По росту коротка, а в плечах вошли бы три таких Аира. Отца Ива побоялась просить примерить, вот и вышла несуразица.

– Я сейчас!

Принесла ножницы и булавки, взялась собирать ткань, отмечать, где велико.

Гость молчал. Ива и впрямь поверила, что он за одной лишь рубахой явился. Но как ни крути, а бед с собой Хозяин болота тоже принес. И надобно было что-то с ними думать.

– Ключинка ни с того ни с сего заболотела… – издалека начала девушка.

Аир самодовольно хмыкнул: он и так это знал.

– А намедни я из колодца болотную жижу вытащила.

– Из колодца? – напоказ удивился Хозяин.

– Из него…

– Болотную? – Удивление в его голосе все боле походило на издевку, но Ива еще раз подтвердила. Аир же поцокал языком и, не скрывая удовлетворения, протянул: – Како-о-о-ое горе!

Ива нахмурилась. По всему выходило, что случайностями эти беды не были.

– Думается, это Хозяин болота на нас порчу навел.

Аир развернулся лицом и развел руки в стороны, чтобы удобнее было править выкройку спереди.

– Неужели? – ухмыльнулся он.

– А раз он порчу навел, он же может ее и снять. – Ива опустилась на колени, замеряя длину одежи, и закончила с нажимом: – Ежели хорошо попросить.

Черты Аира заострились. Он и без того походил на черную птицу, а ныне еще и казалось, что птица та давно померла и сгнила, один скелет через перья проступает. Бледная кожа на мгновение разукрасилась смоляными полосами. Он поймал девушку за подбородок, заставив посмотреть в глаза.

– И как же ты стала бы его просить, Ивушка? – так ласково, что прошиб холодный пот, спросил он.

Ива выдержала взгляд, не зажмурившись.

– Мне нечего дать Хозяину болота, – признала она. – Все, что имела, я и так ему уже предложила. Но если он хочет мою жизнь, то пусть… – Голос все же дрогнул. – Пусть забирает только мою. Пусть не трогает деревню…

Аир отпустил ее и… расхохотался.

– Ох, девка! – Он аж ударил себя по колену, как развеселился! – Проторговалась ты!

Ива подскочила, зажимая себе рот руками, будто это могло заставить мужчину говорить тише: наверняка же мать караулит под окном и ни слова не пропустит! Аир понял молчаливый жест и сжалился, понизил голос:

– Неужто думаешь, что можешь выкупить у чудища лесного то, что он и так возьмет, когда пожелает?

Девушка неуступчиво подбоченилась:

– Но не пожелал ведь! Я к нему явилась, просилась в невесты, а он меня из лесу погнал! А теперь, погляди-ка, явился, будто медом ему тут намазано!

– А может, он свадьбу хочет. Пир на весь мир! Зачем же ему невеста без свадьбы?

– С… свадьбу? – Ива так и села на лавку.

– Ну а что, коли он чудище, так ему уже и погулять нельзя?

– А… колодец? А река?

– А что с ними?

– Водица же… пропала! Как деревенским-то…

Хозяин нехорошо сверкнул глазами. Зеленые, они смотрели болотными бочагами. Угодишь – не выберешься!

– А мне так больше нравится.

– Околеем же!

– Туда вам и дорога.

Девушка бросилась к нему и схватила за грудки, но Аир так посмотрел на ее руки, стискивающие лен, что Ива, смутившись, отпустила и разгладила ткань.

– Господин… Хозяин лесной. Прости неразумную! Я разбудила тебя, я потревожила! Так мне и нести наказание! Коли хочешь забрать меня, так забирай, не мучай…

Аир обошел вокруг нее, разглядывая хищно, как добычу. Пощупал локоть, тронул зеленые пряди. Иву вновь пробрал холод, но она не позволила себе обхватить плечи руками. Когда терпеть стало невмоготу, Аир спросил:

– А с чего ты взяла, девка, что я Хозяин болота?

– Я…

Ива так и застыла с открытым ртом. Как с чего? Она видела его. Там, в трясинах. И потом, когда сваты явились. И сейчас глаза его сверкают зеленью. Как не узнать?

– А даже если бы и был, – продолжал мужчина, – неужто думаешь, что с чудищем можно договориться?

– А разве прежде кто пытался? – дерзко вскинулась девушка.

– Так, может, и тебе не след? Особенно ежели предложить нечего.

Ива сощурилась. Не было в ней никогда женской хитрости, за то не раз ей мать пеняла. Но тут уж и она докумекала.

– Видно, что-то все же Хозяину от меня надобно, раз не убоялся в деревню явиться!

Она развернулась к лавке, подхватила ножницы, хорошие, кованые, и быстро приложила к руке Аира пониже рукава. Кожа зашипела, словно те ножницы были только из горнила, вспыхнула ожогом. Не любит нечисть каленого железа! То всем известно!

Хозяин болота вывернулся, заломив девке локоть и удерживая ее ладонь с оружием подальше. Хрупкой была эта девушка. Нажми посильнее – переломишь. И бледной, какой не бывают деревенские бабы. Больше на мавку походила, чем на человека. Такой не место среди людей…

– А если бы убил? – негромко спросил он.

– Еще кто кого! – задиристо фыркнула Ива. – Ты меня сразу к себе не взял, выгнал, а теперь явился и покою не даешь, воду травишь! Признавайся, чего хочешь, или поди вон из Клюквинок!

– Хороша-а-а-а девка, – усмехнулся Аир.

Ива догадывалась, что за этим последует: жадные лапищи опустятся на бедра, задерут юбку. Мужчина кинет ее животом на стол, а она и не пискнет, потому что, если мать вбежит ее спасать, живой не выйдет. Но Ива ошиблась – Хозяин болота выпустил ее, содрал с себя наметки рубашки и кинул на пол.

– Любишь ты себя, страсть как любишь!

Ива растерянно подняла заготовку:

– Я?

– Неужто думала, что настолько бесценна? Что нечистый за тобой лишь в деревню явился?

– Нет…

– Думала. Иначе торговаться не осмелилась бы. Решила, что твоя коса – такой товар, на который сам Хозяин болота польстится.

Ива нахмурилась:

– А разве не так?

– Если и так, то твоего товара уже след простыл. – Зеленые глаза окрасились черным. – Отдала ты свое девичество за помощь Господина топей.

Щеки у девки лихорадочно вспыхнули.

– Уговор был, что ты меня от нежеланной свадьбы избавишь, а ты…

– А я? – Аир склонил голову набок.

– А ты…

– Сдержал обещание, – подсказал он, – и свою невесту от нахала защитил. Скажешь, нет?

Бран, извергающий из нутра болотную жижу, так и встал перед взором. И верно: кузнец боле свататься к Иве не станет, он нынче страшится ее так, словно она сама мавкою сделалась. Но разве о таком грезила девка, когда брела ночью в чащу?

Аир кивнул сам себе, довольный:

– А коли так, то платить за новую услугу тебе нечем. Ты за первую-то в долгу у меня.

Верно дзяды учат детей: не проси подмоги у нечисти, никого не спасешь и сам в беду угодишь. Так и вышло. Ива стиснула зубы.

– Что же, – сказала она, – долг платежом красен. Хочешь, хоть сейчас забирай меня с собой, хочешь, в конце лета. Не стану противиться. Но вылечи Брана.

– Кого?

– Брана, кузнеца. Того, с кем ты на божьем суде спорил!

Аир крепко задумался.

– Зачем? – вроде бы равнодушно спросил он.

– Как зачем? – Слова хороводом закружились в голове: потому что это он, Хозяин, наслал на кузнеца порчу; потому что, как бы ни был виновен Бран, смерти не заслужил; потому что то, что мучает его, страшнее любого наказания. – Потому что он болеет… – просто сказала Ива.

Ох и красивой она была в тот миг! Упрямой, хрупкой, но светящейся такой силой, какой ни у одного кузнеца отродясь не бывало! Хмурилась, кулаки сжимала… И напоминала Аиру кого-то, кого он так и не сумел позабыть.

– Не стану.

– Но ты же… Хозяин болота на него порчу навел!

– А ты его о том просила.

– Неправда!

Аир приблизился к ней, погладил по волосам.

– «Забери меня, Хозяин болота. Стану тебе бездыханной невестой, стану бледной тенью и верной женой с недвижимыми руками. Станут волосы мои зелены, а ноги прорастут осотом. Только забери к себе, защити!» – проговорил он, и Ива узнала в речи каждое свое слово. – Ты пришла сама. Ты просила защитить. Так вот твоя защита – радуйся!

– Я же топиться к тебе шла!

Именно так бабка Алия и врала: станешь невестой Хозяина болота – утопнешь! О том, что надобно будет чудищу рубахи шить и пироги печь, речи не было!

Потеряв к девке всякий интерес, Аир оделся и прихватил с собой еще пару пирогов.

– Не повезло, – сказал он напоследок. – Нужно было осторожнее загадывать.

И вышел за дверь.

Кабы мать с отцом чаяли, что задумало их дитятко, заперли бы в светелке, а то и двери заколотили. Но Ива своей задумкой ни с кем не делилась. Да и сама понимала, что творит безумие. Раз пощадил ее Хозяин болота, другой… Неужто решила, что теперь все дозволено? Но делать нечего. Кто повинен в том, что Ключинка заболотела, тот теперь пускай и спасает деревню. Из-за кого колодец захирел, тому и подставлять голову. За кого кузнец Бран поплатился здоровьем, тому и выпрашивать прощения.

Девушка расчесала гребнем зéлены волосы, подхватила приготовленную котомку, накинула на плечи шерстяной платок и тихонько, чтобы не потревожить родных, вышла из избы. Щенок-подросток бросился к ней с радостным визгом. Ива угостила его заранее припасенной корочкой, чтобы утих.

– А ежели р-р-р-родичи узнают? – промурлыкал кто-то.

В тени у крыльца сидел большой черный кот. Сидел совсем по-человечески, закинув одну лапу на другую, и умывал испачканную в молоке морду.

– Здравствуй, добрый дух.

Кот отмахнулся мохнатой лапой.

– Ежели, говорю, родичи узнают? – повторил он.

Девушка потупилась:

– Ежели они отравленной воды попьют, всяко хуже будет…

Дух вспрыгнул на ступеньку, потянулся:

– Неужто решила, что Хозяин болота по твоей просьбе отстанет от Клюквинок? Не знаешь ты его.

– А ты знаешь?

– Может, и знаю. И вот что скажу: сбирайте-ка пожитки, пока не поздно, да бегите из деревни.

Девушку прошиб озноб, она плотнее запахнула платок и молвила:

– А остальные как же?

– Остальных уже ничто не спасет, – был ответ. – Хозяин болота жесток, страсть как жесток. Ежели он что решил, не отступится. Сжалятся боги – сумеете скрыться, покуда он не вошел в силу. Останетесь – не уцелеете.

Частые звезды любопытно перемигивались в небе. Яркие, колючие. Нигде боле быть не могло таких звезд! От хлева пахло молоком, а издалека, от конюшни, доносилось пение дядьки Иго. Пел он хорошо да звонко, по молодости, сказывают, даже с гуслями постранствовал по городам, а все одно вернулся в родную деревню. Как оставить его на погибель? Как оставить подружек, с которыми малявками бабушкины сказки слушали? Как не уберечь от беды старика Нора с сыновьями, мельника Фасия и его близнецов? Как бросить деревню, зная, что сама разбудила жестокое лесное чудище?! Ива покачала головой: не будет ей покоя, если не выступит против Хозяина болота. По поверьям ругань отгоняет нечистую силу. Враки, видать. Потому что домовой дух выругаться выругался, но ничуть своих речей не убоялся. Ну, для домовых, верно, иные правила. Не зря он ни печи не боялся, ни железной утвари.

Кот оскорбленно чихнул и спрыгнул со ступеньки. Но прежде чем растаять в тени, все же сказал:

– Как начнешь Господина топей просить, скажи, мол, в память о той, кого ты не забыл. Авось сжалится. Или убьет, рассвирепев.

– О той, кого ты не забыл, – шевельнула губами Ива, запоминая. Хотела поблагодарить за совет, но нечистик уже скрылся.

Когда девка вышла со двора, осторожно притворив за собою скрипучую калитку, дух выглянул снова и покачал мохнатой головой. Что ему девка с зелеными волосами? Он эту избу стерег и при ее матери, и при бабке, и прабабку застал. Немало горя повидал, немало и радостей. Но отчего-то не давала ему покоя врака про Хозяина болота. Быть может, оттого, что сам когда-то ее и намурлыкал малым детушкам?

Старая то была врака, одна из тех, что в избытке лежат в котомках домовых духов, что поют они над колыбельками, если нерадивые матери по молодости-незнанию оставляют детей без присмотра. А после, повзрослев, дети родят своих детей и бают им невесть где услышанные россказни. Чтобы не играли у колодца, не призывали покойников или вот чтобы на болота не бегали. Словом, дабы не вышло беды. Но на сей раз беда вышла от самой враки…

Случилось то давно. Бабка нынешней хозяйки, слепая Алия, была тогда не только зрячей, но и резвой, каковыми бывают все малые дети. И такой же неразумной. Куда там понять, отчего вздыхает сестрица, для чего с собою носит букетик любистока! А домовой дух понимал. Потому, верно, отводил глаза матери с отцом, если просыпались в неурочный час и могли застать, как приходит к их двору гость. Тот гость не был Хозяином болота. Тогда еще не был… Однако любви у клюквинчан не снискал. Одна только девица была с ним ласкова. Та, на которую как две капли воды походила зеленоволосая хозяйка.

Чужак поселился в лесу, не спросившись и не изволив поклониться деревенскому старосте. Словно зверь дикий: шел-шел да и сел, выбрав местечко для житья. Местечко, правду молвить, было и даром никому не надо – гиблое, топкое… Одно слово – болото. Ночами от стоялой воды поднималась пахучая дымка, зверье, обитавшее поблизости, норовило ужалить али укусить. Гадюки, пауки, птицы-падальщики обитали там до того, как объявился чужак. А люди, хоть и любили разжиться клюквой да морошкой, обходили стороной. Но пришельца все одно невзлюбили. А за что его любить? Никому не доложился, ни с кем не знался. Выходил раз или два к домам разжиться пищей и чем-нито по хозяйству. Еще и платил, поганец, серебром, а раз даже золотую монету приволок, не постеснялся. И все ждал, пока мясник отсчитает меди на сдачу. Немудрено, что парочка местных собралась безымянного чужака навестить. Проверить, не жмут ли ему монеты карман, да рассказать, как принято дела делать в этих краях. Вернулись парни нескоро, хмурые да разукрашенные синяками. А отчего так, не сознались. Но чужака больше не трогали. Пусть ему! Так и повелось, что любить пришельца никто не любил, но и не гнали. Минул месяц-другой, и пообвыклись. И все бы шло своим чередом, стало бы в Клюквинках со временем на одного бобыля больше, но любопытные девки – это вам не бабки старые, которым достанет на скамье под липами обсудить деревенские сплетни. Им, что детям, надобно самим на все поглядеть. Вот и собрались девицы пугливой стайкой якобы по грибы, а сами все сильнее забирали к топям. Со всеми вместе пошла и Залавушка. Сестрица ее меньшая, Алия, тоже страсть как просилась поглядеть, да разве за старшими угонишься?

Словом, прокрались девицы к времянке, что поставил себе чужак. Стали ждать. А сторожка ровно и нежилая: ни огонька, ни звука. Так и стояли они, пихая одна другую локтями да хихикая, покуда позади не раздался ядовитый голос:

– Потеряли что, девицы? Не помочь ли поискать?

Девки завизжали и кинулись врассыпную. Со всеми вместе и Залавушка, да не свезло: оступилась, упала, запачкавшись болотной грязью, да малость повредила ногу об острый сук. А подружки что? Свои бы ноги унести! Так и разбежались…

Чужак перво-наперво показался не человеком, чудищем болотным. Замаранный золою, ссутулившийся, хмурый. Не человечье лицо, харю звериную углядела Залавушка! Но даже вскрикнуть не сумела – голос со страху отнялся. Она лишь подцепила да прижала к груди оброненную корзинку, так и не заполненную грибами. А чужак постоял маленько, ожидая, пока девка поднимется и припустит вослед за подругами. Не дождался, вздохнул и вышел из тени. Тогда только Залава поверила, что не сила нечистая по ее душу явилась. Всего-то обычный человек, уставший да давненько в баньке не парившийся.

– Ну, чего разлеглась? – спросил он неприязненно.

А Залава возьми да ответь:

– Грибы вот собирала… Утомилась. Отдохнуть…

Тогда стало ясно, что чужак мог улыбаться. Не шибко умело, так, словно позабыл, как оно делается. И Залава неловко улыбнулась в ответ. Болотник вздохнул, подал руку:

– До сторожки хоть дохромаешь? Руду тебе замкнем.

Боги сразу нипочем не сознаются, что вот она – судьба твоя. Им больше по нраву, чтобы люди друг к дружке присматривались, чтобы беседы беседовали и железные сапоги стаптывали. Но стоило девице вложить свою руку в протянутую ладонь, как сердечко замерло. Он!

– Меня Залавой величают. А тебя как звать, добрый хозяин?

Тот криво усмехнулся краем рта и задумался. Не иначе на месте сочинял себе имя. Наконец молвил:

– Зови Аиром.

Дом оказался под стать хозяину. Холодный, грязный, неуютный. Пустой. Не жилье – берлога. Только куль тряпья в углу брошен, навроде кровать, и грубо сколоченный стол с шаткой лавкой. Видно, великим мастеровым болотник не был.

– Что морщишься? Не посадниковы хоромы, да, – фыркнул он.

Залава бездумно ответила:

– Я знать не знаю, какие у него хоромы…

А Аир хохотнул:

– Садись, что ли.

Тут бы девке встрепенуться, докумекать, что не дело с мужиком-то один на один оставаться, но отчего-то она и приказа послушалась, и упорствовать не стала, когда хозяин приподнял подол ее сарафана и промыл рану чистой водой из бурдюка. А когда Аир вскинул на нее взгляд, потухший и холодный, сердце и вовсе сжалось от жалости.

– Отчего тебя в деревне не любят?

Мужчина передернул плечами:

– Толку мне с той любви.

– Как же… Одиноко без нее.

Аир пробормотал:

– Одиноко что так, что эдак.

И больше ничего не сказал. Залава чаяла подступиться к нелюдиму, спрашивала, откуда тот родом и что привело его в Клюквинки, но тот знай указывал на дверь. Когда же стало ясно, что со знакомцем каши не сваришь, девка направилась к выходу. Но напоследок спросила:

– Я еще приду. Можно?

– Нельзя.

Залава улыбнулась:

– Я все равно приду.

Аир дождался, пока девка притворит низенькую дверцу, и тогда только тоже растянул губы в улыбке.

Так и повелось. Девка ходила будто бы в лес, но всякий раз оказывалась на болоте. И то тканый коврик с собой приволочет, то свежий, только из печи, хлеб, то вышитый рушник. Глядь – уже и не времянка вовсе в топях стоит, а навроде как жилой дом. Ей и прибраться было в радость, и сготовить что-нито. Аир все больше сидел в углу, супил густые брови и читал. Немногое он принес с собою из тех краев, что покинул, одежу и ту не захватил, только денег и книги. И последние берег как коршун. На третьи или четвертые гости Залава заметила, что вовсе хозяин и не читает, а следит за нею поверх страниц. И на другой раз, собираясь к Аиру, она украдкой накраснила губы и щеки.

Аир был учен грамоте, знал счет и объяснял, что ледяная речка Ключинка прокладывает себе путь за леса и холмы, становится широка, насколько хватает глаз, и впадает в Большую воду. А по той воде ходят корабли с товарами из дальних земель, и те, кто владеет такими кораблями, иной раз бывают богаче самого посадника. Залава слушала и вздыхала:

– Это ж можно весь мир поглядеть с такого корабля!

А Аир хмуро отвечал:

– Нет. Хозяева таких кораблей обыкновенно дальше своего борта не видят…

Так тянулись дни, шли недели, скоро промчались и месяцы. Залавушка все чаще сбегала в лес, и родичи, знамо, стали замечать. Уж и пытали ее, и бранили, и запирать пробовали – без толку.

Во враках обыкновенно дело просто разрешается: выйдет добрый молодец к отцу и матери зазнобушки, поклонится да скажет, мол, без любимой не уйду. Но враки на то и враки, чтобы врать. На деле же строгий Залавушкин отец и слышать не желал о чужаке, да и сам Аир оказался на диво упрям.

– Я со своим-то отцом не сладил, – сказал как-то он, – твоему и подавно кланяться не стану.

И так от этих слов Залавушка распереживалась, что захворала и много дней не ходила в чащу. Волей-неволей пришлось болотному жителю самому тащиться к людям. Он, упрямец, и время выбрал недоброе – после заката, и пройти постарался так, чтобы никто не приметил. Когда же стал скрестись в ставни и тихонько звать, меньшая Залавушкина сестрица, Алия, и вовсе расплакалась, приняв его за нечистика.

Насилу уняв малютку, Залава выскочила во двор.

– Тише, тише! – взмолилась она. – Не то отец услышит!

– И что? – фыркнул Аир. – Убьет?

– Что ты! Что ты! – испугалась Залава. – Не попусти небесные пряхи!

А Аир знай лезет целоваться – истосковался. Оно и девка не против: прильнула к груди друга любезного, вдохнула привычный плесневелый дух болот.

– Зачем пришел? Еще увидят…

– И что с того?

– Батюшка осерчает, – вздохнула девица.

Аир пропустил меж пальцев смоляные пряди. Зазнобушка выскочила к нему простоволосая, в одной рубашонке. Не осталось боле меж ними стыда.

Он спросил с непонятной злостью:

– Ты, что ли, боишься его?

– Боюсь, – не стала спорить Залава. – Ужас как боюсь! Батюшка строгий, не ровен час, прознает про нас. Тогда обоим несдобровать.

– Это как же он прознает? Доложить некому.

– Сестрица спрашивает, где пропадаю. Все норовит следом увязаться… О прошлой седмице я ее только на опушке приметила, домой отправила. А что было бы, схоронись Алия да проследи? Плачет она, думает, недоброе делается.

Аир равнодушно пожал плечами:

– То дитя малое, какая от нее беда может приключиться?

Залава замотала головой, а сама теснее прижалась к милому:

– Не ходи к нам боле. Не к добру, нутром чую! Я сама к тебе ходить стану. Хочешь, чаще. Но к нам не ходи. Батюшка…

– Да что мне твой батюшка?! – вызверился Аир. – Или я от одного сбежал, чтоб перед другим на брюхе ползать?! – И осекся, грубо отстранил от себя Залаву. – Не надо ко мне больше ходить, – процедил он. – А то еще прознает кто, потом не отмоешься. – И пошел прочь, низко опустив голову.

Крикнуть Залава побоялась, потому прошептала ему вослед:

– Я все равно приду. Никто не узнает…

В доме снова заплакала меньшая сестрица – видно, сон дурной приснился. От отца утаиться полбеды, а вот Алия все подмечала. И тут словно шепнул кто, а Залава бездумно повторила:

– А сестрице враку расскажу, чтоб боле со мной не просилась. Про Хозяина болота.

Домовой дух под крыльцом довольно кивнул придумке.

Лес встретил ее недобро. А как еще должна встречать чаща? Только совиным уханьем да угрожающим поскрипыванием стволов. Все в этот час казалось жутким: и огни гниющих пней, и таинственный шепот листьев, и далекий вой. Песий, конечно. Но под светом звезд он походил не иначе как на вурдалачий.

Тропка истаяла почти сразу: Ива твердо повернула к болоту, а туда пути никто не прокладывал. А если и прокладывали, то лишь в одну сторону. Вскоре пришлось разуться, чтобы не замочить обувку. Мох наливался в ее следах лужами, земля сыто чавкала. И что-то внутри, что-то, что всегда бережет от глупостей юных девок, тихо испуганно поскуливало.

На этот раз болото не удивило ее. Прежде оно являлось черным провалом голодного рта, вгоняло в дрожь неизвестностью. Но теперь-то Иве страшиться нечего! Теперь она точно знает, что за чудище обитает в трясине. И что с того, что жуткое да жестокое? Зато уже знакомое, пироги вон ест. Но чудища на болоте не оказалось. А вот еще одна девка сидела.

– Ой…

Ива потопталась на месте, не зная, гнать ей пришелицу или приветствовать. Но стоило девке обернуться, сразу стало ясно, что это не еще одна незадачливая невеста топиться пришла. Ну или пришла она очень-очень давно…

– Сестрица!

Девка подскочила с поваленной коряги, и стало ясно, что мох под ее ногами не приминается. Водяница… Нет! Болотница!

– Защити меня Род! – быстро проговорила Ива и осенила девку перечеркнутым кругом, отгоняющим зло.

Та остановилась, обиженно надула щеки. Тонкая, бледная, с почти прозрачной кожей, под которой медленно перетекало нечто черное. Волосы распущены до пояса и тоже прозрачны, что лунный свет. И никаких красок в лице – синие губы, синие глаза… Как есть утопленница!

– Я тебя не трогаю, и ты меня не тронь, – попросила Ива. – Не тебя ищу.

– А кого же? – склонила голову набок болотница.

Не дело говорить с нечистой силой, ох, не дело! Ну да нормальному человеку и видеть ее не след… Ива ответила:

– Хозяина болотного. Не видала ты его?

– Хозяина… – Девка задумалась, а потом на ее лишенном красок лице расцвела улыбка. – Видала! Ходи ко мне, сестрица! Покажу.

Ива, конечно, была на диво безрассудна, но все ж не совсем без ума. Болотница стояла аккурат на трясине. Ей, невесомой, хорошо, а ступит живой человек – не выберется.

– Ничего, я туточки обожду. Явится.

– Иди, сестрица! – не отставала болотница. – Не бойся!

И ласков был ее голосок, певуч. Того и гляди засмеешься, вторя ее смеху, и забудешь, как звать.

– Не пойду. Не тебя искала.

Ива отошла к деревцу, прижалась к стволу, чтобы хоть в нем ощутить опору. А утопница не отставала. Хуже того! Из болота справа, слева и вообще со всех сторон начали выглядывать другие. Высунули головы до половины, ровно лягушки, и смотрели. Мокрые волосы облепили черепа, выпученные жабьи глазки наблюдали за каждым шагом пришелицы.

– Ходи к нам, сестрица! Ходи, не бойся! Расчешем твои волосы, выпьем твои думы! Ходи, красавица! – едва слышно запели они.

Странным было то пение. Задумайся кто – и нет голосов. Только ветер свистит да шуршат листья. А закроешь глаза – зов. Да такой зов, которому невмоготу противиться! Утопницы выходили из воды и двигались к живому теплу. Тощие руки их тянулись к девушке – хоть малость согреться. В болоте холодно, в болоте тяжко. В болоте держит их взаперти Господин топей.

– Я к Хозяину болота пришла. Не трогайте. Я его невеста!

– Невеста? – Зубы у болотниц заострились. – Невеста Господина?!

– Не троньте меня! – взмолилась Ива. – Аир осерчает…

– Не дадим! Не пустим! Наш, наш! – завизжали мертвянки и кинулись на обидчицу. Порвать на лоскуточки, высосать кровушку да спрятать, покуда Хозяин не увидел! – Наш! Наш! Не допустим снова беды!

Ива присела на корточки со страху. Прежде она замерла бы, не в силах перебороть подступивший ужас. Теперь же вела себя иначе. Она выхватила из котомки ножницы, которыми так удачно ожгла Аира при прошлой встрече. Прихватила с собой, раздумывая, пригодятся ли вдругорядь. И вот, пригодились!

Болотницу, что мчалась быстрее всех, Ива наотмашь полоснула острием. Та зашипела, как масло на сковороде, и отскочила. Девушка же поспешила очертить каленым железом круг – непреодолимую границу для нечисти. Болотницы столпились у борозды в поисках слабого места, пошли хороводом, вновь затянули песню:

– Выйди к нам, сестрица! Выйди, не страшись!

Да только теперь уж Ива узрела их истинный облик! Зубастые, не бледные, а ажно синие, в прозрачных одежах. И черные жилы, видные сквозь по-лягушечьи зеленую кожу, медленно двигаются червями.

Ива показала язык ближайшей утопнице:

– Не выйду!

– Станешь с нами плясать, станешь слушать ночами болотные песни. Только выйди…

Нежное личико шустрой водяницы раскроили ножницы. Да только не шла из пореза кровь. Какая кровь у мертвецов? Лоскуты кожи шевелились, точно слишком большой рот. Водяница наскочила на незримую черту, опалилась, но не сдалась.

– Ступи в болото, сестрица! – взмолилась она, а за елейным голоском угадался совсем иной голос – с голодным рыком.

Ива всхлипнула. Надолго ли хватит защиты священного металла?

– Ступи! – Удар о невидимую границу сотряс дерево, к которому прижималась девушка.

– Разве я вам дозволял выходить? А ну, марш в трясину!

Ива и не знала, как можно обрадоваться болотному чудищу! Ан вот, подскочила, словно навстречу милому!

Аир выбирался из болота и всего боле походил на того Хозяина, которого Ива встретила в первую ночь. Но ни стекающие с тела черные капли, ни сверкающие глаза не пугали теперь. Уж точно не больше, чем зубы утопниц, щелкающие совсем близко.

Девицы засуетились, как вспугнутые мыши. Завизжали, бросились с разбегу в воду. Та, с порезанной мордой, всего боле медлила, но и она спиной вперед отступила, не спуская хищного взгляда с противницы. Сама же Ива, перепрыгнув через защитный круг, бросилась к Хозяину болота на шею, не глядя, страшен он там или нет. Аир задеревенел. Уж чего-чего, а объятий он ждал всего менее.

– Спасибо… – пролепетала Ива.

Вроде и не чудище вовсе. Молодец молодцем. И черная жижа стекла к поясу, и глаза сверкали уже не угрожающе, а всего-навсего жутко. Он неловко поднял руку, едва ощутимо коснулся спины девушки, будто собирался обнять… И оттолкнул. Отвернулся, заинтересовавшись чем-то в темной воде.

– Зачем пожаловала? Неужто соскучилась?

– Я… – Ива икнула от испуга, а потом достала из котомки пирог, – угощение тебе принесла.

Хозяин принимать дар не спешил.

– Не угощение, а посул[2]. О чем просить собралась?

Девка запунцовела. Что уж, именно посул она и принесла.

– Ты меня слушать не пожелал. Ушел…

– И ты явилась на болото, чтобы мне деваться было некуда? – закончил за нее Аир.

Ива смутилась, но кивнула: именно потому она и пришла.

– Не порти воду в деревне! – попросила она.

– Забыла сказать «пожалуйста».

– Пожалуйста!

– Не-а, – с видимым удовольствием отказал Хозяин еще раз.

– Тогда… Тогда… – Ива резко выдохнула, набираясь решимости. – Я старосте расскажу, кто ты такой! Выступим супротив тебя всем миром, и…

Докончить не успела: Хозяин выпростал вперед руки, и те, удлинившись черными щупами, оплели девушку и подняли в воздух.

– Видно, мне почудилось. Уж не настолько ты дура, чтобы угрожать Хозяину болота.

Ива дернула ногами в поисках опоры, но до земли не достала. Руки, прижатые к телу, хотя и держали до сих пор ножницы, а ударить не могли.

– Пусти!

– С чего бы это? – усмехнулся Аир. – Ты разве не по доброй воле здесь?

Убьет, как есть убьет! Наигрался, нашутился с глупой девкой, а теперь утопит. И станет Ива еще одной болотницей, будет хороводы водить да песни петь с сестрами, а старое имя свое позабудет. И не было между ними смущения, не казался нагой мужчина смешным, какими бывают парни, выскакивающие из бани. Нагота его внушала один ужас. Да не тот, который девка может испытывать перед мужчиной, а тот, который нечистая сила внушает человеку.

Аир опустил ее, но от оков не освободил. Подошел ближе, коснулся щеки:

– Неужто ты, девка, считаешь, что тебе есть чем мне грозить?

Ее губы дрожали, словно нарочно привлекая к себе внимание.

– Нас целая деревня, а ты один тут… Оборонимся!

Хозяин ласково заложил за ухо выбившуюся зеленую прядь.

– И кто же поверит тебе… мавка? – закончил, обдав болотным дыханием.

Ива сердито дернула головой:

– Я не мавка!

Будет еще нечисть всякая указывать, кем ей быть! Но Аир спорить не собирался. Он стиснул пальцами ее подбородок и прошипел в самый рот, словно вколачивая слова в глотку:

– Но уже и не человек, верно? Ты к концу лета тем станешь, кем я тебе велю, ясно, дорогая невестушка? – Глаза его потемнели, и, точно почуяв это, Аир отвернулся. – А если все же додумаешься привести людей, вы все утопнете. Или вон болотниц на вас спущу. Та еще будет потеха.

Ива прекратила брыкаться: все одно из ловушки не выбраться. Обмякла и бессильно спросила:

– Они все – твои невесты? Они были… как я?

Петли вдруг ослабились, выпуская пленницу. Когда они втянулись обратно в руки Хозяина, Ива так и села наземь, не в силах устоять.

Аир запустил пальцы в волосы, не иначе пытался вспомнить что-то:

– Некоторые из них… Кажется… Столько лет прошло… Я уж и не упомню лиц…

Утопница в маленькой деревеньке навроде Клюквинок – та еще новость! О подобном помнят поколениями. А тут водяниц не меньше двух семериков! Нет, кабы это Аир топил девок из окрестных селений, болото не просто обросло дурной славой, его бы попросту камнями закидали, осушив!

Ива спрятала ножницы в котомку. Помнится, мать делилась с нею женской наукой: «Не спорь с мужем, милая. Лаской его, лаской!» Как знать, может, и Господин трясины на ласку падок?

Он стоял к ней спиной, опустив плечи, и неотрывно смотрел в темную воду. Так на дом родной не смотрят, разве что на тюрьму. Ива облизала пересохшие губы и осторожно приблизилась. Погладила по плечу, едва сдержавшись, чтобы не отдернуть руку, – таким холодным оно было, ровно у мертвеца.

– Ты ведь не топил этих девушек. В наших краях столько молодок испокон веков не померло. Небось приплыли по подземным рекам в наше болото. А ты не злой, так ведь?

Аир поймал ее запястье и до боли стиснул.

– Не тебе о том судить, – отрезал он.

– Мне! Мне и судить! Ты меня от беды спас! Выступил защитником на божьем суде!

– Это было не для тебя. Для меня.

– И что с того? Спас же! – Еще немного – и сорвется девка на бессильные рыдания. А кому, как не ей, знать, что слезы еще никого не убеждали. Она прижалась лбом к его спине и тихо попросила: – Аир, миленький, не губи деревню! Мы не сделали тебе дурного! – И добавила, вспомнив совет домового духа: – В память о той, кого ты не забыл…

Домовой кот предупреждал, что может и не сработать. Что Хозяин болота может не помочь, а, напротив, осерчать. Так и вышло. Черные вязкие капли просочились через его бледную кожу, потекли из ушей, из глаз и из носа. Хозяин болота мигом превратился в живое воплощение трясины. Ива попыталась отскочить, но ладони прилипли к мужчине, как бабочка прилипает к вязкой смоле дерева.

– Ты не смеешь, – забурлило глубоко внутри его груди. – Не имеешь права говорить о ней!

Ива рванулась изо всех сил, кажется оставив прилипшим намертво клок кожи, упала навзничь. Хозяин болота возвышался над ней бесформенным черным коконом.

– Все, что я делаю, я делаю ради нее! Я не забыл! Я только ее и не забыл!

– Так неужто она хотела бы невинных людей погубить?! – вскричала Ива.

– Невинных? Невинных! – затрясся от смеха Хозяин. – Это кто ж тут невинный? Может, твой кузнец? Тот, кто подол хотел тебе за сараем задрать? Он невинный? Или, быть может… – Черное чудище с зелеными глазами нависло над нею. Подобия рук впились в землю справа и слева от Ивы. – Может, тебе понравились его ласки?

Уж чему-чему, а этому мать Лелея Иву не учила. Ее и вовсе не учили перечить тем, кто сильнее, и уж подавно тем, кто опаснее. Эту науку поруганной девке пришлось постигать самой. Она наугад ударила туда, где должна была находиться голова Аира, ныне скрытая грязной болотной жижей.

– Не смей говорить так! – выпалила Ива, прежде чем поняла, кому влепила пощечину.

Чего девка не ожидала, так это того, что пощечина вернет болотнику человеческий облик. Черные капли стекли с него, попадая ей на лицо, на рубаху. Аир же, легко опершись на одну руку, перекатился в сторону и сел рядом.

– Что ж, – криво улыбнулся он. – Если желаешь спасти деревню, спасай и того, кто над тобой надругался. Сама.

Ива схватилась за запястье, по привычке прикрывая синяки, и лишь после вспомнила, что те уже сошли. А Аир насмешничал:

– Может, он еще не всех девок в деревне перепортил. Хочешь – лечи его. Пусть дальше развлекается!

Кулаки у девушки сами собой сжались, сминая мох. Неужто до сих пор не забыла? Нет, не забыла! Ни веса тяжелого тела, ни заломленных рук, ни боли, от которой некуда спрятаться. А еще не забыла, как измученный, исхудавший кузнец стоял на четвереньках, изрыгая из себя черную грязь; как прятался от солнечного света; как текли из его глаз черные слезы. Заслужил ли он прощения? А смерти?

Ледяная рука легла ей на щеку, заставив повернуться. Аир прижался лбом к ее лбу.

– Хочешь узнать, что такое месть? Хочешь, я знаю. Дай умереть кузнецу. Посмотри, как он мучается, насладись. Упивайся его слабостью, как он упивался твоей. Или… – его взгляд метнулся к болоту, – спаси его. Всего-то и нужно, что болотный корень. Но ты не станешь, так ведь?

Болотный корень… Ива знала о нем из враки. Цветок рос на дне болота, в самой трясине. И цвел лишь под водой. Маленькая алая звездочка, охраняемая полчищами нечистых духов. Спасение для умирающих и смертельный яд для здоровых. Сказывают, когда-то они цвели по всему краю: бери кому нужно. Но люди жестоки. И спасительный цветок стал товаром и сущим проклятием. Многие погибли, прежде чем боги, осерчав, лишили людей лекарства от всех болезней.

Быть может, оно и к лучшему, что теперь чудо-трава не доставалась абы кому. Быть может, стоило признать, что Бран ее недостоин.

Ледяные губы коснулись виска девушки.

– Ты хотела, чтобы он страдал. И он страдает. Смотри. Наслаждайся. Мы ведь с тобою похожи, невестушка.

Ива поднялась медленно, как во сне. На земле, где она сидела, остался шерстяной платок и примятый, изуродованный мох. Она отвязала и бросила наземь котомку. Скинула юбку, стянула рубаху.

Аир смотрел на девушку во все глаза, точно впервые увидав. Бледная и хрупкая, с тонкой кожей… Она чем-то походила на тех болотниц, что десятилетиями пели ему утешающие песни. Но было в ней нечто, чего в мертвянках отродясь не водилось. Что не во всяком живом-то человеке встречается. Оно горело глубоко внутри, обжигало и разгоняло тьму.

Девушка не стала объясняться. Она поклонилась Хозяину болота, благодаря за совет и дозволение, и пошла к темной воде. Трясина приняла в объятия ряски нагое тело.

– Стой!

Аир вскочил. До последнего не верил, что дуреха взаправду решится нырнуть за болотным корнем. Ива послушно замерла, и только тут стало ясно, как сильно дрожат ее хрупкие плечи. От страха ли, от озноба – не все ли равно.

Она заговорила, чуть не плача, но и не подумала вернуться:

– Я не погублю Брана! Я просила тебя о защите, а не о мести.

– Мне виднее, что тебе нужно!

Аир едва поспел к ней, ухватил и потащил к суше, а Ива вцепилась в него зубами со всей мочи. До чего ж красивой она была в тот миг! Не той тенью, явившейся в запретную чащу просить помощи, а той, кто не отступится от задуманного. Той, кто скорее умрет, но не сдастся. Той, кем так и не стала та, первая…

Ива вырвалась и оттолкнула жениха, набрала побольше воздуха и нырнула. Ряска быстро затянула темную полынью в том месте, где она скрылась.

– Ну не дура ли?!

Деревце, полощущее ветви в болоте, не ответило Господину топей. Да он и без того знал ответ. И то, что Ива без меры глупа, и то, что сам он не лучше. Аир растерянно взъерошил волосы и погрузился в болото вслед за невестой.

Уж до чего жутким было болото, если смотреть на него с суши! Однако из-под воды оно оказалось и того хуже! Непроглядная темень и шевелящиеся силуэты – не то трáвы, не то чудища водяные.

Ива плавала дурно. Ныряла вовсе из рук вон плохо. А вязкая стоялая вода не текла и не освежала, как в Ключинке, а обволакивала киселем. Каждое движение давалось тяжко, грудь спирало без воздуха. А дно… Поди разбери, где то дно, когда черным-черно что сверху, что снизу! Она молотила руками и ногами. Не плыла даже, а больше барахталась, лишь бы не зависнуть дохлой рыбиной на месте.

А болото глубоко! Немного света его и днем достигало, что уж говорить про ночь. Можно было и не стараться открывать глаза, а сразу искать болотный корень ощупью. Ива наугад схватилась за водоросли, колыхающиеся впереди, но те вдруг свились кольцами, клюнули протянутую руку и шмыгнули в сторону. Не завизжала девка потому лишь, что задохнуться боялась сильнее, чем попасться кусачей рыбине.

«Неужто бабка Алия так видит нашу деревню? – думалось Иве. – Ни лучика света, ни искры… Одна темень!»

И только ей так подумалось, как чернота вспыхнула редкими проблесками. Тусклыми, едва заметными. Не то болотные огни, не то тающие на рассвете звезды. А может, то звезды и были? Небо с землею поменялись местами, и Ива, уверенная, что плывет вниз, на самом деле поднималась кверху? Хорошо бы так оно и было! Это поначалу казалось, что воздуха ничтожно мало. Теперь же он распирал легкие, грозя разорвать грудь. Выдохнуть, наглотаться грязной жижи – и то облегчение. Но нельзя! Надобно найти волшебный цветок, ощутить пальцами стебель…

Кто-то мелькнул рядом. Живой, крупный. Такой и жевать не станет, проглотит целиком! Ива перевернулась в воде и быстрее заработала ногами.

Огоньки близились. Серебрились, как мальки на мелководье, искрились драгоценными серьгами: сюда, сюда! Здесь главное сокровище! И чем ближе становились маленькие звездочки, тем светлее делалось болото. Какое там болото! Так, озерцо прозрачное с чистой водицей, теплой, как парное молоко. В такой только малым детям играть. Нечего тут пугаться!

Исчезли завивающиеся кольцами водоросли, пропал камыш, заросли кувшинок помстились мягкими лесными травами: ложись, девица, на перину! Отдыхай! Да и воздух боле не терзал грудь, норовя освободиться. Он всего-то пек уютно, обогревал тлеющими углями. Следовало плеснуть на них воды да затопить, чтобы вновь не разгорелись.

Огни были диво как красивы! Уже не маленькие бесформенные пламена, а настоящие драгоценные камни. Зелены изумруды, сапфиры темно-синие, как омуты, смоляные пятна агатов – они переливались гранями на браслетах и очельях. Несметные богатства! Только приблизься, девица, – все твои станут!

«Да уж, таких ни у красавицы Салы отродясь не было, ни даже у жены старосты при жизни. А у меня и подавно!»

И как бы ни было дурно хватать чужое, а все одно невмоготу стало хотя бы не потрогать, не примерить одно махонькое колечко! Конечно же, Ива не станет его брать. Хозяин болота и так расщедрился, согласился поделиться волшебным цветком. Обирать его – последнее дело. Но хоть одним пальцем коснуться… Когда еще доведется? Ива потянулась к капельке изумруда, самой тусклой, лежащей опричь остальных.

«Я только потрогаю!»

Семья их никогда не бедствовала. Шутка ли! Когда в доме три могучих мужика, отец да братья, голодать не придется. Да и Креп был неглуп: мог и поторговать с приезжими, и в избе приладить что нужно. Однако ж таких каменьев Ива никогда не видала.

Не видала она также, чтобы из темноты появлялись обрамляющие изумруд сероватые зубы по два вершка каждый. Пасть была огромная! Один рот с целую козлиную голову. Она проступила вокруг травяной капли не сразу. Сначала явились клыки, потом язык. Следом стало ясно, что камешек, который уже почти подняла девушка, сверкал в самой глотке чудища. А потом вокруг пасти стал виден зверь. Чешуя зеленела пятнами мха, а глазки, маленькие, глубоко посаженные, смотрели прямо на Иву.

– А-а-а!

Воздух вырвался вместе с криком, а вместе с ним пропало видение. Драгоценные камни и несметные богатства, светлое песчаное дно, ласковая прозрачная водица… Осталось лишь болото и острозубые рыбины, отряхивающиеся от ила. Камни в их глотках то взрывались светом, то вновь исчезали – ладная приманка!

И заверещать бы сильнее, забултыхаться, всплыть на поверхность… Но силы растаяли вместе с пузырьками, порскнувшими изо рта девушки. Ива зажала рот ладонями, но разве удержишь руками воздух? Крепкие челюсти сомкнулись на ноге пониже колена, вода окрасилась рудою. И, точно завидев вражий флаг, к ней разом кинулись все чудища. Вот и все. Не будет ни цветка, лечащего недуги, ни рассвета. Вот же матушка осерчает!

В ледяном болоте его руки вдруг показались горячими. Он сжал плечи девушки и с силой развернул к себе. И это чудище было куда страшнее, чем те, с огоньками во ртах! Аир парил в воде, как птица в ночном небе. Каждая черта его – крупный ли нос, походящий на клюв, острый подбородок, сдвинутые к переносице брови – все словно в дереве выточили и оживили зеленым мертвенным светом. Волосы его продолжились длинными живыми прядями и обрамляли тело черным ореолом. Не утопленник, не злой дух. Мстительное божество – не меньше!

Водяные чудища бросились в стороны, как те мальки, когда на стайку падает тень: Хозяин явился! А он смотрел так, будто хотел спалить Иву на месте. Но вместо того чтобы оплести щупами да подождать, покуда жертва окоченеет, он отрывисто и грубо прижал ее к себе и накрыл губы губами.

Был ли то поцелуй? Навряд. Скорее пытка. Да только не понять, для Ивы или для Аира. Уста, его ледяные и ее горячие, слились в одно, соединились, разделяя глоток воздуха. Колючими искрами до кончиков пальцев пробежало живительное тепло. Прильнуть бы к его источнику, обнять и не выпускать больше никогда! Ива разомкнула губы: еще! Но, точно опомнившись, Хозяин отпихнул ее, да еще и сам отплыл подальше.

– Бери свой цветок и убирайся.

Спохватившись, Ива хотела снова зажать себе рот, но вдруг поняла, что грудь больше не распирает, а дышится легко, точно после дождя.

– Спасибо…

Там, куда указал защитник, и правда рос маленький цветок. Ива и не приметила бы, не укажи на него Аир. Теперь же видела: лепестки напитались ее кровью и стали алыми. А когда, осторожно надломив тонкий стебелек, она снова хотела поблагодарить Аира, того уже не было на месте. Не оказалось его и на берегу. Только котомка да сброшенная одежда, мокрая от росы, ждали ее. Платка же Ива так и не отыскала.

Кто бы сказал, что отыскать болотный корень окажется проще, чем пустить в дело! Прина ни на шаг не отходила от больного сыночка, бдела во дворе, чтобы никто не подошел подглядеть, как он там. Луг же день за днем все больше худел и дряхлел: на него благоверная все домашние хлопоты переложила, ему и в поле ходить, и сено заготавливать, и в кузне чем может помогать. А кашку на масле да мясной супчик – все Брану! И пусть он извергает съеденное вперемешку с черной жижей сразу, как в рот возьмет.

В дом, ясно, несчастная мать Иву второй раз нипочем бы не пустила. Особливо ежели та стала бы убеждать, что может вылечить кузнеца. Ну как отравит, ведьма? Тогда девка решилась на хитрость. Пока Луг еще не воротился с поля (а возвращался он с каждым днем все позднее, а иной раз еще и нетрезвый), она сбегала забрать из общего стада Рябинку. Козочка упиралась, не желая покидать подружек раньше времени, так что пришлось ее погонять по холму под одобрительный смех молодого пастушка.

– За рога ее, за рога! – советовал паренек, хватаясь за животик.

Рябинка оскорбилась (ну как и впрямь ее поволокут, как бодливого козла?) и развернулась к парню, угрожающе наклонив голову. Ива в свою очередь не упустила веселья:

– Ату его!

Рябинка, получив дозволение, нацелилась рогами в зад пустомеле. А Иве только того и надо. Нет лучше способа отвлечь пастуха, чем упрямая козочка!

Она вынула из кармана передника пучок неприметной травки. Доброй травки, вкусной. Три ближайшие козы заинтересованно потянулись к желтым стебелькам, но, почуяв запах зеленоволосой девки, почему-то шарахнулись. Да и угощать их Ива не собиралась: хозяева за такой гостинец не поблагодарили бы, ведь звери, пожевав соловьиного цвета, становились дурные. Скакали малыми козлятами, блеяли без умолку да ни в какую не желали на ночь запираться в хлеву. Пастухам строго-настрого наказывалось обходить стороной западные склоны, где особенно хорошо росла соловень-трава. Стада же, напротив, рвались к медовой поросли, как коты к сливкам.

– Ме-е-ека, мека! – Ива бочком приблизилась к черной смирной козочке. – Мека! Ходи! Что дам…

Рогатая мотала головой и грозила рогами: уж очень странно, недобро пахла девка. Но все же соизволила принять подношение – сторониться чужаков она не привыкла. Да и какой же Ива чужак? Столько месяцев об руку с хозяином-кузнецом ходила.

К закату травка войдет в силу – вот будет Прине забота! Осоловевшую животину не поймаешь, веревку на шею не накинешь. Придется постараться…

Проделка удалась на славу. Когда пришел час разбирать животину, на ругань Прины сбежались едва ли не все Клюквинки.

– Сказано же было тебе, остолопу, к западным склонам не ходить! – Женщина колотила бедного пастушка, а тот знай оправдывался. – Куда смотрел, дурень?!

– Да я смотрел… Небось случайно схватила по дороге… Да и не околела ваша коза, к утру отойдет!

– Ты у меня первый отойдешь! На тот свет!

Ива слушать спор не стала. Ее ждало иное дело. Проверила, на месте ли болотный корень, и шмыгнула в калитку кузнецова дома, пока все отвлеклись. Наперво в нос ударил запах. В трясине болотный дух и то слабже! Когда же глаза вновь стали зрячими и различили в темноте избы силуэты, Иве и вовсе поплохело.

Кузнец, красавец и силач, о котором каждая девка хоть раз, а вздохнула, лежал запеленутый, точно младенец. Там, где меж тряпицами виднелась кожа, чернели язвы. Руки его покоились поверх одеяла, а ниже пояса Бран был закутан, но Ива почему-то знала: там-то самая болезнь! Тем местом, которое причинило ей нестерпимую боль, кузнец страдает всего горше. Глядеть она, конечно, не стала – невмоготу.

– Матушка?

– Нет, Бран. Это я.

Ива приблизилась. Теперь уж нечего бояться – кузнец головы повернуть не в силах, не то что напасть. Он и говорил с трудом. Сипло, с бульканьем в груди. А когда открывал рот, меж губ сочилось черное. Темные пятна въелись и под носом. Их раз за разом утирали, но они проступали опять.

Не зная, что молвить, девушка спросила:

– Живой?

– Матушка, где ты? – Бран слепо пялился в потолок.

– Нет, Бран, это… – Ива шмыгнула носом и вдруг кинулась на колени у его постели. Сжала двумя руками некогда широкую и полную силы ладонь и заплакала. – Прости меня… Прости, Бран! Не желала я тебе такой участи! Лучше бы стерпела, смолчала… Прости!

Услышал ли он ее? Понимал ли вообще, что еще находится на этом свете, или частью рассудка уже шагнул за Огненные врата? Ива кончила причитать. Следовало делать то, за чем явилась, а не слезы лить. Она утерлась рукавом и достала цветок. Тот казался свечой в темноте и воистину мерцал алым огоньком.

Много врак люди сказывали про болотный корень. И где рос, и как выглядел, и от чего лечил… Об одном сказители умалчивали: как именно цветок использовать. Потому лекарка доверилась чутью. Она надавила на щеки Брана, чтобы тот распахнул рот, а как только меж губ полилась смоляная грязь, впихнула в них цветок целиком.

Бран закашлялся, норовя выплюнуть лекарство, грязь брызнула во все стороны. Ива было испугалась, хотела помочь кузнецу сесть да подставить плошку… Но сцепила зубы и двумя руками зажала ему рот. Без лекарства кузнец умрет так и эдак, а с ним все же может спастись.

– Терпи! Терпи, миленький! – засюсюкала она. – Сейчас полегчает!

– Ма… ма-ма… Ма… кх… кх…

Ива держала его и удивлялась, насколько слаб стал кузнец. Не осталось в нем страшной силы, теперь вся власть была у девки. Хочет – задушит, хочет – умереть даст. Ива аж ужаснулась таким недобрым мыслям.

Меж ее пальцев сначала сочилось черное, потом сменилось красным. Почудилось – кровь, но кровь гуще да темнее, а эти струи были светлыми, еще и теряли цвет с каждым ударом сердца. Наконец стало ясно, что изо рта у Брана течет самая обычная слюна. Когда Ива отпустила его, парень запрокинул голову и тяжело дышал, но бульканья в груди уже не было слышно.

Ива поднялась с колен, посмотрела свысока на кузнеца и произнесла:

– Я прощаю тебя, Бран. Ты сотворил страшное, и ты за это поплатился. Но я не желаю тебе зла и прощаю.

Услышал ли он ее, осознал ли слова, Иве было уже все равно. Она произнесла их для себя. И ушла, боле не оглядываясь.

Повезло: Прина все еще носилась по Клюквинкам за неуловимой козочкой, а следом за ней бегали, улюлюкая, счастливые детишки. За таким развлечением никто и не заметил бы, как чужой двор покидает хрупкая невысокая девушка. Но… заметили.

Аккурат в калитке Ива столкнулась с Еней. Нескладеха негромко вскрикнула от испуга и потупилась. Сутулая, неровно загорелая, с тонкими косичками и рыжими пятнами на щеках… Еня была на диво дурна, но в тот миг смотрелась облезлой кошкой, выслеживающей мышь. Охотница – не жертва. Однако, врезавшись в Иву, тут же растеряла всю грацию, съежилась и уставилась на лапти.

– А я тут… – замямлила она, быстро подняла и опять перевела взгляд вниз. – Я гляжу – ты… Дай, думаю, подойду…

Ива украдкой перевела дух: не поняла нескладеха, что она вышла из кузнецова дома. Просто увидала в толпе.

– Здравствуй, Еня, – улыбнулась она.

Совсем недавно все погодки Клюквинок слыли подружками. Не так много в селении народу, чтобы ходить особняком, в компании всяко веселее. Это теперь девицы раздружились с Ивой. Кому родичи не велели, а кто и сам докумекал, что от зеленоволосой жди беды. Еня же одна из немногих не начала косо смотреть на бывшую товарку. Нет, вечерами она больше к ней не захаживала да похвастаться обновкой не прибегала, но и пальцем почем зря не тыкала. Разве что в реку толкнула, когда белье стирали, но нынче словно извинялась за содеянное.

– Пойдем на засядки?

Кто ж не любит засядки? Летними вечерами, когда дела сделаны, а молодая удаль просится на волю, девушки частенько собирались вместе. Песни попеть, сердечные думы обсудить, погрызть сладких орехов. Не совсем уж бездельничали, конечно: кто кудель с собой приносил, кто вышивку. За занятной беседой любая работа спорится.

– С радостью бы, – ответила Ива. – Да кто ж меня примет? Погонят.

Она говорила как бы насмешливо, но сердце сжималось от тоски. Неужто ей взаправду теперь не подхватывать заунывную мелодию, не шутить с красавицей Салой, не примерять убранство из дорогой шкатулки, нарочно принесенной зажиточной дочкой харчевника Хорей? Заберет ее к себе жених – одни утопницы в подружках останутся.

– Не погонят, – твердо сказала Еня и вдруг похорошела: уж и глаза косили самую чуточку, и косички встопорщились по-боевому. – Я вступлюсь. Ты одна среди нас за себя постояла. Прежде… – Нескладеха запнулась, но договорила: – С кем чего ни случалось, все помалкивали. А надо было как ты. Мы все так порешили. Приходи. Коли не брезгуешь…

Что же, Ива даже Брана простила. Чего уж зло держать на напуганных девок? Она и сама небось стала бы злословить, коли у кого другого косы стали как мох. Наверное…

– Приду, – пообещала Ива и ухмыльнулась краем рта. – Только потом помните, что сами позвали.

* * *

Ну что же, коли девки всем миром решили Иву позвать на засядки, отказывать негоже. Одна беда: Ива знать не знала, пригласили ли ее, чтобы боле не враждовать, или чтобы понасмехаться. А потому решила не трусить и явиться, но явиться так, чтобы сразу ясно: она тут не виниться, не прощения просить. Как равная!

Волосы она расчесала особенно тщательно и на этот раз не стала прятать под платком. Напротив, распустила и разложила по плечам, а на лоб надела очелье с красными каменьями. Конечно, то было не настоящее драгоценное убранство, а всего-навсего крашеная смола. Но алые ягоды на зеленых локонах, как бруснику на болоте, всяко несла с гордостью.

Надела синий сарафан, в котором вышла на сватовство. Без знаков рода и узоров: как полагается сговоренной, но еще не ушедшей в род мужа невесте. Все знайте, Ива не стыдится суженого! Еще и с собой взяла рубаху, которую мастерила для Хозяина болота. Спросит кто, чем занята, а Ива покажет: вышивку для милого творю. Да…

Так и пришла. Гордая, с ровной спиной, зыркающая соколицей: ну, кто первый выскажется? Девки сидели у двора Салы. Кто на скамье под раскидистой березой, кто чурбачок подкатил для удобства, кто прямо на земле. Сидела и Еня, опираясь спиной о ствол. Она первой подскочила навстречу Иве:

– Ивушка! Подруженька!

Сердечно обняла да расцеловала в обе щеки. Остальные покамест помалкивали.

– Здравствуй, Еня. И вам, девоньки, не хворать.

Те переглянулись. Вроде и зла держать на Иву не за что: сам божий суд ее оправдал, а вроде и потесниться боязно. Выручила нескладеха.

– Мы, подруженьки, с вами так вчера порешили: кабы все, как Ива, не боялись родичам перечить, жили бы счастливее. И ты, Сала, сговоренной за нелюбимого не была бы. И разом согласились, что зла держать на нее не за что.

Сала досадливо дернула шитье, принесенное на засядки, и отвечать не стала. По осени ее собирались выдать замуж за сына мясника, и она все чаще вспоминала Иву с завистью, а не со злобой. Близняшки Лаша и Шаша обменялись шепоточками и подвинулись на скамье – одна вправо, другая влево.

– Садись, Ивушка.

А вот дочка харчевника Хоря брезгливо сморщила носик:

– С чего это мы мавку пускаем? А ежели она Лихо на шее принесла? Тебе, Еня, никто права гостей звать не давал!

Нескладеха покраснела и закусила ноготь – она вечно сгрызала их под самый корень, когда волновалась. Но тут уж не смолчала сама Ива.

– Не припомню, чтобы мы тебя, Хоря, гнали с вечерок, когда ты у Салы бисерный пояс стащила. Простили, да боле не вспоминали о дурном. Али ты до сих пор на Еню зло держишь за то, что она тот пояс на тебе опознала?

– И то верно, – поддержала Лаша, – тебе бы помалкивать лучше! А не нравится что, сама уйти всегда можешь.

Хоря фыркнула и отвернулась к маленькой сестренке. Спорить она прекратила, но и восвояси не убралась. Главное слово оставалось за Салой – ее ведь двор.

– Волосы у тебя зелены… – нехотя выдавила та.

– Ну, зелены. – Ива тряхнула головой, локоны переливались в свете уходящего солнца оттенками изумрудов.

– Не по-человечески это. Не к добру!

– А по-человечески в меня пальцами тыкать да в реку скидывать?

Хоря почему-то укололась спицей и вскрикнула. Вот оно как! Стало быть, вовсе не Еня тогда спихнула мавку в реку…

– Вот что, подруженьки, – продолжила Ива. – Я своего суженого не стыжусь. Он меня отметил, он мои волосы зеленью лесной окрасил. Так тому, значит, и быть. А как он за мной явится, я с ним в болото уйду. Так уж у нас в семье заведено: мы от своих обещаний не отступаемся.

– А ежели ему одной жены мало будет? – нахмурилась Сала.

Иве вспомнился Аир. Весь: с ядовитой ухмылкой, насмешками и самодовольным надменным видом. И она честно ответила:

– Ему, по-моему, и одной-то много…

Девки рассмеялись. А что лучше помогает затушить пламена спора, как не смех? Когда хохот утих, Шаша попросила:

– Покажи вышивку!

Пришлось сесть между близняшками и развернуть рубаху. И не без гордости Ива это сделала, потому что едва намеченный узор уже выглядел затейливой картинкой: зеленая нить переплеталась с красной, оживляя на ткани маленькую лягушку – знак рода Ивы – в зарослях болотного аира. И не просто так она сидела в траве, а словно бы пряталась за крепким забором: никто не достанет, никто не обидит.

Узор едва начал свой бег по подолу. Ему еще предстояло спуститься по плечу к краю рукава и захлестнуть ворот. Непростая это будет работа, но такая, какую и впрямь не стыдно преподнести в дар Господину топей.

Прежде Ива мастерицей не слыла. Умела, конечно, как всякая девка, и шить, и прясть, но так, чтобы товарки друг у друга вырывали поделку да ахали, восхищаясь, – нет. Но тут уж постаралась на славу. Так, что обиды да сплетни разом забылись.

И будто бы и не было этих нескольких седмиц. Словно и урожайная ночь не случилась. Снова сидели они рядом, шутя и подкалывая друг дружку, снова затягивали песни, снова Сала украдкой стащила с кухни кулек с орехами в меду. И береза, та самая, шуршала совсем как прежде, и комары присасывались к шее, и хрюшки обиженно ворчали в хлеву от духоты. Не было бед да горестей! Одна врака, рассказанная старой Алией.

– А давайте на суженого гадать!

Еня тянула грустную песню о девке, доверившейся не тому парню. Он соблазнил ее, обещав жениться, а после отрекся от слов. Все заслушались, поэтому не сразу ответили заскучавшей Хоре.

– Говорю, давайте на суженого гадать, – повторила та. – А то тоска… хе-хе… зеленая!

Еня смутилась и украдкой вытерла нос. Обыкновенно она не пела, а тут оказалось, что голос – заслушаешься. Видно, создавая ее, боги так перетрудились с песенным даром, что на красоту уже сил не осталось.

– Отчего бы и не погадать, – согласились близняшки.

Им, конечно, всего интереснее было спросить у нечистой силы, кого судьба приведет в мужья. Они-то покамест об руку ни с кем не ходили, сватов не принимали. Младшая сестренка Хори тоже поддержала: она вообще не привыкла спорить со старшенькой.

– Отчего бы и не погадать. – Сала расправила складки поневы. – У меня и зеркальце было…

И верно, отчего не погадать? Всякая девка мечтает заглянуть в неведомое: за того ли выдадут, с кем миловалась? А может, и вовсе явится незнакомец в богатом платье да заберет в неведомые края… Не раз и не два подружки собирались в круг у глядящего в небо зеркальца, теплили свечку да ждали, когда неясные отблески сложатся в образ. Сели и в этот раз.

Клюквинская темень – всем теменям темень. Разве что окошки светятся в избах, да и то не везде. Девушки утвердили чурбачок, положили на него зеркальце. В том сразу, как в маленьком лесном озерце, утонули яркие звезды. Сала сбегала в дом за свечой и лучинкой, бережно подожгла фитилек, прикрывая его чашечкой ладони.

– Я первая! – Хоря требовательно протянула руку за свечкой, но, стоило ее коснуться, пламя тут же угасло.

Подружки уселись теснее, чтобы новый порыв ветра не помешал развлечению. Подпалили фитилек вдругорядь. И снова, едва Хоря склонилась над гладкой поверхностью, шаловливый ветер проскользнул у нее под локтем и задул огонек. И в третий раз так же.

– Тьфу! Детские игры!

Больше Хоря свечку не трогала.

– Еня, давай ты!

Близняшки передали огарок нескладехе, но та заупрямилась:

– Не надо мне такого счастья… Суженый… Враки все!

– Давно ли ты гаданиям верить перестала? – удивились сестрички.

– Гаданиям верю, а вот в суженого и любовь до Огненных врат – нет уж!

Еня посмотрела в сторону, но все приметили, что глаза у нее заблестели.

– Тогда я. – Сала придвинулась к зеркальцу, поднесла к нему свечку.

Все затаили дыхание, всматриваясь: дрогнет ли рыжий язычок? Сложится ли в узор дымная нить? И, самое главное, кто будет держать свечу на той стороне, в зеркальном отражении? Сала не сомневалась, что это будет сын мясника. Толстый прыщавый парнишка, вот уже который год посматривающий на первую красавицу Клюквинок по-свойски. К чему стараться да завоевывать ее расположение, коли отцы давно сговорились о свадьбе?

– Ну, видишь что?

Близняшки нетерпеливо теребили тесемки рубашек, Еня грызла ноготь, Хоря завистливо пыхтела, а ее маленькая сестренка затаила дыхание – для нее это гадание было первым.

– Тш-ш-ш! – шикнула на них Сала. – Никого я там…

И осеклась. Потому что в зеркальце, отражавшем ее ладошку с огоньком, словно бы мелькнул кто-то еще. «Мышь летучая, не иначе», – подумалось Сале. Однако всматриваться она начала еще внимательнее, до расплывающихся перед глазами кругов. А когда решила, что и впрямь почудилось, поняла, что ее руку в зеркале заботливо придерживает другая – большая и уверенная.

Ясно, что никто из подруг руки Салы не трогал. Да она и так понимала, что сжимает свечу одна. Но в отражении отчетливо видела ладонь, локоть и плечо. И… чувствовала, что та рука взаправду существует.

– Ну что там?

– Сказывай!

– Явился?

Подружки теснились, стараясь заглянуть в волшебное око, но при этом не потревожить видение и не отразиться на его поверхности: влезешь в чужое гадание, навек застрянешь меж мирами!

– Не… Не вижу… – с трудом разлепила губы Сала.

Существующая покамест только в зеркале рука с золотым кольцом на персте нежно погладила девичью ладошку. И Сала, наяву ощутившая это касание, вздрогнула, поскорее задула свечу и перевернула зеркальце.

– Огради Род! Огради Род! Огради Род! – повторила она ритуальные слова, крепкие против всякого зла.

Забудешь произнести их, засмотришься на суженого, и нечисть, принявшая его облик, утащит к себе. Об одном Сала тут же пожалела: что так и не успела рассмотреть лица…

– Ну?

– Красавец?

– Какой, какой? Сказывай!

Украдкой переведя дыхание, Сала улыбнулась, и губы ее дрожали.

– Тень видала. И всяко она была не такой толстой, как сын мясника!

Согласный девичий смех мигом спугнул морок. Красавица уж и сама поверила, что виденное в зеркале – лишь игра света. Шаша вырвала у нее огарок и протянула Иве.

– Теперь ты! Твой-то суженый и так из нечисти, небось сразу явится!

– Может, и мы его разглядим! Увидим, красавец ли. А то вдруг Хозяин болота лучше всех наших деревенских? Мы бы тогда сами первые к нему побежали проситься в невесты! – поддержала Лаша.

Ива вспомнила, каким явился к ней Господин топей. «Нет, такого злому врагу не пожелаешь, не то что подружкам», – подумала она, но вслух ничего не сказала. Она подпалила фитилек, и тот сразу весело разгорелся. Чего бы тут страшиться? Сколько раз девка вглядывалась на засядках в зеркальную поверхность, и все чудилось – видит Брана. Теперь уж понимала, что вовсе то не он был…

Золотой огонек сиял ярче звезд в черном омуте стекла. Он то колебался, уменьшаясь, то трещал почти костром. Ива глядела на него и глядела, и все вокруг – похрюкивание поросят в хлеву, хихиканье товарок, ветер, перебирающий ветви березы, – все перестало существовать. Остался только черный омут и огонь, виденный будто бы сквозь толщу воды. Он сиял ярче звезд и двигался туда-сюда, как живой.

Матушка, отчего вдруг стало так холодно?! Ломит виски, и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжелое, черное, и оно не дает подняться. Звезды… Звезды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме. Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и давит гробовым камнем. Вода. Черная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет легкие.

– Пустите!

А черная вода, густая грязная жижа ползет внутрь змеями.

– Пустите!

Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, кости поломаны. Тьма наступает и давит, душит, заполняет все существо и льется в нутро.

– Пустите!

Огонь говорит как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя, опустился ли ко дну утопленник?

– Неужто не подох? Выволочь?

– Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!

– Пустите!

Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется. Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.

Оно жрет медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться. Оно размеренно глотает окровавленное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.

– Помогите…

Незачем просить. Никто не отзовется.

Огонь захлебывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело. А болото жрет. Оно будет жрать еще очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своем черном соке, растворять в страхе и беспомощности.

Осталось только болото. Черное и холодное. И никого вокруг. Только болото… и месть.

– Ива! Ива! Ивушка!!!

Девушку трясли за плечи, но она все не приходила в себя. Бледная, точно и впрямь мавка. Алые каменья в очелье переливались рудою, ловя отблески затухающей, уроненной наземь свечи. Кто-то догадался сбегать за водой, побрызгал. Ударил Иву по щекам.

– Ивушка! Подруженька!

Когда она наконец открыла глаза, никто не звал ее мавкой. И в том, что водится с нечистой силой, не обвинял. Обычная девка – напуганная и растерянная. И нечистый дух, принявший облик суженого, едва не утащил ее в зеркало, как сделал бы с любой другой, кто вовремя не призвал Рода.

Зеркало таращилось в небо располосованным трещинами оком. Оно уже ничего не отражало. Поверхность заволокло зеленой дымкой, но этого никто не увидел, ибо после случившегося никто не решился бы посмотреть. На него набросили тряпицу, а опосля кинут в Ключинку, дабы течение унесло зло как можно дальше от деревни. А спросит строгий отец, куда дела подарок, Сала молвит: потеряла. И ничуть не обозлится, когда батюшка заречется дарить ей что-либо. Красавица только порадуется, что сама нечисти не приглянулась. Лаша и Шаша, да и младшая сестренка Хори больше никогда не гадали на зеркалах.

К последнему месяцу лета наступал срок, когда борются Тень и Свет. Победит Тень, владелица ночи, Мрачная Хозяйка, – и поворотится время к зиме, придвинутся холода. И холода те будут лютые и голодные, сулящие клюквинчанам тяжелую зиму! Победит Свет, благодетельный день, Жизнь во плоти, – и можно гулять да праздновать. Стало быть, урожай будет богат, а зима – теплой и снежной, способной напитать землю для урожая будущего года. Но как узнать, чья возьмет? Как подготовиться, как понять, какого бога задабривать жертвами?

На этот случай собирался большой праздник. Во дворе старосты, построенном кольцом, расчищали площадку. Да не просто площадку, а самое что ни на есть поле брани! Только маленькое… Вокруг накрывали столы, за столами рассаживались деревенские от мала до велика. И не кто как хочет рассаживались! Тянули жребий: половина за Свет, половина за Тень. И какой жребий вытянул, за того кулаки и держишь, не жалуешься на долю. Ибо без ночи не наступит день, а без дня не случится ночи. Одно без другого невозможно, а стало быть, и борьба должна быть честной. Такой, чтобы только боги влияли на исход. А люди что? Люди лишь поглазеть да принять волю Старших собрались. И отпраздновать опосля, конечно. Поесть да выпить. Кто бы ни победил.

На праздник съезжались со всех краев. Шумно становилось, весело! Небольшенькие Клюквинки в эти дни делались не деревенькой, а едва ли не городом. Харчевник Доба довольно потирал толстенькие ладошки: для него наступили сытые времена! Иной раз один праздник Света и Тени обеспечивал ему безбедное существование на год вперед.

Радовались и другие деревенские: всяко приезжанам не хватит мест, где заночевать. Попросятся на постой, заплатят. А сами позабавятся, поучаствуют в обряде, давно позабытом в менее глухих местах. Всем хорошо!

– Подходи, дивчина, не стесняйся! Такой красоты боле нигде не сыщешь! Токмо в Клюквинках делают испокон веков!

Ива обернулась на оклик и не узнала торговца. Не только клюквинчане хотели заработать на праздниках. Наведывались и купцы из иных селений. А честный купец – дело неслыханное, и этот традиций не нарушал.

Рыжий бородатый толстячок был неместным, поэтому Иву не узнал. А зеленые волосы ясно ему подсказали, что девица тоже из приезжих. Небось своевольная дочка богатых родителей. Вон, даже косы выкрасила под цвет мха!

Ива подошла к лавочнику и присела на корточки у расстеленного сукна. На сукне кучей валялись безделицы на продажу.

– Что продаешь, дяденька?

Толстячок поспешил приосаниться, дабы его товар – помутневшие колечки, брошки с неправильно начертанными символами отвращения зла и медальоны – выглядел более достойно.

– Это, – наклонился рыжий и заговорщицки понизил голос, – защитные обереги, которыми знамениты Клюквинки. Вот уж сколько столетий от отца к сыну передаются тайные знания по изготовлению…

Ива наугад вытащила из горки погнутый перстенек. Ежели от чего он и оберегал, то разве что от трат на бесполезные побрякушки.

– А что же тогда на нем вот тут написано «сделано мастером Ралем»?

Кому, как не Иве, знать, что никакого мастера Раля в их деревне отродясь не было, да и украшений никто не ковал – все привозные. Единственный клюквинчанский кузнец считал, что не мужское это дело, бабские цацки ваять, и не брался. Лавочник и бровью не повел:

– А как же! Знаменитый клюквинчанин мастер Раль. У кого хошь спроси, подтвердят. Вот уже пятьдесят поколений на этом месте живут!

– Так деревня сама меньше пяти сотен годков стоит.

– Во! – Толстяк поднял вверх палец с золотым, не чета тем вещицам, что продавал, кольцом. – Еще деревни тут не стояло, а мастера уже жили. Бери, девка! Бери, не думай!

На хитрое подмигивание Ива ответила понимающей ухмылкой: меня, дескать, не надуришь, но и мешать тебе не буду. Умного человека все одно не обмануть, а дурак пусть порадуется удачной покупке. А вот красавица Сала, бродившая меж лотками без особой цели (батюшка денег на покупки не дал), просто так мимо не прошла.

– Это кого же ты, рыжая борода, надурить хочешь? – Она уперла руки в бока и отгородила купца от остальных гуляющих. – Да в наших краях испокон веку так плохо не ковали!

Купец быстро оценил и круглые щечки, и высокую грудь, и ладную фигурку Салы.

– А что, – расправил плечи он, – вижу, красавица знает толк в торговле. Что про эту находку скажешь?

Ива не стала глядеть, чем купец решил удивить девицу. Сала всяко за себя постоять сумеет, ежели что. А у нее имелось другое дело, которое, сколь ни откладывай, а делать надобно.

И дело это заставляло меркнуть стоявшее в зените солнце, портило заманчивые запахи, доносившиеся от очажков, где ушлые бабы наскоро жарили кусочки теста с мясом для самых оголодавших, кто не дождется вечера. Пестро одетые приезжане, глазеющие на деревянных резных идолов Света и Тени, словно бы все знали, куда идет Ива. И смотрели сочувственно.

Родичи ни в какую не желали выпускать дочь без присмотра. Почти четыре месяца прошло с урожайной ночи, давно уже прекратились пересуды соседей, уже и зеленые волосы Ивы приелись, перестали быть новостью. Ну, зелены косы и зелены. Девка-то та же самая! А Лелея и Креп все беспокоились, все нет-нет, а заводили разговор, не случилось ли еще что нехорошее у кровиночки, не хочет ли поделиться? Приметили, что ждет чего-то дочь, ждет да кручинится. Ива и рада бы рассказать, отчего так страшит ее приближение осени, да что толку? Верно Хозяин болота сказал: он свою часть уговора исполнил и теперь волен забрать невесту когда пожелает. Коли захотел наперво получить рубаху в подарок, на то его право.

На праздник Ива впервые сумела вырваться из дому без сопровождения. Поначалу, конечно, мелькала то тут, то там отцовская жилетка. Но потом Креп не то потерял дочь в толпе, не то смирился и отстал. Но… Вот диво! Одинокой да беззащитной девица все равно себя не чувствовала. Знала: из каждой лужи, из крынки с водой за ней следит тот, для кого любой водоем – окошко. И, случись что, оборонит.

Впрочем, чему случаться? День белый на дворе, веселье! Ленты – черные и белые – машут от каждого столба. У ворот дома старосты, распахнутых настежь по случаю праздника, стояла большая бочка с приоткрытой крышкой. Подходи любой желающий, тяни свою метку!

Протолкавшись мимо торговцев, Ива тоже не преминула сунуть руку в щель. Подглядывать не стала, ведь, кому бы из богов ей ни довелось сегодня служить, все честь! Вытащила черную ленту. Стало быть, в этом году Иве выступать на стороне Тени. Она повязала ленту пониже локтя и пошла дальше.

Куда бы могло запропаститься ее чудовище? Не было его ни у купцов, ни возле двора Нора, среди принюхивающихся к праздничному пиру, ни у колодца, среди тех, кто с открытыми ртами следил за представлением ряженых: один в черном, другой в белом. Лицедеям, дерзнувшим примерить на себя образы богов, надобно было бы насмерть биться, но они лишь лупили один другого палицами, сшитыми из ткани да плотно набитыми соломой. А зрители знай покатывались со смеху, когда Тень вприпрыжку носилась по помосту и потешно падала. Ива и сама бы с радостью осталась до конца представления, но заставлять Аира ждать не хотелось. Ну как болотный Хозяин не в духе?

Отыскала она его там, где в конце концов отыскивался любой мужик, вышедший из дому без цели и присмотра, – в харчевне, с бутылью медовухи. Аир один занял большой стол и развалился, неуважительно закинув на него ноги, так что больше никто рядом сесть не мог. А хотели, между прочим! Харчевня, на счастье Добы, была полным-полна. Некоторые уже и во дворе устраивались, а те, кто праздновать начал первее прочих, уже сладко почивали, пьяно мурлыкая непристойные песенки. Среди этих лежал и Луг. Ива узнала его и хотела поздороваться, но, покумекав, обошла стороной. Хорошо бы, конечно, узнать у отца Брана, как там больной, встал ли на ноги. А то слухи о хворобе кузнеца уже улеглись, но сам парень за прошедший месяц из избы так ни разу и не показался… Но ни будить, ни тревожить Луга Ива не стала, ибо лежал он, счастливо улыбаясь, а это за ним в последнее время водилось редко.

– А ты что тут делаешь?

Ива вдруг вспомнила, как точно так же матушка встречала припозднившегося муженька. Только полотенца не хватало, чтобы отхлестать им гуляку. Креп обыкновенно виновато улыбался и совал супруге букет цветов, и та сразу таяла, краснела, как девица. Опосля становилось ясно, что нащипал он их недалече, у соседки в огороде. Но от этого букет становился лишь ценнее, ведь у соседки злой пес! Аир, конечно, цветов Иве не предложил. Он откинулся спиной на бревенчатую стену и ответил:

– Пью.

– Да вижу, чать не слепая! Ты почему тут пьешь?

– Вы поглядите! – Аир насмешливо отсалютовал невесте ополовиненной кружкой. – Еще свадьбу сыграть не успели, а она уже меня честит. Ну не диво ли?

– Я не… – Ива смутилась, но тут же нашлась: – Я тебя по всем Клюквинкам ищу, а ты тут. Вот!

Аир развел руками, мол, а я и правда тут, вот он. Сижу.

Сама не зная отчего осерчав, Ива швырнула Хозяину вышитую рубашку. Не так она видела эту встречу, ой, не так! Вот если бы Господин топей сам к ней пришел, да с поклоном… Если бы развернул обновку и ахнул в восхищении… Если бы сразу улыбнулся, да не так, как он обычно улыбался, а по-доброму, поблагодарил… А он… Сидит! Ишь ты!

Аир ловко поймал кулек, точно и не пригубил медовухи вовсе, развернул…

– Ну, ничего, – заявил он, бегло осмотрев вышивку, – сойдет.

Ива раскраснелась еще сильнее. Да в кои-то веки не от смущения, а от злости. «Сойдет»! Что-что, а стыд Аиру был неведом. Он стянул рубаху, в которой явился, и облачился в новую. Словно бы у себя дома переодевался, а не в харчевне, полной незнакомцев. Да и ладно бы те хоть отвернулись! Напротив, иные бабы заинтересованно хмыкнули, иные и вовсе присоветовали смельчаку не останавливаться и скинуть еще что-нибудь. Ива зыркнула через плечо на крикуний, и те, видно, приметили в ее взгляде нечто такое, что заставило рты прикрыть.

– Все-все! Молчок! – захихикала самая громкая.

«Сразу видно приезжан! Ни стыда ни совести!» – подумала Ива.

– А платить харчевнику чем будешь? – спросила она вслух. – У тебя деньги-то водятся или только ряска болотная?

Аир лениво подошел и опустил длань на плечо девушки.

– А платить, – приблизил губы к самому уху, – будешь ты. Невесте же полагается приданое, нет?

– У меня денег нет, – мстительно заявила Ива. – Рубаху принесла, вот и все приданое.

Жених покачал головой и издевательски причмокнул.

– Горе-то какое! Не невеста, а одни убытки… Ну, тогда… – Обыкновенно хмурый лик Хозяина вдруг осветился мальчишеским задором. – Бежим!

И… побежал! Не заплатив и бросив Иву на растерзание бережливому харчевнику, который не посмотрит, что от кувшина отпито едва ли полкружки. Ива задохнулась от возмущения и… бросилась следом.

Когда, петляя в толпе, нагнала, уже не смотрела, кто тут болотное чудище, а кто болотная девка. Напрыгнула с разбегу, повалила наземь, а потом принялась колотить. Удары, конечно, получались такие, что только комара прихлопнуть, и Аир не защищался от них, а знай хохотал.

– Как ты мог?! Ты меня бросил! А ежели бы поймали? Защитник, тоже мне!

Прохожие не спешили разнимать. В праздник чего только не случается! Рассорившаяся и даже подравшаяся парочка – дело житейское. Сами разберутся. Разве что советы давали:

– Сильнее его, сильнее! Пусть знает!

– Лупи, девка! За нас за всех!

– Небось за дело!

Эти восклицания Иву и охолонили. Она поднялась и отряхнулась, тщательно проверив, не попортила ли сарафан. «Не Хозяин ты болотный, а козел самый обыкновенный!» – хотела сказать она, но не решилась.

– Чем еще я могу послужить Господину топей?

Не спеша вставать, Аир задумчиво смотрел на нее снизу вверх. В новой рубахе, между прочим, лежал, подлец! Да на пыльной дороге! Стирать-то кто будет? Утопницы?

– Хорошо у вас. Весело. Пожалуй, останусь на праздник, – решил Аир. – А ты можешь послужить Господину, сопровождая его сегодня.

– И оплачивая его гулянки в харчевне? – ехидно уточнила Ива.

– И улепетывая с ним из харчевни, – серьезно поправил он.

Что ж, делать нечего. Сама предложила. И, коли Господин не отказался от услуги, придется ее оказать. Ива осторожно взялась за предложенный локоть и – вот диво! – не испугалась, а, напротив, преисполнилась гордости. Не одна иду – с женихом! Да не абы с каким. Это одной Иве приходилось проталкиваться, Аир же шел через толпу так, что все сами расступались. И шли они не куда-нибудь, а ко двору старосты Нора, куда потихоньку начинал стекаться народ.

Для основного обрядового действа покамест было рановато, а вот для представления – самое время. Имелась у клюквинчан еще одна традиция. Добрая, всем на радость! Случись большой праздник, на который не грех собраться целой деревней, немужние девушки брались плясать. Да не абы как топая, а как бабки завещали: плавно да ладно, ноженька к ноженьке, рученька к рученьке, ровно лебедушки. И ежели взялся бы кто сказать, которое из торжеств всего больше требовало обрядовой пляски, так сказал бы: день Света и Тени.

И конечно, все девки Клюквинок перешептывались, обсуждали, кто пойдет первой в ряду, кто станет вести хоровод. Ива на подруг не глядела: ясно, что ее в этом году не позовут. Мало того что уже почти мужняя, так еще и столько позору перенесла, что лучше бы вообще из дому не высовывалась. Она шла под руку с Аиром и рассказывала, как пойдет ритуал:

– …рассядутся по местам, а Нор, староста наш, объявит начало битвы. И тогда молодцы выйдут вон туда, на середку, и станут сражаться. Конечно, железа брать не дозволяется, но все одно, что ни год, кто-то в рукавице проносит подкову. Такого мажем сметаной да гоняем от каждого двора до завтрашнего утра, чтобы неповадно было…

Ива хотела притулиться с женихом у малого стола, куда обыкновенно сажают приезжих (вроде и не гонят, но и самого богатого угощения задарма не поставят), как вдруг к ней подбежала красавица Сала и потянула за рукав:

– Пошли!

Ива вцепилась в жениха – оборони! Но подружки не желали ей зла. Напротив, приветливо махали лентами – черными и белыми, кому какая досталась, – и звали в круг. Не было среди них только Ени. Ее никогда не брали в танец, ведь, сколько ни старались, обучить не сумели. Нескладеха вечно путала движения, падала сама либо валила кого-то другого. Возможно, стой она с остальными, Ива не робела бы.

– Мы так порешили. – Сала поджала губки и мстительно зыркнула на отца, что-то громко обсуждающего с мясником. – Тебе в этом году лиха досталось, однако же держишься стойко. Нам всем, вместе взятым, смелостью с тобой не сравняться. Тебе хоровод и вести.

Ива едва на землю не села от неожиданности:

– Да как же?

– А вот так! Всем нам пора перестать язык за зубами держать, коли обидел кто. Пойдем!

Хозяин болота только в спину ее пихнул. Делать нечего – пошла. И, надо сказать, нерешительно пошла! Ни единого разу еще Иве не доводилось вести пляску. Салу чуть не каждый год выбирали, Хорю частенько, если батюшка еёйный загодя преподнесет девицам по подарку, Лаша и Шаша раз были, а Ива никогда. И боязно, и трепетно! Да еще и деревенские не шибко помогают. Собрались, хохочут! Под столами друг дружке фляги с брагой передают. Пить и закусывать, покуда не свершится ритуал, нельзя, но ежели боги чего не видят, оно им как бы и не мешает.

Танец Ива знала. Как иначе? Но вдруг подумалось, что непременно запутается. Спотыкнется, опозорится или забудет, на какую сторону поворачивать. Ноги одеревенели, на лице застыла гримаса, которую за улыбку бы и слепец не принял. Но все это длилось лишь до тех пор, пока не грянула музыка. Веселый дедок ударил по струнам, его вихрастый внук задудел в дудку, кто-то стукнул кружкой, добавляя круговерти звуков, – и понеслась!

Словно и не сама Ива сделала шаг, а нечто большое и сильное подтолкнуло. Нечто, чью власть славит праздник Света и Тени. И вот уже не лента вилась по локтю, а выросло черное бархатное крыло. Не подружки шагали за нею след в след, а птичья стая вторила каждому жесту.

Ива смежила веки, отдаваясь этой мягкой теплой силе. Крутанулась, наклонилась так, что кто угодно упал бы, но взвилась с места и вскинула руки кверху, приветствуя солнце. А потом вновь опала, как волна, касаясь земли. Быть может, она и впрямь забыла бы выученные движения. Быть может, оступилась бы, не оправдала доверие подруг. Но это Ива могла ошибиться, а сила, что вела ее, – никогда. И девица плясала, не видя ничего вокруг, не слыша музыки, не оборачиваясь на одобрительные пошлые посвисты. Ива плясала, а с нею вместе плясали, соединяясь в одно целое, Свет и Тень.

Гости вытаращились на плясуний. Мужики, старики и, конечно, молодые парни. Глядел и Аир. Глядел – и отчего-то вдруг пожелал выколоть глаза всем прочим, кто смотрит на торжество Света и Тени. Чтобы не смели сыто одобрительно крякать, чтобы глазки их не блестели похотью и не норовили уцепиться за край взметнувшегося подола.

– И-и-их! Давай, девки! Веселее! – Парнишка, стоящий поблизости от Аира, сунул два пальца в рот и что есть мочи свистнул, подбадривая девушек. – Покажи коленку!

Прежде чем Господин топей уразумел, что опустился до дешевой потасовки, он выбросил руку в сторону, ударяя парня под локоть. Тот так и подавился двумя пальцами и шлепнулся на скамью.

Аир все не мог оторваться от представления. Да что там! Никто не мог! Потому что девка с зелеными волосами выступала подобно лисе, дикой кошке, соколице! Черная лента рисовала в воздухе неведомые, давно позабытые руны, а ноги переступали так быстро, что не уследишь.

И тогда Хозяин болота понял страшное. Отродясь не было у него таких желаний, и он не на шутку тем гордился. Теперь же… Холодная ярость, составляющая все его существо вот уже почти столетие, сменилась кипятком. Померкло все то, для чего он явился в Клюквинки. Стало незначимым, забылось. Существовала лишь зеленоволосая девка, выступающая на потеху охальникам, не ценящим и не понимающим действа. И важным было лишь схватить ее, больно схватить, чтоб знала, что ему, и только ему принадлежит ее танец!

Те, кому не повезло разделить стол с Аиром, и не подумали бы, что сидят не с человеком – с живым углем. Лицо его ничего не выражало, лишь скулы и подбородок очертились сильнее обычного, а кожа как была бледной, так бледной и осталась. Разве что к губам маленько прилила кровь.

Аир слепо нашарил на столе запотевший кувшин с чем-то холодным и опрокинул себе на голову. Мало того что в кувшине оказался квас, а не вода, так еще и остудиться не помогло. Соседи начали потихоньку расползаться в стороны. А девка все плясала. Быстрее, быстрее! Музыка звенела в ушах до глухоты. Свист и хохот, пьяные выкрики…

– Моя… – едва слышно прорычал Хозяин болота.

Он и думать забыл, что невеста – лишь глупая девица, попавшая в его ловушку, что нужды следить за нею нет. Что привело его в деревню нечто куда важнее, что столько лет он караулил и ждал, кто бы отомкнул для него железные запоры, стойкие против всякой нечисти.

«Моя…»

Стол упал на бок, зазвенели тарелки и плошки. Аир оттолкнул попавшегося на пути мужичонку.

«Моя!»

Он передумал. Он не станет ждать осени, утащит ее в болото сегодня же, спрячет ото всех, чтобы никому боле не принадлежал танец, говорящий на неведомом языке лишь с понимающими.

«Моя!»

Схватит ее. Прижмет к себе, вопьется в сладкие губы. Сделает все то, чего не сделает ни один честный человек, лишь бы она принадлежала ему. Только ему, потому что не может… Не дóлжно быть иначе!

– Куды прешь?!

Лысый детина хотел поставить на место нахала, мешающего наслаждаться представлением, но почему-то не стал спорить и сам послушно отошел в сторонку. Было что-то в этом хмуром бледном человеке. Что-то, с чем сталкиваться не хочется ни светлым днем, ни темной ночью.

Аир видел только Иву. Наверное, именно потому не обратил внимания на ту, кому в этот миг не было страшно никакое чудище. Еня проталкивалась через толпу, перекрикивая музыку. Оттолкнула она и Господина топей, первой выскочив в центр двора и остановив танец подруг.

– Нор! – закричала она. – Дядька Нор! Староста!

Зареванная, в испачканном платье, неуклюжая Еня так спешила, что упала посередь дороги, расшибла колени, но и не подумала отряхнуться, так дальше и помчалась. В толпе зашептались:

– Чего девке? Полоумная никак?

– Где староста?!

Нескладеха ошалело озиралась, но все никак не могла найти старика, пока тот сам не отозвался. Недовольный, что его отвлекли от важного дела, староста вышел из-за спин набольших. Эти трое, покуда все были заняты танцем, уже успели приговорить полбутыли браги, так что вдовец изрядно покачивался.

– Чаго тебе, родимая?

Нескладеха затравленно оглянулась, понимая, что вот-вот ее поднимут на смех. Но тут встретилась взглядом с Ивой, медленно выдохнула и вскинула подбородок. Осанка ее стала величественной, а тоненькие косички встопорщились, как жала.

– Тебя, староста, поставили следить за порядком в Клюквинках, верно я говорю?

Нор пригладил бороду и прощально оглянулся на недопитую бутыль. Он-то надеялся хоть сегодня отдохнуть, ан нет! Без старосты ничего решить не могут! Старший сын утешающе побулькал остатками браги: с ней набольшие и без Нора справятся, может не волноваться.

– Что там опять? – прокряхтел вдовец. – Соседка кошку зашибла? Курицу украли?

– И суд рядить тоже тебе надобно, а со справедливым словом никто уже спорить не смеет, так я говорю?

– Ты, дочка, не тяни, – ласково, но твердо поторопил Еню Нор. – Ежели случилось что, выкладывай. А ежели может обождать, не мешай веселью.

Обыкновенно Еня говорила тихо, едва расслышишь. Но тут ее голос зазвенел над головами присутствующих:

– Месяц назад в Клюквинках рядили божий суд. И Брана, кузнеца, признали по нему виновным. Было ли такое, староста?

– Ну, было, – устало вздохнул Нор.

– Случилось так, что после испытания водой кузнец захворал и ты, Нор, дозволил ему остаться в деревне, покуда мать не выходит парня. Верно ли сказываю?

Ох, как надеялся староста, что дело уже забылось! Бабы покудахтали пару седмиц да нашли новую тему для пересудов. Тем более что кузнеца с тех пор никто не видал, а Прина плакалась соседкам, что бедняга при смерти и, не ровен час, отправится за Огненные врата. Однако тихая нескладеха вновь взбаламутила воду.

– Стало мне известно, староста, что кузнец давно жив-здоров! А мать прячет его в избе, чтобы беззаконника не погнали из деревни, как ты положил!

Возмущенный ропот, которого ожидала Еня, получился не слишком оживленным. Все же во дворе было много приезжих, кто знать не знал, в каком деле повинен Бран. А танец да угощение всяко интереснее, чем жалобы какой-то девки. Однако многие выругались. Не потому больше, что кузнецова мать пошла против приказа старосты, а потому, что преступление омрачило еще один праздник.

Нор нахмурился. Праздник праздником, а слово свое надобно держать. И следить, чтобы никто не ослушался, а то какая же тогда у старосты власть?

– Прина здесь? Нет? Привести мне ее, – велел вдовец. – Спросим.

А сам подозвал набольших и что-то добавил шепоточком. Те кивнули и скрылись.

Ежели кто кого и вел к старосте, то, пожалуй, не мужики Прину, а она их. Женщина шла чуть впереди, поджав губы и уперев руки в бока. Посланные за нею пастушки едва поспевали следом. И прежде чем Нор успел заговорить, Прина встала перед ним, засучила рукава и смачно плюнула на сапоги вдовцу.

– А я говорила, старый ты пень, что топить ее надо! Что, докумекали?!

Прина будто бы продолжала давно начатый разговор, и староста болезненно поморщился, когда сообразил, какой именно.

– Уймись, баба! – взмолился он. – Мало я тебя слушал?

– А выходит, что и мало, глухарь ты тупоголовый!

Толпа ахнула. Нор не слыл ни самодуром, ни крикуном, но все знали, что спорить с вдовцом себе дороже. Не зря он и имя носил норовистое.

Прина же никак не умолкала:

– Ты никак ослеп на старости лет? Речка зеленеет что ни день! Парни вон только успевают тину ведрами выгребать. В колодце лягушки обустроились, вода болотом воняет. Я тебе говорила, что надо утопить мавку, иначе…

И вот тут-то Нор оправдал свое прозвание. Он с силой дернул себя за бороду и гаркнул так, как гаркают в бою мужики в самом расцвете сил, а не умудренные опытом дедки:

– А ну молчи, дура! Теперь-то понятно, кто воспитал Брана! Тебе и самой тихо не сидится. Крови все хочется. Я погляжу, это не девка зеленоволосая мавкой стала, а ты!

Женщина отпрянула от неожиданности, оглянулась на клюквинчан в поисках поддержки, но те почему-то не спешили заступаться за несчастную мать. Причем если большинство просто отводили глаза, то некоторые, особливо матери дочерей да молодые парни, начинали недобро перетаптываться на местах. Неужто ее сыночка, кровиночку, ненаглядного Брана и правда не все любят? Но Прина была не из тех, кто отступает. Она вырастила сильного сына и защищать его могла хоть от целого мира!

– А что эта ваша страдалица невинная во всеуслышание заявила, что призвала Хозяина болота, а сразу после того вода попортилась, ничего?!

Аир негромко самодовольно хмыкнул, но никто, кроме Ивы, значения этому не придал. Зато слова мимо ушей не прошли: Прина произнесла то, о чем клюквинчане уже думали, да не выступали до тех пор, пока староста успевал чистить реку. Против женщины, как водится, нашлась другая женщина. Да еще и та, от которой никто не ожидал.

– А может… – Еня начала тихо, но почти сразу ее голос окреп, – может, вода попортилась потому, что мы не по заветам божьего суда живем? Оставили в деревне распутника, вот Ключинка и загнила! Суд-то аккурат под водой и был!

И здесь тоже нашлись согласные. Ива же, сама того не замечая, прижалась к жениху, как будто нарочно оказавшемуся с нею рядом. И тот, против обыкновения, не уколол ее едкой шуткой, а обнял за плечи. Прина развернулась к Ене:

– Ты, нескладеха, мала еще старшим перечить! Я тебе волосья-то жидкие за наглость повыдергиваю!

Еня попятилась: Прина могла не только косы вырвать, но и глаза выцарапать, то все знали. Но неожиданно заступились подруги.

– А ты попробуй мне повыдергивать! – Сала заслонила нескладеху высокой грудью.

С нею рядом встали Лаша и Шаша и даже Хоря. Ива тоже дернулась, но Аир почему-то не выпустил ее, пришлось остаться на месте.

– И мне тогда, что уж!

– И мне!

– Да мы сами ей косы…

Зарождающуюся свару прервал опять-таки староста:

– А ну цыц, дуры! Клюквинки позорить собрались перед приезжанами? Не будет у нас драки!

Настроившиеся гости разочарованно загудели.

– Только драка Тени и Света, – поспешно поправился Нор. – И уж точно не будет смертоубийства! Виновен кто али нет, а топить никого не дам. – И тихонько добавил: – К тому ж вы у меня еще и не утопнете просто так – всплывете…

– Ты старый дурак!

– А ты неугомонная баба! – рявкнул староста. – Не закроешь рот, велю в чулан посадить на хлеб и воду, покуда не образумишься! – Почему-то никто не усомнился, что угрозу старик исполнит. – А теперь сказывай как на духу: жив твой сынок али как?

Прина как-то сразу вся ссутулилась:

– При смерти…

– Неужто до сих пор? Уже месяц с божьего суда прошел, а ему все хуже и хуже. Тебя послушаешь, Бран уже живым мертвецом стать должен!

Прина смолчала, и это о ее испуге сказало куда больше, чем могли бы любые оправдания.

– Врет она! – закричала Еня. – Я сама Брана видела! Пробралась к избе и подглядела.

– Молчать! – остановил нескладеху вдовец и еще раз обратился к Прине: – Случился донос, что кузнец давно жив-здоров, а ты его из дому не выпускаешь, чтобы Брана из Клюквинок не погнали. Так ли это?

Прина рванула к Ене, намереваясь вырвать той язык, но мясник успел загородить нескладеху, встретив неприятеля упругим брюхом.

– Поклеп! Покле-о-о-о-оп! – завизжала Прина. – Сыночек болен! Умирает! Не отда-а-а-ам!

Нор тяжело вздохнул и сощурился, рассматривая кого-то, входящего в ворота.

– Твоя правда, я старый дурак. Бабе какая вера? Да никакой! Что ж, Прина, если твой сыночек при смерти лежит, скажи, кто тогда это?

Все разом поворотились к воротам. В них, ведомый двумя набольшими, входил Бран. Полностью оправившийся, румяный и еще более упитанный, чем прежде.

– Сыночек!

Никакая сила не могла бы удержать Прину, не то что какой-то там мясник. Она бросилась к кузнецу, закрывая его тощим тельцем ото всех бед и злых людей. Кузнец, бывший на голову выше матери и втрое шире, конечно же, ни от кого не спрятался.

– Не отдам, слышите?! Не отдам, не пущу! Мавка все врет! Все вы врете! Не отдам сына! Не позволю выгнать!

Нор остался непреклонен:

– Суд есть суд.

Прина заламывала руки и клацала зубами, падала в пыль и снова вскакивала, когда кто-то пытался ее оттащить, унизительные мольбы сменялись угрозами и снова превращались в просьбы…

Первой сдалась Ива. Она попросила:

– Староста, отпусти их! Боги им судьи, не люди.

Староста пригладил бороду, налил себе чашку кваса, медленно, вдумчиво выпил и наконец ответил:

– Боги их и осудили. Как божий суд решил, так и сделаем. Бран из деревни уходит. Немедля.

В очередной раз Ива пожалела, что не приняла свою участь. Сколько же бед и горестей она принесла семье Брана? Неужто не могла смолчать когда-то, и… Запястья снова заныли, будто на них поставили свежие синяки. Как тут смолчать?

– Я истицей была! – Голос Ивы охрип, но остальные затихли, чтобы услышать, что она молвит. – Меня он обидел. Божий суд меня защитил. Так я считаю, что довольно с него и хворобы. Понес он уже наказание. Пусть остается!

Тяжело дались эти слова. Каждый день смотреть на кузнеца, вспоминать, как он терзал ее, как мучил. Ощущать тяжесть его тела и беспомощность перед чужой силой… Сумеет ли? Да ради кого?! Пальцы Аира больно впились ей в плечи. Неужто еще один мужчина оставит синяки на бледной коже?

– Умолкни, – прошипел он.

Ива замотала головой, и тогда Хозяин закрыл ей рот ладонью и заставил развернуться к себе.

– Ты его защищаешь? Прощаешь?! После всего, что кузнец сделал? Неужто все еще его…

Глаза вспыхнули зеленым огнем: сожгут на месте! Но договорить Аир не успел. Да его никто, кроме Ивы, и не слушал. Все слушали старосту.

– Оправдать кузнеца мы можем, только если истец соврал и возьмет свои слова назад, а потом понесет наказание за поклеп. Признавайся, девка, ты соврала?

Ива задохнулась от возмущения, но… задумалась. Со своим позором она справится, а вот вынесут ли Прина и Луг? Быть может, и впрямь стоит взять назад слова? Теперь-то мать с отцом ее за Брана точно не выдадут, а ведь только того ей и надобно.

– Если Ива откажется от своих слов, будет новый истец, – твердо заявила Еня. – Бран не только ее обидел. Он и… и мне подол задрал.

Неприметная женщина в толпе взвизгнула и горько заплакала.

– Я… – подала голос Сала, запнулась под строгим взглядом отца, но докончила: – Я поручусь, что Еня не врет! Я весной ее нашла в яблоневом саду, я и кровь с ее платья отмывала… Гоните кузнеца в шею!

– Гоните! – присоединились разные голоса. – Гоните!

– Тогда я требую божьего суда! – влезла Прина. – Раз еще одна девка поклеп на моего сына возводит, пусть и она свою правоту на суде докажет!

– Полно тебе, Прина! Уймись уже…

Но слова набольшего и даже самого старосты для Прины уже ничего не значили.

– Сегодня Свет и Тень борются! Любой суд освящен! Так сделаем, как боги повелят. Если сторона Брана победит, пусть он в деревне останется. Вон, мавка не против!

Ива и решить не успела, против она или нет. За нее решил жених. Он отпихнул девушку и вышел вперед, на место, подготовленное для обрядовой драки.

– Хотите суда? Будет вам суд. Пусть кузнец тянет жребий.

Кое-кто потом шутил, что, пока Бран бегал к бочке с лентами, надо было и вовсе бежать не оглядываясь. Но бледный худой чужак вроде бы не выглядел серьезным соперником кузнецу. К тому же Бран вытянул и победоносно показал всем белую ленту: глядите, мол, уже здесь со мною светлые боги! Аир молча кивнул и повязал на руку поданную кем-то черную.

Староста схватился за грудь: нет, не удался в этом году праздник! Не ровен час, в следующем никто и не приедет. На что тогда Клюквинки жить будут? Снова одними огородами? Но делать нечего. Он жестами подозвал парней, вызвавшихся в этом году на битву, и прогремел:

– Чья сторона победит, того и правда. Быть бою!

Закипела драка. И без суда накала всегда было вдосталь. Но теперь отцы выступивших дочерей, друзья кузнеца, родственницы Прины – все болели громче обычного. Не только божественное покровительство решалось, но и человеческая судьба. А она, как известно, всяко больше сочувствия вызывает.

Парни с белыми лентами ринулись против парней с черными. Право, некоторые из них сменили бы метки после случившегося, да нельзя! Тут уж как распорядилась судьба, за того и дерись. Поэтому те, кого вел чужак, размахивали кулаками не меньше, чем те, кто выступал с кузнецом.

Так случилась битва Света супротив Тени. Так оживляли ее каждый год в памяти люди, чтобы напомнить себе и другим: все зыбко в мире, все переменчиво. Никогда не знаешь, чья возьмет, а стало быть, будь готов как к урожаю, так и к голоду.

Один на один Бран нипочем не пошел бы против чужака. Как ни старался он себя убедить, что виденное во время суда в Ключинке – морок, не выходило. Повторял себе раз за разом, что наглотался воды и, Лихо с ним, испугался, а горящие зелеными болотными огнями глаза все преследовали его в кошмарах. Он и сейчас воочию видел изумрудный пламень, мелькающий то справа, то слева. И почему-то нисколько не сомневался, что врагу мало будет победить стенка на стенку, он обязательно прорвется к кузнецу.

Ну да это только если чужак победит! Сам-то Бран тоже не пальцем делан. Да и парни на его стороне все как на подбор: широкоплечие, румяные, сильные. Одолеют! Как пить дать одолеют Тьму!

– Гнать Тьму! Гнать! – закричал Бран, наскакивая на малолетнего паренька с черной лентой.

Ударил огромным кулаком-молотом, парнишка и слег. Поднимется ли? В толчее не разобрать. Да и не до него нынче! То была не добрая потасовка. Не зрелище на потеху приезжанам. Нет! Драка кипела так, как не кипела уже давненько!

Рукой, ногой, зубами! Бран ничего не гнушался, он бы, дай волю, и кузнечным молотом всех раскидал. Куда там вспомнить правила священного боя! Кому-то прилетело в висок, и парня едва успели отволочь в сторонку, проверяя, жив ли; другого здоровенный кузнец боднул лбом в лицо и сплюснул нос; третьему заломил плечо до хруста… Нет, так просто он не позволит погнать себя из отчего дома! Он в Клюквинках не последний человек, а такое не меняют на дорожную суму! Мало ли что там Ива наплела, что велел божий суд. Он-то, Бран, знает, что невиновен!

Но, стоило столкнуться в бою с чужаком, взявшимся оборонять Иву, уверенность как паводком смыло. Казалось бы, что в нем такого? Да, отличался от деревенских. Был светлокож, наверняка из благородных: не на солнце траву косил, не в поле работал. Худощав. Не чета Брану, дни напролет проводившему на жаре в кузне. Навряд он держал в руках что-то тяжелее пера, вот и не нажил в них силы. Однако же в бою давал фору клюквинчанским парням, тешащимся рукопашной при каждом удобном случае!

– Полежи пока, – напутствовал чужак добродушного пахаря, способного завязать узлом кочергу.

И пахарь послушно прилег, точно его матушка родная приласкала. Чужак перешагнул через обмякшее тело и ласково тронул за плечо Ашку-рыбака, тоже не бессильного малого. Посоветовал:

– И ты тоже отдохни.

Ткнул где-то возле шеи – и вот уже второй противник остался недвижим. Кузнец понял: чужак пробирается к нему. Плевать паскудник хотел, победит ли Тень или Свет, он только его, Брана, хочет достать. И достанет! Тогда Бран решил не медлить. Все одно схватка выйдет между ними двумя, так для чего размениваться на остальные черные ленты?

– Ну, иди сюда, ты!

Кузнец осклабился, показывая два ровных ряда зубов. Ни одного еще ему не выбил никто из клюквинчан! Не попортит улыбку и приезжий.

Чужак не отступил под угрозой. Не испугался и когда Бран одной левой уложил парня, повисшего у него на спине. Он молча и лениво приближался. Медлительно, но опасно. Так, как погружается увязший в трясине. Еще вроде только по колени застрял, выбраться не сложно. Но знающий человек уже понимает: отворяют по его душу Огненные врата…

Так приближался противник к Брану. А кузнец стоял на месте и разминал кулаки. Вот только подойдет вражина на вытянутую руку… Но не случилось. Когда чужак оказался достаточно близко, а Бран размахнулся и ударил, врага на месте не оказалось. Он оказался чуть в стороне, самую малость. Но ровнешенько настолько, чтобы кулак пролетел рядом со скулой, лишь обдав ее жаром раззадоренного тела. И сразу после этого Бран понял, что движение, в которое он вложил столько мощи, не остановить. Кулак увлек его вперед, потянув за собой весь немалый вес. А чужак, будь он неладен, подставил ножку как раз в тот момент, когда Бран почти вернул себе равновесие.

– Я тебе ща…

Много хотел сказать кузнец! Пригрозить, что доберется, что шею свернет, как куренку, что, в конце концов, нечестно ставить подножку в бою, хотя последнее он только что сам проделал с другим соперником… Но дыхание почему-то перехватило. А потом пришла боль чуть повыше живота. Падая, кузнец посмотрел, на что же такое он налетел, но увидел лишь ужом исчезающую руку врага, которая тут же оказалась с другой стороны и добавила таким же тычком по пояснице. А опосля, и это самое обидное, смачный пинок ускорил падение, и Бран распластался в пыли! Он тут же взревел и вскочил, превозмогая расползающуюся от ушибов боль. Чужак смотрел на него без страха и ухмылялся.

– Ну что же ты? – подначивал он. – Разве уже устал? Али без мамки не справляешься?

Нет, так не пойдет! Мало приезжему его в нечестном бою побить, так он еще и измывается!

– Убью!!!

Убийств битва Тени и Света не допускала. Не дозволялось даже серьезно ранить и уж тем более покалечить противника. Вот только Бран уже не за Свет сражался. Он сражался за себя. А за себя можно и кишки выпустить! Кузнец пригнулся, наклонил голову, как бык, ударил в землю ногой, разгоняясь…

Но прозвучал зычный глас старосты.

– Победила Тень! – объявил он.

Сила, так и оставшаяся не выплеснутой из молодого тела, бурлила в жилах. Бран зарычал: хоть кому бы врезать, хоть сломать что, чтобы кулаки так не чесались! Но бить было некого. Побежденные соратники с белыми лентами уже расползались в стороны. Кто прихрамывал, кто и потекшую руду зажимал. Их у столов встречали матери и отцы, а кого и жены-невесты. Залечат раны, вкусно накормят, утешат… Возвращались к своим и черные. Так сразу и не скажешь, кто оказался целее, но старосте всяко виднее.

Брана тоже ждали. Но его, помимо Прины, караулили еще и набольшие: старшенький Нора и пекарь. Каждый по отдельности кузнецу уступал, но вместе могли его и скрутить. Тем более что кое-кто уже вопросительно косился: помогать ли выпроваживать преступника?

– Свет проиграл, – негромко сказал Нор, отечески поглаживая по спине Прину. – Твой сын должен уйти. Пока еще добровольно. Не позорьтесь уж…

Бран покрутился на месте в поисках друзей. До него вдруг дошло, что взаправду придется покинуть дом и никто, совсем-совсем никто, даже мама, не может этого изменить! Он наткнулся взглядом на чужака. Тот отвесил ему издевательский полупоклон и произнес:

– Тень победила.

После заката пришла пора любимой всеми части праздника. Покуда светит солнце, надобно соблюдать приличия, следовать заветам предков и прятаться от зоркого старосты, который и милующиеся парочки разгонит, и драку пресечет, ежели кто ненароком вспомнит былые обиды. Когда же светило уступает место Тени, которая к тому же в этом году взяла верх, самое время для настоящего веселья! А чтобы предсказанная холодная да голодная зима не унесла с собою жизни, тем более надобно Тень уважить!

Двор старосты быстро опустел, ведь всем желающим уже не хватало в его пределах места. Большой костер сложили прямо посреди деревни, под присмотром двух идолов с резными ликами – светлого дерева и темного. Они возвышались над хохочущими людьми, и черты их, оживленные пламенем, как бы смягчались. Богам ведь всегда любо смотреть, как веселятся в их честь дети!

Чашки с вином гуляли по кругу, никто уже не разбирал, где чья. Так же и угощение. Да и сам люд плясал, шутил и обнимался, уже не разбирая, с другом или с врагом. Ведь в праздник Света и Тени все едино, все дружны. Без ссор не бывает примирений, а без смерти рождения!

Ива сидела недалеко от костра, обняв колени. Ей нравилось смотреть, как скачут возле пламени подруги, слушать, как звонкие голоса сливаются в согласную трель. Но на душе было гадко. Быть может, от того, как, провожая сына, осыпала ее проклятиями Прина. А может, потому, что Бран смотрел обиженно и непонимающе. Или попросту пробрал все больше входящий к концу лета в силу холод.

Нет, все не то… Еня. Бедная нескладеха пережила то же, что выпало на долю Ивы. А она, дура, все думала, не сама ли повинна в случившемся! Жалела, что призналась, стыдилась… Нет, не ей и уж точно не Ене надобно мучиться позором. Утешить бы, обнять подружку… Да Ива дважды обежала деревню, а вторую истицу так и не нашла. Уж не нарочно ли Еня от нее прячется?

– Отчего не пляшешь?

Дыхание пощекотало ухо, и Ива вздрогнула. Аир подобрался неслышно и так же тихо опустился на траву рядом.

– Не хочется…

– Мне нравится смотреть, как ты танцуешь. – Хозяин зубами оторвал кусок мяса с веточки. Такие же готовились у огня, распространяя ароматы, от которых слюной истекали все, даже сытые. Он протянул угощение и ей, но Ива помотала головой. – Станцуй… для меня.

– Ты приказываешь? Как Хозяин? – тихо спросила Ива.

Отчего-то лицо у мужчины задеревенело, точно его тоже вырезали из дуба, и он процедил:

– Я прошу. Как жених.

Девушка украдкой вытерла нос и, удивившись сама себе, укорила:

– Плохой ты жених!

– Я?

– Да, ты! Хороший так себя не ведет!

Господин топей хотел напомнить наглой девке, кого она смеет задирать. Но огонь грел босые ноги, а натягивать валявшиеся рядом провонявшие сыростью сапоги и оскорбленно убираться на болота совсем не тянуло. Он медленно дожевал остатки мяса, тем временем успокаиваясь.

– И как же ведет себя хороший жених? – наконец как мог спокойно спросил он.

Ива покосилась на него опасливо. Признаться, она надеялась, что Аир припугнет, а может, и прикрикнет. И тогда вина, разъедающая ее, отступит и сменится жгучей обидой. Тогда не так стыдно будет проходить мимо дома кузнеца… А жених возьми и смолчи! И вдруг… она разревелась! Уткнулась Аиру в плечо и совсем не испугалась, когда он отбросил веточку и обнял ее.

– Все-то я порчу, все! – Мокрые соленые пятна расползались по рубахе, но отчего-то не холодили, а, напротив, горячили тело Господина топей. – Прина из-за меня единственного ребенка лишилась, речка заболотела, тебя вон разбудила… У тебя небось дел на болоте и так хватало, а тут я!

Аир усмехнулся. Да уж, хватало у него на болоте дел… Лягушек пересчитывать, утопниц гонять, когда слишком уж надоедят, да лелеять давнюю обиду. Нет, пока не явилась на болота эта глупая девка, всяко было скучнее. Но признаваться в этом он, конечно же, не стал.

– Ты замерзла совсем…

Откуда он достал эту вещицу, не сказал бы и верткий воришка. Кто посуевернее, божился бы, что соткал прямо из воздуха.

Ива ахнула:

– Мой платок! Думала, в лесу его потеряла…

Мягкая шерсть, сплетенная матерью в кольчугу, легла на спину. Свои руки Аир так и оставил поверх.

– Ты потеряла, а я нашел.

И впрямь получшело. Оттого ли, что одежа хранила тепло материных ладоней, или оттого, что рядом сидел тот, кто способен оградить от любых бед: и от проклятий Прины, и от обид кузнеца?

Дрова потрескивали в костре, нашептывая давно позабытые враки, пахло дымом и тайнами, земля холодила бедра, но вставать Иве не хотелось. Хотелось продлить этот миг, когда спокойно и безопасно, когда будто бы лежишь на полатях и греешься о печной бок. Когда впереди целая прекрасная жизнь, а все страшное случается только в байках, рассказанных слепой бабкой, да и то не с тобой, а с кем-то сильным и смелым, кто обязательно со всем справится.

Аир пах сыростью, но к этому запаху вдруг примешался иной. Он незаметно переплелся с терпким дымом и сладкой медовухой, с отсыревшей шерстью и примятой травой. Неуловимый пока что, но такой родной, будто Ива уже много лет его чуяла, да все никак не могла распознать. Губы коснулись ее шеи. Не поцелуй пока, лишь обещание… или вопрос.

– Станцуешь… со мной?

Девушка замерла – губы не исчезали, все так же прижимались к коже. Бежать? Кричать? Или задержать дыхание в надежде, что прикосновение перерастет во что-то большее? Она едва заметно кивнула. Они поднялись одновременно. Кажется, Ива и усилий к тому не приложила, лишь ответно обняла жениха, а он совершил одно движение на двоих.

– Только не здесь… Не перед ними, – попросил Хозяин.

– Почему?

– Они не поймут.

Ступни словно пустили корни. Стой на месте, не ходи! Однажды она уже покинула ореол света от костра с тем, кому доверяла… Но то был другой мужчина. И Ива тоже была другой. Не ведавшей, чего ожидать от того, кто мстится близким. Знать же… и того хуже. Вздрагивать от каждого оклика и прятать взгляд, напрягать тело так, будто вот-вот придется бежать.

– Не пойду.

Вот сейчас вскинет животом на плечо и спрашивать не станет!

– Думаешь, обижу? – прищурился Аир. – Боишься?

Ива и бровью не повела.

– Да, боюсь, – честно ответила она. – Будь ты человеком, тоже боялась бы. Но ты еще и не человек. Я потанцую с тобой, Аир. Но только здесь.

Рассмеется, обвинит в трусости. Иначе и быть не может!

Хозяин болота поджал узкие губы, нахмурился, и…

– Будь по-твоему.

Танцевать он умел. Да не просто танцевать, а вести так, будто плывешь, невесомой становишься. Куда повернет, как кинет на руку – не угадаешь. Но и противиться невмоготу! А и надо ли?

Он кружил и кружил ее, легко уворачиваясь от других парочек, норовящих шутливо столкнуться. И в конце концов Ива доверилась. Прикрыла глаза, не пытаясь предвидеть, куда заведет ее танец, обняла милого за шею, откинула голову… Кусай, целуй – что хочешь делай!

Но Хозяин болота, страшный Господин топей, и думать не думал обижать ее! Зеленые пряди гладили шею, губы разомкнулись, хватая воздух, дыхание стало чаще, а грудь Ивы вздымалась, то и дело касаясь новехонькой вышитой рубахи жениха. Такая хрупкая и гибкая, точно молодое деревце! Неужто сломаешь гладкие ветви, пустишь сок по тонкой коре?

Нет! Деревце надобно защищать, оберегать от урагана да всякого дурачья, которому лишь бы силушку молодецкую показать! Спрятать там, где никто не польстится переломить ствол. И перебирать зеленые листья, клонящиеся к воде, ласкать зыбкую тень…

Девушка прижималась к жениху, а он все думал, как бы теснее обнять ее. Как обхватить, чтобы ощутить каждый изгиб тела под сарафаном? Как очертить спрятанный одеждой силуэт, чтобы не напугать? Идолы Света и Тени следили за ними, усмехаясь. Они-то ведали то, чего покамест не разумели ни люди, ни нечисть. Но делиться знанием не спешили.

Аир запустил пальцы ей в волосы, едва не застонав от удовольствия. Мягкие и пушистые, ровно котенок! Теплые… Среди водяниц теплых не было. Они сами мечтали согреться, но от болотного царя милости не получали. «Не отдам! Моя! Моя будешь!» – пронеслось в голове.

Снова почудилось: не веселящиеся клюквинчане вокруг, а враги, готовые отобрать у него самое дорогое, вырвать, как только понадеешься на счастье! Пальцы сами собой сжались в кулак, натягивая изумрудные пряди… Испугается? Но Ива лишь распахнула рот и жарко выдохнула. Кто бы здесь устоял?!

Он прильнул к ее рту, вбирая жар, как целительный напиток. Сильнее сдавил пальцами затылок: не смей отворачиваться! Ива сбилась с шага, дернулась… Но он ухватил ее что было мочи: не пущу! Моя! Моя! Она забилась. Пичужка, попавшая в силки. Хозяина топей ровно водой окатили: неужто он, как тот кузнец, станет кого-то принуждать? Неужто так низко пал?

Он ослабил объятия, но, вместо того чтобы отскочить, девушка вдруг сама к нему прильнула. Оплела тонкими руками шею, привстала на цыпочки, прижалась так тесно, что он всем телом ощутил ее: от горячей груди до того средоточия, которое манит любого мужчину, каким бы разумным и благородным он ни был. А Аир не мстил себя ни тем, ни этим даже при жизни… Смерть и вовсе отняла у него последний рассудок.

Он приподнял ее над землей, готовый утащить на край света. Губы бестолково порхали по лицу, по шее, по плечам… Она дрожала. От страха ли, от холода? Сумеет ли тот, кто сам давно остыл в трясине, согреть напуганную девушку? Пропал костер. Чужой смех пропал, запахи и люди. Никого не было в целом мире, только она и ее дыхание. Но прежде чем, окончательно обезумев, Аир унес ее от огня, она спросила то, о чем спрашивать не следовало. Ива открыла глаза, заглянула в зеленые пламена:

– Ты меня целуешь или… ее? Ту, кого до сих пор не забыл?

И все разом вернулось. Гости, праздник, костер, пьяное пение, роса, леденящая ступни… Аир ответил бы, сказал бы правду. Да вот беда: он и сам не знал.

– Я видела тебя в реке… Ты искал ее, спрашивал…

Хозяин болота отпустил ее и отступил в темноту. Подхватил сапоги и быстро зашагал прочь. Когда отошел достаточно далеко, чтобы Ива не могла услышать, горько проговорил:

– Ты и правда на нее похожа…

…Но Ива услышала.

Стоило Аиру уйти, как и для Ивы праздник закончился. Не веселили песни, не грел костер, и ароматы угощения не будоражили желудок. Она плотнее запахнула платок и отправилась домой.

В избе до сих пор горел светец, хотя в деревне почти все старшие уже улеглись спать, уступив Клюквинки молодежи. Но мать и отец, раз допустившие обиду для дочери, теперь винились при каждом случае и, не встретив ее, глаз сомкнуть не могли.

Едва девушка приоткрыла дверь, как они неуклюже притворились, будто не ее ждут, а просто припозднились. Лелея подхватила вышивание, забыв про иголку, а Креп принялся править щербинки на ложке. Почему-то ногтем.

– Повеселилась ли, серденько? – заквохтала мать.

Креп тоже глянул исподлобья, пряча беспокойство за насупленными бровями:

– Не навредил никто?

– Никто, – улыбнулась Ива. Хотела уж притворить дверь, как вдруг в малиновых кустах что-то зашебуршало. Домовик? Секретом поделиться хочет? – Я маленько на крылечке посижу, и спать, – пообещала она и вышла во двор.

Месяц зевал в небе, натягивая по самые уши облачное одеяло. Света он давал ровно столько, чтобы почти не видать было звезд, оттого в огороде стояла кромешная темень. Ива привычно перепрыгнула грядки, чтобы не потоптать, юркнула мимо озаренного окошком квадрата и тоже нырнула в малину.

– Кто тут?

И едва не заорала! Потому что стерег ее вовсе не домовик или какой еще дворовой нечистик. Там, умостившись на плотно набитой торбе, сидел Бран.

– Я не трону… – хмуро пробормотал он в сторону. – Дозволишь слово молвить?

Ива попятилась, оглянулась на оконце, в котором виднелись силуэты родителей. Даже если захочет, не тронет. Позвать родных на помощь она всяко успеет. Но и подходить ближе Ива не стала.

– Ну, молви…

Куда только делись спесь и молодецкая удаль кузнеца? В кустах прятался, словно ощипанный петушок. Он низко клонил голову и сутулился, чтобы его огромную фигуру никто не опознал.

– Я… это… – И замолчал, как воды в рот набравши.

Ива помогла разговору:

– Ты разве не ушел из Клюквинок? Мать рыдала, до самой околицы провожая.

– Ушел… Да вернулся с полпути. Не боись, не задержусь тут. Просто… – Кузнец вздохнул и встал во весь рост. Нет, все такой же сильный и страшный. Схватит – опомниться не успеешь! Но весь вид его говорил, что кузнец явился не для того. – Не мог я уйти, с тобой словом не перемолвившись.

Неужто станет прощения просить? А и есть за что, если по правде! За такое, честно сказать, кровью платят, а не красивыми речами. Вот только Еня рядом не стояла, а ведь именно перед нею кузнецу следовало бы гнуть спину… Может, раньше успел?

Бран проговорил единым духом:

– Я на тебя зла не держу. Ты, конечно, девка дура. И вообще, за косы бы тебя да на лавку животом… – Но опомнился и закончил так, как и готовился все то время, пока дожидался Иву: – Но я тебя прощаю. Мне и верно в Клюквинках не жизнь, а тоска одна. Уйти к лучшему.

Ива аж задохнулась. Он прощает?! Неужто не помнит ее слов, мольбы не помнит? А и понимал ли с самого начала, что сотворил? А Еня? Она небось тоже умоляла не трогать! И ведь нескладеху опозорили не в урожайную ночь, ее Бран попортил так, что теперь не отмоешься!

Будь Ива полным силы мужем, дала бы в морду – и дело с концом. Еще, пожалуй, стоило кликнуть соседей. После случившегося кузнеца уже не провожали бы, а на вилы подняли: и людей ведь ослушался, и богов! Но тогда снова явился бы староста, подняла бы крик Прина. И Ене еще раз пришлось бы подтвердить преступление, снова пережить то, от чего Ива сама до сих пор ночами просыпается в поту.

Поэтому она сделала иное. Стиснула зубы, изгоняя страх, подняла голову и подошла к кузнецу. Он едва не попятился: неужто девкины глаза сияют тем же зеленым пламенем, который выжигал его изнутри во время хворобы? Нет, померещилось!

Ива потянула его за рубаху, чтобы смотрел в лицо, не отворачивался:

– Я тебя уже простила, Бран, хотя теперь и жалею. Бросишься в ноги, может, простит и Еня…

– Да не неволил я ее!

Ива продолжила, точно ее и не перебивали:

– …но есть те, кто прощать не умеет. Есть боги, которые не милуют, а платят той же монетой. И однажды тебе придется предстать перед ними.

Плох тот жених, что оставляет невесту одну темной ночью и позволяет идти без присмотра во время шумного праздника. Даже если поссорились, даже если на душе гадко. Аир хорошим женихом себя не считал, но и Иву бросать одну не собирался. Когда она отправилась домой, он тихонько двинулся за нею. Девка не заметит слежку, пока Хозяин сам не захочет ей показаться, но зато точно никто не посмеет ей навредить.

Аир все смотрел на тонкую фигурку, и его раз за разом бросало в жар. Слишком хорошо помнило тело прикосновения, слишком сладок оказался поцелуй. И слишком горек вопрос.

Он хотел оставить ее, когда Ива вошла во двор, но вновь помедлил. На болотах холодно, на болотах пиявки сосут стылую кровь, а утопницы поют тоскливые песни. А здесь свет от окна и запах свежего печева. Он посидит у дома невесты самую малость, а потом уйдет. Просто чтобы убедиться, что легла спать. Но вместо того, чтобы отправиться в опочивальню, Ива вновь вышла во двор. А там…

Зубы Хозяина болота отчетливо скрипнули в тишине. Ибо во дворе девушку поджидал проклятый кузнец. И она без страха пошла к нему, о чем-то перемолвилась и… поцеловала? Далеко, не слышно. Милуются, шепчутся о несбыточном будущем или дают друг другу обещания? Не разобрать. Зато как одно тело прильнуло к другому, и в темноте видно. Тогда-то Аир поверил в россказни, которые из уст в уста передают друг другу деревенские: у Хозяина болота нет души. Одна черная лужа в груди.

Кузнец перелез через забор и медленно побрел к околице. А Хозяин болота – за ним. Долго шли они вдоль кромки леса – по самой границе владений нечисти и царства людского. В прежние времена Хозяин болота уже здесь растерял бы всю свою силу, но теперь у него была невеста из деревни. Та, что протоптала ему тропку в Клюквинки и отомкнула крепкие запоры. Теперь весь лес принадлежал Господину топей, а пройдет еще немного времени, наступит осенняя пора свадеб, и черные щупы дотянутся до деревни. И свершится давняя месть. Пока же… пока Хозяин выжидал. И следовал за ночным путником до тех пор, пока тот, притомившись, не свернул в чащу на ночлег.

Бран не боялся ни темноты, ни леса. Кого бы бояться молодцу, одним окриком усмирявшему норовистого жеребца? Он привычно сложил костер и наломал веток для настила. Холодновато будет, ну да ничего, не простынет. Узнай матушка, она бы ему попеняла, но матушка осталась в Клюквинках, а ему, Брану, дальше идти своей дорогой.

Огонек робко затрепетал на дровах, из торбы появился добрый кусок сала, хлеб и луковица. И фляжка с медовухой появилась, тоже не лишняя перед важным делом. Но едва кузнец сделал глоток, как из густой темноты меж деревьями соткался силуэт. Человек не спрашивал дозволения присоединиться. Он просто подошел и, скрестив босые ноги, сел напротив. И Бран узнал человека.

– Чего надо, чужак?

Улыбка получилась недоброй. С такой обыкновенно предлагают выбрать между кошельком и животом, а не к вечере присоединяются. А хуже улыбки были глаза: они словно бы светились зелеными пламенами, но не грели, как рыжие всполохи костра, а кололи иглами. Голос между тем был ласков. Такой, каким мясник выводит на убой корову.

– Проводить решил.

– Удостовериться, что не вернусь? – неприветливо хмыкнул кузнец. – Не боись. Забирай девку, мне она без надобности.

Верхняя губа чужака дрогнула, точно вот-вот обнажит клыки. Но лицо осталось непроницаемым.

– Присмотреть. Мало ли что. В лесу мно-о-о-ого чего худого может случиться…

Бран опрокинул в глотку чуть ли не половину фляжки. Не стоило бы, конечно, да очень уж хотелось затопить воспоминания о суде под водой.

– Я этот лес сызмальства знаю, как двор родной. Еще получше твоего.

– Это вряд ли, – доброжелательно улыбнулся собеседник.

Он вроде и не делал ничего. Сидел недвижимо, говорил дружелюбно. И оружия при нем не было никакого, а у Брана – дедов меч да нож при поясе. Но смотрел чужак так пристально, что хотелось спрятаться, покуда зеленый огонь не прожег дыры в голове. И, самое страшное, не собирался уходить.

– Так и станешь сидеть, что ли?

Кузнец швырнул в костер еще поленце, искры взвились в черное небо, и то сразу проглотило их, словно и не было.

В темноте чужак казался много крупнее, чем в драке на празднике. Бледная кожа светилась неясным лунным светом, а тень позади вздымалась огромным горбом. Рядом с ним Бран казался замызганным пацаном. Вроде мнил себя соколом против встопорщенного вороненка, а выходит, что не сокол вовсе, а петух. Да к тому же петух без курятника. А этот… ишь! Благородный! И молчание-то его не тяготит, и страха ни малейшего не испытывает перед вооруженным кузнецом. А Бран знай ерзает, не может удобно устроиться.

– Ты любил ее когда-нибудь? – вдруг спросил чужак.

– Кого?

Молчит. Думай сам, дескать. Но и Бран же не дурак – докумекал. Как не докумекать, когда на пришельце надевана рубаха, вышитая лягушками – знаками рода Ивы. Выдумал! Вроде какой-никакой мужик, а разговоры ведет бабские. Бран пожал плечами.

Где-то рядом хрустнула ветка. Изгнанник аж подскочил: ну как дикий зверь? Чужак же не шелохнулся. Может, и зверь, вот только далеко не самый страшный в этом лесу.

Кузнец суетливо откупорил фляжку и допил медовуху. По жилам разлилось живительное тепло вперемешку с молодецкой храбростью. Теперь ни чаща не страшна, ни ее обитатели!

– Ты вообще чего к этой девке прилип? Не родич, не жених. Так, перехожий молодец. А тетешкаешься, точно она зазноба тебе!

Чужак не ответил, и Бран, осмелев, продолжил:

– Мало, что ли, девок пригожих? Ива та – тьфу! Тощая, подержаться не за что! И верно мамка говорила: проку с нее в хозяйстве не будет, и чрево наверняка не родящее!

Заметь кузнец, как обострились черты гостя, как сжались его тонкие губы и как напрягся подбородок, он бы умолк от греха подальше. Но Бран не заметил. Или не захотел замечать.

– И что же ты тогда так рвался на ней жениться?

Бран запрокинул голову и потряс над открытым ртом перевернутую флягу. Та, проклятая, ни капелькой браги не разродилась!

– А какое твое дело? Може, нравилась она мне!

– Или все остальные тебя уже послали, – невозмутимо добавил Аир.

– Меня? – вскочил Бран. – Да чтоб меня какая-то девка… Да передо мной любая ноги раздвинет! Ива вон как вешалась!

До того Аир был бледен, а после этих слов ажно посерел. Он поднял голову, посмотрел на кузнеца снизу вверх. Едва слышно переспросил:

– Неужели?

– Да! Только так хвостом крутила! Думаешь, шибко невинная она? А кто же тогда мне дозволял себя тискать вот этими самыми руками, а?

– Вот этими, значит?

Ох, плохим был этот взгляд! Задумчивым и оценивающим. Целящийся охотник так уже мысленно разделывает дичь: выщиплю перья, выпотрошу, натру крупной солью да повешу под потолком в холодном…

– Ты небось решил, что победил меня на празднике, так все, отбил девку? Ну так знай, что вовсе ты меня не победил! Я первым был! Та Ива сама юбку передо мной задрала да умоляла ее приласкать, ровно кошка мартовская!

– Говори дальше.

Ой, молчи, молчи, кузнец! Приглядись к непроницаемой тени за спиной чужака. Тени так себя не ведут. Не замирают, как хищник возле жертвы, не глотают блики костра, как омут каменья.

А Бран все летел и летел на крыльях восторга. Редко он испытывал столь незамутненную радость! Приятно выбить зуб приятелю, да все знакомцы такие хилые, что нарываться на драку неинтересно. Приятно показать силушку в игре на ярмарке, ударяя по набитым соломой мешкам. Еще приятнее прижать к земле брыкающуюся девку. И вот сейчас, втаптывая соперника в грязь, он почуял нечто, сравнимое с тем удовольствием.

– Ива твоя подо мною извивалась, пищала и просила еще! – припечатал он, ожидая, что недруг вот-вот расплачется от обиды.

Но случилось иное. Тень, густеющая за плечами чужака, ожила и потекла по его плечам, вязкими каплями по груди, по босым ногам… А потом по земле, заливая костер, и к Брану.

До кузнеца запоздало дошло, что наговорил он того, чего не следовало. Он вскрикнул, попятился. Но трава, как живая, оплела сапоги, и он упал навзничь. Хозяин болота поднялся во весь рост. Неотвратимо, так же как густая смоляная жижа, он подошел к Брану и присел на корточки. Тот попытался перевернуться и ползти, но получил удар кулаком в живот и остался лежать.

– Я соврал! Самолюбие тешил! Это все неправда! – пискнул он.

– Знаю, – безмятежно ответил страшный человек.

Из глаз и ушей его текла черная жижа, та самая, что мучила во время хворобы Брана. А он ведь почти убедил себя, что примерещилось…

– Пусти! Я никому не скажу про тебя!

– Не скажешь, – согласился Хозяин болота, наблюдая, как черная слизь опутывает колени кузнеца.

Опомнившись, Бран принялся брыкаться, но жижа брызгала в стороны и снова стекалась в единую лужу. Она наступала со всех сторон, распиная его на поляне, не давая шелохнуться… Сейчас заберется внутрь, уничтожит все его естество…

– Не надо! Пожалуйста! Отпусти, не надо!

– Она тоже просила?

– Нет… Не надо… Пусти…

– Отвечай. Она просила?

– Да! – Бран захлебывался слезами и слюной. – Да, просила! А я не пускал! Но ты же не такой! Ты же не чудовище! Отпусти!

Ожившая сказка, Господин топей наклонился к кузнецу, словно бы собирался его поцеловать. Погладил по щеке и прошептал:

– Ошибаешься. Как раз я – чудовище. А ты жалкое подобие.

– Нет… Нет… Ты не убьешь меня! Ты не чудовище!

– Я чудовище. Я – Хозяин болота.

Он провел раскрытой ладонью возле уха кузнеца. И из земли показался маленький алый бутон болотного корня. Цветок расправил лепестки, чтобы тут же оказаться сорванным. Болотный корень – волшебное лекарство для отравленных. И страшный яд для здоровых.

Хозяин болота надавил на щеки обреченного, вынуждая открыть рот, и сунул цветок в глотку. Кузнец закашлялся. Молодое здоровое тело почуяло неладное прежде, чем сам парень, попыталось извергнуть отраву, но чужак закрыл ему рот.

Бран кусался, но понимал: силы покидают его. Меж пальцев держащего его чужака сочилась розовеющая слюна. Она становилась все гуще… Когда кузнец уже не мог пошевелиться, Аир отпустил его. Изо рта у Брана густой струйкой стекала темная кровь. Последним, что услышал умирающий, был удовлетворенный шепот:

– Тень победила…

* * *

У Ени имелся один дар, за который она, случалось, корила богов. Некрасивую, неприметную, ее редко замечали. Не то люди намеренно отводили взгляды, чтобы не обижать нескладеху сквозящим в них сочувствием, не то и правда имелось в этом нечто колдовское. Но сегодня Еня благодарила высшие силы за эту способность.

Вышло, что она доверилась единственному человеку, который не величал ее страховидлом. Он не сторонился ее, не обижал. Был добр, не гнал из кузницы, когда она приходила понаблюдать за работой, не брезговал угощением.

Это случилось весной, когда только-только пошли в цвет яблони. Когда солнце село, она, по обыкновению, прошмыгнула мимо родичей, собрала корзинку с поздней вечерей и прокралась к Брану. Виделись они все больше тайно, чтобы Прина не заругала. Еня в голову взять не могла, отчего та защищает сына, ведь, если уж по правде, посиделки в неурочный час только девке в укор, с парня-то взять нечего. Однако же она не перечила. Условно стукнула в стенку и, дождавшись ответа, юркнула в кузницу.

Он стоял там, опуская тяжелый молот на наковальню. Голый по пояс, измазанный сажей и мокрый от пота. Под красноватой от огня кожей бугрились набухшие мышцы, ребра раздувались, как мехи. Большой… и сильный. За таким – что за каменной стеной! Еня глядела завороженно на плоский живот, на плотно обтянутые штанами ноги.

– Что стоишь? – Отложив молот, кузнец подбоченился. – Заходи! – И, ловко сцапав ее за пояс, привлек к себе.

Корзинка выпала из ослабевших рук, Еня охнула, объятая жаром – не то от печи, не то от близости мужского тела. А он только хохотнул и поцеловал.

Положенный на печь кусок льда и то так не растаял бы, как нескладеха в объятиях. Она ослабела и слова вымолвить не могла. Только горячие счастливые слезы текли по щекам, когда кузнец разворачивал ее к себе спиной и клал животом на лавку, когда сноровисто задирал юбку и сжимал пятерней бедра. Опосля, когда никто не видел, Еня с нежностью обводила пальцами каждый синячок, оставленный любимыми руками…

Закончив, он шлепнул ее по ягодице и усмехнулся:

– Завтра еще приходи.

И Еня приходила! Раз за разом, с замирающим сердцем! Бран клялся, что не встречал девки краше, чем Еня. Душою краше, конечно же, не ликом. Иначе она решила бы, что кузнец издевается. И она платила ему за то всем, чем могла: женской болью и покорностью, жалким писком, когда он тискал там, где не дозволено.

Еня соврала старосте. Кузнец не брал ее силой, как Иву. Она была с ним по доброй воле. Бран обещал прислать к ней сватов… А она обещалась ему вся. Целиком. Да не просто обещалась, а однажды подгадала день и пришла тогда, когда боги всего скорее могли благословить их любовь сыном.

Случилось! В груди сладко заныло, когда однажды утром Еня обнаружила, что кот оставил у нее на подушке мышь, – добрый знак! Девка бросилась на кухню проверять. Как была: в рубахе, простоволосая, неумытая… Поскорее растопила печь, замесила тесто, едва дождалась, пока то хоть малость поднимется, и поставила хлеб. Счастье! Хлеб вышел с ровненькой трещиной на румяной корочке – к сыну!

Она укутала печево белым полотенцем и бросилась к дому Брана.

– Чего надобно?

Навстречу вышла Прина. Говорила она тихо, чтобы не разбудить припозднившегося вчера сына. Ну и пусть солнце уже высоко! Мальчик утомился, может и отдохнуть. Прина окинула нескладеху брезгливым взглядом и не стала ее впускать, сама вышла, тихонько притворив дверь.

Со страху Еня позабыла заготовленные слова. Она, конечно, к Брану спешила, ну да Прина даже лучше. Кому, как не бабе, понять ее радость! Дрожащими руками Еня развернула полотенце…

– Нагуляла?

Вместо того чтобы погладить по волосам невестушку, вынашивающую внука, Прина торопливо накинула на хлеб край полотенца, пока никто не подсмотрел.

– Я…

– Ну и дура! – отрезала женщина.

– Да нет же… Я… Бран… Дите у нас будет!

– Не у вас, а у тебя. Откуда бы нам знать, с кем ты миловалась, путанка эдакая!

Еня и вымолвить ничего не смогла. Так и разрыдалась, и перечить не стала, когда Прина вытолкала ее со двора. С тех пор кузнеца словно подменили. Он не глядел на нее, не обнимал, когда никто не видит. Когда же она приходила к нему сама, гнал из кузницы. И однажды Еня перестала приходить. Приходить перестала, а забыть не забыла.

Раз или два она дожидалась у дома Прины. Всякий уразумеет, кто надоумил Брана, кто напел, что сын не его! Сначала женщина гнала ее тряпками, а в последний раз, смягчившись, вынесла маленькую глиняную бутылочку.

– Скинь, дура! С пузом станешь ходить, позора не оберешься! – только и сказала она.

Так Еня и осталась. С бутылочкой, стыдом да никому не нужным дитем во чреве. Прина проследила из окна, как девка, опустив голову, бредет в сторону яблоневого сада, и подумала, что Брана надо поскорее женить. Хоть на той тощей девке, с которой он в последние недели тетешкается. Не ровен час, нескладеха пойдет к старосте, а Нор мужик простой, велит жениться и взять дите себе, чье бы оно ни было. А даже если и Браново! Зачем им в роду уродец? Нет, всем будет лучше, если Еня скинет плод…

Ее нашла в саду Сала. С кровью между ног, зареванную, с расцарапанными от горя щеками. Еня лепетала что-то про Брана, и Сала не стала тревожить свежие раны. И без того ясно, что сделал с девкой кузнец. Она привела Еню к себе, помогла обмыться и переодеться. А позже возблагодарила богов за то, что, когда Бран и ей предлагал прогуляться, отказала, устрашившись гнева батюшки…

Сумела бы Еня со временем простить кузнеца? Возможно. Будь он от нее подальше, не напоминай о пережитом. Поэтому она как никто радела за то, чтобы Брана погнали из Клюквинок. Когда же мать попыталась обмануть старосту, а после и договориться, чтобы сынка простили, нескладеха обнаружила в себе небывалую силу.

– Если Ива откажется от своих слов, будет новый истец, – заявила она на празднике Света и Тени. – Бран не только ее обидел. Он и… и мне подол задрал.

Ну и пусть соврала! Боги ее осудят, когда придет срок. Зато до тех пор кузнец не станет ходить по деревне гоголем, а чрево перестанет резать болью, которую невозможно забыть! Что натворила, бедняжка поняла, только когда Брана провожали до околицы. Кузнец вскинул торбу на плечо, и вдруг почудилось: не он виновен в случившемся! Все Прина, все она! Не береги его эта гадина, не прячь, жили бы они счастливо. Втроем с сыном…

И Еня бросилась следом. Догнать, упросить взять с собой, на колени пасть перед ним и руки целовать, если потребуется. Он, он один любил ее! Ласкал и звал красавицей!

Как знать, может, и случилось бы. Если бы только кузнец не поворотился, как только разошлись провожающие. И не вернулся. Да не за ней, а за Ивой. Еня издалека наблюдала, как Бран хоронится в огороде Лелеи и Крепа, и вместе с ним дожидалась прихода зеленоволосой девки. И глядела на их поцелуй. Нет, не будет ей покоя, пока кузнец ходит по этой земле! В этой деревне или в любой другой!

Еня пошла вслед за кузнецом. До околицы и дальше по тропке к кромке леса. Шла, боясь дышать, пригибаясь. Наверное, потому ее не заметили ни кузнец, ни защитник Ивы, тоже почему-то решивший проследить за изгнанником. Не заметили они, и когда Еня из кустов наблюдала за разговором. И когда зажимала себе со страху рот, чтобы не заорать.

Когда же Хозяин болота ушел, Еня рискнула выйти к затухающим угольям. Она склонилась над Браном и пощупала жилку – та уже почти не билась. Только глаза двигались, следя за девушкой, умоляюще сверкая слезами в темноте: помоги! Еня присела рядом, положила голову кузнеца себе на колени и проговорила:

– Я подожду с тобой, милый…

После праздника Тени и Света все ожидали холодов, но случилось наоборот: припекло солнышко. Пришлось настежь распахнуть окна, а подол юбки заткнуть за пояс, пока никто не видит, но по ногам все равно стекали капли пота, а шея под густыми волосами и вовсе горела огнем.

Ива рукавом вытерла лоб и поставила пироги в печь. Жара жарой, а традиции надобно блюсти! Если боги завещали угощать старших родичей печевом с медом и орехами, когда лето поворотится к окончанию, значит, так тому и быть.

Мать с отцом отправились на поклон к Алие: негоже, когда старшая в роду сидит особняком, надо всех под одной крышей собрать. Ива же осталась хозяйничать. К вечеру обещали приехать братья, а те большие любители сладкого! Наготовить предстоит много, чтобы хватило не только живым родным, но и покойным: они тоже обязательно явятся к столу.

Запыхавшись, она не услышала, как тихонько скрипнула дверь. А вошедший Аир так и замер на пороге, рассматривая обнаженные ноги, стройные бедра и прилипшую к спине рубашку. Девушка была чудо как хороша! Подвижная и маленько суматошная: надобно все успеть! Гибкая, быстрая. Она то откидывала косу за спину, то поднимала ее к затылку, чтобы хоть малость остудиться. Тогда особенно четко мокрая рубашка очерчивала хрупкое тело, и хотелось кинуться вперед, стиснуть ее, сорвать мокрую ткань и прильнуть губами к разгоряченной коже…

Хозяину болота вдруг тоже стало жарко, несмотря на распахнутые ставни и приоткрытую дверь, между которыми на цыпочках бегал сквозняк. Еще утром, покидая лес, он думал, что нипочем не согреется, ан вот!

– А меня угостишь? – ехидно спросил он, глядя почему-то не на румяную горку печева, а на капельку пота, скользнувшую по внутренней стороне белокожего бедра девушки.

Та подпрыгнула от испуга:

– Ты давно тут?

Аир облизал пересохшие губы и пожал плечами. Сама, мол, думай. К его неудовольствию, Ива поспешила поправить юбку и затянула завязки на вороте, до того открывавшем ключицы.

– Подарок тебе принес.

Ива и без того раскраснелась от печного жара, но тут и вовсе запунцовела, как спелое яблочко. Что заставило Господина топей не просто покинуть болото, а прихватить с собой букет водяных лилий, он и сам не знал. И вот теперь стоял перед этой поганой девкой с протянутой рукой и терялся, как мальчишка. Одного не предусмотрел: ну как Ива не возьмет цветов? Ох и дураком же будет он тогда выглядеть! Тут ведь не соврешь, что не ей нес.

Она не двигалась до жуткого долго. Стояла, опустив испачканные мукой руки, и пялилась на печально опущенные белые бутоны. Когда Аир уже изготовился зло швырнуть цветы на пол, она вдруг охнула и кинулась к нему. Да не просто кинулась, а обняла за шею и… чмокнула в щеку.

– Мне никогда цветов не дарили… – пролепетала Ива.

– Тоже мне, великое дело, – пренебрежительно фыркнул мужчина. – Да и не подарок это вовсе. Это… другое.

Стебельки были скользкие и холодные, как лягушки. Ива сжимала их, все боясь уронить, и не понимала, отчего к глазам подступила влага. Вот же дура девка! Когда же услышала, что цветы – это так, а подарок еще впереди, вовсе потеряла дар речи.

– Эй, ты чего? – испугался Аир. – Плачешь никак?

Девушка замотала головой. Но поди тут скрой, когда рыдания наружу рвутся! Жених бережно погладил ее локоть, преодолевая вспыхнувшее желание. Тут не осторожно касаться хочется, а сжимать что есть мочи, скользить губами по коже, вдыхать терпкий запах тела, слизывать капельки пота…

– Спасибо… – Плечи ее содрогнулись.

– Правду говорят: все бабы дурные! – От бессильной злобы Аир стиснул зубы. – Что ревешь? Расстроил кто? Слово худое сказал?

– Нет, что ты! – Ива улыбнулась. – Не ждала подарка. И тебя не ждала. Думала, что ты… что больше не придешь.

Хозяин болота изломил бровь и якобы равнодушно хохотнул:

– Неужто соскучилась?

Ива же, не скрывая радость, прижала цветы к груди, оставляя на рубашке мокрые разводы, и честно призналась:

– Соскучилась. Очень…

Тут бы подхватить ее на руки да закружить! Но Господин топей не какой-нибудь оголец. Он сильно сжал губы и довольно сказал:

– То-то же. Пошли, что ли, подарок твой отдам…

– А пироги как же? А цветы?

Вот как передумает радовать эту девку, чтоб не перечила! Аир хотел уже поворотиться да уйти, но девушка так растерянно металась меж раскаленной печью и им… Глазенки круглые, пальцы тонкие… Ну как такую обидеть?

Хозяин негромко свистнул, и, подчиняясь мелодичному звуку, из поддувала выкатилось лохматое существо. Оно отряхнуло запачканную золой шерстку, расправило усы и обернулось котом.

– Чего выпучилась? – сварливо прогнусавил домашний дух. – Приглядываю помаленьку…

Хозяин кивнул на пироги в печи:

– Вот и пригляди, пока нас нет.

– А ежели родичи вернутся? – убоялась Ива.

Но и тут за нее все решили. Кот кувыркнулся через голову, хрустнул костьми… и с пола поднялся уже точной копией зеленоволосой хозяйки.

– Идите уж, – все тем же сварливым голоском дозволил он и отобрал у Ивы цветы.

И пошли. Аир впереди, быстро и не оборачиваясь, а Ива следом, едва за ним поспевая. Благо деревенские были так заняты подготовкой к вечере, что никто не обратил бы внимания, даже встань две Ивы рядышком. Того, что одна отправилась к реке, а вторая дома готовила, и вовсе не заметили.

В Ключинку с визгом прыгали голозадые мальчишки. Серебристые брызги переливались на солнце и словно сами звенели не меньше голосов. Аир поморщился и повел Иву выше по течению.

Ива украдкой любовалась им. Гордо выпрямленной спиной, размеренным легким шагом, неподпоясанной рубахой (станет еще нечисть подпоясываться!). Ее рубахой, ее знаками вышитой! Понравился, видать, подарок… Засмотревшись, и не заметила, когда жених остановился. Налетела на него, потерла локоть. Попеняла:

– Об тебя порезаться можно!

– Можно, – согласился Хозяин болота. – Но ты не страшись, не обижу.

Сюда уже почти не доносились звуки деревни – все придержал холм с пятнышками козьего стада. И только теперь Аир удовлетворился: никого рядом нет, никто не шумит и не мешает. Он кивнул на воду:

– Гляди.

Вроде вода как вода… Ива потопталась на илистом бережку. И выглядит обычной, и ощупью такая же прохладная, как прежде. Как прежде…

– Она же… чистая!

Хозяин болота посмотрел в сторону:

– И в колодце тоже. Пусть все думают, что она из-за кузнеца загнила, а не из-за тебя. Мало ли…

Не помня себя, Ива бросилась к Господину топей. Вот так подарок! Куда уж цветам! Наконец-то в Клюквинки вернулась чистая вода! Больше Нору не посылать парней вычерпывать тину и корчевать камыши…

На радостях девушка не сразу осознала, как крепко обняла жениха. А он тоже не спешил разжимать кольца рук на ее поясе. Бледный, точно больной. На солнце бы ему почаще выходить… А на светлой коже смоляные галочки бровей, тонкие обветренные губы… Глаза. Зеленые, ровно болотный бочаг. И затягивают так же: только ступил, а уже не выбраться…

– Спасибо… – от души сказала она. – Лучше подарка и не сыскать…

– Отблагодаришь хоть? – насмешливо поинтересовался Аир.

Ой, Род! Защити!

– Как? – пролепетала Ива.

– А то не знаешь, как женихов благодарят?

Ива знала. Довелось. Неужто решила, что за так получишь дорогой подарок? Нет уж, девка, плати! В горле точно блин застрял, не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть. А жених смотрел испытующе, да не куда-нибудь, а на самый низ шеи, где щекотал ворот. Она медленно отпустила мужчину, отступила назад: пусть глядит, коли охота. Распустила ворот рубахи, потянула одежу вниз.

– Ты что делаешь?!

Голос Аира охрип. Ему бы остановить дуреху… Но что-то темное внутри дрожало от нетерпения: еще самую малость обождем! Пусть хоть с плеча ткань соскользнет… Все же он шагнул вперед и поймал хрупкие ладони. Поочередно поднес каждую к губам.

Ива подняла на него неверящий взгляд:

– Как же?..

– Ты что же это, так со мной расплатиться решила?

Она и слова вымолвить не могла. Только кивнула.

– Дешево ценишь. И себя, и меня, – процедил Господин. – Уж не знаю, как у вас принято, но там, где я родился, к любви не принуждают.

– Так чем же благодарить тебя? – несмело усмехнулась Ива. – Вторую рубаху захотел?

– Рубаха у меня уже есть. А вот покрасоваться в ней негде… Слыхал, сегодня у вас вся родня собирается. Так небось и жениха стоило бы пригласить да ввести в род?

Добро. Такого жениха и впрямь не стыдно в дом пригласить. Да и матушка перестанет всхлипывать ночами. Уже, поди, отчаялась выдать дочь замуж. Кто же посватается к обещанной Хозяину болота? Да ладно Хозяину! Кому нужна девка, во всеуслышание объявившая, что ее другой взял? Да не по любви, а силой.

– Окажешь ли честь нам, добрый молодец…

Аир не стал дослушивать ритуальное приглашение, сразу согласился:

– Окажу.

И все бы хорошо, все бы чудно, кабы не призрак той, кого Ива знать не знала. Вроде и не встречались никогда, а все одно она стояла где-то подле Аира и грозила новой невесте: не лезь, мол, не твое! Ива присела на корточки и опустила ладонь в воду. Где-то рядом били ключи, и ледяные потоки робко целовали кожу.

– Неужто не угодил с подарком?

Аир встал рядом. Подумав, скинул сапоги и подвернул штаны, а после зашел в реку, все равно их замочив.

– Что ты! – испугалась Ива. – Что ты!

– Тогда отчего грустишь, невестушка?

И снова почудилось, что на невестушку некто другой откликнулся.

– Ты обозлишься…

– Обозлюсь, – не стал спорить Аир. – Может быть. А молчать станешь, точно обозлюсь!

Ива вздохнула. Она уже из избы вышла босая, так что и разуваться не пришлось, так и двинулась к жениху, встала с ним рядом в реке и, превозмогая страх, коснулась бледной груди в вырезе рубахи.

– Ты целовал меня…

Мокрая юбка обнимала колени, рыбешки сновали в прозрачной воде, пробовали на вкус кожу ступней.

– Целовал. Неужто не люб?

Ключинка была ледяная, но девушку кинуло в жар.

– Люб… – прошептала она. – Но…

– Говори уж…

– Ведь тебе кто-то другой люб, верно?

Он отшатнулся от нее как от прокаженной. Снова уйдет… Как не уйти? Умылся, но решил, что этого недостаточно, и нырнул. Два сильных гребка – и вот он уже далеко-далеко. Небось так и пропадет.

– Постой! – Ива кинулась следом. Худо она плавала, а от холода еще и члены сводило, но девушка бесстрашно поплыла к глубине. – Вернись, не серчай!

Быть может, он и не вернулся бы. Помог случай: все же Ива была далека от крепких деревенских девок, не зря ее Алия в младенчестве выхаживала. Не было у тощей мавки доброго жирка на теле, не было и защиты от холода. Ноги занемели, перестали слушаться, бедняжка и булькнуть не успела, как пошла ко дну. Солнышко мгновенно захлебнулось и остыло, Ива взмахнула руками, но за воду не уцепишься… Где ж это видано? Из болота выбраться живой, а в речке средь бела дня да рядом с деревней потонуть?!

Ужас пропал прежде, чем развернул как следует черные крылья. Иву дернули за волосы, подхватили под мышки и вытащили на мелководье. Там подняли на руки и отнесли на берег.

– Сп-пасибо, – простучала она зубами. – Ног-ги зан-немели…

Аир уложил ее на траву и бесстыдно задрал юбку. Ива не воспротивилась бы, даже кабы могла двигаться. Что уж? Со всех сторон виновата… Но жених лишь нашел задеревеневшую мышцу и принялся так и эдак сдавливать и поглаживать. Ива дышать боялась: как пить дать накричит, а то и вдарит! Но вместо этого Аир сказал:

– Она умерла.

– Что?

Он в упор посмотрел на девушку:

– Та, о ком ты спрашиваешь, умерла много лет… много десятилетий назад. Утонула.

Сама не понимая, что за сила толкает на это, Ива подалась вперед и прильнула к жениху.

– Мне очень-очень жаль, что это случилось… Наверное, ты сильно любил ее…

– Наверное…

Неожиданная догадка вырвалась быстрее, чем девка подумала.

– Она есть среди болотниц? Они поэтому так тебя охраняют?

– Я хотел, чтобы она была среди них. Очень долго хотел.

– Я слышала, умершие до свадьбы девушки и младенцы могут обратиться в мертвянок…

Хозяин болота кивнул, бездумно поглаживая ее по бедру:

– Могут. Но она не стала. Когда я оказался в трясине… уже после того, как умер… я видел ее смерть. И я звал ее так долго, как только мог. Свое имя забывал, а ее – помнил. Звал ее снова и снова, умолял вернуться мертвянкой, утопницей… Не все ли равно? Но она бросила меня. Ушла за Огненные врата и не оглянулась. На зов откликались другие. Они приходили отовсюду, и я не гнал их. Потому в моем болоте так много утопниц.

– Но почему она не осталась?! Если любила, должна была!

– Не должна, – скрипнул зубами Аир.

– Почему?

– Потому что она как ты. Ее не держали ни обида, ни злоба. И она ушла за Огненные врата. А я остался.

– Значит… тебя что-то держит?

У Хозяина болота имелся ответ на этот вопрос! Самый простой и понятный. Самый важный. Он усвоил его почти век назад, и до этих самых пор лишь одна мысль не давала ему забыться.

Месть. Он остался среди нечисти, потому что его держала месть. Но вместо того, чтобы произнести это вслух, он ладонями пригладил зеленые волосы, задержал руки на затылке Ивы и прижался лбом к ее лбу.

– Запомни и никогда не забывай. Что бы ни случилось, знай: тебе я вреда не причиню.

– Даже когда… – Не докончив, девица умолкла.

Аир подбодрил ее:

– Когда что?

– Когда придет час… – Немалых сил стоило ей твердо посмотреть ему в глаза. Давно стоило спросить, да есть ли от ответа прок? – Когда наступит осень и ты заберешь меня. Что будет тогда?

– Рано страшишься. До свадьбы еще сколько дел переделать надобно.

Ива не то всхлипнула, не то простонала:

– Свадьбы…

– Свадьбы, – спокойно повторил Аир. – Или нынче обряды иначе называют?

– Обряды зовутся по-прежнему, да только я не об уборе мужней бабы мечтала, когда в невесты к тебе просилась. Бабушка враку сказывала…

Аир вздрогнул. Видно, ветром пробрало.

Ива продолжила:

– Так в той враке невесте Хозяина болота одна судьба – в Тень. Я думала, что утону, как та… другая. Думала, что сразу, а ты отсрочить решил… Для чего? Забавы ради?

Холодны были его ладони, а от близкого дыхания горечь оставалась на губах. Хозяин болота в своем праве: хочет насладиться весельем, так пусть. Одно больно – что заберет он ее тогда, когда едва наладилась жизнь у несчастной девки. А может, потому и тянул? К чему убивать ту, что сама о смерти молит? Куда как веселее отправить на дно девицу, в чьем сердце надежда тлеет…

Но Аир взгляда не отвел и сказал спокойно:

– Ни сейчас, ни осенью, ни через сто лет. Никогда я не причиню тебе вреда и уж точно не стану топить. Тебя – нет.

Ива обмерла. Не спокойствия, а тревоги прибавили его слова.

– А кого станешь? – пролепетала она.

Вместо ответа Хозяин болота мягко прильнул к ее губам.

– Увидят же! – тут же вспыхнула Ива.

– Не увидят.

Он легонько погладил траву на берегу, и у Ивы потеплело внутри: ведь и ее он касался во время танца так же трепетно. Трава же сразу пошла в рост, да как причудливо! Она тянулась к небу и завивалась, переплеталась живым плетнем, распускалась белоснежными бутонами. Волшебство, да и только!

Аир глядел на Иву и не мог наглядеться… Вроде и впрямь знакомые черты. Изгиб рта, чуть опущенные книзу уголки глаз, ямочка на одной щеке, когда улыбается. Но… девушка была другой. И страшный Хозяин болота никак не мог взять в толк, к добру это или к худу.

Ворот рубахи открыл тонкую шею, сполз с хрупкого плеча. В ложбинке острой ключицы поблескивали капельки воды… Он, не удержавшись, вобрал эти капли губами. Девушка вздрогнула. От холода ли? От испуга? И подтянула рубашку.

– Не серчай, – попросила она. – Ты сказал, что в твоих краях к любви не принуждают, а я…

Он не стал требовать объяснений. Просто коснулся губами ее виска и прилег рядом. Руку вытянул вдоль тела ладонью вверх: коли пожелает, сама вложит свою. Ива подождала немного, щурясь в небо сквозь накатывающие слезы, и сжала руку Хозяина болота.

Сказывают, все старухи с годами становятся упрямы. Ну так слепая Алия переупрямила бы и самую древнюю каргу. Лелею и Крепа она в избе приняла да накормила, но идти с ними в деревню наотрез отказалась.

– У мене хозяйство тута! – указала она на занавешенные паутиной стены.

Креп хотел плюнуть прямо на пол, но сдержался, вышел на крыльцо и дал себе волю только там. Нет, ну не ведьма ли полоумная?! Понатыкала у леса кольев железных, развела крапиву… Живет тут, ровно медведица в берлоге, в шкурах ходит. Не ровен час, начнут в Клюквинках над ними с женой посмеиваться, мол, совсем бабка с глузду двинулась! Нет бы на вечере показалась, предков уважила, так и тут не желает! Пойти хоть крапиву вырвать, пока Лелея мать упрашивает… Креп прошлепал мимо распахнутого окна, натянул рукава на ладони и схватился за ближайший колючий куст.

– Ня тобой посажено, ня табе и рвать! – рявкнула в окно теща. – Ну-ка лапы убрал, остолоп!

Вот же карга! И неважно, что слепая, слух зато как у зайца!

– На кой тебе эти заросли? – удивился Креп.

– Растуть, стало быть, надо! – отрезала Алия. – Пшел, пшел! Ня то мятлу достану!

И достанет ведь! Да не погрозить, а погонять мужика кругом избы. И что самое удивительное – догонит. Креп поразмыслил и от зарослей отошел. Стоило ли дивиться, что в итоге Алия не отправилась в Клюквинки, а потребовала собрать семью у себя? Хотя и побурчали, но бросать одну в праздник рода старшую в роду негоже.

Ива, умница, к возвращению родителей не только угощение сготовила и избу прибрала, но еще и сама сидела отдохнувшая и румяная, точно и не она вовсе хозяйничала. Добро.

– Сбирай, милая, корзинку. Вечерять у бабушки будем, – сказала Лелея.

Креп недовольно поморщился, но спорить не стал. Не то жену поддерживал, не то рот пирогом был занят. Ива колупнула пальцем шершавый бок глиняной крынки, в которую домовой дух поставил цветы. Те клонили головки и все никак не решались распуститься.

– А можно…

Мать с отцом разом поворотились к ней, Креп ажно жевать перестал.

– Можно мне гостя привести? – закончила, утупившись в стол, Ива.

Ясно, все сразу поняли, о каком госте идет речь. Не о подружке спрашивает. А гостям такого рода Креп бы с радостью ноги переломал после того, как открылась правда о дочери! А вот мать хитро заулыбалась. Еще и супруга по загривку погладила, отчего тот сразу осоловел и размяк.

– Это, что ли, тот, с рубахой? – усмехнулась женщина.

Ива отчего-то раскраснелась. Щеки горели, а едва смененная на сухую рубаха снова взмокла. Она прошептала:

– Он…

– Пусть приходит.

Креп тоже не мог не вставить слово. Получилось, правда, на диво бестолково:

– Только чтоб это… И вообще! Того самого! Ишь я вам! – Ударил по столу кулаком, аж крынка подскочила, и закончил: – Ясно?

Ива и Лелея понимающе переглянулись и усиленно закивали.

Братья приехали, маленько запоздав. Лелея уже начала вспоминать россказни про разбойников и жалеть, что вообще зазвала сыновей на праздник. Ну а как иначе? Надо, чтобы вся семья в сборе! Жаль только, старший, Бойко, жену не привез. Та в четвертый раз ходила с животом, и дороги давались ей все тяжелее. Зато перекати-поле Ранко не откупился переданным с братом подарком, как за ним водилось, а нагрянул сам. Быть может, и потому, что в прошлый приезд, после неудачного сватовства к сестре, они ввязались в драку с кузнецовыми приятелями и новую стычку готовились встретить тоже вместе.

Наконец залился счастливым лаем дворовый пес, послышался смех мужчин со двора: собрались! Ива и Лелея подхватили корзинки со снедью и тоже выскочили из избы. Бойко подхватил Иву на руки и закружил, как маленькую.

– А тощая какая! Неужто мать совсем не кормит? – попенял он, опустив сестру.

– Покормишь ее, как же! – посетовала мать, обнимая старшенького.

Зачатый когда-то в урожайную ночь, Бойко вырос копией Лелеи. Смуглый, румяный, улыбчивый. Немудрено, что в семье жены его приняли как родного: такого постараться надо, чтобы не полюбить!

Ранко же во всем походил на отца. Приземистый, но сильный, малоподвижный, невозмутимый, с лукавыми искрами в глазах, прячущихся под насупленными бровями. Ива и второго брата обняла. Вот оно – счастье! Семья в сборе, все рады-радешеньки! Не для того ли предки завещали в конце лета собираться роду вместе, чтобы не забылось, не утерялось это чувство?

Одна беда: сдержит Ива данное Господину топей слово, уйдет с ним, когда лето сменится осенью, и на будущий год уже не собраться семье тем же числом…

– Так зеленоволосой и осталась? – Ранко легонько дернул сестру за косицу, как часто случалось в детстве.

– А у тебя зато так усы и не выросли! – ехидно отбрехалась девка.

Братец смущенно прикрыл верхнюю губу в редкой поросли. Хотя отцовская удаль досталась ему, но усы целиком перешли брату.

Щенок, за лето почти превратившийся в пса, носился меж ними и визжал, припадая на передние лапы. Вот он попытался лизнуть Бойко в лицо, вот вцепился зубами в подол юбки Лелеи, выпрашивая угощение… И вдруг испуганно заскулил, поджал хвост и нырнул под крыльцо. Не водилось за ним такого ни когда во двор входил свой, ни когда чужак. Разве что…

Все разом повернулись к калитке, у которой остановился мужчина. Похожий на ворона, встопорщившего перья. Такие птицы обыкновенно сидят на сухих деревьях, посвященных Тени, и наблюдают, не издавая ни звука, ибо им ведомо нечто, сокрытое от живых. Кабы он не двигался, можно было бы принять его за мертвеца, настолько бледен. А может, то просто казалось, потому что волосы и брови его были черны, ровно сажей измазаны. Выделялись только глаза – зеленые, пылающие огнем.

Так уж вышло, что все уже хоть по разу, а видели приезжего. Даже Бойко и Ранко запомнили, как незнакомец вступился за их сестру на божьем суде, раньше, чем они сообразили это сделать. Оттого чужак им особенно не нравился. И уж точно они не ожидали повстречать его вдругорядь. А вот Ива нисколько не удивилась. И вид мужчины ее не смутил. Она подошла к нему, пряча улыбку за излишней серьезностью, отворила калитку.

– Матушка, батюшка… И вы, братья… Это Аир.

Ни от кого не укрылась вышивка на рубахе. Лягушка, спрятавшаяся в зарослях аира. И все поняли, что это значит. Зеленоглазый вошел во двор и поклонился старшим, но сделал это так причудливо, что никто не усомнился: не он приветствует семью, они – его.

– Ну что же… – Крупный нос судорожно дернулся, как от внезапной боли, но Аир договорил: – Родичи. Примете ли еще одного едока на праздник?

Бойко и Ранко подобрались и хотели было дать гостю от ворот поворот, но первый выступил Креп, и перечить они не стали.

– И тебе не хворать, добрый молодец. Мы тебя помним и благодарим за добро. Однако ж не серчай. Праздник сегодня особый, на него лишь близкая родня собирается. А ты нам, уж прости, ни брат, ни сват. Так что не обессудь. И скажи на милость, отчего бы на твоей рубахе знаки нашего рода?

Аир показал зубы, как бы улыбаясь, но всех от этой улыбки прошиб озноб. Ива же густо покраснела.

– Как же не родич? – Чужак расправил одежу, чтобы и слепец разглядел вышивку во всей красе. – Я жених дочери вашей.

Нахальство приезжего Креп готов был терпеть. Все же он и правда заступился за Иву, да и зла никакого покамест не причинил. Но одно дело – высокомерный взгляд, а совсем другое – войти в род без спросу. Мужик изготовился вывести горе-женишка со двора за ухо. А не сдюжит, сыновья рядом, подсобят. Вот только дочь вскинула бесстыжие глаза и подтвердила:

– Он правду молвит. Аир жених мне. Я… Я сама к нему в невесты просилась.

Лелея ахнула, Бойко и Ранко переглянулись и придвинулись к отцу. Ива же, напротив, подступила к женишку и сама взяла его за руку, как бы говоря: коли его прогоните, гоните и меня тоже.

Ранко насупился:

– Ты чей будешь-то, парень?

– Родне не представился, а уже в женихи метишь? – поддержал его брат.

Креп шикнул на обоих, но речь держал такую же:

– Мы тебя, добрый молодец, покамест не знаем, чтобы брать в зятья. Ты бы представился как подобает, рассказал о своем роде-племени, сватов прислал…

И тут Лелея села наземь. Перепугавшись, Креп кинулся ее поднимать, но женщина замахала на него: все, дескать, в порядке.

– Было же сватовство… – проговорила она и захохотала. Погрозила хитрому Аиру, кивнула своим мыслям и повторила: – Было сватовство! Аккурат перед божьим судом. Все честь честью. И даже блин он съел! Только никто того не уразумел…

– Как… было? – растерялся Креп.

– Что же, и нашего согласия не спросят? А ежели мы против? – возмутились братья.

Лелея же, отдуваясь, поднялась и решила за всех:

– Так коли уже сговорились, что поделать? Ива, как я погляжу, свой выбор сделала.

Ива кинула на жениха быстрый взгляд, он ободряюще сжал ее ладонь.

– Сделала, – подтвердила она. – Теперь либо нас обоих в род принимать, либо гнать. Вдвоем.

– По шее бы вам, – пробормотал Креп. – Тоже обоим… Ладно, слушай… зятек. Опосля с тобой с глазу на глаз потолкуем, понял? А пока… Пошли уж. Закат близится. Надо успеть светцы возжечь дотемна.

Двинулись все вместе, как подобает семье. Растерянность потихоньку сменилась шуточками, а те – добродушными подначками. Странное дело, конечно, но что уж. В былые времена случалось, что невест и вовсе похищали, дабы перевести из рода в род. И ничего, никто не дивился. Вот только Аир, вроде бы победивший в неявном споре, с каждым шагом становился все мрачнее.

– Отчего невесел? – тихонько спросила Ива.

– Не ждал встречи с ведьмой, – ответил он, мотнув подбородком в сторону приближающегося домика слепой Алии.

Ива прыснула:

– Ну тебя! Какая же Алия ведьма?

– А вот это мы сейчас и проверим… – задумчиво проговорил Хозяин болота. – Сдается мне, что плохая.

Люди мнят нечисть мало не всесильной. И проклясть может, и утащить, и счастливой доли, отмеренной богами, лишить. Однако ж мало кто разумеет, что, если глядеть внимательнее, если слушать, что бают предки, от нечистой силы можно оборониться. Слепая Алия слушала очень внимательно, ведь, столкнувшись с Хозяином болота в раннем детстве, точно знала, от кого защищает деревню, а того пуще – свою семью.

Господин топей запомнил ее еще ребенком. Следил из воды, как она растет, надеялся, что девчонка придет однажды в трясину из любопытства. Но Алия была послушной девочкой и слушалась отца. Она не плавала к омутам, не собирала грибы в чащобе, не задерживалась за околицей после заката. А когда повзрослела, уговорила тогдашнего старосту поставить у ворот железные столбы – непреодолимую преграду для темных сил! И не смог больше Хозяин болота наблюдать за деревней через лужи, лишился последней отрады. Оставалось только ждать. Но ждать его научила горькая судьба.

Когда старуха поселилась у леса, Аир обрадовался: сама к нему явилась! Но недолго он лелеял надежду отомстить. Вскоре рядом с избушкой выросла крапива, обжигающая нечисти ступни. А позже бабка и здесь поставила железный частокол – заперла Господина топей в лесу.

Политые ржой колья и поныне стояли у ее избы. Покосившиеся, готовые вот-вот рассыпаться от ветхости. На некоторых сушились крынки, иные и вовсе было не разглядеть в траве.

Хозяин болота встал как вкопанный. Он – не человек. Ему не по силам пройти мимо преграды, как по пустому месту. Раньше было не по силам…

– Что остановился? – Ива нерешительно тронула его за плечо.

– Задумался, обрадуется ли мне твоя бабка…

– Как не обрадоваться?

Девица ободряюще сжала его ладонь и потянула во двор. Ровно снова болото его проглотило… Только не холодом окатило, а жаром. Благословенный божественный огонь, живущий в железе, лизнул пятки, изготовился хлестнуть плетью, прогоняя. Но узкая девичья ладонь держала уверенно, и огонь, растерявшись, отступил: не бывает такого, чтобы лесную нечисть кто-то вел в дом добровольно! Не иначе сторож обознался. Не злой дух пожаловал, а родич!

«Вот тебе, ведьма!» – подумал Хозяин болота. Больше не удержат его колдовские запоры. Самая малость осталась, чтобы в силу войти. Только бы осени дождаться…

Бойко и Ранко сноровисто выволокли из избы стол. Алия побурчала что-то для порядка, но все же возложила на него сухие ладони, благословила, стало быть, вечерю. Ива с матерью поспешили расставить светцы и приготовленную снедь: пироги с орехами, горшочки с томленым мясом, кашу, сдобренную медом, мелких жареных рыбешек. На углу стола – самом почетном месте – устроили место для Алии. Три других угла никто не занимал, хотя и поставили тарелки да щедро наполнили угощением. Там, невидимые глазу, должны были устроиться предки. А чтобы не потерялись и нашли свой род, зажгли по огоньку рядом с каждой плошкой: лети, добрый дух, погреться!

Приготовили место и для Аира. Аккурат между старой ведьмой, дóлжной принять нового в род, и Ивой, приведшей с собою чужака. Посуды ему покамест не полагалось, ведь и малому дитенку мать не тарелку ставит, а подносит еду. Однако за трапезу старуха садиться не спешила. Она чутко прислушивалась к переговорам и, хотя Аир молчал, точно знала: кого-то еще привели родичи.

– Хто таков будешь? – прокряхтела она, безошибочно вперивая в гостя затянутые белой пеленой глаза.

– Аир, жених мой, – ответила за него Ива. – Надобно в семью принять, ибо своего племени у него нету.

Говорить тому, кого вводят в род, тоже не полагалось, дабы духи предков не заподозрили неладное: с чего это только что рожденный разумеет взрослую речь? Однако Аир не удержался и хмыкнул. Неужто эта ведьма – та самая? И это она, слепая старуха с грязными космами, столько лет преграждала ему дорогу в Клюквинки?

– А шо, сам ужо язык откусил? – встрепенулась ведьма. – Хде ты, мялок?

Хитрая бабка прекрасно знала, где стоит Аир. И не иначе рисовалась, когда слепо шарила руками в воздухе. Сделала вид, что запнулась о корешок, и гостю, хочешь не хочешь, пришлось ее подхватить.

– Осторожнее, бабушка, – негромко издевательски сказал он.

Кому, как не Хозяину болота, знать, что старуха совсем не так слаба, как притворяется. И Алия выдала себя. Сцапала руку Аира, стиснула пальцы что есть мочи:

– Ты?!

Хозяин болота осторожно проводил бабку к столу и усадил на угол. Самый зоркий не заподозрил бы неладного: помог, придержал, не боле. И только Алия знала, какая нечеловеческая сила надавила ей на плечи, чтобы опустить на скамью.

– О чем ты, бабушка? – шепнул Хозяин будто бы непонимающе.

Алия навострила уши. Нет, верно, она ошиблась! Заросли крапивы шуршат на ветру, а глиняная посуда отбивает песнь по железным прутьям. Никакой нечисти не преодолеть такую препону! Откуда бы ей знать, что не всякая нечисть ломится в главные ворота? Иной раз кто-то доверчивый нет-нет, а отворит малую калитку…

– Откуда взялся, спрашиваю, – насупилась бабка. – Приезжий никак?

Незрячая, она, конечно, не видала, как горько ухмыльнулся гость, прежде чем кивнуть:

– Приезжий.

– Издалека?

– Да.

– А живешь где? – Алия понизила голос, и никто не сумел понять, чего в нем сквозило боле, страха или угрозы. – Не на болотах ли?

Допрос не дала докончить Ива. Влезла куда не звали.

– Довольно, бабушка! – И, смутившись собственной дерзости, докончила: – Уже дзядов привечать пора, не то опоздаем…

Аир сидел, ровно сметаны объевшись. Лелея и Креп разумели по-своему: радуется парень невесте. Любовь, не иначе! Братья же перешептывались, обсуждая птичий нос и бледность зятя: два сапога пара они с Ивой! Тощие да болезненные. Либо один, не уследишь, в могилу сляжет, либо другая! Нет бы их сестре найти себе мужа, способного от любой беды защитить, мышцатого богатыря! Потом оба вспомнили кузнеца и как-то разом умолкли. Может, не так уж плох этот Аир. Вон осанка какая! У привычных к труду мужиков такой не бывает. Этот не иначе образованный, а может, чем боги не шутят, и воин. Двигается-то плавно, будто по воде!

Небесное светило, зевая, пряталось в перину из лесных вершин. И оттуда же, из леса, тянулся холодный темный воздух, в котором огоньки светцов плавали, как в тумане. Креп наполнил кружки киселем и раздал, обойдя, конечно, Аира. Деревянная ручка ткнулась в ладонь Алии, и та подняла кружку выше головы.

– Род в сборе! – торжественно объявила она, и огоньки согласно дрогнули. – Примем же за наш стол ушедших за Огненные врата!

– И пригласим пришедших из мира! – напомнила Ива о женихе.

– И пригласим, как же… – нехотя согласилась Алия. Бабка поднесла чашку к губам, но поперхнулась, когда Лелея укоризненно покашляла. – Чаго табе?

– Кх-кх… И пригласим… – негромко повторила Лелея.

– Ась? Ня слышу!

Вредная бабка быстро-быстро осушила свою кружку, сделав вид, что забыла про древний обряд. Станет она еще угощать всяких пришлых кисельком! Он ей и самой люб.

Ива плотно сжала губы, но не стерпела, чтобы ее жениха обделили. Она подняла свою кружку и нахально взяла слово.

– И пригласим пришедших из мира! – объявила она. Сделала глоток сама и поднесла кружку ко рту Аира: так мать кормит только что рожденного, так род принимает нового дитенка, сколько бы годков тому ни было.

То же повторилось и с трапезой.

– Мама! – укоризненно окликнула Лелея, когда старуха локтем закрыла от жениха внучки тарелку.

Креп поддержал жену:

– Алия, ну в самом деле! Ну это…

И только Бойко и Ранко пихались, довольно хихикая. Ива спорить с бабкой не стала. Молча пододвинула Аиру свою плошку. До старшей в роду ей далеко, но авось предки и такой обряд примут.

Приняли! Едва кусок большого родового пирога коснулся узких губ Хозяина болота, громыхнул гром. Да не так, как обычно громыхает приветствие светлых богов, а глухо, грозно, будто бы из-под земли. Тревожно застучали черепки по железным кольям, засвистел ветер. Туча выросла прямо из непроглядной темени леса и заслонила собою небо, потянула черные отростки к деревне. Запахло затхлым болотом…

Первой спохватилась Лелея. Не успели крупные капли шлепнуться на стол, а она уже прикрыла ближайший светец и понесла в избу. За нею повторили Креп и Ранко. Бойко же сцапал кисель и сразу три тарелки с угощением. Ива хотела помочь бабке, то та зашикала на нее:

– Пироги, пироги няси!

Делать нечего, пироги и впрямь надо спасать.

Недвижим остался только Аир. Он смотрел на тучу и улыбался, а Алия хотя и не видела, но всем телом ощущала, как зловеще растянулись его губы. Слепая таращилась будто бы на Хозяина болота, а вроде и сквозь. Старушечьи пальцы наручами стиснули бледное запястье – не выпустит.

– Думаешь, ня узнала табя?!

– На самом деле… – Аир медленно перевел взгляд на бабку. В ней не осталось ни девичьей гибкости, ни женской степенности, ни той таинственной мощи, что следует по пятам за мудрыми старцами. Просто безумная старуха. И это ее он столько лет страшился? – Мне плевать.

– Прогнала табя однажды, прогоню и снова! Ничаго ты нам не сделаишь! – Ведьма зашипела подобно змее и быстро-быстро проговорила: – Заклинаю Светом и Тенью, Родом заклинаю, огнем да жалезом, сгинь, нечистый! Сгинь, пропади!

Господин топей замер, ожидая, что вот-вот заговор войдет в силу, а в небесах вспыхнет божественный огонь. Но боги не услышали зова старой ведовицы, не ответили, не пробились сквозь низкие тучи и не спалили злодея.

Хозяин тихонько выдохнул, глаза его налились черной жижей. Он удовлетворенно протянул:

– У тебя больше нет надо мной власти. И теперь я сделаю с вами все что захочу, ясно? С тобой. С твоей семьей. Со всей деревней. С Ивой.

Алия закричала:

– Ты ужо отнял у мене усе, шо любила! Вдругорядь не сладишь! Сумею и себе защитить, и их! Ня отдам табе унучу, слышишь? Ня отдам!

Аир по одному отжал морщинистые пальцы:

– А разве я тебя спрашивал, ведьма?

Каждая горошина влаги, падающая с неба, казалась камнем, брошенным в беззащитную старуху. Она скукожилась, вздернула плечи: вот-вот рассыплется на части!

– Ты ужо отнял у мяне сястру! Ня отдам табе унучу!

Аир поднялся. Проверяя новую силу, прошелся мимо железного частокола, скинул глиняную крынку и на пробу погладил ладонью ржавый прут. Отдернул руку, зашипев: нет, пока еще не всю власть он получил. Надобно еще маленько обождать…

На крыльцо выбежала Ива, но метнулась обратно в дом, забыв что-то. Зеленоволосая мавка. Хрупкая, бледная. Ее он не тронет. Даже когда получит все, для чего вылез из болота, ее он не обидит. Он заберет ее с собой.

Алия сидела под дождем. Промокшие космы казались особенно жиденькими, а рубашка облепила плечи настолько костлявые, что не верилось, будто в этом теле еще теплится жизнь. Аир вернулся к столу, якобы собрать оставшиеся тарелки, наклонился к старухе и сказал:

– Это вы забрали ее у меня. И теперь я заберу у вас все.

Обыкновенно проводы невесты проходили шумно. Жарко топили баню, заводили туда сговоренную девку, расплетали долгую косу да обмывали, точно готовили к путешествию за Огненные врата. Опосля накрывали стол, ставили ледяной квасок, а то и чего покрепче кто-то из подружек мог принести. Иногда звали опытную бабу, которая ни одной из гостий не являлась родственницей. Та сказывала, что творится в спаленке у новобрачных, а девки затаив дыхание слушали и краснели. И песни пели, уже не разбирая, прощальные али веселые. А когда показывалось ночное светило, покровительствующее всякой женщине, провожали невесту по лунной дорожке. Да…

Но в этот раз случилось иначе. Никто и не ждал праздника. Да что уж, никто и проводов не ждал! Сала с утра у колодца шепнула Хоре, та Шаше, она сестрице, а там и до Ивы дошло: приходите, мол, к околице, когда луна сменит цвет с алого на серебристый. Да смотрите, никому!

И вот девки, таясь и перемигиваясь, шли по спящим Клюквинкам и всё гадали, для чего их в поздний час Сала вызвала. Ясно стало тогда только, когда у притворенных лишь для вида ворот обнаружилась телега с двумя тихими меринами, а на козлах – рыжий купец, который пытался надурить простачков на ярмарке Света и Тени. Ива хотела уж повернуть обратно: на что ей купец? Как вдруг приметила, что сидит он не один. Сгорбившись и укрывшись плащом, прижималась к нему девичья фигурка.

– Ну! – скомандовала Сала, на миг откинув капюшон. – Поспешайте! Шасть в телегу, чего встали?

Девки переглянулись да и послушались. Мерины негромко застучали копытами по утоптанной земле, оставляя деревню позади. Когда Клюквинки скрылись за поворотом и стало ясно, что за подружками никто не следовал, Сала скинула плащ и перебралась к девушкам.

– Ты чего это удумала? Никак похитить нас да разбойникам продать? – подозрительно поинтересовалась Хоря.

– Тебя любой разбойник с приплатой вернет! – отмахнулась красавица. – Вы, девки, вот что. Не шумите покамест. Ежели папаша докумекает, куда я делась, да еще и с вещами, – кивнула Сала на тюки, покоившиеся среди товаров, – крику не оберемся!

– Так и куда ты делась? – спросила Ива. – Мы покамест и сами не докумекали…

Сала заулыбалась и гордо сунула Иве под нос палец с золотым, не по размеру, кольцом.

– А вот куда!

Купец развернулся прямо на ходу и чмокнул зазнобушку в щеку. Та подставилась, но опосля строго велела:

– За дорогой следи!

– Как прикажешь, серденько мое! – усмехнулся рыжий в усы.

– Вот что, девки…

Все послушно наклонились к Сале.

– Ива наша права была! Не хочешь замуж – говори. Обидели – кричи. Хватит нам глаза в пол вперивать! Не пойду я замуж за толстого сына мясника! Папенька, правда, и слушать не стал, – смущенно добавила невеста. – Поэтому во… Бегу с суженым. Я его еще в зеркальце на засядках видала. Вот с этим самым перстенечком. Боги нас благословили! А потом, когда дитеночка заведем, можно и к папаше наведаться, познакомить… До того вы скажите, мол, по любви Сала с Сычом уехала. Никто, тьфу-тьфу, не неволил. Вы тому свидетельницы!

Лаша и Шаша оправились первыми. Они запищали и кинулись обниматься: пусть и тайно, пусть темной ночью, но подруженька замуж выходит! По любви!

Среди прочих сидела и Еня. Ива уж начала волноваться, как бы нескладеха ничего дурного с собою не сделала после того, что случилось на празднике. Когда сама Ива заявила, что Бран ее силой взял, она за собою чуяла поддержку Хозяина болота. Да и беда случилась с ней в урожайную ночь, оттого и порченой девку не величали. Хотя бы не в глаза… Ене же доля досталась того хуже. Да еще признаться пришлось перед всей деревней, на шумном сборище… И никто не вступился, не оборонил ее честь.

Хотелось утешить бедняжку, осушить горькие слезы, но та, как нарочно, Иву избегала. И сейчас тоже попросила Шашу поменяться с нею местами, не иначе как для того, чтобы отсесть от зеленоволосой.

Хоря завистливо наморщила нос. От нее не укрылось, что колечко-то из чистого золота, мерины и телега не из дешевых, да и купец, что уж, собой пригож, хотя и не тощее того мясничонка.

– Ну и что же, – фыркнула она, – нас с собою для охраны везешь?

– Тю! Для охраны. Придумала тоже! – Сала нырнула в ворох тюков и долго там копалась, выставив наружу округлый зад. Наконец извлекла пузатую бутыль и многозначительно побулькала ее содержимым. – Какая ж свадьба без проводов невесты, а, подруженьки? – подмигнула она.

– И то верно! – с готовностью потянулась за бутылью Шаша. – Небось никто, окромя нас, как подобает тебя в супружество не проводит! – Она первой приложилась к горлышку, по-мужски смачно глотая. – Хороша-а-а-а наливочка! Матушка ставила?

– А то! – Сала тоже сделала большой глоток. – Баню растопить не получится, но хоть у реки тихонечко посидим. Простимся, – добавила она со светлой грустью.

Наливка пошла по кругу и действительно оказалась чудо как хороша. Еще бы! Сливовая, сладенькая… Пьешь, как нектар, а потом – гля! – и ног не чуешь. Такую только мать Салы ставить умела. Не побрезговал и жених, хотя красавица-невеста и пыталась отнять у него бутылку.

– А я что? У меня как будто не праздник! – захохотал он. – Нечасто девок ворую. С почином меня!

Остановились на пологом бережку Ключинки. Отсюда и дорогу в деревню можно сторожить, и самим удобно. Купец, звавшийся Сычом, остался в телеге и коней распрягать не спешил. Не то чтобы он не хотел присоединиться к обряду, но Сала погрозила жениху кулаком и заявила:

– Мы покамест не муж с женой, чтобы ты на мою срамоту глядел! Да и проводы без мужиков обыкновенно устраивают.

– Как скажешь, серденько мое, – покорно согласился усач.

Расстраивался он для вида, ведь кому, как не ему, было известно, что сливовой наливки Сала прихватила не одну и не две бутылочки. К тому же и впрямь надо было следить за дорогой: ежели кто спохватится, что девок в деревне нет, пойдут искать. А там и свадьба может сорваться…

Подружки спустились к воде и посымали одёжу. Сала бдела, чтобы жених не подсматривал, но он вроде и впрямь держал слово и на ее наготу до свадьбы не посягал. Ну и, сказать по правде, не очень бы Сыч что-то в темноте и разглядел…

Невеста развязала узелок, в котором принесла гребень, пук цветных тесемок и горшочек с алой краской. Пусть ее ждут не совсем такие проводы, как мать и бабку, однако главные части ритуала надобно соблюсти.

Ива и Еня одновременно потянулись к гребню, и нескладеха испуганно отдернула руку, точно боясь обжечься. Ива смутилась, но решила расспросить подружку после, когда та перестанет пялиться на нее как на духа нечистого.

Отшлифованные деревянные зубья легко разобрали косу невесты. Пряди скользили меж пальцами, точно белая мука, переливались в лунном свете. И сама Сала воистину красавицей была! Пышнотелая, с высокой грудью и крутыми бедрами, волосы пологом укрывают плечи, а смущенный румянец только добавляет кокетства. Чудо, а не невеста!

Ива хотела взять алую тесемку, должную лечь на лоб нареченной. Но вот диво! Алых тесемок-то две!

– А вторая тебе, – ответила на незаданный вопрос подружка. – У нас ведь две невесты сегодня. А тебя небось к твоему жениху без меня, как подобает, не проводят!

И то верно. Как без Салы-то? Не успела Ива опомниться, как красавица отняла у нее гребень и принялась чесать зеленые пряди. Те не давались, вились, как болотная трава, путались, но зато какие густые и мягкие были – пух!

И потянулась заунывная песня. Девушки взялись за руки, окружили невест, и голоса их зазвучали, как плач оставшейся без птенцов иволги. На что оставляешь меня, доченька? Куда уходишь, сердце мое? Тяжкое это было прощание. Ну так и край родной покидать нелегко. Прощай, девица, прощай, родимая! Нет у тебя боле отчего дома, уходишь от нас в новый! Отрезанный ломоть, расправивший крылья птенчик, семя, упавшее с древа, чтобы дать начало новому корню.

Ива слышала подруг, но в голове звучало материно наставление. И предостерегала она, и радовалась, и плакала, и улыбалась светло и таинственно… Девушки пели, и голоса их неслись над речкой, журчали вместе с течением и убегали вверх по кружеву лунного света, соединявшему дрожащую поверхность воды с небом.

– Прощайте, подруженьки! – торжественно провозгласила Сала. В глазах ее стояли счастливые слезы.

– Прощайте, подруженьки, – тихонько, нерешительно повторила за нею Ива.

Серебряная плошка в небе, увешанная тонкими облаками, поманила невест. Не нужны девицам ни дорогие ткани, ни уборы с каменьями – сотканный из луны наряд всяко лучше украсит обнаженные тела.

Кто-то подал Иве горшочек с краской, и та, как во сне, окунула перст в алое и провела полосу на коже подруги: от холмиков груди и вниз, до самого женского естества. Так и в брачную ночь будет: разверзнется плоть девушки, прольется кровь, и станет она женщиной, способной создавать новую жизнь.

В свою очередь и Сала разрисовала Иву. А там и подружки потянулись к сосуду – поставить красные метки на локтях, висках и коленях. Ведь и им тоже предстоит когда-нибудь стать невестами! Алые тесемки легли на лбы: на светлые локоны Салы и на зеленые Ивины. Девушки встали справа и слева от провожаемых и повели их к воде.

Лунный свет стекал по спинам, подсвечивал кожу, купался в зрачках. Кабы кто увидел девок со стороны, не иначе принял бы за утопниц, так красивы они были! Все: и грубоватые Шаша с Лашей, и хмурая Хоря, и даже нескладеха Еня. Что уж про невест говорить! Все они наполнились достоинством, все с гордостью несли свою ношу. Не женщины – богини!

Босые ступни потревожили воду, но Ключинка показалась не ледяной, а парным молоком. Невесты ступили в реку до коленей, остальные же замерли на берегу. Рано им еще по лунной дорожке! А Сала и Ива шли вперед, растворяясь в этом материнском тепле, омывая тела и готовясь к переходу из одного рода в другой.

Вот вода достала бедер, вот размыла алые полосы на животе, а вот случайная волна игриво коснулась грудей. Сала всегда была смелее, она первой и окунулась. И, широко, уверенно загребая, поплыла к отражению луны, аккурат растянувшемуся в дорожку.

Ива же медлила – страшно ступить в неизведанное, хотя и решено все давным-давно… Это ее и выручило. Ибо невест по реке плыло всего две, а девушек – почти дюжина. Вот только живыми были лишь Ива с Салой, остальные же – утопницы.

– Вы как здесь оказались?! – ахнула Ива.

Но нечистые были далеко, почти так же далеко, как подружка. Они и не ответили. Куда им отвечать? Тут такая забава сама в руки идет! Пышнотелая, живая… Пока что.

Сразу шесть болотных девок, прозрачных, почти незаметных в течении, направились к Сале. Она их не распознала – ей не дано видеть нечисть. Не замечали и девушки на берегу. Случись что, и не поймут, какая сила виновата в том, что Сала, сызмальства плавающая подобно рыбке, под воду нырнуть нырнула, а вынырнуть не смогла. И не спасут ее ни товарки, ни мать с отцом, ни возлюбленный жених, так и не успевший стать мужем. И лишь Ива будет знать, кто утащил Салу на дно, чтобы водила с мертвянками хороводы…

– Сала!

На берегу приметили, как зеленоволосая скакнула вперед и как ее тут же накрыло волной, каковых на Ключинке отродясь не поднималось.

А под водою оказалось еще страшнее, чем на поверхности! Утопницам воздух ни к чему, они по воде как посуху ходят. И они окружили жертву со всех сторон: кто сбоку подбирался, кто снизу. Тянули руки со слишком длинными пальцами, скалили кривые усмешки слишком широких ртов. Были они что рыбы мертвые: белесые, медлительные… И смрад смерти шел от них. Ива и не подумала, отчего вдруг под водою чует запах. Думала она только о том, как далеко успела отплыть Сала и что утопницы доберутся до нее всяко быстрее подруги. И тогда Ива закричала. Забыв, что нахлебается из Ключинки, что плавает худо, что утопницы и ее утащат на дно. Закричала, потому что ничего, кроме этого, сделать не могла, а молчать – невмоготу.

– Стойте!

Только тут вспомнилось, что под водой обыкновенно люди не разговаривают. Но вспомнилось уже после того, как голос разнесся по реке, а мертвые девки послушно замерли каждая на своем месте, точно и не несло их никуда течение. Только волосы развеваются…

– Не смейте ее трогать! – потребовала Ива, неуклюже трепыхаясь.

Мертвые застыли. И верно – рыбины раздувшиеся…

– Не троньте нас! Пошли прочь! Возвращайтесь в болото, к своему хозяину!

Казалось бы, человеку жить без воздуха не велено богами, но Иве дышалось легко и свободно. Да только радоваться некогда: вот как бросятся утопницы на нее вместо Салы, как разорвут на части… Особенно та, с распоротым ртом. Навряд она забыла, какую обиду Ива ей причинила… Но вместо того чтобы озлиться, мертвянки сказали навроде хором, но голос звучал как один:

– Как прикажешь, хозяйка!

– Это я хозяйка, что ли? – удивилась Ива.

Не ответили. А чего им отвечать? Утопницы порскнули вспугнутыми мальками и поплыли, изгибаясь подобно угрям. Вот и думай, отчего послушались… Но подумать Ива не успела: кто-то схватил ее за волосы и потянул вверх.

– Ивушка, милая, неужто за столько лет плавать не выучилась? – отфыркивалась напуганная Сала. Она придерживала подругу на поверхности и озабоченно проверяла, дышит ли.

Ива дышала. Может, еще лучше прежнего.

– Прости, – виновато улыбнулась она. – Я в воде что камень – сразу ко дну…

Сала выругалась так, как не каждый хитрый купец умеет. Ругалась она редко, но зато если уж брала слово, то заслушаешься! Оттого Сыч голову и потерял, надо сказать.

– Сразу бы предупредила. Ладно уж, помогу…

И поплыли они к лунной дорожке рядышком, загребая осторожно и бережно. А доплыв, переплели руки, кивнули друг другу и погрузились в реку с растворенной в ней луной одновременно, чтобы вынырнуть очищенными от прошлого, готовыми к новой дороге и смелыми. Ведь кто, как не покровительница всех женщин, ночное светило, ласково пригладит волосы и шепнет на ушко: все хорошо будет, милая! Куда угодно пойти можешь, а я – с тобою.

На суше нетерпеливо ожидали подруги. Вроде и не случилось ничего, а все одно каждую распирало от желания расспросить, как там, что на той стороне?

– Не потонули? Холодно? Что луна сказала? – перебивали друг дружку девушки.

Но Ива и Сала таинственно молчали. Сами все узнаете. Когда срок придет.

Тут бы стол накрыть, забраться в жаркую баню да потрепаться вдоволь. Но иной раз случается, что переход из одной жизни в другую совсем не так светел и ясен, как хочется. Вот и Сале пришлось не веселиться на шумном празднике, а торопливо отжать волосы, натянуть на мокрое тело рубаху и распрощаться с подругами.

– Авось еще свидимся, – уверенно кивнула она.

И никто не усомнился, что красавица и впрямь вернется в Клюквинки. Да не абы как, а хозяйкой большого богатого дома с рыжим улыбчивым супругом и выводком пухлых детишек.

Невеста заскочила в телегу, оглянулась на дом, видно собираясь еще что-то сказать, но вдруг разревелась и велела жениху:

– Поехали!

– Пошли, родимые, – послушно тронул поводья тот.

Остальным же пришлось возвращаться в деревню пешими. Да и не беда: путь близкий, компания хорошая. Ива еще и порадовалась, что доведется перемолвиться с Еней. Нескладеха, по обыкновению, плелась, спотыкаясь и низко опустив голову, потому и не заметила, как отстала от шествия. Ива же намеренно сбавила шаг, чтобы с нею поравняться. Когда Еня заметила ее, вздрогнула, словно от сквозняка, но говорить ничего не стала и еще сильнее потупилась.

– Печалишься? – тихонько спросила Ива.

Еня пожала плечами:

– В невестах ходишь…

– Хожу, – кивнула Ива.

– Рубаху любимому вышила…

– Вышила.

– А что не радостна? Вот Сала хоть и грустила, а только что в уста сахарные милого не целовала.

Ива задумалась. В уста сахарные… Губы у Аира были горькими, целовать их – что отравленную воду пить. И сам он весь точно ядом пропитан.

– Странный у меня жених, – вздохнула она.

– И то верно.

Помолчали. Ни Ива не могла завести речь, которая изнутри ее грызла, ни Еня. Но нескладеха все же первой открыла рот:

– Ты при всех Хозяину болота обещалась. И что же, жених твой не боится такого соперника?

– Сдается мне, он вообще никого не боится. И к худу это, как есть к худу…

– Так уж и никого… Всегда найдется кто-то сильнее. Ну или тот, кому терять нечего.

С зеленых волос на дорогу стекала вода. Казалось, что идущая девушка плачет, и Ива рада бы выплеснуть со слезами все, что мучило ее. Но – вот беда! – плакать не получалось. Все больше выходило злиться… Ива поймала ладонь Ени и стиснула ее, точно боялась, что подружка убежит.

– Это я вылечила Брана, когда он захворал после суда, – быстро, чтобы не передумать, протараторила она.

Еня сбилась с шага. Уж до чего она всегда была некрасива, но этой ночью вовсе походила на одну из тех утопниц, которых прогнала Ива. Краска отлила от лица нескладехи, глаза запали, искусанные губы покрылись трещинами и белым налетом. «Больна!» – догадалась Ива. Да и немудрено. После таких-то переживаний…

– Не надо было, – хрипло прошептала Еня. Потом подняла на Иву пылающие угольями глаза и добавила: – Пусть бы сдох.

Было в ее глазах нечто жуткое. Нечто, что даже в глазах Хозяина болота появлялось не всегда.

Ива набрала в грудь холодного ночного воздуха для храбрости:

– Если бы я знала тогда, что он сделал с тобой, не стала бы. – И, сама себе дивясь, докончила: – Придушила бы прямо на его кровати… Прости меня.

Еня остановилась и строго посмотрела на Иву.

– Не прощу, – просто сказала она. – Потому что никогда зла на тебя не держала. Ни тогда, когда он меня… А сам к тебе сватался. Ни когда ты его обвинила на людях. И теперь тоже нет. Ты, наверное, тоже очень сильно его любила…

Ива посмотрела на темнеющий слева от дороги лес, вдохнула сырой болотный запах.

– Наверное… – сказала она.

И боязно было, и стыдно маленько. Но Ива все равно шла. А как не пойти, когда сам Хозяин болота зовет? Ослушаешься – осерчает… Так утешала себя Ива. Дескать, выбора нет, нельзя Аира злить. Но сердце не обманешь, а оно заходилось радостно и предвкушающе. Что придумал жених? Куда решил повести? Может, еще какой подарок вручит?

А дело было так. Едва отец с утра ушел в поле, а мать потащила Серка подковать, перед Ивой встал на задние лапы черный кот. Он сунул морду в крынку с парным молоком и облизнулся.

– Хозяйничаешь?

– Хозяйничаю, – кивнула Ива, наливая нечистику угощение.

Кот по-человечески, нога на ногу, уселся за стол и наклонил мису, хлебая молоко. Утер усы, крякнул от удовольствия и доложил:

– А тебя Хозяин ждет.

Крынка едва не выскользнула из рук, а в щеки бросился жар.

– Ну и пусть ему, – небрежно фыркнула Ива, почему-то глупо улыбаясь.

– Ждет – надобно идти, – отрезал домовой дух. – Помяни мое слово, не зли Господина топей! Коль он тебе благоволит, лучше покориться.

Ива переложила с плеча на плечо зеленую косу:

– Да я разве перечу?! Но в избе кто подметет? Ужин сготовит? Грядки прополет? Любовь любовью, а матушка все уши оборвет, коли к ее возвращению дела не переделаю!

Кот ажно заурчал:

– Любовь, говоришь?

Ива запоздало закрыла себе рот ладонью, да вылетевших слов не воротишь. Домовой же спрыгнул на пол, выгнул спину дугой, потерся о колени хозяйки.

– Дел невпроворот, в общем. Вот… – сбивчиво закончила та.

– Иди уж, – дозволил дух. – Не чужие, чать. Сберегу я твои уши.

С этими словами кот кувыркнулся через голову, а поднялся точной копией зеленоволосой девки. Глаза только золотые, кошачьи, остались. Да зрачки тоненькими щелочками.

– Где ж ты раньше был, родный? – засмеялась Ива. – Кабы ты всегда по дому за меня хлопотал, цены бы тебе не было!

– Вот еще! – Желтоглазая скрестила руки на груди. – Присмотреть, чтоб каша не убежала да шальная искра красного петуха не родила, – это одно. Но вам коготь дай – лапу откусите!

Ива шутливо щелкнула зубами:

– Ам! Откусим, это мы можем!

Засмеялась, сунула своей близняшке крынку с молоком, пока та не передумала, подхватила юбку и припустила прочь со двора. Домовой дух хотел побурчать ей вослед, но принюхался к тепленькому молочку и передумал. Пусть им, молодым. Авось Хозяин болота и правда подобреет…

Вот и вышло, что с раннего утра шла Ива к лесу. Небо, прямо сказать, хмурилось. Не для веселья такая непогодь. Мелкая промозглая морось лезла за шиворот, ноги утопали в липкой грязи, но в груди было жарко, а дождинки, кажется, шипели на щеках, точно на раскаленной сковороде!

Посетовав, что не догадалась сразу, девка стянула обувку. Все одно мокро что в пóршнях, что босой, так хоть башмаки не попортит. Приподняла подол поневы и запрыгала по лужам козочкой. Мутная водица оказалась теплой и ласковой. И уже не печалили серые низкие тучи, не хотелось завернуться в одеяло да пригреться у мазанки с чашкой травяного вара, заботливо сготовленного старой Алией. Ива скакала лягушонком, ловила мелкие капли на язык. Не девка на выданье – дите неразумное!

Так бы и веселилась до вечера, позабыв обо всем на свете. Чем плохо? Да только вскоре стало ясно, что не в одиночестве Ива идет по дороге. Сопровождают ее. И не абы кто, а целая болотная свита!

Сначала лужа набухла грязным пузырем, а из него выкарабкался жабенок. Неуклюжий, он едва поспевал за широким человеческим шагом и вскоре нырнул в воду, поотстав. Но не сдался, а вынырнул из мутной жижи много позже. Не то тот же самый, не то похожий. Скоро к нему присоединились лягушки. Две, три… А там и трава на обочине зашуршала, выпуская на дорогу еще десяток. Они поделились точно поровну и вытянулись двумя цепочками чуть впереди, указывая путь.

Тут и испугаться немудрено, но разве клюквинчанскую мавку таким проймешь? Она подхватила в чашечку ладоней жабенка, посадила на плечо. Тот только того и ждал: ухватился лапой за выбившуюся из косицы прядь и принялся деловито надувать животик.

Когда тропка, а с нею и Ива, повернула в лес, девка повыше приподняла юбку, но отяжелевшие от дождя травы, вымахавшие ажно по пояс, все одно мокрили одежу. Пропали из виду и лягушки, но жабенок на плече уверенно квакнул, когда понадобилось сойти с тропы. Не заплутаем!

А дальше Ива и сама уж ни за что не поменяла бы дорогу. Ибо как девке смирить любопытство, когда с деревьев заместо дождинок свисают самые настоящие звезды?

– Что же это делается? – ахнула Ива.

И было от чего! В чаще, ясно, всегда темнее, чем в поле. Но на сей раз темнота не подкралась незаметно, как это бывает, если слишком углубишься в заросли, охотясь за лешачьим мясом. Темнота наступила единым махом, да такая, что хоть глаз выколи! Ива даже вернулась на опушку, проверяя, не погасло ли дневное светило. Но нет, солнечный блин едва заметно желтел сквозь тучи со своего привычного места. Но стоило вернуться под кроны елок, снова все заволокло черной пеленой. А крошечные капли на каждой хвоинке сияли серебром.

Видимо-невидимо не то снежинок в середине лета, сберегших в своих колючках отблески лунного света, не то крошечных живых огоньков, не то и вовсе колдовских искр. Ива подцепила ногтем ближайшую каплю. Вот сейчас растает, пропадет… Ан нет! Капля и не подумала высыхать. Она собралась на кончике пальца и взмыла вверх. Достигла черного купола неба, да там и зависла, видно зацепившись за другую ветку. Ну точно звездочка!

Ива шла в темноте, будто летела по ночному небу. Не видать ни зги, а и не заблудишься: крошечные светила начинали сиять ярче там, куда следовало направиться. Вели…

– Аир? – Девка смущенно закусила ноготь и окликнула иначе: – Господин болотный?

Вместо ответа засияла серебром тропка под босыми ступнями. Ива едва обувку не выронила! Земля пошла кругами, точно камень в водицу бросили.

Где-то в вышине шуршал по кронам дождь. Но сквозь величественных стражей ему было не пробиться. Деревья глядели, наклонив макушки, как мимо их стволов несмело пробирается худенькая бледная девушка с зеленой косой, как вьются вокруг нее колдовские светлячки. Ива, конечно, этого не видела, но деревья замечали, как чуть поодаль наравне с девицей движется черная тень, как любуется и все не решается показаться, чтобы не спугнуть.

Так уж вышло, что Аир не умел красоваться перед девками. Ни при жизни не довелось, ни в посмертии. Покуда его сердце еще билось, от девок все больше хотелось прятаться, ведь, понятно, привлекали их совсем не крючковатый нос и болезненный вид молодца, а закрома его папаши да высокое звание, дóлжное перейти по наследству. А после того как Аир изведал на вкус болотную водицу, ему и вовсе не перед кем стало хвостом крутить. Разве перед утопницами, но те лишь смотрели пустыми рыбьими глазами да хлопали ресницами.

Правду молвить, была в его жизни… тогда еще жизни… одна девица. Перед ней он и богатства, все, что имел, разложил бы на ритуальном свадебном полотнище, и сам бы красовался чем ни есть. Но за то он ее и полюбил, что не ждала ни первого, ни второго. И эта ведь тоже не ждала… Та, что шла по темноте чащобы и не боялась от жестокого Господина топей никакого зла. А ведь кому, как не ей, знать, что зло запросто может явиться от самого близкого!

– Девка глупая… – прошептал Хозяин болота.

Хоть бы чего для себя попросила! Хоть каменьев каких, хоть подарков… Так нет же! Воду очистить умоляла, да не ради своего блага, а для клюквинчан поганых. За болотным корнем ныряла, чтобы спасти того, на кого следовало бы нечисть натравить. За защитой пришла… К нему, к Хозяину болота! Который не защищать, а только губить годен. Да и то он ее обманул… И вновь обманет. Ибо так надо! Так он поклялся когда-то!

Аир сильно укусил себя за запястье: ну же, мальчишка, приди в себя! И невесомой тенью выскользнул из зарослей. Ива не завизжала потому лишь, что в первое мгновение приняла жениха за большую птицу. А когда «птица» встала перед ней в полный рост, а крылья ее обрели схожесть с человеческими руками, кричать стало уже поздно.

Он казался черной полыньей на снежном серебре реки. Светящаяся тропка, светящиеся звезды на деревьях – и он. Мрачный, сгорбившийся. Беги, девка, коли встретишь на пути нечистого! И Ива побежала. Только не прочь, а прямо к Господину топей.

– Аир! – повисла у него на шее и звонко чмокнула в щеку.

Мрачный господин так и расплылся в дурной мальчишеской улыбке. А когда обхватил невесту за пояс и приподнял над землей, и сам не понял.

– Приключений захотелось? – попенял он. – Почто в лес одна пошла?

– Так домашний дух передал… – смутилась девушка.

– А что, ты теперь всякому духу верить станешь? А если Лихо попросит двери отворить?

– Выходит, ты не звал меня?

И без того румяные щеки лихорадочно загорелись. Наверняка Аир почуял их жар, и оттого стало еще стыднее. Хозяин болота нехотя буркнул:

– Ну, звал…

Ладонь в ладони он потянул ее дальше по тропе. И Ива покорно шагала, завороженная танцем света. Все для нее сливалось в волшебный хоровод. Мерцание огоньков, терпкий запах мокрой земли, шепот листьев и перестук капель. Уведи Хозяин ее в самую трясину, не воспротивилась бы! Но не смоляное болото в потеках ряски открылось их взорам. Аир осторожно отвел набрякшую дождем ветку и пропустил невесту вперед.

– Протри мне очи, Род! – ахнула девушка.

Как всякий нечистый, Аир зашипел при звуке имени прародителя, глаза его полыхнули опасным огнем.

– Ой, прости!

Пред ними раскинулось круглое лесное озерцо. Серебристый свет шел ото дна, а капли, похожие на дождевые, поднимались от недвижимой глади вверх и разлетались, как вспугнутые мошки, оседали на листьях. В каждой из них жила маленькая звездочка, а само озеро было луной, рождающей их. Ива и пискнуть боялась, дабы не потревожить волшебство. Она привстала на цыпочки и тихонько шепнула на ухо Аиру:

– Что это?

Он ответил громко, ничуть не страшась развеять видение:

– Это лунное ложе. Ночное светило покоится здесь днями.

– Как же это?.. Я в нашем лесу каждый куст знаю… А тут целое озеро откуда ни возьмись!

Хозяин мягко подтолкнул ее к кромке воды, встал позади:

– Не всякому оно открывается.

– А почему мне открылось? Я не лучше прочих. Разве заслужила?

– Тш-ш-ш-ш… – Холодные руки скользнули на живот, пальцы переплелись замком. – Не тревожься.

Не просил еще волк зайца к нему в пасть заглянуть! Ива, понятно, пуще прежнего разволновалась. Развернулась к жениху лицом, да он рук так и не разжал, вот и вышло, что стояли они, тесно обнявшись.

– Как можно? Озерцо-то колдовское!

Ох, не озерца бы тебе бояться, девица! Ох, не его! Аир скользнул ладонями вдоль хребта вверх, погладил хрупкие плечи и потянул рубаху…

Ива схватилась за ткань, пока та не свалилась к ногам:

– Что ж это деется?

Но разве остановишь хлынувший из тучи дождь? Вместо ответа Аир коснулся губами ее подбородка. Легонько, точно ветерок пощекотал. И не отстранился, а скользнул к шее, ловя удары судорожно забившейся жилки. Ива жарко всхлипнула и, лишь расслышав бесстыдный звук, осознала, что вырвался он у нее изо рта. А узкие губы все пробовали на вкус кожу, то скользили вниз, до самого ворота, то снова поднимались к лицу.

Ноги держать перестали. Девка обмякла, ровно тесто, подошедшее под ласками пекаря: касайся, мни, разрывай на части, чтобы снова собрать воедино! И стыд обуревал, и сладкая беспомощность, и нега, разливающаяся по телу. Неужто таковы поцелуи? Не грубые тискания кузнеца, от которых кожа расцветала болезненными синяками, а едва ощутимые касания, в которые хочется нырнуть, как в теплую… как в горячую воду. Кипяток! Тесемки у воротника сами собой распустились, а рубаха сползла до груди. Аир спустился с нею вместе, и поцелуи его стекли по плечам.

– Не надо… – простонала Ива.

Аир отстранился, пощекотав темными волосами ключицы. Очертил пальцами подбородок и замер у ямочки под шеей, ехидно изогнул бровь: притворщица! Вижу ведь, сама не хочешь, чтобы останавливался!

– Неужто не нравится?

Ива облизала пересохшие губы:

– Нравится…

Он самодовольно ухмыльнулся. И без слов знает!

– Не бойся. – Поцелуй обжег Иве губы, оставив после себя горький привкус. – Тебя ни за что не обижу. Неужто не доверяешь?

Ива вскинула на него глаза. Огромные, печальные.

– Не тебе меня в том винить!

– Отчего же?

– Я твоей невестой назвалась, в род приняла. А ты страшишься хоть малость открыться! Как довериться, если ты сам мне не доверяешь?

Хозяин болота помрачнел. Кажется, лунное озерцо и то померкло.

– Незачем тебе знать про меня.

– Я невеста тебе. Кто про тебя будет знать, если не я?

Не привык Господин топей, чтобы с ним спорили. Да и кто? Худенькая бледная девка! Она ж как веточка, едва зазеленевшая, – не ровен час, обломается под неподъемной тяжестью! Но разве не гибкие молодые ветви под бурей гнутся, а потом продолжают расти вместо того, чтобы сломаться, как старый кряжистый ствол?

– Хорошо, – вдруг согласился Хозяин болота. – Расскажу все, что пожелаешь узнать. Но…

– Что тебе за то будет? – подсказала Ива.

Аир согласно кивнул. Девка вздохнула. Вот же выдумщик!

– А хочешь чего?

Зеленые глаза полыхнули. Аир наклонился к самому ее уху, прибрал выбившуюся из косы прядь:

– Что ни пожелаю – все мое. Каков будет вопрос, такова и плата. Согласна?

Ой, Род! Придержи девкин язык, не дай сболтнуть лишнего! Но куда языку за зубами держаться, когда по телу мурашки бегают от таинственного шепота?

– Согласна.

Только дивиться на эту дуреху! Ну разве можно такое чудищу лесному обещать? Он обошел девушку по кругу, нарочно пугая. Черная тень скользила следом по земле, на миг гася светящуюся тропку, но та вновь упрямо вспыхивала и разгоняла тьму.

– Ну, спрашивай, – выдохнул Хозяин болота.

Ива стиснула слабые кулачки:

– По какому праву болотницы в Ключинку приплыли?

О как! Стало быть, болото полностью захватило реку, а Аир и не знал! Отвлекся от главного, не уследил. Вот и вышло, что радостную весть принесла та, кому и знать бы не следовало, насколько ныне силен Господин топей. Соврать ли? Или играть в игру честно, раз уж правила сам придумал?

– Вся вода окрест – мои владения, – ответил Хозяин болота.

– А водяные духи как же? А речной конь?

– Пусть им, – пожал плечами Аир. – Они мне не враги.

– Ты можешь сделать так, чтобы мертвянки к нам больше не совались? Они чуть Салу не утопили…

Аир выжидательно склонил голову набок:

– Это уже второй вопрос? Не помню, чтобы ты платила за первый.

И верно. Уговор дороже денег.

– Что ты хочешь?

– Твой пояс.

Ива схватилась за плетеную полоску. Пояс! Где ж это видано? Оберег, материными руками рожденный, с первой крови Ивой ношенный. И что всего хуже – держащий поневу. Снимешь – без юбки останешься.

Аир смотрел насмешливо. Ему только того и надо! Попыхтев и выругавшись для приличия, Ива размотала оберег. Придерживая юбку локтями, отдала жениху. Тот благосклонно кивнул.

– Спрашивай еще. Коли не боишься, – ехидно добавил он.

Ива боялась. Но раз уж ввязалась…

– Почему болотницы послушались моего слова?

– Потому что ты моя невеста. Твое слово для них так же значимо, как и мое, пока не прикажу иного.

– Я что же теперь, нечисть?! – ахнула Ива, но спохватилась: – Поневой платить?

Хозяин болота прислонился к морщинистому стволу елки, внимательно ощупал насмешливым взглядом невесту:

– Зачем же? Просто руки вверх подними.

Вот же сила нечистая! Ива подчинилась, и понева сама соскользнула к босым ступням. Осталась девка в одной рубахе до колен.

Ох, хороша! Гибкая, со стройными ногами, покрывшаяся красными пятнами от смущения. Зацеловать бы каждое из этих пятен, подхватить, закружить…

– Наигралась? – как бы равнодушно спросил Аир. – Али еще что спросить хочешь?

Тут бы развернуться – да бегом домой. Вот была бы потеха! Но помимо насмешки сквозило в зеленых глазах еще что-то… Надежда? Нежность? Поди разбери… Вот уйдет она, а что останется Аиру? Холодное черное болото, из которого никак не выбраться, если никто руки не подаст? А не подаст ведь. Кроме Ивы, некому.

Она подошла к нему, сама положила ладони на плечи. И показалось вдруг, что от лесного чудища перестало веять холодом.

– Я гадала на зеркале, – сказала Ива. – Смотрела на суженого. И видела, как тебя убили.

Аир переменился. Самодовольная ухмылка сменилась горькой гримасой, одна половина лица оплыла вниз, другая же одеревенела, как у неходячего больного, но лишь на миг. После он стиснул зубы так крепко, что раздался скрежет, и дернулся, порываясь уйти. Но Ива вцепилась крепче крепкого: «Я здесь, милый. Уж я-то тебя не брошу!»

– Не спрашивай того, о чем не хочешь знать… – глухо попросил он.

– Я хочу. – Она привстала на цыпочки, прижалась к груди, в которой давно уже не билось человеческое сердце. – За что с тобой так?

Он растерянно посмотрел в сторону. Открыл рот, но не нашел нужных слов. А потом посмотрел прямо Иве в глаза и жестко проговорил:

– За то, что девку снасильничал.

Испугается. Она, пережившая то, что нельзя пережить ни одной женщине, первой его осудит. Проклянет брезгливой жалостью… Но Ива и тут удивила. Она покачала головой:

– Там, откуда ты родом, к любви не принуждают. Сам сказал, а я запомнила. Тебя оболгали, верно?

Вот тебе и Господин топей! В носу у Аира защипало. Захотелось смеяться и кричать от радости. Он смотрел на невесту – и не верил. Ни страха, ни презрения не было в ней. Неужто и впрямь доверилась? Аир медленно, боязливо кивнул.

А Ива обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Томительно долго и нежно. И не было в этом поцелуе ни покорности перед нечистой силой, ни испуга первой влюбленности. Уверенны и тверды были ее движения: ее мужчина! Сама его выбрала! И что угодно могут болтать люди, а она, Ива, вернее всех знает правду!

Отшагнула назад и стянула рубаху через голову. И так прекрасна, так невинна она была в своей наготе! Не пыталась прикрыться или, как могла бы кокетка навроде Салы, встать так, чтобы грудь вздымалась выше. Замерла, опустив руки вдоль тела. И стеснение ее выдавали лишь растекающиеся по бледной коже алые пятна.

Хозяин болота верил и не верил. Вот она – целиком доверившаяся, нагая… прекрасная. Его. Во рту пересохло, точно он впервые узрел запретное. И краткий миг все тянулся, тянулся… Вот шагнет к ней – и развеется. Дуреха докумекает, что натворила, закричит, схватит одежду, и деру! Но Аир шагнул, а Ива не сдвинулась с места. Ладонь скользнула по плечу девушки и замерла, не коснувшись груди. Аир улыбнулся и прижал ее к себе.

– Это не та плата, которую я хотел.

Смущение отхлынуло от ее щек, сменившись растерянностью и… обидой?

– Чего же ты хотел?

Подцепил пальцем ее подбородок, заставил приподнять голову. Почему же он раньше не замечал, как красива и как не похожа на ту, первую, эта девушка? Упрямая. Уверенная. Стоит на своем и не отступится, хоть перед целой деревней, хоть перед всем миром! Таких больше нет…

– Моей назовись.

– Я и так твоя…

Хозяин болота засмеялся. Вот уж не думал он, что станет переживать, что там ответит какая-то девица из Клюквинок!

– Женою моей назовись, – попросил он. – Не невестой.

Ее ресницы дрогнули, и вдруг подумалось: а если откажет? И не в том дело, что без жены из селения Хозяин болота не войдет в силу, не в том, что месть, лелеемая столетием, не свершится. Если Ива откажет, случится нечто куда страшнее! А вот что… Этого Господин топей не ведал.

– Стану тебе женой, – тихонько ответила Ива.

И что-то глубоко внутри засияло не меньше, чем лунное озерцо. Черная муть, составляющая все его существо, словно бы отступила. Аир поднял девушку на руки, и та прильнула к нему, поверив: не обидит, не причинит зла. А он и не причинит. Ей – никогда!

Он пошел вместе с нею в воду как был, прямо в одежде. Не стоит обнажать свою наготу, мало ли к чему приведет подобное легкомыслие. Рано покамест. Ива ему не жена, лишь обещанная любимая. И до свадьбы надобно соблюсти еще один обряд.

Вода была жидкое серебро. Она обволакивала тело и стекала не каплями, а чистейшим светом. Таких проводов достойна невеста Хозяина болота! Не лунной дорожки, а лунного ложа! Капли взмывали вверх и зависали в воздухе. Ива завороженно глядела на них, а Аир – на Иву. И казалась она ему прекраснее всех лесных чудес, на которые уж он за сто лет нагляделся.

Он крутанулся, и Ива, смеясь, раскинула руки, ловя летающие звезды. Те закружились вокруг влюбленных вихрями, зазвенели, как колокольчики на тройке небесного бога, и взорвались светом. А она все смеялась и смеялась. И не было в целом мире никого и никогда. Ни той, что когда-то предала Аира, превратив в жителя трясин, ни деревни Клюквинки, ни самого Хозяина болота никогда не рождалось. А она – была. Глупая зеленоволосая девка.

Отчего боги так невзлюбили Прину, она никак не могла взять в толк. Сызмальства все складывалось не так, как у людей. Вроде и родилась вовремя – к концу лета. И здоровенькой, а все одно незадолго до вхождения в возраст женщины захворала, растеряв всю красоту, а потом еще шесть зим никак не могла впрыгнуть в поневу – кровь никак не отворялась. А кому ж в роду нужен неродящий перестарок? Вот и сговорил ее отец со двора (страшно сказать!) только к двадцати пяти годам. И понятно, не за завидного жениха, а лишь бы взяли.

Луг, собственно, не был плохим мужем. Он и по дому худо-бедно хлопотал, и руки из нужного места… Но не мужик. Боги тому свидетели! Молчаливый и покорный, он не то что спорить, он и говорить-то с супругой не любил. И дите зачать тоже не слишком-то торопился. Зато свекровь об том беспокоилась неустанно! Уж и так намекала, и эдак…

– Взяли хворобную девку! – любила говаривать она. – Не дай боги на тебе род прервется!

А Прина и рада бы принести счастье в дом. Но так уж повелось, что без участия мужа бабе боги такого дара не дали. Когда же вдовая матушка Луга по старости лет слегла на лавку, пришлось взять ее к себе в избу. И укоры пошли вовсе нескончаемые.

– Не так метешь! Не туда кладешь! Не тем кашу заправляешь! – указывала немощная старуха.

Нет бы тихонько отправиться за Огненные врата! Жила! Уже и до задка сама доковылять не могла – невестка обтирала, и не видела почти ничего. А все судила да рядила, дескать, не бывать Прине хорошей хозяйкой.

Луг-то хорош: собирал с утра снедь – и в поле. С матерью беседы вел хорошо если раз в день, перед сном. А Прина с ней от рассвета до заката, да все никак угодить не могла, даже когда нечистоты обмывала… Однажды свекровь хлестнула Прину по щеке:

– Я, калека, и то лучше сделаю! Дай!

И отняла черепушку, в которую до того опорожнилась. Нетвердые руки, ясно, не удержали чашку, содержимое разлилось окрест и на Прину… Кто бы выдержал? Женщина закрыла ладонью рот и нос калеки и стала держать. Долго держала. Много дольше, чем неугомонная старуха брыкалась, и куда дольше, чем нужно было. Однако ж руки́ не убрала.

– Туда тебе и дорога! – напутствовала Прина, неверяще таращась на отяжелевшее тело свекрови.

Муж, правду сказать, не слишком и расстроился. Раскупорил бутыль самогона, налил чашку Прине и через три дня, как полагается, вернул мать в землю. Видно, боги не осудили Прину за грех. Потому что к концу той осени она понесла. И счастливый же то был год! Вечно равнодушный муж стал вдруг возвращаться с работ пораньше, а раз принес с собою букетик полевых цветов и сладкий леденец с ярмарки.

«Теперь-то все иначе будет! – мечтала Прина. – Теперь-то заживем!» Но роды пошли тяжело. Сначала младенец никак не желал покидать утробу. Ажно месяц лишний пересидел. Потом роженица мучилась болями несколько дней, а повитуха, как назло, никак не могла добраться до Клюквинок из-за зарядивших ливней, разъевших дороги.

– Дите! Дите убереги! – умоляла Прина мужа.

Тот же, не зная, чем помочь, только носился по избе и рвал на себе волосы. Когда добралась повитуха, дома у Прины успели по одной, по две перебывать все бабы деревни. Уж и серебряной водицей в лоно плескали, и на живот давили, и дубовый коловорот прикладывали… Даже поили кровью беременной коровы – страшное средство, к которому прибегнет разве самая отчаянная баба. Ничто не могло заставить младенца явиться в мир!

Но наконец, шумно распахнув дверь, в избу ввалилась дородная тетка – повитуха. Она тут же выгнала всех непричастных, а Луга выставила охранять вход, осмотрела роженицу и деловито сообщила:

– Железом надобно.

Прина едва не родила со страху. Железом! Вырезать дите прямо у матери из чрева. Да это же верная погибель! Она намертво вцепилась в толстую руку:

– Меня режь! Меня! Дите сбереги!

Повитуха только плечами пожала. Дите или роженица – на то воля богов. Ее дело малое.

Пережитой муки Прина никогда – ни до, ни после – не могла себе вообразить. Рассудком она не тронулась потому лишь, что в себя приходила раз или два, а потом снова ныряла в бездну отчаяния. Но жаркая баня и светцы, от которых слезятся глаза, еще многажды являлись ей в кошмарах.

В первый и последний раз в жизни Прине повезло. Выжили оба: и мать, и дите. Немудрено, что сама роженица никак не могла вытолкать малыша на свет. Мальчик, названный Браном, мог бы разворотить ей все нутро, таким крупным оказался! Женщина поплатилась чревом. Замкнув кровь, повитуха строго-настрого заказала новое дите заводить.

– А и не выносишь, – пояснила она. – Нутро усохло. Родишь разве что мертвого. – И на всякий случай дала тайное средство. – Пить станешь в каждое новолуние, да чтоб не пропускала! Вар не допустит семя в лоно.

Но, рассматривая жиденькие покамест льняные кудряшки, пухлые кулачки и кривоватые ножки сына, Прина ни разу не пожалела о жертве. Все бы отдала, чтобы дать ему жизнь!

Это и многое другое вспоминала Прина, бродя по лесу и жалуясь неведомо кому на тяжкую долю. Соседки болтали, что из-за зарядивших не по сезону дождей в чаще видимо-невидимо маслят и подосиновиков. Видно, врали: дно корзинки едва спряталось, да и то не под аккуратными рыжими шляпками, а под россыпью ломких перепачканных опят, которые и на стол-то подать стыдно. Увидит кто в деревне с такой добычей – засмеют!

Да… Пока Бран в Клюквинках жил, никто не решался над нею потешаться. Мало того что хороший кузнец (то всем известно!) на короткой ноге с нечистой силой, так Бран еще и собственной богатырской силушкой не обделен. Не проклянет, так зуб выбьет, – тоже хорошо.

Уж и привычные грибные места Прина обошла, и в тайные, ей одной ведомые, заглянула – нет добычи! Пришлось потихоньку сдвигаться к опушке, покуда на болото не попала… И только меж деревьев забрезжила полянка – на! Один к одному ровнешенькие крепенькие боровички. Прина ажно сделала отвращающий знак – провела пятерней по глазам, снимая напущенную нечистью пелену. Но нет! Грибочки оказались самыми настоящими, а вовсе не мороком.

Прина присела на корточки, кряхтя для порядка, и аккуратно срезала первый. Не вставая, потянулась за вторым, третьим и на четвереньках добралась к четвертому.

– Надобно полянку приметить, – бормотала женщина, высматривая лешачье мясо. Местечко-то хожее, вон, костром пахнет! Как так вышло, что никто еще не обобрал добрый урожай?

Корзинка осталась далеко позади, Прина так и забыла, у которого куста. Только азартно бросала в подол один за другим грибочки и все боялась, что удача отвернется. Вот уже за два десятка перевалили, вот не помещаются в узелок, наскоро завязанный из юбки, а за корзиной возвращаться недосуг. Прина пилила хрусткую ножку одной рукой, а второй уже нащупывала белеющий в траве другой гриб…

– Огороди Род! Защити, защити! – завизжала женщина, заваливаясь назад и падая на локти.

Не сразу она поняла, что грибочек холоден, что мертвец, да и на ощупь совсем не таков, как полагается. А как поняла, так едва чувств не лишилась. Впереди, в траве, раскинув руки, лежал человек.

Он лежал недвижимо и слепо пялился в небо никем не закрытыми глазами. Лежал он, видно, давно, но ни дикие звери не тронули тела, ни тлен не изуродовал его. Да и какой бы зверь рискнул порвать мертвеца, отравленного болотным ядом? Такого и земля в себя не примет. А потом Прина разглядела черты. Ледяной морозной ночью так завывает вьюга. Не обогреться ей у печи, не познать живого тепла. Только выть и остается.

Прина все тормошила одеревеневшего кузнеца: вот-вот проснется! Быть не может, чтобы помер! Но Бран не поднимался, не зевал и не требовал материных оладушков со сметанкою.

Сбылось желание несчастной матери. Не зря она молила богов, чтобы сын не покинул Клюквинки. Он так в них и остался: лежал на границе селища, у полянки, где частенько устраивали привал перед дальней дорогой поезжане. Лежал. И не шевелился.

* * *

Усилившийся дождь обмывал опята в оставленной у поляны корзинке. Он же умывал бледное лицо кузнеца. Женщина брела по дороге с приоткрытым ртом. Из него уже не доносился вой, одно сипение. Платок где-то утерялся, а мокрые волосы облепили череп, и стало видно, как много на голове у Прины проплешин. Завязанная узлом на поясе юбка непристойно оголяла смуглые костлявые ноги, но развязать ее горемычная не догадалась. В бессильно повисшей руке ее был нож.

У колодца ее окликнула носатая соседка, зачем-то выскочившая из избы в непогодь:

– Ты кудась, Прина! Прина, эй?

Женщина прошла мимо, не оглянувшись. И верно, куда ей теперь? А вот куда!

Своя изба смотрелась черным зевом, а вот одна из соседних словно бы единственная в деревне была освещена солнцем. На ее крыльцо выскочила девка, выплеснула что-то из бадьи, откинула за спину зеленую косу и снова скрылась за дверью. Прина уверенно повернула к калитке.

Щенок-подросток кинулся наперерез чужачке, но был встречен коленом и, заскулив, поджал хвост. Когда женщина пошла дальше, набрался храбрости, истошно залаял, вцепился в голую лодыжку… Прина отпихнула животное и растерянно поглядела на сочившуюся из укуса руду. Вроде больно должно быть… Но отчего-то все равно.

Скрипнули ступеньки, чиркнула по полу дверь. Девка сидела на скамье и отскребала котелок, зажатый меж колен. Она вскинула на Прину бесстыдные глаза. Нет, не бывает у людей таких глаз! Желтые, с узкими щелочками… Нечисть поганая, а не человек! То сразу чуяло материнское сердце.

Ива отставила котелок и поднялась. Отвесила поясной поклон, как полагается, встречая старшего гостя, а едва разогнулась, Прина всадила грибной ножичек ей промеж ребер. И снова вроде и должно что-то шевельнуться в груди, ан нет. Женщина посмотрела, как меж тонких девичьих пальцев вытекает кровь, как зеленоволосая мавка оседает обратно на скамью и заваливается на бок. Нет, ничего. И вышла из избы.

Дзяды, случается, сказывают о Хозяйке Тени и о том, как уводит она тех, кому пришел срок. Но, страшась гнева грозной богини, украшают ее лик. «Уснула», – врут они про молодых девок, кому спряли небесные пряхи горькую судьбу.

Про зеленоволосую, что лежала в кухне, так бы не сказали. Потому что не было в ней красоты спящей, одно мертвое уродство. Густая руда темнела на одежде и ладони, вязкие липкие капли медленно стекали со скамьи и въедались в деревянные половицы. Но страшнее другое: в лице девицы, при жизни неотличимом от человеческого, в посмертии проступили звериные черты. Губы потеряли цвет и натянулись на слишком большой челюсти, нос смялся и провалился, словно кто глодал его изнутри, волосы осыпались с головы скошенной травой.

Стоило бы, пожалуй, Прине задержаться. Тогда она увидела бы, как меняется и тело убитой. Как руда становится черной, как замершая было на веки вечные девка начинает ворочаться, как ломаются в суставах ее руки и ноги и как в конце концов вместо Ивы на скамье растягивается огромный черный кот.

Он брезгливо вылизал шерсть под правой лапой, недовольный, что глупая баба попортила мех, потянулся и юркнул за печь.

* * *

Старому Нору редко доводилось отдохнуть. То мужики по пьяни передерутся, то квочка пропадет, а на соседа подумают, то у приезжего кошель срежут. И кому решать-то? Ясно – старосте. Вот и носился вдовец по Клюквинкам день-деньской, ровно молодец. Ему бы, может, и в радость посидеть под яблонькой, вырезая из чурбачков игрушки внукам, но заместо этого приходилось жалобы разбирать да грозно супить седые брови. Да и внучкáм откуда взяться? Старший сын воротил нос от простых деревенских девок, хотя Нор и обещал ему, мол, женишься – мигом из набольших в старосты перейдешь, на мое место. Но понятливого мальца должность не прельщала: забот невпроворот, а чести чуть. Будь Нор в свое время поумнее, тоже отказался бы от звания. Но что уж теперь…

Седая сука, дремавшая у ног, ни с того ни с сего вскинулась и залаяла. Не иначе сон дурной привиделся али блоха укусила.

– А ну цыц! – гаркнул вдовец.

Нор замахнулся на нее, но бить, конечно, не стал. Псица еще раз укоризненно тявкнула, но вой прекратила. Посидев малость, старик опустил ладонь на загривок верной подруги и добродушно почесал. Сука тоже была стара, но работу свою знала, хотя случалось, что и дурила.

Капли дождя наперегонки сбегали по стрехе и падали в мутную канавку у стены. Нор засмотрелся на них, напрочь забыв и про недоплетенный лапоть, лежащий на коленях, и про лыко, что свалилось наземь из-за встрепенувшейся псицы. Вроде стоило подняться да собрать луб, покуда совсем в грязи не извалялся, но вдруг напала на старосту такая благодать, что и пусть ему валяется. Когда еще старик найдет время, чтобы сиднем сидеть на крылечке да заниматься любимым делом, не переживая о спокойствии в Клюквинках? Он пальцами расчесал бороду, ударил себя по колену и благодушно крякнул:

– Ить, хорошо!

Еще бы нового кузнеца в деревню сыскать, вообще лепота будет! А то Луг хоть и старается, но толку с него что с козла молока. Все одно народ ходит в соседние Вершинки коня подковать али новый замок смастерить. Но это все опосля. А сегодня – лапти.

Бережно отпихнув псицу, Нор поднялся и спустился по ступеням, наклонился, придерживая поясницу, принялся собирать рассыпавшиеся полоски коры. Ливень легонько массировал его плечи, как, бывало, делала покойная жена. И оттого становилось на душе тоскливо, но вместе с тем тепло. Но едва старик воскресил в памяти образ любимой, как сука снова залаяла, да не просто так, а на чужака. Нор вскинул подслеповатые глаза… и невольно отшатнулся.

Перед ним не шевелясь стояла Прина. Давненько староста подозревал, что женщина с глузду двинулась, но нынче выглядела она так, что в том никаких сомнений не осталось.

– Ты чего это, баба? – осторожно окликнул ее староста.

Женщина перевела на него пустой взгляд, точно и не ожидала встретить старосту в его же, старосты, дворе. В первый миг Нор решил, что Прина явилась по тому же делу, которым донимала его весь последний месяц, – снова требовать предать мавку суду. Бешеная баба баламутила воду в Клюквинках не впервой. Вечно ей то одна соседка не угодит, то вторая. В этом году ополчилась на Иву. И ладно бы, как и прежде, поскандалила да успокоилась. Нет! Зеленоволосая, видно, сна ее лишила. Прина и так подступала к Нору, и эдак, и посулы носила, и угрозами сыпала, дескать, до столицы дойду.

Признаться, незадолго до праздника Света и Тени Нор всерьез опасался, что бешеная наймет головорезов да утопит бедную девку, «раз уж староста отказывается делать все по закону». Когда же от грешного кузнеца избавились, Нор решил, что вздохнет спокойно, но не тут-то было. И Прина, насквозь промокшая, в задранной поневе, завязанной узлом на поясе, с посеревшим лицом, служила тому доказательством. А уж когда Нор разглядел то, что Прина сжимала в кулаке, он и вовсе оторопел. Побелевшие пальцы стискивали рукоять маленького ножичка, испачканного кровью.

– Дочка, что ты? Что ты? – заохал староста. – Ходи, присядь. Что за беда случилась?

Прина покачнулась.

– Беда? Беда… – безучастно проговорила она. – И верно – беда…

– Ходи… Ходи…

Нор хотел подставить женщине плечо, чтобы поддержать, но почему-то передумал. И уж никто никогда не обвинил бы его в трусости, но какова же была Прина, что вдовец невольно покосился на окна избы: кликнуть ли сына?

– Сынка моего… Брана… – Прина махнула рукой с ножом куда-то в сторону околицы.

– Что? Что с Браном?

Ох уж Нор ему всыплет по первое число, если кузнец опять заявился в Клюквинки! После всего, что сотворил, в ноженьки пасть должен. Его не изгнать из деревни по старинному обычаю надобно, а на веревке вздернуть!

Прина ошалело улыбнулась:

– Убили.

– Как… убили? – Староста уронил собранное лыко.

– Лежит на поляне. У привала за полем. Лежит…

Нечеловеческий взгляд был у несчастной матери. Такой не у всякого обезумевшего в битве вояки встречается, а уж на них Нор по молодости успел насмотреться. И зрачки-то расширенные, и слюна течет из уголка рта тонкой нитью. Надо бы настойки бабе плеснуть, чтобы в чувство привести… Но только Нор об этом подумал, как женщина резко подалась к нему и сказала:

– Но ты не бойся, староста! Я уже за него отплатила. Не станет мавка боле губить добрых людей!

И сразу Нор понял, что нет никакого мертвеца. Одна лишь тронувшаяся умом женщина.

– Что ты сделала, Прина? – ласково переспросил он.

Она протянула зажатый в кулаке ножичек. Ливень так и не смыл с него всю кровь, а там, где руда попала на одежду, и вовсе расползлись уродливые пятна. Нор понизил голос:

– Ты что натворила, дура?

– Я мавку убила. Ты забоялся, а я убила, – доложила Прина. – За Брана мово…

Вот тебе и благодать. Вот тебе и лапоточки.

– Дура ты, дура! – взревел староста. – Надо было тебя вместе с сыночком твоим, да на все четыре стороны!..

Ох, не трогал бы Лихо, Нор! Стоило услышать о сыне из чужих уст, Прина обезумела пуще прежнего. Дождь усилился, а женщина, завизжав, бросилась на вдовца, неуклюже размахивая оружием.

Вот когда старик в полной мере понял, что пора на покой. Уж не так резв, как в былые времена, да и разум не так остер… Хорошо хоть тело не подвело, вспомнило вбитые когда-то давно знания. Он уклонился, неуловимо выгнувшись назад, и нож лишь зацепил рубаху на животе. Был бы хорошо заточен – раскроил бы ткань и проскочил. Но оказался маленько туповат, поэтому запутался в крепком льне и оцарапал.

Некоторые помнили, что в молодость Нора, когда Клюквинки еще приходилось защищать от ватаг нахальных разбойников, Нор становился в первых рядах. Так что и царапина, оставленная Приной, стала далеко не первой меткой на его коже. Старик ударил женщину по запястью, но сила стала уже не та, и рукоять не вылетела из ослабевшей кисти. Прина же пустила в ход ногти.

– …забрали у меня сына! Забрали дите!.. – доносился вой сквозь плач.

Псица, кинувшаяся защищать хозяина, остолбенела, вскинула морду и тоже завыла. Уж она-то знает истинный звук горя! Уж она-то понимает мать, лишившуюся последней отрады!

Еще удар – на этот раз по голени, и женщина упала на колено. Нор заломил ей руку, выхватывая оружие, ткнул носом в грязь.

– Стар! Стар! – заорал он.

Сын, уже и так спешивший на звуки возни во дворе, аккурат выскочил на крыльцо:

– Батька?

Высокие ступени он перепрыгнул единым махом, но староста уже в помощи не нуждался. Стараясь не показывать, каких усилий это ему стоит, он удерживал Прину. На сына же смотрел испытующе, точно не сразу решил, что именно ему сказать.

– Вот что, Стар, – удивительно спокойно заговорил наконец староста. – Запри бабу в клеть. Дай ей самогона покрепче и поесть. Опосля возьми пекаря да лопаты. И сходите на стоянку за полем. Там… труп лежит. Наверное. Коли и впрямь найдете, схороните от греха, пока никто не наткнулся. И это… – Нор задумчиво пожевал губами. – Глянь, как умер.

Понятливый старшенький поглянул на затихшую Прину, на отца… Кивнул и свистнул псицу, что хоть и стара, а нюха не потеряла.

– А я схожу мавку проведаю… – нехотя закончил староста.

Случаются вещи, которые делаешь с легким сердцем, спешишь, чтобы поскорее взяться. А случаются иные: за любую мелочь зацепишься, чем угодно себя займешь, лишь бы оттянуть. Приплатишь, чтобы кто другой сладил! Дело, что предстояло старосте, было из последних.

Он уж и мясника отчитал, что тот пытался втихаря сбыть товар втридорога, хотя Нор строго-настрого запретил цену поднимать; и оттягал за ухо пацаненка, привязавшего к хвосту облезлого кота погремушку из каштанов; и бабу, выплеснувшую помои под забор соседке, припряг отмывать прямо в дождь. Но изба Ивы неуклонно приближалась. Пока Нор пересекал двор, щенок-подросток трусливо рыкнул, не вылезая из будки. Вдовец вздохнул и отворил дверь.

– Да чтоб тебя нечисть на елку голым задом посадила! – плюнул он.

В кухне за столом сидела зеленоволосая девка. Живая и здоровая. Лелея носилась окрест и бессвязно причитала, Ива же сложила ладони на коленях и только повторяла:

– Да, матушка. Конечно, матушка.

– Сейчас за отцом пошлю… Как можно?! Да я ей зенки-то выцарапаю…

– Не надо за отцом… Я и тебе бы не говорила…

Когда Нор осторожно кашлянул, обе разом замолчали, а потом Лелея бросилась к старосте и схватила его за грудки, точно это он провинился.

– Что ж это деется? Что деется, спрашиваю?! Ты слышал, старый? Средь бела дня чуть дочь мне не зарезали!

Вдовец сурово насупил брови, как умел только он, и Лелея, всхлипнув, отпустила его и отошла. Старик повернулся к Иве:

– Сказывай, девка!

Зеленоволосая растерянно глянула в угол у печки, точно кто-то ей оттуда подсказывал:

– Я по избе хлопотала. Полы помыть, котелки выскрести… И тут…

– Средь бела дня! – влезла Лелея. – С ножом!

– Цыц! – одернул ее староста.

Ива продолжила:

– Прина пришла. Я ей поклонилась, а она…

– С ножом на нее! С ножом!

– А ты ж что, Лелея? Теперь ужо что кулаками махать?

– Да не было меня дома… Серка подковать в Вершинки ездила…

– А коли тебя тут не было, так и молчи! Пусть девка сказывает!

– Случилось у нее что-то, – вздохнула Ива. – Ровно безумная была… Я бы не говорила ничего, да когда вернулась… – Девка вдруг покраснела, запнулась и поправилась: – Когда мать вернулась, я напуганная сидела. Она и докумекала, что неспроста. Отцу только не говорите! – спохватилась Ива. – Он у меня на расправу скор…

– А и пусть скор! Пусть! Я и без отца ей косточки-то пересчитаю! – Лелея бросилась перебирать посуду, выхватила почему-то поварешку и направилась к выходу.

– Стой! – перехватил ее Нор. – Под замком твоя Прина, уже созналась во всем. Мы ее повязали. Токмо вот что… – Староста испытующе осмотрел Иву с ног до головы. – Нож-то у Прины в крови был. И она божилась, что девку твою зарезала.

Ива покраснела:

– Не зарезала. Рубаху только попортила и задела чуть. Сама, видно, испугалась…

Ива показала прореху на одеже, втайне рада-радешенька, что, возвращаясь из лесу, зацепилась за ветку. Тогда ругалась на чем свет стоит, а ныне поняла: свезло. Плохо только, что мать напугать пришлось. Ну да домовой дух тоже настаивал, что надо старосте рассказать. Не отступится ведь душегубка, вновь явится, коли увидит, что не отправила Иву за Огненные врата.

Вдовец нахмурился, прошелся по кухне взад-вперед, сел рядом с Ивой, утвердив локти на столе и упершись лбом в сцепленные ладони. Когда хозяюшки решили, что старик вовсе уснул, подал голос:

– Пум-пум-пу-у-у-ум… – И снова молчок.

Долго староста думал. А Ива и Лелея боялись спросить, о чем, чтобы ненароком не накликать беду. Лелея только подсовывала чашку с киселем, Нор едва успевал ее отодвигать, отказываясь.

– Вот что, – решил наконец старик. – Не будет нам мира с Приной. Ни вашему роду, ни всей деревне. Жалко бабу, по молодости, помнится, хорошей девкой была, ну да что уж. Боги оставили ее. Напишу письмецо приятелю в город. Слыхал, есть у них обитель, куда привозят больных душою.

– Да не душою она больна, а головой! Судить ее надо! – возмутилась Лелея.

– Ты мне, дочка, не перечь, – спокойно оборвал ее Нор. – Не доросла покамест. Кабы Прина и правда твою младшенькую зарезала, судили бы, конечно. А так… Вроде и не за что. И давай-ка уж начистоту. Ива твоя за это лето не раз и не два беспорядок учинила. До сих пор с зеленой косой ходит, что уж многие ее саму сумасшедшей считают. Не ровен час, поверят в россказни про Хозяина болота и спросят: где ж, мол, муженек твой? А ну как неурожай? А речка опять заболотеет? Кого крайним назначат, подумай-ка, Лелея?

Женщина села рядом:

– И верно. Иву и назовут…

Ива же, напротив, вскочила: россказни? Да ее Хозяин болота честнее иных людей будет! Сказал, что придет за нею, значит, придет! Да он и вовсе попросил Иву его женой стать, только она о том пока никому не докладывала.

– Так что давай-ка, Лелея, угомони дочь. Пущай волосья обратно перекрашивает. Не дите малое уже, надо понимать! А не то сговори куда-нибудь с глаз долой. И сама девка перестанет чудить, и тебе легче.

Тут уже Иву зло разобрало.

– Да что ж вы про меня, как про корову-то на торжище?! Я от своих слов не отказываюсь! – заявила она.

– Детонька, не перечь. – Лелея потянула ее за передник, но Ива и не подумала снова сесть. – А ты, староста, киселька, киселька изведай, не побрезгуй…

Нор в который раз отодвинул чашку.

– Внученька, – мягко, словно и Ива тоже повредилась рассудком, начал Нор. – Понимаешь ли, какую беду на себя хочешь накликать? Времена уже не древние, людей губить никто зазря не станет. Но та же Прина сколько раз за лето предлагала мне притопить мавку. Схоронилась бы до времени… Мало ли…

– Я от своих слов не отказываюсь, – повторила Ива. – Жених у меня есть. Будет и замужество.

Лелея вдруг хмыкнула, а потом и вовсе засмеялась в голос. Опрокинула себе в рот чашку с питьем, рукавом вытерла кисельные усы.

– И верно, – согласилась она. – Жених у Ивы есть. И свадебка будет. Да такая, что нам еще позавидуют! Станет моя Ива Хозяйкою болота!

Ох и хитра была Лелея! Домашние об том, конечно, знали. Шила-то в мешке не утаишь! А вот прочие клюквинчане не разумели, что женщина умела там-сям словцо кинуть так, чтобы пересуды обходили их семью стороною. Даже в зеленоволосую дочь скоро пальцами перестали тыкать, увлекшись новыми сплетнями, распускаемыми, ясно, той же Лелеей.

Однако ж староста правду молвил, да и плененная Прина масла в огонь подливала: так просто позор Ивы соседи не забудут. А случись неурожай, и до беды недалеко… Поэтому Лелея задумала увертку. А задумала она вот что.

Испокон веков бывали обряды, когда маску злого или доброго духа примерял на себя человек. На празднике Света и Тени, самом шумном клюквинчанском торжестве, и то люди выступали живым воплощением богов и чинили сражение от их имени. Так отчего бы не выдать невесту Хозяина болота замуж за того, кто примет на себя личину нечистого? Мать в детстве сказывала Лелее, что Господин топей был чужаком. Явился, стало быть, из дальних краев и поселился в чащобе. Ну так и тот, кто посватался к Ивушке, тоже не местный! Кому, как не ему, называться Хозяином болота? Стало быть, и дочь слово сдержит, и свадьба состоится.

Услышав такие речи, староста огладил седую бороду и деловито кивнул. Оживленный праздник аккурат отвлечет внимание от сидящей взаперти Прины, а те, кто видел ее, обезумевшую, бредущую в ливень с ножом, найдут новую тему для пересудов. Прину же тем временем можно тихонько свезти в город. Ибо к чему маленькой деревеньке такой скандал? Нет, Нору надобно сделать все тихо. На том и порешили.

Только жених Ивы отчего-то долго смеялся, когда Лелея отвела его в сторонку и объяснила, что свадебку надобно сыграть не как у людей, а в лесу. Будто бы невесту Мрачному господину в жертву приносят. Посмеялась и Ива. Только как-то горько. Но Лелея списала то на обычный страх перед свадьбой. Ведь не раз и не два она подступалась к дочери: точно ли, мол, за молодца пойдешь? Ива краснела и кивала. Вдругорядь от жениха не сбежит.

Да от такого и бежать-то не хотелось! Разве что к нему. Ива готовила праздничный убор, а у самой сердце сладко замирало. Снимет он с нее очелье, освобождая распущенные волосы, развяжет пояс на сарафане, зеленом, ровно болотная трава. А рубаха упадет к ее ногам, как тогда, у лунного ложа… Ох!

Немудрено, что в ночь перед свадебкой девке не до сна было. Уж и все обряды свершены, и проводы были, а все одно покою нет. С матерью пошептались да всплакнули и в тысячный раз проверили, хватит ли угощения всем, кто придет поздравить новобрачных… Даже строгий Креп заглянул и обнял Иву.

– Ежели плохим мужем окажется, я ему… ух! – отрывисто пообещал он и вышел из светлицы, вытирая рукавом глаза.

Странная ожидалась свадебка. Совсем не такая, как у людей. Ну так и жених не человек! Правда, знала об том одна только невеста. Остальные порешили, мол, заезжий молодец в сказку заигрался. Не в первый раз в Клюквинки ради такого вот представления приезжают. Пусть ему!

Дождинки осторожно гладили ставни. Ива в который раз повернулась на другой бок, но все ж смирилась – не уснет. Прошла по холодному полу, распахнула окно. Обрадовавшись, морось поцеловала ей плечи, ворвалась в теплую светлицу. Казалось, болото ожило и накрыло Клюквинки: от мелких липких капель не укрыться было ни под плащами, ни в избах. Иве же они были только в радость, будто бы напоминая, что милый рядом, следит за нею. Захотелось покрасоваться. Тем более что чернеющий вдалеке лес сам был, как зверь живой, подмигивал зелеными огоньками.

Ива вздохнула. Скоро, скоро падет она в объятия мрачного, бледного… Нет! Сильного, уверенного защитника. Того, кто не устрашится выйти за нее ни супротив здоровенных клюквинчанских парней, ни супротив нечистых сил. Того, кто целый мир с ног на голову поставит, чтобы защитить любимую!

Вроде страшиться следовало. Вот-вот пробьет час, когда лето сменится осенью и Господин топей свершит обещанное – явится за невестой. А она сама подаст жениху руку, как и пророчил Хозяин. И поди пойми, утащит ли с собою в болото али сам изволит остаться в деревне. Но не испуганно заходилось сердечко девицы, а радостно. Отчего-то верилось, что сдержит Аир и другое данное слово – нипочем не обидит. И она покорялась, как испокон веков покорялась жена мужу.

Ива опустилась на колени перед ларцом с приданым, откинула крышку. Сарафан, рубаха, кошель с оберегами и свадебное очелье – все на месте. Девка бережно вынула одежу – примерить.

– Ох, Род! Протри мне глаза!

Сердце зашлось пуще прежнего, точно прямо сейчас явится милый освобождать невесту от убора. А освобождаться от него страх как не хотелось, ибо красивше, чем теперь, Ива никогда прежде себя не видала!

И зеленые волосы уже не пугали. Они будто бы с самого начала позеленели только ради этого вот платья. И алый узорчатый пояс с кошелем облегал бедра, точно рука милого, и очелье на лбу посверкивало лунным серебром, а височные кольца вторили перестуку капель во дворе. Неужто и Аир так же ахнет, когда встретятся?

Залюбовавшись, Ива не сразу и поняла, что стук стал громче. Да не дождь то вовсе колотит в стену, а что потяжелее – камешки швыряют. Девка выглянула в окно:

– Кто тут? С добром, с худом пришел?

Кликнуть ли мать с отцом? Те спят уже, конечно, но на подмогу явятся сразу. Однако под окна невесты не беда явилась. Во дворе, лаская виляющего хвостом щенка, стояла Еня. Нескладеха помахала подружке:

– Не спишь?

– Куда мне…

– Тогда выходи!

Ива набросила платок, чтобы ненароком не запачкать дорогой наряд, и, как была, босая, поспешила на зов.

Еня стояла насквозь мокрая, но под стреху заходить не спешила. Ива спустилась бы к ней, да скользкое крыльцо и без того ноги холодило.

– Поднимайся!

Еня подошла. Облобызались, здороваясь. Зоркая подружка, конечно, сразу разглядела свадебное очелье, а чуть погодя и сарафан. Смутилась, колупнула мокрые поручни.

– Слухи недобрые ходят, – сказала она. – Зашла тебя проведать. Ну как правда?

Ива покраснела. Неужто уже прознали про свадебку? Мать ведь до последнего скрывала, какое именно торжество ждет односельчан. Приходите, мол, к полудню, ясно станет.

– И что же балакают?

Нескладеха плюхнулась на мокрое крыльцо, закрыла голову руками. Щенок любопытно ткнулся холодным носом в ее ладони, лизнул, успокаивая. Еня потрепала его по ушам и будто бы смелости набралась, затараторила:

– Староста сыну сболтнул, а тот по пьяни побратиму, а побратим-то с моим дядькой дружен, они переговаривались, а я подслушала… – Испугавшись, замолчала, а чуть погодя закончила суеверным шепотом: – Что тебя Господину топей завтра отдать хотят…

Отлегло! Вот диво! Та же Прина голыми руками Иву притопить готова была без всякой нечисти, большинству клюквинчан и вовсе дела нет, кому там Ива на несостоявшемся сватовстве обещалась, а Еня, гляди-ка, запомнила. Да обеспокоилась. Ива присела на корточки и расцеловала подругу.

– Спасибо! – от души поблагодарила она. – Только зря ты, Еня, волнуешься. То не жертва, то одно лишь представление, как на ярмарке. Матушка придумала. Аир ко мне посватался, а чтобы я данное слово не нарушила, он на себя личину Хозяина болота наденет. И завтра в лесу не страх вовсе твориться будет, а свадебка. Смех да и только!

Ене же было не до смеха. Услышав имя Аира, она ахнула. Щенок ажно хвост поджал, почуяв ее испуг. Нескладеха вцепилась в ладони подруги, стиснула со всей мочи.

– Не ходи, Ивушка! Боги миловали, что слух до меня дошел! Не иначе по их только воле я к тебе поспела. Не ходи! Прячься, беги из деревни, прямо сейчас беги! Только не ходи! – зашлась бедняжка.

Она все лепетала, глотая слезы, силилась что-то объяснить, но никак не могла.

– Еня, милая! Еня!

Не слышит. Все о своем шепчет, просит, хватается то за руки, то за сарафан – вот-вот порвет.

– Еня!

Ох, меньше всего хотелось обижать нескладеху… Но как еще успокоить-то, если, не ровен час, рассудком тронется? Ива встряхнула подругу за плечи, у той аж голова взад-вперед мотнулась.

– Сказывай по порядку! – приказала зеленоволосая.

И Еня, до того только на несвязные рыдания способная, спокойно проговорила:

– Твой Аир Хозяин болота и есть. То не шутка, а правда. Я его силу видела.

Ива вытерла выступивший над губой пот, прислонилась к мокрому столбику:

– Я знаю…

– А коли знаешь, – почти кричала Еня, рискуя созвать соседей, – беги! Иначе будет, как во враках, что нам Алия рассказывала. Утащит в трясину, утопит! Станешь его вечной невестой!

Мавка рванулась к подруге, прикрыла ей рот, присела на ступеньку. Ну и пусть мокрая, пусть наряд запачкает, тут куда важнее дело! Подняла край платка, как крыло, накрыла нескладеху, склонилась, упираясь своим лбом в ее:

– Заклинаю тебя, Еня, молчи! Не говори о том никому! Иначе беда приключится…

– Неужто не видишь, Ивушка? Уже Лихо на пороге! Да не на чьем-нибудь, а на твоем! Нечистый дух тебя околдовал, хочет с собою утащить!

– Я сама к нему явилась. Когда Бран сватался. Пришла, моля о защите. Не он меня околдовал, я его разбудила…

– Ну так и что ж? Теперь умирать, раз он тебя обманул да окрутил? Сбирайся, подруженька! Староста завтра с рассветом к родичам в город собирался, так беги с ним! Нор мужик справедливый, схоронит, не выдаст!

Так бы и вдарила непонятливой! Хотя, ежели покумекать, сама Ива подругу ровно так же защищала бы. Кто ж поверит, что Хозяин болота не причинит глупой девке вреда?

– Я по доброй воле за него иду. Не злой дух меня вовсе околдовал, а сама покровительница влюбленных. Он меня от Брана защитил, заступился, когда все отвернулись…

– Он Брана убил, – тихо сказала Еня.

Ива так и замолчала на полуслове. Еня же посмотрела ей в глаза и повторила вдругорядь:

– Когда вы с Браном попрощались, я за ним следом тайно увязалась. Да только не я одна. Хозяин болота тоже шел. И в лесу, на привале… – Нескладеха содрогнулась всем телом, словно пережитое ранило ее раскаленными гвоздями. – Он отравил его красным цветком. Не веришь, сходи сама, если тело звери не разорвали.

И прежде была бледна Ива, но тут сравнялась цветом с полотном.

– Не со зла говорю, Ивушка! Никогда я тебе лиха не желала! Хорошая ты, добрая. И играть с собою звала, когда в рубашонках бегали, и на засядки. Бабка твоя мне как родная, да все мы Алию и ее враки почитаем! И сейчас я тебя не расстроить хочу – сберечь! Спасайся от жениха. Помилуй тебя боги от встречи с ним! Убийца он, душегуб!

– Душегуб…

Слово слетело с губ, а на языке осталось горечью. Быть не может, чтобы Аир… Чтобы Хозяин болота, никогда не скрывавший, что вовсе он не добрый молодец, человека убил. Чтобы тот, кого самого когда-то жестоко утопили, обозлился на людей. Чтобы злой дух трясин взялся сам казнить и миловать. Не может?

Земля холодила босые ноги, подол нарядного сарафана пачкался в грязи, но Ива того не замечала. Она спустилась с крыльца.

– Ивушка? – окликнула Еня.

Мавка не отозвалась. Сначала она шагнула – раз, другой. И почти сразу стрелой сорвалась с места.

– Ивушка!

Еня за край платка зацепиться успела, и лишь он у нее в руках остался. А Ива уже бежала по деревне в сторону леса.

Перестук височных колец вторил быстрым шагам: поспешай, поспешай, девица! Ива спешила. Ох, как она мчалась, словно, прибеги скорее, изменится то, что Хозяин болота уже свершил.

– Враки все, враки… – повторяла невеста, как заклинание. – Быть не может! Лжет Еня, лжет! Враки…

Дорожка, что вела из деревни, огибала поле по широкой дуге. Нет моченьки идти по ней! Девка рванула прямо через поле, по высокой, по пояс, пшенице. Мокрые колосья лупили по сарафану, хлестали похлеще плетей. Поспешай, поспешай, девка! И проклятый дождь усилился, точно мало было слез, стекающих по щекам зеленоволосой невесты. Запнулась, упала, поднялась – и снова бежать. Чащоба вроде и приближалась, а вроде и на месте стояла. Беги не беги, не достанешь!

– Где ты, милый? Где?! – закричала Ива, немного не домчавшись до леса. – Покажись!

Отзовется! Должен! Как иначе-то? Сегодня, в ночь перед свадьбой, не может не явиться на отчаянный зов.

– Аир!

Черная тень леса вытянулась навстречу, приглашая в объятия. Уже и не тень вовсе, а непроглядная смоляная муть: ступишь – не выберешься! Ива бесстрашно кинулась к ней. Тень зашевелилась, как живая, поднялась, оформилась в человека, наряженного в праздничную рубаху, вышитую лягушками в зарослях аира. Ее, Ивы, рукою вышитую.

Она рванула к суженому, обхватила за шею… Хотела заговорить, но лишь всхлипывала неразборчиво. Очелье съехало набок, сарафан прилип к тонкому стану. Аир растерянно обнял ее, прижал к себе: от кого защищать? Кого рвать на части за любимую?

– Кто обидел? – хмуро спросил он.

Ива подняла к Господину топей зареванное лицо, судорожно проглотила слюну, силясь смочить пересохшее горло:

– Ты убил Брана?

«Врет Еня, все врет! А коли и не врет, обмани, обмани меня, милый!»

Край его рта дернулся.

– Ну, я.

– Значит, не врет…

Руки у Ивы ослабели и свалились с его плеч. Она сделала шаг назад, а потом вдруг вскипела в ней небывалая доселе сила. Она размахнулась, и… Жених жестко перехватил ладонь возле своей щеки.

– На здоровье, – процедил Аир.

– Ты человека убил…

Очелье раскаленным железом стиснуло виски. Уже не украшение дорогое, а одна пытка.

– И что же, думаешь, за век, что я провел в трясине, он первым стал?

– Ты из-за меня его убил…

– Ты о защите молила. Я и защитил.

– Ты душегуб.

– Да. Но слово держу.

– Я не просила! Не просила убивать Брана!

– Считай это свадебным подарком. – Аир изящно поклонился.

Ива же отшатнулась:

– Ты злодей!

– Да. Но я честен. И я защитил тебя. – Ледяная ладонь легла на щеку девушки. – Я тебе предан!

– Безумен ты!

Жених очертил кончиками пальцев ее губы, едко ухмыльнулся:

– Между преданностью и безумием велика ли разница?

Ива тихо сказала:

– Между добром и злом велика.

Нежность мигом сменилась жестокостью. Хозяин до синяков сжал ее плечо:

– Да? Ну и кто же теперь ты, мавка? Добро или зло? Ты, из-за которой человек умер? Ты, отдающая приказы нечистой силе? Ты, разбудившая чудище запретной чащи?

– Я не знаю…

Попробовала вырваться, но куда там: Хозяин болота своего не отпускает! Она дернулась что было мочи, но жених перехватил. Свадебный убор свалился с волос. Аир бездумно поймал его и тут же отбросил, ожегшись о железные кольца. Очелье полетело в траву, блеснув серебром на прощание. Кованый обруч оплавился в том месте, где прикасался к нему нечистый. Тогда Ива развязала тесемки кошеля на поясе и докончила то, что начала говорить:

– Не знаю. Но невестой твоей я отныне не буду.

Оберег каленого железа, бережно хранимый девкой в сундуке с приданым, малость ожег ладонь, но лег как родной. Сплетенные в объятиях фигурки мужчины и женщины, знак, приносящий счастье в новый дом, послужит невесте, да совсем не так, как она чаяла. Ива вынула руку из кошеля и прижала железный оберег к груди Хозяина болота.

Зашипело, ровно воды на угли плеснули, запахло тиной. Аир вскрикнул, оттолкнул невесту, а ей только того и надо! Ива бросилась бежать. И от жениха она улепетывала едва ли не проворнее, чем до того спешила к нему. Вот только горючие слезы никуда не делись.

Скорее, скорее к бабке! Уж если кто и поможет усмирить сердце, то только слепая Алия.

Вот когда Ива порадовалась, что бабкина избушка стояла вблизи леса! Она заколотила в двери:

– Бабушка! Отвори!

Внутри закряхтели, тяжело зашаркали.

– Унуча?! Ти ты, ти не?

– Я, я, бабушка! Впусти!

– Ти одна ты?

– Одна! Впусти, не мучай!

Казалось, сейчас жених ее догонит. Схватит, прижмет к груди – и все! Страшилась ли того Ива али мечтала больше всего на свете, поди разбери…

Старуха нарочито медленно откинула щеколду:

– Заходи, родная. – Ощупала ее лицо, как обыкновенно делают слепые, здороваясь. – Ты плачешь никак?

Ну как тут скроешь? Ива упала в ноги старой ведьме, обняла колени и зарыдала горче прежнего. И понять бы, о чем плакала: о жестокости Хозяина болота али о мечте несбывшейся? Она рассказывала обо всем. И о Бране, которому доверилась, а он ее обидел, и как на болото пошла, не чая вернуться, и как из трясины вылез страшный человек, который и не человек вовсе, а сила нечистая. И о том, конечно же, как он защитил ее, а она его за то полюбила.

Вот когда бабка не на шутку испугалась! Ни сказ о запретной чаще, ни россказни о чужаке, который оказался пришлым не из другого селища, а с того света, так ее не обозлили!

– Дура ты, дура! – закричала Алия, сама чуть не плача.

Замахнулась ударить нерадивую внучку, но заместо этого прикрыла поскорее дверь, накинула щеколду и осенила ее защитным знаком. А потом сбегала к печи, отодвинула заслонку, сунула палец в золу и вернулась, чтобы начертать на крепких досках еще один символ, Иве неведомый.

– Бабушка… Ты что это?

Алия вернулась к внучке. Та так и сидела на полу – нету моченьки подняться. Взяла ее за локти, помогая сесть на лавку, укутала одеялом.

– Не доберется он до тебе! Слово даю, унуча, не доберется! Один раз я ужо оплошала, вдругорядь ня бывать бяде! Костьми лягу, а табя сберегу!

Ива проглотила слезы. Шершавые ладони старой ведьмы обтерли ей щеки, но совсем не обещание защиты успокоило девку.

– Когда это ты оплошала?

– Ня твоего ума дело! – отрезала вредная ведьма. – Сядишь и сяди! Я о табе позабочусь!

– Бабушка, не томи! Довольно тайн, и без них невмоготу!

Слепым светец ни к чему, Ива же, как ни старалась, не могла разглядеть в темени бабкиного лица. Только затухающие угли в печи перемигивались алыми точками. Алия пристроилась рядом, погладила внучку по голове, но долго не усидела. Встала, раздула пламень, пошла перебирать котелки и пучки травок, шуршащих по бревенчатым стенам. Нащупала нужную, нащипала горсть – и в воду.

– Помнишь ли, унуча, враку, что я табе сказывала?

– Ты много врак знаешь… – Но что уж виться ужом на сковороде? Ива кивнула: – Про Хозяина болота? Помню.

Ведьма скривилась и плюнула на пол.

– Шоб яго трясина навечно замкнула! – Подцепив ухватом котелок, старуха сунула его подальше в устье. – Ну так ня враки то вовсе.

Эка новость! Ива уж и сама то уразумела.

– Я видела его. – Девка подобрала под себя ноги и сцепила поверх колен в замок тонкие пальцы. – Настоящий он. И сила его тоже. Я понимаю.

– Ничаго ты ня понимаишь! – фыркнула ведьма. – Правда то, а ня враки! Усе правда! Про девицу, что он заманил к сабе. Про то, как нашли ее, утопшую. – Старуха шмыгнула носом. – И про то, как горевали, тоже правда. Мне ли ня знать? Усе застала…

Вот когда сложилось! И сестра, про которую Алия не любила вспоминать, и то, как бабка, пока еще зрячей была, смотрела на внучку, во всем на покойную похожую. И то, что отселилась от семьи к лесу да ведовством занялась. И даже враки, сказываемые несмышленым детям, чтобы к трясине не совались. Все, лишь бы оградить деревню и не допустить чудище к родным. Все сделала ведьма. А Ива по глупости принесла неупокойника на своем горбу. Вот так подарочек семье!

– Сестрица, глупая, на зов егойный отзывалась. Бегала, шо ни ночь, в чащобу… Я отцу доложила, да поздно ужо стало. Околдовал злодей горлицу. Ня спасли…

Хотелось помочь бабке, ощупью выуживающей из печи котелок и наливающей травяной вар в кружку, но ноги отказали. Бледное лицо, слепо таращившееся незакрытыми очами в небо, так и стояло перед Ивой. Подумать жутко, что девка из врак, что сызмальства клюквинчане слушали, в самом деле по земле ходила. Смеялась, леденцы сладкие ела, любила… А потом не стало ее.

А она, дуреха, страдала о несбывшемся! По расстроенной свадьбе плакала! Мыслимо ли? Допускала, что Бран сам повинен в смерти. Мог ведь, еще как мог напроситься, а то и напасть первым на соперника!

Сестрица бабкина точно не напрашивалась. Любила, больше жизни любила Хозяина болота! Убегала к нему по темноте, презрев родительский запрет. А он… Неужто Аир сам повинен в жуткой смерти? Взял силой доверчивую девку? Как и Бран Иву…

Она до крови закусила губу.

«Ты и правда на нее похожа». На нее! Никогда Аир не видел в Иве – Иву. Всегда лишь ту, первую. Не потому ли ответил на зов? Позабавиться решил? Повторить то, что уже сотворил однажды? И утопить доверчивую дуру. Снова.

Невесту заколотило крупной дрожью. Она едва успела свеситься со скамьи, опорожняя желудок. Черная горечь растеклась по губам. Бабка подскочила с какой-то посудой, но поздно. Успела только тряпицу подать утереться. Потом насильно сунула внучке кружку с варом:

– Пей.

Ива сделала глоток, но не почуяла ни вкуса, ни запаха.

– Ты, стало быть, той малюткой была? Той, что не хотела отпускать сестру?

Ведьма села рядом, безошибочно поддержала донце кружки, чтобы Ива допила все до капли.

– Я. Сястру по малости лет да глупости не сумела уберечь. А табя уберегу! Спи, детонька, спи.

В сон и впрямь клонило. Не то наконец отступили страхи рядом со старой ведьмой, в избушке, которой Ива рассказывала еще свои детские тайны, не то зелье было на диво хорошим. Мавка покачнулась, зевнула и упала щекой на лавку. Старуха укутала ее одеялом и перевела незрячий взгляд на окно. Начинался ливень.

Беспокойным был ее сон! Не сон, а явь, переплетенная с кошмаром. Ива то вскакивала, порываясь куда-то бежать, то вновь, обессилев, прижимала к себе мокрое от пота одеяло. Ее колотил озноб. И чудилось – стоит кто-то у избы, просится: «Впусти, любушка! Впусти!»

Ива все не могла уразуметь, спит или бодрствует. Дождь колотился в ставни, а слепая ведьма бормотала что-то под нос и носилась туда-сюда, вспарывая мрак алыми всполохами светцов. Ливень царапал стены крошечной избушки, и в этом скрежете слышался шепот: «Выйди, любушка! Выйди, не таись!»

Ива подтянула колени к груди, обхватила их руками, силясь съежиться и спрятаться: нет меня тут! Не видно! Но дождь не прекращался. Он заглушал заговоры слепой ведьмы, всхлипывания девушки, треск разгоревшихся поленьев в печи. Ничто его не прогонит: ни святой пламень, ни ограждающие символы, начертанные на бревнах горячим угольком. Хозяин болота явился за своим.

Сырость заползала в щели, черными пятнами плесени карабкалась по потолку. Ива прижималась к горячему печному боку, но даже защитница дома не могла унять ее озноб. Туман вспухал чирьями и прорывался ядовитой зеленой дымкой. Густой, тяжелый, он окружал двор, давил на ставни. Лишь в тех местах, где еще торчали ржавые железные колья, он истончался и шарахался, как дым на ветру.

– Отврати зло, отврати! – молилась огню Алия. – Обогрей, ня попусти!

Она совала шершавые ладони прямо в устье печи, пачкала золою и чертила на двери тайные знаки. Но те бледнели прежде, чем старуха заканчивала рисунок, точно их смывали водой. Холод не отступал. Он гладил Иве колени, касался шеи, ласкал ее под рубахой. «Выйди, любушка! Не таись!»

– Он здесь… Бабушка, он здесь…

– Ня боись, унуча! Выстоим! – говорила ведьма.

Говорила, но уже знала, что врет. Что болото заберется в избу, как только догорят дрова, что ее старушечьего едва тлеющего тепла недостаточно, чтобы одолеть холод нечистой силы. Но дрожащий от страха комочек – любимую внучку – надобно защитить любой ценой! Пусть Алия и сама бросится в печь, но огню погаснуть не даст!

Ива с головой накрылась одеялом, зажмурилась, но все равно воочию видела черный силуэт за окном. Он тянулся к ней, просил обогреть. Ива точно знала: если она не впустит его по доброй воле, войдет сам. И помоги тогда боги тем, кто встанет у него на пути!

– Он заберет меня… Ба, он меня заберет… Я не хочу в болото…

– Ня бывать тому! Сама сгину, а табе ня дам!

Ровно кто-то воды в трубу плеснул: угли зашипели, плюнули искрами на пол, комнатушку заволок дым… Нет, не дым. Туман!

Слепая не видела, как близка смерть. Как дымка закручивается подле нее змеиными кольцами, как подбирается, чтобы вместе с дыханием пустить яд по немощному телу.

Ива отбросила одеяло, скакнула босиком по ледяному полу, закрыла бабку собственным телом. Туман не решился навредить невесте Хозяина болота. Облизнул голые ноги, как верный пес, и растаял, оставив после себя зеленые капли.

И, точно почуяв, что Ива удалилась от раскаленной печи, ливень захлестал пуще прежнего. Вот уже не выдерживают, ломаются доски на потолке, течет тонкая струйка по балке, покрывается плесенью притолока.

«Не обижу, любонька! Не сделаю больно! Не тебе! А ей – могу. И сделаю», – обещал дождь. Черный силуэт за окном улыбался безгубым ртом. Он вытянул руку и поманил девушку к себе.

– Чего ты хочешь от меня? – закричала Ива. – Чего?! Оставь меня в покое, отпусти!

Хозяин болота покачал головой: нет, девка. Ты сама явилась в запретную чащу, сама просилась в невесты. А нечисть всегда получает обещанное.

Начертанные ведьмой тайные знаки на стенах рыдали дождем. Влага сочилась прямо сквозь черные угольные рисунки, перечеркивала их мокрыми бороздами. Прошло время, когда кто-то мог приструнить Хозяина болота. Нынче сила на его стороне. Сто лет он ждал этого, и вот дождался.

Алия подтолкнула Иву к полатям:

– Схоронись в тепле, унуча! А я туточки еще маленько посижу…

Измазанные сажей морщинистые руки дрожали, колени подгибались, а сама бабка нет-нет, а опиралась о стол, чтобы не упасть. Но продолжала бормотать забытые заговоры, подбрасывала дрова… Не отступится! Помирать будет, а не отступится!

Ива посмотрела на нее. На щеки, теряющие краску, на седые жидкие космы, на худенькие плечи. Куда ей против Господина топей! Переломит, как сухой камыш, и не заметит. И лишь сама старуха отказывалась то понимать.

Девушка коснулась губами бабушкиной щеки, обняла ее крепко-крепко и отвела к своему месту на скамье. Укутала одеялом. Прогреет бабка к утру старые косточки и снова заскачет, как молоденькая. Станет сварливо пенять дочери, мол, не так хозяйство ведешь, а зятя гонять метлой по двору, чтоб много на себя не брал.

Но Ива того уже не увидит. Она увидит исколотое голыми деревьями серое небо и алые бусины брусники на болоте. Потому что, коли сам разбудил нечисть, сам должен ее и убаюкать.

– Прости меня, бабушка…

– Унуча! Ты чаво удумала?

Но морщинистые пальцы не удержали девку. Сквозняк от дверей змеей скользнул по полу, течь у потолка вдруг замедлилась, а там и вовсе пропала.

Ива вышла на крыльцо. Ледяной ветер царапнул ей плечи, хлестнул по щекам струями дождя, ровно пощечину влепил за непослушание. Невеста спустилась по невидимым в тумане ступеням. Позади заколотили по дереву. Алия рванула следом, но не то напитавшаяся влагой дверь разбухла, не то ее нечистая подперла: ни туда ни сюда. Не открыть. Ива зажмурилась и выдавила, обращаясь то ли к серым низким небесам, то ли к туману, жмущемуся к ее ногам, то ли к страшному черному силуэту, сотканному из дождя и ненависти, почти невидимому в круговерти непогоды:

– Твоей стану. Только не тронь мою семью…

Она шагнула к нему, готовая к боли, но силуэт отпрянул. Еще шаг – а жених все дальше. Заманивает, зовет. Хочет, чтобы по доброй воле невеста явилась на болота, как тогда, в начале лета. Ива сжала кулаки и, низко опустив голову, побрела в сторону леса. Босые ступни отнимались от холода, размытая тропка голодно чавкала при каждом шаге, но девка шла твердо и бежать боле не пыталась. Громадина леса ждала ее, раскрыв объятия.

А возле леса ждал Он. Не стало страшного черного силуэта. Остался лишь промокший до нитки мужчина, похожий на больную птицу. Он стоял под дождем, а ноги его до колена кутал туман. И лишь там, среди белесой дымки, угадывалось нечто черное, сопровождающее Господина топей. Он подал невесте локоть, выжидательно наклонил голову: доверишься? Али снова попытаешься обмануть?

Ива выполнила то, что когда-то пророчил ей жених, – сама подала ему руку. Аир помедлил еще мгновение, словно бы давая шанс передумать, а потом дернул ее на себя так сильно, что Ива упала прямо к нему в объятия.

– Моя, – прошептал Хозяин болота, прижимая ее к груди. – Моя!

– Твоя, господин, – покорилась Ива. – Только, молю, возьми меня одну. Никто из моих родных зла тебе не чинил.

Ледяные пальцы стиснули ее подбородок, заставили заглянуть в зеленые глаза.

– Так уж и не чинили?

– Никто… – пролепетала Ива.

Жених осторожно стер с ее чела капли дождя, пригладил волосы, ласково скользнул пальцами по шее и вниз… Точно опомнившись, отдернул руку:

– Восемьдесят восемь лет я просидел в болоте. Почти век. А потом пришла ты.

– Прости меня, господин…

Аир рассмеялся:

– Простить? Дурочка! Ты напомнила, чего я ждал! Отперла засовы! Выпустила на волю! А знаешь, почему именно ты разбудила меня?

Ива покачала головой, а Хозяин болота вдруг прижался носом к ее шее и жадно вдохнул.

– Кровь, – сказал он. – Кровь твоего рода.

Алое на зеленом, точно болотные ягоды…

Девка шла по лесной тропе босая и простоволосая. Шла слепо, не видя, куда бредет. Да и не было ей до того дела. Подумаешь, зацепилась за ветку. Тоже диво! Ну, упала, ободрав локоть. Что с того?

Но кровь была пролита. Алое на зеленом, точно болотные ягоды.

Язык осторожно коснулся бьющейся на шее жилки, точно пробуя на вкус. Ива задрожала всем телом, и Аир остановился.

– Кровь твоего рода… Да. Кровь того, кто убил меня.

Он сидел на траве у болота. Темноволосый и худой, расслабленно подогнувший одну ногу и опирающийся о ствол растущей рядом ивы. Он не был похож на чудовище, но пришедшие знали, что чудище всегда кажется невинным.

Услышав шаги, мужчина подобрался:

– Зазнобушка! Заждался я тебя сегодня…

Но вместо тонкокостной черноволосой девушки под лунный свет вышло четверо мужиков. Первый нес факел. Рыжие всполохи высвечивали сильно очерченные высокие скулы и волосы – мягкие, едва заметно вьющиеся. Такие не суровому мужику под стать, а нежной девице. Такие же были у той, кого ждал на болоте Аир.

– Что, погань болотная, не ожидал? – спросил мужчина и харкнул под ноги Аиру.

– Не ожидал, – честно ответил тот. – Не ожидал, что отец моей зазнобы с остервенелым видом по лесам ночью носится.

Черноволосый взревел как медведь:

– Ты еще шутки шутить вздумал, ублюдок?! Надо было тебя сразу притопить, как ты у болот поселился!

– Добрый человек в трясине не живет! – поддержали его товарищи. – Гнать надо было! Сразу шею намылить!

Аир только руками развел:

– Уж простите, добрые люди, что потеснил вас! С самого краешка чащи притулился, ан и тут оказался не всем люб. Только дочери твоей…

Ох и дорого обходился Аиру острый язык! Раз за разом он доводил его до беды… Заставил дом родной покинуть. Вот и нынче не обошлось.

Черноволосый отбросил факел и ринулся к Аиру. Пламень зашипел, соприкоснувшись с сырым мхом, но погаснуть не успел – подхватил кто-то. Не вставая с места, Аир кувыркнулся вперед. Нападавший так и улетел бы в трясину, кабы не успел ухватиться за ствол плакучего деревца и провернуться на нем. Но вот беда: Аир был один, а врагов четверо! Увернувшись от первого, он аккурат угодил под ноги второму. И тот не стал благородно ждать, покуда парень поднимется, а сразу отвесил пинка. Третий подоспел тут же и добавил сзади, чуть ниже поясницы. Аир скорчился, выгнулся от боли и подтянул колени к груди, уберегая от ударов живот.

– Разойдись! – взревел медведь, но, прежде чем Аир успел обрадоваться, подбежал сам, поднял его за волосы и хорошенько приложил об колено. – Ты, погань болотная! Ты как посмел моей дочери докоснуться?!

Наглец изогнул в кровавом оскале разбитые губы:

– Так она вроде не против была…

Так, как взвыл черноволосый, мог выть лишь голодный волк. Или отец, не сумевший оградить от зла свое дитя.

– Я тебе язык вырву! Как смеешь… – К чему делить слово и дело? Огромный, воистину медвежий кулак смял лицо чужаку. – Силой ее взял и зубоскалишь?

Аир едва не подскочил:

– Да вы никак ополоумели все?

Но подняться ему не дали. Удары сыпались со всех сторон. Куда ни повернись – боль. И слова, которые так важно было произнести, раз за разом забивали обратно в глотку вместе с кровавыми сгустками. Скукожился. Превратился в бессильный комок мяса. Один против четверых. Даже героической битвой не назвать…

– Она сама призналась, сама, ясно? Думал, молчать станет? Запугал девку? А вот, получи! Кабы не моя младшенькая, может, и не заподозрили бы вас! Но теперь… Нет, парень, не уйдешь живым! За такое платят рудой!

Рудой Аир с лихвой заплатил. Она брызгала на ярко-зеленые травы, впитывалась в мох, оставляла потеки на стволах деревьев… Но разве можно назначить цену надругательству над дочерью?

– Кажись, не дышит… – сказал наконец кто-то.

– И верно…

– Туда и дорога!

Как же холодно! Темно, и не пошевелиться… Безвольное тело волокут по траве, оставляя алую дорожку, а противиться нет мочи. А и надо ли? Болото раскрыло ледяные объятия: убаюкает, упокоит.

– Пустите! – Но вместо крика получается лишь хрип, а кровь собирается пузырями на губах.

Ломит виски, и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжелое, черное, и оно не дает подняться. Звезды… Звезды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме. Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и прижимает гробовым камнем. Вода. Черная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет легкие.

– Пустите!

А черная вода, густая грязная жижа ползет внутрь змеями.

– Пустите!

Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, кости поломаны. Тьма наступает и давит, душит, заполняет все существо и льется в нутро.

– Пустите!

Огонь говорит как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя, опустился ли ко дну утопленник?

– Неужто не подох? Выволочь?

– Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!

– Пустите!

Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется. Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.

Оно жрет медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться. Оно размеренно глотает окровавленное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.

– Помогите…

Незачем просить. Никто не отзовется.

Огонь захлебывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело. А болото жрет. Оно будет жрать еще очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своем черном соке, растворять в страхе и беспомощности. До тех пор, покуда страх и обида не превратятся в ненависть, покуда она, черная и вязкая, не потечет по жилам вместо крови, покуда ненависть не станет так сильна, что вырвется наружу сильнейшим, древнейшим колдовством. Но то будет много, много позднее. А пока болото жрет, а человек тонет. И нет никого вокруг, лишь болото. Черное и холодное.

И ее тоже нет.

Кабы Еню за пятки лютые волки кусали, она и то не бежала бы быстрее. Задыхаясь, трясясь всем телом, заикаясь от волнения, она кликала старосту. Добежав до двора, заколотила без разбору: в ставни, стены и дверь.

– С-староста! Старос-ста! П-поможи, староста!

Покуда солнце не высветлило макушки деревьев, Нор хотел выспаться. Шутка ли! Дальняя дорога предстоит, а он, кажется, уже полвека как из Клюквинок не выезжал. Не свезло. Кричали требовательно, не отступали ни когда верная псица бросилась защищать избу, ни когда выглянул и шуганул незваную гостью сын.

– Чего надобно?

Набольший спросонья сощурился на фигурку во дворе, напомнившую ему согбенную старуху, и не сразу узнал нескладеху.

– Старосту разбуди! – Она попыталась прорваться в дом, но крепкий парень приподнял девицу, как пушинку, и спустил с крыльца. Еня аж вспыхнула от неожиданной добродушной силы. – Пусти!

– Спит он. Мне сказывай, что случилось.

Еня вскинула на него полные слез глаза. Погонит ведь! Хорошо, если собакой травить не станет… Но что уж, не молчать же теперь?

– Там… болото… и Хозяин… и дождь, а потом… и побежала… – бессвязно залепетала она.

Набольший звался просто – Стар. Старший сын, старостин преемник. Как еще-то? Но имя это мало ему подходило, потому как к летам, когда у иных мужей уже по двое деток, этот имел лик неразумного отрока. Однако ума Стару было не занимать. Он сразу смекнул, что девка напугана и верит в каждое свое слово. Не сдержав сладкий зевок, он спустился к нескладехе, обнял ее крепкой лапищей:

– Не боись, разберемся. Сказывай по порядку, что стряслось.

Еня так и задохнулась. Пряно пахнущее мужское тело заперло в горле всхлипы, зато жар затопил ее так сильно, что заново промокла в подмышках рубаха. А казалось бы, опосля дождя дальше уже и некуда…

– Ивушку, зеленоволосую, хочет себе Хозяин болота забрать, – прошептала она. – Околдовал, обманул, как во враке! Она на болота убежала!

Стар со смешком встрепал почти расплетшиеся косички:

– Эх, птаха доверчивая! То не Хозяин болота вовсе. Ничего твоей подруженьке не грозит. То батька с еёйными родителями шутку задумали. Решили выдать девку замуж как бы за нечистую силу, а на самом деле…

Еня дослушивать не стала. Укусила парня за плечо, тот ажно заорал:

– Ты что, дуреха?!

– Настоящий он! Настоящий! Богами клянусь, настоящий! Чужак ее так же, как Брана, убьет!

Тут бы расспросить хорошенько, откель девке про гибель кузнеца известно. Но едва Стар попытался схватить ее, как нескладеха завизжала так, что крутящаяся рядом псица прижала уши, и бросилась бежать. Догонять ее набольший не стал: и без того напугана, словно нечистика увидала. Он поступил так, как учил отец, – разумно. И отправился к дому зеленоволосой мавки. Как знать, может, та Еня с глузду двинулась, а Ива почивает себе в мягкой постели? Да, жалко тогда будет нескладеху. Хорошая девка, добрая. Проведать ее, что ли, как дело уладится…

Одно не давало ему покоя. Хотя то и держалось в тайне, но Стар знал, что кузнец и правда умер, – он сам закапывал тело. А вот как именно Бран отправился за Огненные врата, набольший так и не понял. Будь он помладше да понаивнее, и впрямь поверил бы, что постарался неупокойник… С этими мыслями дошел Стар до Лелеи и Крепа. Те, как и почти вся деревня, еще спали, однако отворили быстро и гостю обрадовались.

– Нор прислал? – спросила женщина, торопливо поправляя второпях надеванную поневу.

Стар отрицательно мотнул головой.

– Девка твоя дома? – спросил он.

– Конечно!

Но Ивы мать не дозвалась. А заглянувший в светелку отец нахмурился и коротко бросил:

– Пойду поищу.

Набольший не стал пугать зазря родителей. Он деловито кивнул, велел передать весточку, ежели девка объявится, и ушел. Вот только пошел он не домой, а к верному другу – пекарю. Тот, помнится, истово ругался, увидев тело кузнеца, и осенял себя защитным знамением. Он, как и Стар, да и все остальные выросшие в Клюквинках ребятишки, тоже слушал враки старой Алии. Была среди них и история про болотный корень, способный как вылечить от хвори, так и отравить.

Стар кликнул приятеля, который, как и положено пекарю, поднялся затемно. Поспорили маленько и отправились к лесу. Не сказать, что лепет нескладехи в чем-то убедил Стара, но проверить стоило. Так, на всякий случай…

Еня же тем временем спешила к единственному человеку, который мог поверить в ее враки. А поверил бы он потому, что сам те враки когда-то баял.

Домик слепой Алии стоял не так уж далеко от деревни, за поворотом реки, на опушке. Но нынче показалось, что нескладеха мчалась к нему целую вечность. И чем ближе он становился, тем сильнее лупил ливень. Непростым был тот дождь! Он лил сплошной стеной, превращал прежде ровную дорожку в топь, ледяной, словно не первое утро осени на дворе, а почти зима. И что самое страшное, земля из-за него дышала едким густым туманом. Он, как живой, вспухал буграми: не то плавает в пелене невидимое чудище, не то уже захлебнулся кто-то и никак не может выбраться.

Путь, что Еня прошла бы и вовсе вслепую, стал незнакомым. Она блуждала в белесом мареве, выставляя вперед руки, и больше всего страшилась, что кто-нибудь откусит ладони, тонущие в дымке. Туман набухал и набухал, становился совсем уж непроглядным. Что там чернеет в его объятиях? Домишко? Дерево? Али голодное чудище? А может, заблудилась зеленоволосая девка, спасаясь от болотного Хозяина?

– Ива-а-а-а! Ивушка! – почему-то шепотом позвала Еня.

Она и рада бы кричать, да голос словно тоже тонул в тумане.

Вжух! Пронеслось рядом что-то живое. Птица? Мышь летучая? Лесной дух?

Вжух! Еня резко обернулась, потом еще раз и снова. Со страху присела на корточки, спрятав голову меж колен, а когда поднялась, поняла, что туман стал выше ее роста, а в какой стороне деревня и где лес, девка знать не знает.

Вот когда нескладеха пожалела, что ввязалась! Она вдруг обозлилась и на себя, и на Иву, что не желала слушать предостережений. И всего пуще на Хозяина болота, что раз за разом отбирал дорогих ей людей. Теперь-то Еня точно знала! Бран никогда не желал ей зла. Это все колдовство Господина топей! Он черным крылом накрыл деревню, он помутил рассудок любимому, он заставил Прину быть неласковой с невесткой. И он убил Брана, когда игра наскучила. А теперь хочет и Иву забрать, посестру, что сызмальства Еню баловала и не дразнила, даже когда остальные девки смеялись над ее неуклюжестью. Права была Алия! Одни беды от болот, одни горести!

Еня топнула ногой.

– Поди прочь от нас! Поди! – приказала она туману.

Тот ехидно шелохнулся, но и не подумал исчезнуть.

– Поди! – закричала Еня, кидаясь в самое колдовское молоко. Зажмурившись, она бежала вперед, ругаясь и молясь попеременно. – Пропади пропадом, сгинь, нечистый!

Дождь ледяными струями лил за воротник, ноги проваливались не то в мокрые заросли, не то прямиком в трясину. Но девка не останавливалась. Некуда ей отступать! И некому, окромя нее, спасать клюквинчанскую мавку.

Что-то живое соткалось из тумана. Темное, косматое. Еня шарахнулась бы в сторону, но – вот беда! – она уже не смотрела, куда бежит. Если все одно не разобрать дорогу, то зачем вглядываться и лишний раз травить душу зыбкими пугающими образами? Еня бежала прямо на косматое и темное, а то тянулось к ней.

– Проваливай! Убирайся!

С разбегу нескладеха врезалась в нечто живое. Живое ли? Или попросту немертвое? Она упала, попыталась отползти, но ноги от ужаса отказывались слушаться. Закричала бы… А вопль обратился бессильным хрипом… Немертвое в темноте зашевелилось, поднялось в полный рост, шагнуло к нескладехе. Та закрылась локтями, будто бы это могло отсрочить неизбежную кончину.

– Кто таков будешь?! Отзовись! – потребовало косматое сварливо.

– Алия?! Бабушка Алия!

Со слезами вместе по щекам нескладехи побежал пережитый ужас. Она подползла к слепой старухе, обняла ее колени.

– Б-бабушка! Бабушка-а-а-а! – плакала она.

– Еня, ти ты?! – опознала ее ведьма. Помогла подняться, смахнула шершавыми, изляпанными золою ладонями слезы.

– Я, я, бабушка! Заплутала в тумане!

Слепая фыркнула. Ей-то что тот туман? Который год уже живет в темноте и ничего, справляется. Ее небось никакое колдунство с пути бы не сбило!

– Бабушка! – спохватилась Еня. – Иву Хозяин болота забрал! Я отговорить пыталась, а она к нему, и…

Подумалось вдруг, что и старуха посмеется над неразумной. Повторит то, что сказал набольший. Она-то не видела, как черная тень поднимается за плечами человека, назвавшегося Аиром, как вырастает алый цветок по его приказу и как цветок этот губит невинную душу кузнеца. Но Алия только и сказала:

– Околдовал все-таки, окаянный…

Еня хотела снова разреветься: чем еще-то помочь может? Только плакать да старших просить о защите. Но почему-то кулаки у нее сами собою сжались. Она спросила:

– Как спасать будем?

Старуха взяла ее за рукав и повела в том направлении, в котором Еня не догадалась бы искать деревню.

– Огнем да жалезом, унученька. Огнем, жалезом да молитвою.

Туман обнял их пуховой периной, а когда развеялся, исчезла опушка и прекратился дождь. Вокруг было болото. Ива задохнулась от вони. Деревенскую девку не напугать смрадным запахом или духом тухлятины, но невеста едва устояла на ногах, так силен он был. Да и само болото изменилось. Раньше оно кишело жизнью: сновали стрекозы, подглядывали из-под травинок жабы, переругивались птицы. Нынче осталась одна черная жуть. Болото смотрело в небо смоляным оком. Пропали пятна ряски, догнивали у берега островки камыша, захлебывался водою мох.

Аир улыбнулся и вдохнул глубоко и сладко.

– Скоро… – протянул он.

– Что скоро?

– Скоро женою мне станешь.

Вот бы подальше отойти от эдакого жениха! Да некуда: трясина вышла из берегов. Ступишь в лужу – провалишься по горло. Вот Ива и стояла на крошечном пятачке кочки ни живая ни мертвая. Но всякий ужас не бесконечен. Пришло время, когда страх сменился отчаянной храбростью. Нечего боле девке терять, все ужо потеряно: и честь, и семья, и самая жизнь!

– Так-то ты свадьбу нашу видишь? Под угрозами?

Аир обезоруживающе развел руками:

– Ну, если других вариантов не предвидится, мне и этот люб.

– А я? Я тебе люба? – Ива толкнула жениха в бессильной злобе.

Он только усмехнулся попытке и, конечно же, не сдвинулся с места.

– Была бы не люба, уже пиявок бы кормила.

Так-то! Вот тебе и признание, девица! А чего ждала? Что страшное болотное чудище вдруг обернется добрым молодцем? Ива гордо вскинула голову и потребовала:

– Семью мою чтоб не трогал!

Господин топей изломил угольную бровь:

– Указывать мне будешь?

– Ты разве не сам сказал, что женою меня сделать хочешь? Ну так жены всегда указывают. Привыкай!

Его зеленые глаза залила чернота. Вместе с глазами на миг почернело все вокруг, точно Ива стояла не в запретной чаще, а на самом дне болота. Но то лишь на миг. Когда тьма рассеялась, болото все так же переливалось агатовыми бочагами меж редких зеленых кочек, но поверх него пролегла тропка серебристого тумана. Жених стиснул руку Ивы пониже локтя и толкнул к ней:

– Иди.

А идти страсть как не хотелось! Потому что под туманом булькала и дышала смрадом трясина, и потому что к болоту из зарослей стягивалась нечистая сила. Кто колючий, кто лохматый, кто с россыпью мухоморов на горбу – гости. Ива поежилась, но сделала шаг:

– Притопил бы уж сразу и не мучил!

– Что ты знаешь о мучениях, девка? – непонятно озлился жених.

«А ты?» – хотела спросить Ива, но вспомнила ледяную трясину, вжимающую пленника в объятия, смоляную муть, заливающую горло… Нет, Аир не понаслышке знал о мучениях. Испытав подобное, ласковее не станешь.

Из водицы полезли болотницы. Высовывали тонкие прозрачные руки, подтягивали за ними тела, карабкались на сушу. Бледные, покачивающиеся, они приближались к невесте. Вот тебе и подружки на свадебку, девица! Ива бросилась назад, но уткнулась в грудь жениха. Тот и не подумал сойти с тропинки и выпустить невесту, напротив, сжал ее локти и силой развернул.

– Я одной из них стану? – всхлипнула Ива.

Руки жениха на ее локтях дрогнули, а губы вдруг успокаивающе коснулись виска.

– Что ты, глупая! Я же обещал, что вреда тебе не причиню. Они лишь поглазеть явились.

Вот когда Ива сбросила оцепенение и покорность. Довольно, она уж достаточно натерпелась!

– Вреда не причинишь? – закричала она. – Вреда мне не причинишь?! А запугивать, угрожать бабушке, насильно сюда вести – это не в счет? Это ты не вред мне чинишь?

– Уймись, девка! Кабы я тебя хотел обидеть…

– Ты Брана убил! Он и без того поплатился за злодеяния, его из дома родного погнали, а ты его убил!

– И еще раз убил бы, попадись он мне, – спокойно подтвердил Аир.

– За что?

– Да хотя бы за то, что ты его жалеешь!

Вот диво! Неужто… ревнует? Нет уж, враки! Чтобы ревновать, любить нужно.

Ива добавила:

– Да еще и мне солгал!

– Разве? Ты спросила, я и ответил. И не думал скрывать. Ибо нечего здесь стыдиться.

– А замуж разве так зовут? – продолжала девка. – Среди нечисти да трясин?

– Эта нечисть тебе отныне ближе живых. Я сам сила нечистая, и я тебе прочую родню заменю.

Ива пихнула жениха, и тот, замешкавшись, отступил назад. Она пихнула вдругорядь:

– Я добровольно тебе отдавалась! Тепло и любовь предлагала! А ты? Неужто не веришь, что без всех этих ужасов я бы за тебя пошла?

Аир отступил еще на шаг:

– Ты и не пошла ведь. Разорвала помолвку, сбежала…

– Так нормальные люди прощения просят, а не убить грозятся!

– Так то люди! А я давно уже чудище лесное.

– Верно говоришь. Чудище. Вот только не насильно тебя таким сделали. Ты сам выбрал среди нечисти остаться, а не за Огненные врата уйти, как твоя милая. Старшая тетка моя честной оказалась! Ее светлую душу ничто не удержало, она землю и покинула. Что смотришь? Знаю, знаю, что зазноба твоя сестрой моей бабке приходилась! И меня ты выбрал потому лишь, что похожа на нее. Она, перестав дышать, ушла, а ты остался, чтобы людей стращать. Потому что не умеешь иначе. Да, видно, и не умел никогда…

Что тут началось! Болото ожило, всколыхнулось волнами, черными пальцами вытянулось к небу. Утопницы бросились врассыпную, а нечистики попрятались за деревьями. Хозяин болота хохотал.

– Чистая душа! Вот скажешь! Что же это я? Душа у нее и верно чистой была. Мало не богам по чистоте равнялась! И ничто ее не омрачило. Ни то, что она сама ко мне бегала, а потом оклеветала, ни то, что утопилась, когда вина шибко придавила!

Это случилось, когда он уже не был жив. Быть может, он и мертв еще не был, поди узнай. Знало только болото. Но оно хранило тайну. И оно хранило на дне тело.

Явившаяся к трясине девушка когда-то была очень красивой. Не по деревенским меркам, конечно, ведь в деревнях нравы простые: коли худая да тонкокостная, пригожей не назовут. Аир же, пока еще дышал, думал иначе. Он наглядеться не мог на высокие скулы и смоляные мягкие пряди, на нежный румянец, покрывающий самые сокровенные места ее тела, на тонкие пальцы…

Ныне она была иной. Зареванная, с глубоко залегшей под глазами синевой, со свалявшимися колтунами и искусанными, шелушащимися губами, она бездумно прошла мимо сутулых ив и опустилась на колени перед зеленой гладью болота.

– Прости меня, милый! Прости, люба моя! Испугалась… Не постояла за себя и тебя… Не справилась…

Горючие слезы капали в темную воду, а со дна за девицей наблюдал утопленник. Бледный, раздувшийся, не могущий шевельнуться или крикнуть. Он слепо таращился на нее, беззвучно звал… Но она не слышала.

– Они сказали, что если я сама… Если по доброй воле к тебе… Нам бы все равно жизни не дали! Меня давно за другого сговорили… – Она стащила сарафан, аккуратно сложила на берегу. Рядом рубаху. Сверху защитные обереги, все до единого, даже нательный, что с младенчества не снимала. – Матушка умоляла себя спасать, я и сказала… что ты меня силой… беду от себя отвести… чтобы гулящей девкой не звали…

Она ступила в студеную воду, болото чавкнуло, крепко хватая за ноги.

«Не надо! Уходи! Уходи, люба! Я не могу, так хоть ты живи!»

Но девица не слышала.

– Прости, милый. Прости, соколик. Все одно нет мне без тебя жизни…

Один маленький шажок, а за ним следующий. Она плакала и прерывисто дышала от страха.

«Не надо! Уходи!»

Девица шла вперед.

Если бы тот, кого уже забрала трясина, мог пошевелиться… Если бы мог закричать, выбраться из черной мути, что переваривала его в своем пузе…

Девица шла вперед. По пояс, по грудь, по шею… Попытайся она бежать теперь, все одно не сумела бы. Болото уже распробовало добычу и отпускать не собиралось. Но девица шла вперед. Когда трясина потянула ее вниз, она запрокинула голову, чтобы в последний раз взглянуть на пробивающиеся сквозь листву рассветные лучи. Но до рассвета было еще очень-очень далеко…

Тогда-то Аир и умер по-настоящему. И родился Хозяин болота.

– Сначала я думал, что ты на нее похожа… – Мертвецки холодная ладонь погладила щеку Ивы. – Как же я ошибался.

Каждую враку можно рассказать дважды. Дважды можно ее услышать. И если один услышит плач маленькой девочки, испугавшейся за сестру, то другой распознает крик безвинно убиенного парня. Чужака, которого в деревне и без того не шибко привечали, а теперь и вовсе нашли повод сорвать злость. Третий же, самый внимательный, расслышит лепет девицы, испугавшейся встать против воли родни. Кто из них повинен? Кто злодей? Кто ответит, когда добрый молодец обидел любимую, а когда вертихвостка, словно мавка, привела его к погибели? Сколько всего хотелось спросить! Сколько сказать, утешить…

Ива спросила то, чего, если по правде, и знать не следовало:

– Ты любишь ее?

– Люблю… – повторил Аир едва слышно, пробуя слово на вкус. А потом громче: – Я ненавижу ее! Сто лет ненавидел! За то, что предала. За то, что предала второй раз, не приняв жертву. За то, что отказалась жить. Ненавижу… больше смерти!

– Ты боялся, что я как она? Что отрекусь от слова и обману тебя?

– Я не боялся, – жестко отрезал Аир. – Я знал, что так и будет.

– Нет. – Ива поймала его ладони и поочередно поцеловала. – Времена другие. И я тоже другая. Я с тобою рядом буду.

– Будешь, – кивнул Хозяин болота. – Когда выбора не станет.

Ива запрокинула голову, чтобы не дать пролиться слезам обиды.

– Не веришь, – сказала она. – Жертву хочешь? Чтобы Брана тебе простила, чтобы от семьи отказалась и тебя выбрала?

Покуда невеста не произнесла заветных слов, Хозяин болота и сам того не ведал. Но теперь согласно кивнул:

– Хочу.

От семьи отречься, от родных. От всех, кроме милого. Не этот ли выбор встал когда-то перед той, другой девицей? Не его ли она не сумела сделать?

– Будь по-твоему. – Ива пробежалась тонкими пальцами по вышивке на рубашке жениха – лягушки в зарослях аира. Знала бы девка, что своей рукою судьбу вышивает… – Никто мне не нужен. Только ты. Бери меня в жены.

И пошло веселье! Взвизгнули птицы, прячущиеся среди листвы, высунулись из укрытий утопницы, колобками выкатились из кустов лохматые нелюди. Только темной была та радость. Отчего – Ива и сама не сознавала, да сердце не обманешь.

Не сияло рассветное солнце, вспарывая золотыми лучами полумрак, не гремела музыка, не смеялись родичи, приглашенные на торжество. Иной была свадьба. Нечистой. Прозрачные руки мертвянок сплели венец из осота и клюквы, надели на невесту заместо праздничного очелья. Черная тень легла на темя поцелуем. Заскакали по кочкам пушистые нечистики, оплетая ступни нитями тумана. Нити взбирались по ногам вверх, разукрашивая кожу серебром. Болото шептало праздничную песнь, а может, и проклятие – кто уже разберет?

Аир протянул ладонь, и Ива вложила в нее свою. Обрученные встали рядом на тропе тумана и пошли. Трясина не жрала их, а легко пружинила под пятками, подталкивала, поторапливала, пока не передумали.

– Боишься, – сказал жених.

Ива согласилась:

– Боюсь. Но не бегу.

– Может, и зря… – тихонько вздохнул Аир.

Любопытные лягушки выбирались на кочки, сторонясь коротконогих лесовят, похожих на кролов с человечьими лицами. Болотницы следовали за ними, то растворяясь в тумане, то вновь становясь видимыми. Кажется, они пели, но тоскливо звучало их пение. Прощанием, а не приветствием. Оно вторило шепоту болота, лентами вплеталось в шорох листвы, что куполом закрывала небо. Тропка вела вокруг скорчившейся ивы. Тяжелые ветви ее гладили захлебывающуюся болотом землю.

Сказывали, когда-то давно так и вели свадьбу. Пройдут жених с невестой трижды вокруг плакучего деревца – и брак их благословлен богами. Это много позже люди придумали торжества да угощение, начали собирать гостей да хвастать, у кого лакомства на столе больше.

Еще шажок, маленький, но такой важный… Она не отступится! Ива крепче ухватилась за холодную руку жениха. Тени скользили за ними в тумане. Не оборачивайся, девица! Не гляди, где оказалась! Не то не выдержит сердечко, перестанет биться от ужаса!

Из трясины рвалось черное и жуткое. Оно раздувалось под обманчиво надежными кочками, росло… Еще один шажок. Еще один. От смрада делалось дурно. В глазах темнело, да и в глазах ли? Или все вокруг делалось темным? Еще шажок. Листья ивы легли на плечи невесты. Еще…

Аир до боли стиснул руку любимой, словно боялся сам передумать. Ему тоже оставался один маленький шаг до цели. Он свершит задуманное, он отомстит. И она будет с ним рядом, потому что обещала. Шажок. Еще… Дерево клонилось к земле, болото же рвалось на свободу.

– Станешь ли моею, суженая?

Первый круг завершился вопросом. Ива повернулась к жениху:

– Я твоя, любимый.

Три легких поцелуя пощекотали ее щеки.

На втором круге плечи словно камнями придавило, перед глазами пошли круги; болото, воздух, деревья, сила нечистая – все сливалось в вязкую трясину. Немного осталось…

– Станешь ли моею, суженая?

Еще можно отказаться. Еще можно…

– Я твоя, любимый.

И поцелуй на челе. Холодный, скупой.

Третий раз Ива будто не по мху шла, а по углям раскаленным. Не держи ее милый, упала бы, но и тогда не смогла бы отступиться от обещанного – ползла бы.

– Станешь ли моею, суженая? – Аир подался к ней, сжал плечи, сделал больно, точно надеялся пробудить невесту, и спросил еще раз. А в зеленых глазах полыхал огонь. Надежда? Предостережение? – Ты станешь моей?

Зеленые пламена манили болотными огнями. Тусклый свет во мраке, последняя надежда. Ива потянулась к этим огням и в третий раз согласилась:

– Я твоя, любимый.

Был ли поцелуй? Уста обдало горечью, обожгло кипятком. И прорвалось! Лопнули нарывы трясины, брызнула из них черная вода. Хозяин болота и сам почернел, приняв облик чудища, которое Ива впервые встретила в запретной чаще. Но теперь-то она точно знала, то лишь облик, он обманчив.

Прошла и боль. Заняли ее место легкость, спокойствие, пустота… Стала девица мавкой, вошла в род нечистой силы. И тем самым отворила Хозяину болота все пути в деревню. Отворила, сама того не ведая.

– Я твоя! Твоя, милый! Не брошу, не обману, не оставлю!

Страшно было чудище болотное. Но когда за любимого замуж идешь, все страхи по плечу!

Ива прильнула к его губам. Она пила его горечь, делила надвое. Теперь все у них будет одно на двоих! И боль, и обида, и тайны…

Такого шального счастья не чуял прежде Хозяин болота. Все сделано, все! Месть свершится, а любимая останется с ним рядом. Потому что некуда больше будет деться зеленоволосой мавке, Хозяйке болота.

Он с усилием оторвался от уст любимой, поднял вверх руки:

– Отзовись!

Болото ответило глухим гулом.

– Покорись!

Болото заворчало.

– Поднимись и сверши то, что давно следовало!

Сначала стало тихо. Так тихо, что Иве почудилось – оглохла. Она шевельнуться, вздохнуть боялась рядом с недвижимым супругом. А после в этой давящей тишине разверзлось болото, и из ран его выполз зеленый липкий туман. Разом воротились звуки: визг, стрекот, шепот и крики нечистиков. А Аир растянул губы в страшной самодовольной улыбке.

– Что это? – спросила жена Хозяина топей.

– Это я. То, что десятилетиями питало меня. Мое Болото. Моя Ненависть. Моя Сила.

Липкий и густой, туман льнул к его коленям, как верный пес. Повинуясь животному глубинному чутью, Ива шарахнулась. Что будет, докоснись до нее страшная дымка?

Аир горько хмыкнул:

– Что, не нравится?

– Страшно, – прошептала она.

– А не должно быть страшно. Не тебе…

Пробуя свежеобретенную власть, Хозяин вытянул руку, и туман метнулся туда, куда он указал. Деловитые жабы повскакивали со своих мест и порскнули в стороны, спасаясь, но одну из них туман все ж настиг. И та, оказавшись в ловушке удушливого дыма, свалилась замертво.

Ива охнула и закрыла нос рукавом, Аир же осторожно сжал ее запястье и отнял руку от лица.

– Ты жена мне. Пред богами поклялась со мною остаться.

– И теперь… – Ива облизала пересохшие губы и ощутила, как те похолодели. – Убьешь меня?

– Тебя? – Аир хохотнул. – Что ты! Тебя – нет. Только тебя я и не убью.

– Тогда кого же?

Ива задохнулась от страха. Ни к чему спрашивать, без того все стало ясно. Почти сто лет служило болото тюрьмой для неупокоенной, снедаемой злостью души. И вот теперь некто скудоумный отомкнул замки, снял колдовские оковы и выпустил на свободу чудище. И вовсе не о невесте мечтало чудище в заточении…

Что натворила глупая девка?! Чаяла одного человека выручить, а под беду подвела всех, кого когда-либо знала и любила!

– Ты будешь мстить? Ты хочешь убить… всех?

– Хочу? – удивился Хозяин болота. – Нет, я не хочу убить всех. Я собираюсь их убить. И ничто теперь не держит меня.

Отчего туман вдруг накрыл деревню, не ведал никто. Видели только, как лес потонул в зеленоватой дымке, как она шмыгнула через поле, как скользнула через дорогу, точно живая, и как заклубилась у ворот. Будто сомневалась, входить ли. Вошла. И пошла потеха!

Первым неладное заметил Креп, бегавший по соседям в поисках дочери. Следовавший за ним молодой пес вдруг поджал хвост и жалобно заскулил, а потом вцепился зубами в штанину и потянул прочь. Ему, несмышленому, неведомо было, что туман вовсе не живой и бояться нечего. Зато, как и всякий зверь, он чуял зловещую силу, явившуюся с непогодью.

Креп замахнулся на щенка и хотел уж пойти дальше один. Боги уберегли! Чья-то затерявшаяся курица выскочила на дорогу. Поглядела на туман одним глазом, вторым, вопросительно квокнула… Когда же дымка накрыла ее, несушка захлопала крыльями, силясь, но не умея улететь, и вдруг… уронила головку и упала.

– Убереги Род! – пробормотал Креп и, закрыв рот и нос рукавом, бросился домой – конопатить щели, покуда не поздно.

Туман заползал во дворы, избы и сараи. Губил живность, какая попадалась. Стоило коснуться деревянной стены, как на той споро расцветала плесень. И только огня туман боялся. Углядел это зоркий пацаненок, младший сын старосты. Он заметил, как, прокладывая себе путь мимо кузницы, туман шарахнулся от тепла. Вот свезло-то, что Луг взялся дневать и ночевать там, осваивая ремесло покойного сына! Он и спать-то не ложился, оттого мехи раздували тепло еще до рассвета. Мальчишка смекнул, что к чему, и поспешил разнести весть по Клюквинкам:

– Топите печи! Разводите огонь! Староста приказал!

Повелений Нора клюквинчане привыкли слушаться беспрекословно, так что никто и не подумал поймать сорванца за ухо и расспросить. Все бросились исполнять. Это и спасло.

Тяжелее всего пришлось тоже Крепу. Жена рвалась вон из избы разыскивать Иву, а он, сам с трудом сдерживаясь, хватал ее поперек пояса и усаживал обратно на скамью.

– Не дура она! Догадается схорониться. Не спеши себя губить!

Кое-кого из мужиков туманом отрезало от деревни. С раннего утра они работали в поле, спасая пшеницу от сырости. Видели, как туман потянулся из леса к деревне, да шибко были заняты, чтобы кумекать, отчего это у него такой странный цвет. Самим не мешает – и ладно. Но в стороне им остаться была не судьба.

Хоть утро после ливня и выдалось на диво холодным, но Плоша страдал от жары. Виной тому приговоренная с вечера бутыль сливовой или тяжкий труд, он не разбирался. Мужик со стоном разогнулся, разминая поясницу. Он-то и углядел телегу старосты, мерно двигающуюся по дороге.

– Нор! Эй, Нор! Старый ты увалень! Куда путь держишь?

Вдовец негромко выругался. Он-то надеялся уехать незаметно, но не судьба. Махнул мужикам в ответ. Те же, с радостью воспользовавшись передышкой, оставили косы, наперебой расспрашивая старика. А и было о чем! Для торга не время, да и не отправился бы Нор в одиночку с товаром или деньгами: ну как разбойники? Так куда же едет?

– К родне никак собрался?

– К родне, – подтвердил староста. – К завтрему обернусь.

И только хотел снова тронуть поводья, как впереди замаячил кто-то. Подслеповато щурясь, староста не сразу узнал нескладеху Еню и бабку Алию. Да и не узнал бы, кабы они не переговаривались шумно и не спешили, временами срываясь на бег.

Староста вздохнул. Теперь-то точно мужики побросают работу и пойдут смотреть, что творится. И тогда поклажу старосте будет не спрятать. А поклажа была загляденье! Попадись кому, стыда не оберешься.

В телеге, с удобствами устроенная на мешках с сеном и накрытая одеяльцем, лежала Прина. Баба шумно храпела благодаря влитой в нее с вечера браге, но Нор подозревал: стоит ей проснуться, поднимет шум. А шуметь Прина умела, то всем известно!

– Унуча, – замерла Алия, прислушиваясь, – погляди, ти староста там со свойим жеребчиком, ти не?

Еня подтвердила:

– Они, бабушка!

– Вот он-то нам и нужон! – хлопнула в ладоши ведьма. – Нор! Эй, Нор! Старый ты хрыч! Сами боги табя нам послали, ня иначе!

Дай старосте волю, он бы хорошенько хлестнул по крупу своего норовистого любимца, чтобы тот до самого города нес что есть мочи. А не было б коня, и сам бы пробежался. А все потому, что слепую Алию старик страсть как не любил! И немудрено: как любить ту, что таскает тебя за бороду, ровно мальца неразумного, ни во что не ставит и команды раздает? Но и обижать Алию было чревато: ведьма не ведьма, а метлой промеж лопаток может огреть так, что никакой ворожбы не надо.

Чужаков старостин гнедой к себе на версту не подпускал, к Алие же сам первый заинтересованно потянулся. Старуха походя похлопала его по шее и перехватила поводья.

– Сбирай мужиков, Нор! – велела слепая. – Жалеза бярите да ходи за мной!

Староста сердито потянул повод обратно:

– Ты никак наконец ополоумела, бабка? Чего надобно?

Нескладеха приплясывала на месте от нетерпения. Уже тесемки на дешевеньком поясе засалила совсем, пока теребила.

– Там Ива! – чуть не плача крикнула она. – Ее Хозяин болотный увел…

Нор смачно плюнул, правда не под ноги женщинам, а на другую сторону телеги.

– Вот же бабы-дуры! А ну, прочь с дороги! Я вам! Опять с этим своим Хозяином… – Угрожающе замахнулся плетью: хлестнуть не хлестнет, так, припугнуть.

Еня сразу заслонилась и присела на корточки, Алия же и бровью не повела. Поднырнула под руку старику, сцапала пятерней бороду да деранула вниз:

– Ты мне поспорь ишшо! Никак забыл, кто твояго молодшего щегла выхаживал, ночами не спамши? Как ты божился, что век не забудешь и чем пожелаю отплатишь? Так плати, старый! Бяри мужиков, да пошли в лес!

– Алия! – взмолился староста. Трепыхнулся разок-другой, но освободиться так и не смог – держала ведьма крепко. Не ровен час, подойдут мужики с поля, зубоскалить начнут! – Ты сама те враки сочинила! Тебе ли не знать, что Хозяин выдумка! Лишь бы дети малые к болотам не совались!

– Шо выдумка, а шо нет, то я сама решу! А ты б лучшéй дурной своей башкой подумал. Молодая девка могла чаго со страху и присочинить, но враки тоже не из дождичка рождаются!

Откуда бедной нескладехе было знать, что старая хитрая бабка что угодно ляпнула бы, чтобы собрать войско супротив Господина топей? А уж суровые мужики всяко скорей отправятся защищать честь девицы от заезжего нахала, чем сразятся с нечистой силой!

Еня лишь понимала, что Алия, сама некогда поведавшая ей про тайну болота, объясняет старосте, мол, у страха глаза велики, не слушай неразумную. И когда они с Нором кликнули работников с поля да отошли к ним что-то обсудить, девка без сил опустилась на грязную разъезженную дорогу и взвыла от безысходности.

Тогда-то в телеге и зашевелилась «поклажа». Еня отпрыгнула подальше, но все ж преодолела страх: навряд староста станет везти с собой что-то, чего односельчанам видеть не следует. Она на цыпочках подкралась и откинула одеяло.

– Прина?!

Та глядела в ответ молча и опасливо. Не было в целом мире никого, кого нескладеха ненавидела бы сильнее, чем эту исхудавшую изможденную безумием женщину. Случись беда, понеси лошадь да опрокинь поклажу в реку, Еня ни слезинки бы не проронила! Глядела бы, как, связанная, тонет та, что вручила ей бутылек с ядом, что надоумила убить внука нерожденного… Нет. Был кое-кто, кого Еня ненавидела еще больше. Кое-кто, кто соединил их с Приной неразрывной нитью, лишив того, кого обе они любили беззаветно.

Староста спорил с Алией, а мужики, с готовностью побросавшие дела, поддакивали то одному, то другой. Нет, эти и к вечеру не решат, что делать.

Ох, Род! Не дал девке ума, не давал бы и решимости! Но последним нескладеха запаслась с лихвой… Еня наклонилась над Приной и сказала:

– Господин топей убил твоего сына. Я видела. Он на болоте сейчас. – А потом быстренько размотала веревки на руках и ногах пленницы.

Прина не сразу села. Полежала в той же позе, в какую ее уложили, попыталась вновь спрятаться под одеялом… И вдруг перескочила через борт телеги кузнечиком, сбив нескладеху с ног, и припустила через поле.

– Стой! Куды?! – заорал Нор, но куда там!

Прины уже и след простыл. Подбежав к возу, Нор застал только Еню, извалявшуюся в грязи. Когда же девка поднялась, он молча отвесил ей оплеуху и пошел обратно к мужикам.

– Я тебе запрещаю.

Хозяин болота издевательски расхохотался:

– Что-что ты делаешь?

– Запрещаю, – твердо повторила Ива. – Я жена тебе. Теперь – жена. И навредить Клюквинкам не позволю!

Муж словил ее за пояс, притянул к себе и сладко вдохнул воздух у виска.

– И что же сделаешь?

– Пожалуйста!

Он только усмехнулся. Ива повисла у него на шее, зашептала:

– Прошу тебя, милый! Любимый, нежный, ласковый! Умоляю, не тронь их! Я с тобой, никуда не уйду, не брошу. Хочешь – целуй, хочешь – топи. Только, прошу, не убивай никого!

– Почти век я мечтал об этом.

– Уж и в живых нет никого, кто тебя обидел! А я есть. Рядом, туточки! Неужто меня мало?

Непросто было ему ответить. Как откажешься от того единственного, что давало силы долгие годы? Как простишь тех, кто изуродовал невинные жизни? Можно ли отпустить, перешагнуть и забыть?

– Мало, – тихо ответил Хозяин болота и приказал туману: – Убей всех.

– Не смей!

Само небо ответило на отчаянный крик. Рванул ветер, ломая ветви, ударила молния. Искореженная ива вспыхнула, разбросав по болоту искры. Каждому известно: нечистая сила боится железа, огнем рожденного. Пред божественным пламенем тем паче отступит! Девка схватила тлеющую ветку, чуть не захлебнувшуюся в болоте. Та загорелась факелом.

– Отзови силу! Сейчас же отзови!

Снова хлестнул плетьми едва прекратившийся дождь. Да не просто закапал, а полил сплошной стеной, так резко, словно гром отворил в тучах невидимые дверцы. Черная фигура двинулась к Иве через заслону косых струй. Пламя на факеле зашипело, отступая перед природным врагом.

– Или что? Жечься будешь?

– Буду!

Ива наотмашь ударила факелом. Живому человеку разве брови опалила бы. Но то живому. Аир же был мертв и, как любая нечисть, робел перед огнем. Алый всполох помчался к нему, Господин топей закрылся локтем и… взвыл от боли. Черная кожа посерела, потрескалась, посыпалась пересохшей глиной.

– Нет… – прошептал Аир. – Нет! Я боле не должен бояться огня! Ты в деревню меня впустила, женой моей стала…

И осекся. Не стать девке женой до тех пор, пока не свершится последний и главный обряд. Покуда не станут они с женихом единым целым, не сольются телами.

– Нет… – повторил Хозяин болота. – Не хочу…

Но Ива вновь ударила факелом. Потухающий, он все равно имел над нечистым власть. Нет у тебя иного выбора, Господин топей! Хотел обрести неведомую доселе колдовскую силу, женившись на человеческой девке? Ну так женись, коли задумал!

Он перехватил ее руку в запястье и сжал. Из глаз невесты брызнули слезы, выпало оружие. Факел зашипел, погасая, затанцевавший по дереву пламень юркнул в нутро ствола и там, тлея, затаился.

– Моею назовись…

– Ты уже меня получил, но все одно недоволен! Пусти! Пусти немедля! Чего еще надобно?

– Ты знаешь чего. Моей стань.

Ива поняла. По зеленым ли глазам, в которых затухал прежде яркий пламень, по руке, оставляющей синяки на запястье, по глухому виноватому голосу? Поняла. И закричала. Он не пустил. Завалил наземь, на пятачок мягкого мха. Дождинки стекали по ее шее, заползали в ворот. Жених рванул одежу, обнажая плечи, навис над девушкой.

– Согласись, – попросил он. – Не заставляй меня. Согласись… по доброй воле.

– Пусти! Не трогай!

Он коленом раздвинул ей бедра, задрал мокрый подол. Силясь хоть немного приласкать, коснулся губами губ, но Ива не ответила. Она кричала и плакала, кусалась и царапалась:

– Пусти! Не хочу! Ты обещал! Клялся, что не обидишь!

Как бы он хотел сдержать обещание! Откусил бы себе поганые руки, стискивающие девичью грудь, само мужское естество отсек бы за то, какую муку собирался причинить любимой.

Но мутное болото кипело внутри. Хочешь силы? Возьми крови. Заверши обряд, сделай невесту женой. Куда денется? Она и так твоя, мавка лесная. Что ни прикажешь – все выполнит, не убежит. Только возьми, сделай своею! Сам ведь хочешь! Не станешь боле бояться ни железа, ни пламени. Тогда ядовитый туман войдет в избы и отравит клюквинчан, тогда отомстишь за свою смерть и за смерть той, кого любил когда-то.

Он закрыл ей рот рукою и как мог нежно поцеловал чуть ниже шеи.

«Там, где я родился, к любви не принуждают».

– Я должен. Иначе не видать мне болотного колдовства.

Ива смотрела на него большими испуганными глазами.

– У меня нет выбора!

Она обмякла, по щекам побежали слезы. Холодные, как у мавки.

– Или ты, или… все, о чем я мечтал целый век! Скажи да! Пожалуйста…

Ива не отвечала. Да и была ли она рядом с ним в тот миг? Или, смирившись, лежала, подобная мертвянке, глядела в сырое небо и молила богов, чтобы скорее закончили ее страдания?

Всего один шаг! Один маленький шаг – и ты обретешь все. Станешь не Хозяином болотным, не рабом трясин. Намного большим! Тем станешь, кто сдержал слово и отомстил.

– Не могу!

Аир размахнулся и со всей силы ударил кулаком в землю. Отпустил и уткнулся лбом в плечо невесты. Смоляная муть стекала с его тела, впитываясь в мох.

Мига лучше для явления защитников и подобрать было нельзя. Они выбрались из чащи почти одновременно. Проломились через колючие кусты Стар с приятелем-пекарем, прибежали по тропке староста, Алия, Еня и ведóмые ими мужики, вооруженные серпами да косами. И Прина явилась, вывалившись в лужу из зарослей гниющего камыша.

И что же увидели клюквинчане, спешившие спасать от нахального чужака односельчанку? А увидели они мавку. Зеленоволосую, со сверкающими белесыми глазами, в венце из клюквы и осота. И того, кого нипочем не спутаешь с человеком: мертвецки бледного, в живом плаще из черной болотной тени.

Аир плотнее сжал тонкие губы. Сел, согнув одну ногу в колене.

– Что ж, на всех моей силы не хватит, но тех, кто сам явился на болото, я точно подобру не отпущу. – Он коротко свистнул, призывая утопниц, и приказал: – Убейте.

Силен стал Господин топей! Прежде невидимые людскому глазу, нынче мертвянки будто бы обрели по его воле живые тела. И страшными те тела были! Изломанными, изуродованными, как у куколок из соломы, забытых под дождем нерадивой дитяткой. Утопницы повылезали из укрытий, запищали на границе слуха. Одна вцепилась мелкими острыми зубами в плечо пекарю. Тот заорал как резаный, да не столько от боли, сколько от испуга. Девка-то непростая! Тело ее раздутое, рот распорот от уха до уха… Стар подмогнул: шарахнул ее по затылку, да не тут-то было! Утопница и не почувствовала ничего, только отпустила одну добычу и на другую кинулась. Еще три мертвянки выбрали себе противницами Еню с Алией, но старая ведьма начертала в воздухе отвращающий символ, ненадолго спугнув вражин, и поспешила укрыться с нескладехой вблизи тлеющего деревца, которое нелюди обходили по дуге.

Но тут-то удача и закончилась. Нора зажали сразу две болотницы, а мужики с поля хотя и отбивались серпами, нанося незаживающие раны нечистой силе, но отбиться не могли: одна свалится, две другие встанут заместо нее.

Вжух! А мавки растворялись в ливне и снова собирались из мутного воздуха позади мужиков. Вжик! Серп прорезал туман, но рана тут же затянулась. Сюить! Железо дрожало и свистело, создавало свою музыку, но песни утопниц оборвать не могло. И не было от нечистой силы спасения. Да и как супротив нее встать, если прежде только в сказках зло обитало? А ныне – погляди! – кусается, воет, вспарывает кожу черными когтями!

Староста свалился, хватаясь за сердце. Вот тебе и раз! Сражаться Нор собирался до последнего вздоха, да здоровье не вовремя подвело. Мавки тут же кинулись на него, принялись рвать. Брызнуло красным…

– Прекратите немедля! – закричала Ива.

В Ключинке мертвые девки послушались ее приказа, ну как и теперь не откажут в просьбе? Они и замерли.

– Убейте! – повторил приказ Хозяин болота.

– Не сметь никого трогать! Убирайтесь в болото и не высовывайтесь!

Вот и кому подчиняться: Хозяину? Хозяйке? Если до того у клюквинчан могли остаться сомнения, то теперь и слепая Алия видела, к чему идет дело. Зеленоволосая девка не просто так связалась с нечистой силой, она и сама стала нечисти родней. Кожа ее светилась серебром, как кожа болотниц, зеленые волосы шевелились, точно течение их ласкало, и, самое главное, мертвянки ее слушались!

– Убирайтесь в трясину немедля!

И они убрались. Клацали зубами, грозно зыркали на выставивших перед собою серпы мужиков, но приказ выполняли. Не лежи Нор подобием синего мертвяка и не разминай ему Алия грудь, приводя старика в порядок, может, случилось бы иное. Но вышло так.

Покуда мудрые старики отвлеклись, вперед выскочила Прина. Она выхватила серп у Плоши, что старался держаться позади друзей, и замахнулась на Иву.

– Убьем мавку! С нее беды пошли!

Звякнуло железо, отразился в нем искаженный безумием распахнутый рот, вскинула руки зеленоволосая девка…

Прина не добежала. И без верных мавок Хозяин болота был силен. Руки его от локтей почернели и вытянулись, тень за спиной загустела, выросла. Черные щупы метнулись к Прине. Она успела резануть железом раз или два, отсекла чудищу кусок тела. Отрез сразу посветлел, рассыпаясь в пыль. Аир только зубами скрипнул.

Кабы не случай, как знать, может, Прина и выжила бы. Может, добралась бы со старостой до города, подлечили бы ей рассудок да выпустили. Может, вернулась бы к Лугу, а то и нового мужа нашла бы, получше. Но боги уготовили ей иную судьбу.

Она задела Иву серпом лишь один раз. Добрый был серп! Острый! Алая полоска вспыхнула на коже девицы, края ее зашипели, точно плеснули водою на угли. Увидев, что рана у Ивы уже нечеловеческая, Прина радостно завопила:

– Мавка-а-а-а!

Поглядите-ка! Не вконец она обезумела! И в самом деле, значит, убила поганую девку, а та восстала из мертвых. Значит, не все еще…

Прина так и умерла – улыбаясь. И мига, когда обступившая ее тьма сменилась тьмой трясины, не заметила. Заметили Алия с Еней, Стар с пекарем, Плоша и еще два мужика, а Прина не заметила. Черный щуп едва пощекотал мох у ее ног, вцепился в ступню и уволок к обманчиво гладкой водице. А там только булькнуть успело. Не грози жене Хозяина болота!

Аир глубоко вдохнул не то воздух, не то ужас явившихся убивать его людей.

– Отсюда никто не уйдет, – сказал он им.

Ниже колен ноги растеклись смоляной жутью, и жуть эта продолжилась в каждом бочаге, в каждой луже. Из воды полезли черные змеи, оплели промокшие сапоги селян, лежавшего старосту и вовсе затопило бы, да Алия успела очертить круг угольком. Надолго ли хватит заслоны? А страшный получудище-получеловек скалился белыми зубами. Болотная смола стеклась к его ступням, приподняла над людьми. Глядите, неразумные! Не человек перед вами – ожившее болото! Ненависть ожившая!

Ива подхватила выпавший из рук Прины серп и загородила собою клюквинчан.

– Господин! – взмолилась она. – Аир! Не надо! Ради меня! Отступись!

– А они отступились, когда топили меня?

– Те, кто тебя убил, давно мертвы!

– Не все… – хмыкнул Аир.

Он убил бы ее так или иначе. Неразумным дитем или ветхой старухой. Ту, с которой началось его проклятие, он нипочем не выпустил бы.

Алия поднялась в полный рост:

– Ну, давай, погань болотная! Я табя, почитай, век сдерживала, так и нынче ня оплошаю! За сястру отомщу!

– Хватит мести! – закричала Ива. – Довольно! Отпустите мертвых, дайте им покоя за Огненными вратами!

– Они упокоятся, – мрачно пообещал Хозяин. – Все вместе.

Давно стоило Стару подмогнуть отцу. Женился б, сразу перенял бы место старосты. И не лежал бы тогда Нор с посиневшими губами, не смотрел бы сын, как из отца жизнь утекает. Стоило давно, а пришлось только вот сейчас. Теперь-то ясно, о чем батька толковал все эти годы: иной раз выбирать приходится не так, как выбирает хороший человек. А так, как умный.

Стар встал рядом с Ивой и мягко отобрал у нее серп. Девка и не противилась, ей от железа и самой становилось дурно. Да только не знала она, для чего молодому старосте оружие! Он мигом докумекал, что Хозяин болота бережет жену. Перехватил мавкину руку, заломил и приставил серп к горлу, отгородившись от чудища.

– Слушай, ты! Как звать-то тебя, болотник?

Вместо ответа Аир приказал:

– Отпусти ее.

– И рад бы, да не могу! Ты не думай, что я человек хороший. Нет среди старост хороших, есть токмо умные. И ежели ты немедля не сдашься, я твоей мавке башку отрежу!

– Не отрежешь.

Аир едва шевельнуться успел, а серп уже тихонько чиркнул по бледной тонкой шее.

– Ты умрешь, – пообещал ему Аир.

– Пущай и так. Токмо резануть по горлу твоей девке успею. А я не успею, так кто другой подмогнет! Нас тут много, а ты один, всех не притопишь!

– Она не сделала тебе ничего дурного.

– Это мавка-то? Дык ведь в еёйной, мавкиной, природе зло творить! Была добрая Ива, а стало чудище болотное. Ты не думай, не пожалею!

«А ежели и пожалею, – про себя подумал Стар, – то опосля. И деревню от тебя все одно сберегу!»

Ива с перепугу дышать перестала: вроде Стар и свой, и слова дурного не скажет, но ведь верно, ради деревни можно одной головой и пожертвовать… Тем более что голова эта на человеческую мало походила.

Да что уж, все не дышали! Не дышала Алия; не дышала Еня, до белых костяшек стиснувшая плетеный поясок. Перестал дышать и Хозяин болота. Черные щупы вновь стали темной водою, отпустили мужиков, кого успели схватить. Сам Аир встал перед врагами в человеческом обличии: бледный усталый мужчина, не боле.

– Отпусти ее, – не приказал, а попросил он.

– Тогда на колени! Косу дайте!

– Нет. – Слепая ведьма безошибочно подошла к Стару и потребовала: – Мне косу.

Кто-то сунул ей в ладонь оружие.

Любила бабушка Иву. Всем сердцем, всем существом. Больше жизни, всего больше. И оттого ради спасения деревни рисковала самым дорогим, что имела. Слезы терялись в морщинах на ее щеках, слепые глаза заглядывали в черную душу Хозяина болота. Дай волю, она ругалась бы почем зря, требуя, чтобы Стар отпустил кровиночку. Но она молчала и крепко сжимала рукоять косы.

– Хороша бабка! – плюнул Аир. – Родную внучку убить позволишь, лишь бы до меня добраться?

– Ня дозволю. Потому шо ты сдасси.

Ива стояла там, опустив руки. Могла ли вывернуться из хватки набольшего? Могла бы, наверное. Хотела ли? Ведь должна была ненавидеть Хозяина болота всех сильнее. Потому что имела на это право. Худая, хрупкая, как молодое деревце. Ничего не стоит сломать его…

Алия стояла с нею рядом. Не позволит ведь навредить кровиночке, только хорохорится. Да и есть ли Аиру дело, даже если доверчивая девка умрет? Беда тоже! У него утопниц полное болото! Зато та, что сгубила любимую, наконец отправится за Огненные врата. И половина мужиков Клюквинок. Разве не этого он хотел? Этого?

Или совсем другого? Или все же есть на свете вещи дороже мести?

Аир опустился на колени и обнажил шею.

– Руби.

Слепая охнула, покачнулась, видно и сама не ожидая, что нечистая сила падет пред нею. Кто-то подвел ее к Господину топей, направил косу.

– Стойте! – Голос клюквинчанской мавки прозвучал громом. – Бабушка! Запри нас в болоте!

– Унуча, ты шо такое…

– Я его разбудила! Я освободила Хозяина болота! Так запри нас вместе, чтобы никогда не выбрались. Замкни защитными знаками, разведи святые костры вокруг трясин. Я останусь с ним, услежу!

Аир не поднял головы и только процедил:

– Умолкни.

– Он из-за меня сильнее стал! Я помогла ему в деревню войти. Запрете меня, и его силы лишите!

– Не смей. – В очах Аира полыхнула зелень. – Я запрещаю тебе.

– Какое право имеешь мне запрещать?

– Я муж тебе.

– А я тебе жена! И я клялась рядом быть. Обещала, что не предам и не оставлю!

Горькой была его улыбка. Быть может, оттого, что слишком поздно Хозяин болота понял, как много значит для него обещание зеленоволосой девки.

– На кой мне околдованная дура? – спокойно спросил он.

– Что?

– Что слышала. Я околдовал тебя, неразумную, чтобы в деревню пробраться. На кой мне век с тобой коротать?

Околдовал… Обманул, заставил поверить, что дуреха и в самом деле влюбилась.

– Неправда…

Он передернул плечами:

– А какое мне дело, веришь ты или нет? Вот уж действительно дуреха неразумная… Решила, что Хозяин болота умеет любить! Тоже мне…

В этот миг сверкнула коса. Не только Аир почти век лелеял мечту о мести. Маленькая девочка, потерявшая сестру, тоже способна затаить злобу. Железо понеслось к обнаженной шее.

– Не-е-е-е-ет!

Всякий, кому не повезло в тот день оказаться на болоте, вспоминал случившееся далее по-своему. Стар запомнил, как, изуродовавшись о серп, вырвалась из его хватки зеленоволосая мавка; Нор – как вдруг стало тепло, хотя до того от земли веяло мертвенным холодом; Плоша, что прятался за спинами сотоварищей, – как тлеющее плакучее деревце вспыхнуло жарким пламенем. Выгорев изнутри, оно заскрежетало, хрустнуло, просело… и взорвалось искрами да раскаленными щепами, на миг всех ослепив. Старая Алия же будто на два удара сердца стала зрячей. Но увидала не преклонившегося пред нею Господина топей, не кричащую внучку, не болото. Она увидала, как покойная сестра, схожая с Ивой как две капли воды, заслонила того, кого ведьма явилась казнить. Покачала головой и пропала.

И только клюквинчанская мавка ведала, как было на самом деле. Как замедлилось время, а капли дождя застыли в воздухе. Как замерла острая коса в пальце от живой плоти. Как сама она словно заледенела, не в силах сдвинуться с места, а Аир поднял взгляд и тоскливо улыбнулся на прощание. А после с неба в болото ударил луч света – не то молния, не то самый взгляд богов. Потому что поглядеть на то, как Хозяин болота отказался от самой своей жестокой сути, и богам не зазорно. А время снова понеслось вперед.

– Утек? – растерянно спросил Стар, когда грохот упавшего дерева сменился тихим потрескиванием догорающего ствола.

– Не-е-е, – неуверенно возразил Нор, – вроде молнией его…

И только Ива молча стояла на коленях у черного опаленного мха, на котором уже не было Хозяина болота, и глядела в небо.

День был особый. Окончание осенней жатвы всегда особое, а уж если довелось сберечь урожай от ливней, что ни с того ни с сего зарядили с середины лета, то и вовсе красота! Отовсюду пахло печевом, из труб в прозрачно-синее небо тянулся нитями пряжи дым.

Зеленоволосая девка сидела на крылечке, любуясь догорающим закатом, и плела лук. Четыре добрые косицы уже лежали рядом, одна на коленях и две оставалось. Стоило бы, пожалуй, ускориться да присоединиться к подружкам, что не раз уже заглядывали во двор, зазывая Иву на гуляния, но девка нарочно не спешила. Ей хорошо было, спокойно. Солнышко облило ступеньки медовым светом, у колена пригрелся большой черный кот, видимый ей одной, с утра приехали погостить братья, да оба с женами! Не только старший Бойко, но и средний, Ранко. У того нежданно-негаданно объявилась зазнобушка, тихая вдовушка с двойняшками-детьми, и он любил их как собственных. К тому ж Ива нутром чуяла: вдовушка не просто так таинственно краснела, когда сталкивалась с недавно разродившейся деверевой супругой, – тоже была в тяжести.

Оттого в избе было шумно и тепло. Дети носились под ногами, Лелея хлопотала, все переживая, что кто-то останется голодным, Креп самодовольно крякал, обмениваясь с сыновьями многозначительными замечаниями. Добро…

Ива потерла розовый шрам на изуродованной шее. Тот уже не чесался, да привычка так и осталась. Стар потом долго винился за то, что сделалось на болоте. Покумекав хорошенько, понял, что, навреди Иве, сам бы в петлю полез. Но то после. А тогда, с серпом в руках, снял бы ей голову в мгновение ока. Ива на него зла не держала. В самом деле, коли надобно спасать всю деревню, от малых детей до неходячих стариков, как угодно извернешься.

Ни Лелее, ни Крепу об том, что было, не доложили. Все, кто застал гибель Господина топей, будто безмолвно сговорились и боле не упоминали нечистого ни сгоряча, ни спьяну. А последнего было вдосталь: с испугу мужики забросили работу в поле ажно на три дня, и никто, даже сам староста, был им не указ.

Ива полтора десятка ночей просидела в избе старой Алии. Никто не спрашивал, как коротала время клюквинчанская мавка. Придавленная горем, она того и сама не ведала. Случайно ли вышло так, что Ива провела в одиночестве ровно тот срок, который боги повелели горевать по покойному мужу? Как знать… Но когда она вернулась к матери с отцом, никто не попрекнул девку, что пропустила жатву. Тем паче что вернулась она посветлевшая да повеселевшая, словно поняла для себя нечто важное.

Вот и теперь Ива сидела на крылечке, питаясь остывающим осенним солнцем, как озолотившееся деревце, и тихонько сама для себя улыбалась.

Хороший был день. Правильный.

Она не станет прощаться.

Вот уже пятая вязанка легла к готовым, а за ней и две остальные. Как раз и прохлада опустилась на Клюквинки. Мать дважды звала Иву в дом, но, смирившись, вынесла ей платок, чтоб не замерзла. Ива стянула его, аккуратно свернула и положила рядом с котом.

– Пусть они не горюют, ладно?

Домовой дух недовольно засопел. Может, он и мог замурлыкать какое угодно горе, да все равно не одобрял решения упрямой девки.

– Осталась бы…

– Я и останусь, – пообещала Ива. – Недалеко буду. В гости приходить стану.

– Не станешь ведь, – вздохнул нечистик.

Бывшая хозяюшка молча почесала ему подбородок. Она и сама того не ведала…

Враки плели, что Хозяин болота может околдовать приглянувшуюся ему девку. Да он и сам то сказал в тот день, когда Ива получила свой шрам. Вот только время шло, а сердечко заходиться не прекращало.

Ива разулась, поставила новенькие красные сапожки – отцовский подарок! – у крыльца. Ни к чему они ей боле. И пошла.

Мимо дома покойной Прины, что ныне зарос в грязи, но вроде не заброшен; мимо колодца с вкуснейшей водой, которая, как рассказывал всем новый староста, продлевает молодость; по дорожке у Ключинки, к покосившейся избушке старой Алии. Бабку следовало навестить, а то как же?

Ива погладила зеленую поросль, что едва успела затянуть холмик на опушке. Выложила нарочно принесенную с собой краюху хлеба – помянуть.

– Свидимся когда-нибудь, родная…

Алия отправилась за Огненные врата в прошлом месяце, почти сразу после того, как избавила деревню от Хозяина болота. Не от кого стало охранять Клюквинки и не для чего жить. Ива так и не сказала ей, что тот, кого ведьма с малых лет ненавидела, неповинен в смерти ее сестры. Некоторых вещей все ж лучше не знать.

– Не околдовывал он меня, – сказала мавка напоследок. – Я и сама дура, каких поискать.

Сказывают, коли однажды повелась с нечистой силой, не жить тебе среди людей. Так и случилось.

Ступни утопали в мягких травах, роса омывала кожу. Девица шла по лесной тропе босая и простоволосая.

Чаща встретила ее как хозяйку. Не ухали, пугая, совы, не завывали волки. Лишь стрекотали кузнечики и изредка подавали голоса любопытные белки. Зеленые искры светлячков метались по темноте, словно заманивая девку в трясину, но она и без того помнила дорогу.

– Где ты, милый? Где, люба моя? – негромко окликнула Ива.

Никто не отозвался.

Но сердце не обманешь, даже если оно бьется медленнее человеческого, а слезы, которыми ночами девка поливала подушку, холодны. Она достала короткий грибной ножичек и полоснула по ладони. Закусив губу, порезала вторую. Брусничные бусины скатывались на мох – алое на зеленом.

– Ты крови хотел? Ну так возьми мою. Всю возьми, до капли! Пей! Не сумел ты стать для меня человеком, так я с тобою силой нечистой останусь. Сдержу обещание.

Вот и болото. Воды не видать – одна тина. Ива села на берегу, выставив руки. Багряные ручейки медленно стекали по траве, сплетая прочными нитями су́дьбы.

– Я оказалась тебе дороже мести, а ты стал мне жизни ценнее… Стану тебе болотной женою.

Околдовал… Придумал тоже! Нет у Господина топей такой власти, чтобы девичье сердце обуздать. Ни у кого ее нет. И у самой девицы тоже.

К ночи в лесу становится холодно. Вот уже рук и ног не чутно. Ива прикрыла глаза, уронила голову на грудь. Так и уснула бы, кабы кто-то не сел с ней рядом и не коснулся мокрой ладонью.

– Пришла… – сам себе не веря, проговорил Аир.

Ива положила голову ему на плечо и сладко вдохнула терпкий запах болота.

– Пришла. И больше никогда тебя не покину.

Когда-то, по молодости, она была нескладехой. Косицы торчали в разные стороны, веснушки сливались в неаккуратные ржавые пятна на щеках. Ныне не то. Ныне жена старосты, может, и не была красавицей, каких поискать, но зато обрела стать и гордость, какой иным девкам следовало бы у нее поучиться. Женщина щелкнула по курносому носу дочурку, никак не желавшую засыпать.

– Еще одну враку! Ну пожалуйста!

– Какую тебе, егоза?

– Про Хозяина болота! – шепотом попросила малышка.

– Ну, слушай…

Сказывают, когда-то оба они по земле ходили. Каждый в свое время. Он на век раньше, она родилась много позже его кончины. Но разве для любящих сердец то преграда? Девку ту замуж сговорили за хорошего парня. Писаный красавец, силач, мастеровой! Но что поделать? Не люб он был красавице. А родители строго-настрого велели свадебку играть. И как тут быть?

Вот и отправилась девка на болото вымаливать счастья. И так уж вышло, что приглянулась она Господину трясин. Явился он ей, к устам сахарным прильнул… Кто бы устоял? И стала девка день и ночь вспоминать Хозяина. Куда ни пойдет, повсюду он видится. Иные божились, что околдовал он ее, не иначе. Да разве во власти нечисти подобное?

А девка-то стала меняться! Поначалу волосы у нее позеленели, стали подобны тине. Опосля кожа засеребрилась, как у болотниц. Принимала ее нечисть за свою, показывалась, приказов слушалась… И, ясно, деревенские испугались. Мавкой кликали, дразнили. Мало кто не отвернулся от зеленоволосой девки…

А уж когда узнали, что она Хозяину болота в невесты обещалась, и вовсе ополоумели! Решили, что нечисть поганая заморочила бедняжку, отправились на болота ее спасать. Похватали вилы и серпы, навострили косы, взяли факелы. Ведь каждому известно, что страшится нечистая сила огня да железа, им рожденного. А в запретной чаще – гля! – девка со своим милым сидят. Воркуют, ровно голубки. Девка-то была смелая, каких мало. Не побоялась выступить против односельчан.

– Люблю я его! – сказала.

– И я люблю! – сказал Хозяин болота.

Малышка прикрыла раскосые глаза, сладко зевнула. Нипочем ведь не уснет, покуда не дослушает! Но и правда ей ни к чему. Ведь врака на то и врака, чтобы маленько приврать. Женщина пригладила растрепанные косички дочери и продолжила.

И поняли тогда люди, что нет такой силы, которая бы пред чистой любовью выстояла. Ни время над нею не властно, ни сама смерть. А ежели союз двух сердец благословили боги, то что уж с людей спрашивать? Побросали они косы да серпы, повинились, что хотели убить жениха. И была свадебка! И пир был! И я там была, и папа. И даже дедушка. И все радовались и мед пили.

С тех пор влюбленные ходят к болоту молить Хозяина и Хозяйку о счастье. Никому они еще не отказывали, всем являлись. И всегда рука об руку. И ты тоже, когда срок придет, благословения у них попросишь.

Плохая из Ени была рассказчица. Но что хуже – плохая сказка или правдивая? Поди разбери…

Дочка сонно спросила:

– А это про наши Клюквинки сказка, да?

– Что ты, милая! – грустно улыбнулась нескладеха. – В нашем лесу и болота-то нет. Одно озеро. Спи!

Она на цыпочках вышла из светелки, прошла мимо прикемарившего свекра. Нор был слаб сердцем и от дел отошел, передав звание старосты и заботы сыну, но все одно зорко следил за деревней, ничего от него нельзя было утаить. Вдовец смачно всхрапнул и оттого проснулся.

«Спит», – жестами показала Еня. Старик махнул рукой. Иди, мол. Пригляжу. И вернулся к любимому делу – недоплетенному лаптю. Еня же вышла из избы и, прислонившись к столбику на крыльце, глянула в сторону леса.

В каждой враке есть маленько вранья и маленько правды. И озеро в лесу возле Клюквинок действительно имелось. Болото превратилось в него много лет назад, когда Еня еще и старшенького-то не родила. Она явилась тогда в запретную чащу от отчаяния, ведь сын самого старосты был ласков с нею, а она знать не знала, как сказать, сколько ошибок по глупости успела натворить… И открывшееся ей зрелище самого Рода заставило бы протереть себе глаза.

Болото… цвело! Белые нежные бутоны распускались там и сям, запах стоял, словно ранней весной в яблоневом саду. А водица, прежде бывшая черной, очистилась и посветлела. Над песчаным дном носились мелкие рыбешки, сновали над прозрачной гладью стрекозы, а в самой середке озерца, обнявшись, стояли Аир и Ива. Худые и бледные, ровно и не живые вовсе, но такие счастливые!

– Иди, – сказали они ей. – Все хорошо будет.

И не обманули ведь! Многажды с тех пор Еня ходила к озеру. Да и не она одна: к такому доброму месту отчего бы тропку не протоптать! И кое-кто сказывал, что тоже видел в воде влюбленных. Но то, верно, уже враки…

Забери меня, Хозяин