— А я ведь говорил, надо пару недель в лазарете у нас полежать, чтобы рубец лучше поджил, так нет ведь, умные все, никто сведущих людей не хочет слушать, — ворчал пожилой лекарь. — Всё бы вам, молодым, поперёшничать да по-своему только лишь делать. Вишь оно как, до сих пор ведь из-под стежков шва выходит сукровица.

— Да это ничего, Поликарп Акимович, пускай помалу сочится, не страшно, если дурная, если грязная кровь уйдёт, — пробормотал Тимофей и, дёрнувшись, зашипел от боли.

— Тихо, тихо, всё, всё уже! — прикрикнул дядька. — Терпи, я тебе говорю! Всё, заматываю. — И начал сноровисто оборачивать просечённую руку холщовым бинтом. — Не сильно туго? — поинтересовался он, затягивая узел. — Не шибко перетянул?

— Всё хорошо, Акимович, — успокоил лекаря Гончаров. — Спасибо тебе, идти мне надо.

— Всё бегут они, всё спешат куда-то, — привычно пробухтел тот. — Ну так иди, не держу более, только завтра чтобы как штык, чтобы опять у меня тут в это же самое время был! И руку береги, поменьше ей двигай. Может, всё-таки лучше на шейную перевязь её взять?

— Нет-нет, всё хорошо, — помотав головой, ответил унтер-офицер. — Рука-то, она хорошо работает, ничего ей не мешает. Да чего уж там, рана-то ведь пустячная, царапина, скоро и так заживёт.

— Ну-ну, царапина. — Полковой эскулап кивнул вслед отходившему драгуну. — Эх молодость, молодость, видел бы ты, паря, сколько я из-за таких вот царапин рук и ног, пиленных врачом, потом закапывал. Тришка! — окликнул он смазывавшего дёгтем тележную ось нестроевого. — Как только закончишь, ведро воды мне кипячёной принеси. Эта всё уже, совсем плохая стала, а мне скоро двух «подстрелышей» из первого эскадрона обихаживать. — И выплеснул из медного таза грязную, бурого цвета воду на землю.

— Василий, у себя их благородие? — спросил у выхлопывавшего офицерскую куртку денщика Тимофей.

— Там, внутри они, — кивнув на шатёр, сказал тот. — Вместе с Павлом Семёновичем Никифора, писаря эскадронного, ругают. Чего-то бумагу какую-то потерял он, что ли, али не так, как надо, её составил, тетеря снулая, вот теперь и получает.

— Ох ты, как неудачно-то я пришёл, — вздохнув, проговорил огорчённо Гончаров. — Ещё и под горячую руку тут угодишь. Может, мне лучше попозже зайти?

— Да не-ет, ты чего-о. К тебе, Тимофей, расположение доброе у их благородий, не робей. Это уж писарюжке нашему кажную неделю они выволочку устраивают за его нерадивость и нерасторопность. Потому как он сам по себе сонный, словно бы старый мерин. А что поделать, обученных грамоте-то никаких других более у нас нет, вот потому его и терпят. Так бы давно уже в обоз нестроевым списали. Ладно, иди, вроде затихло там, не ругаются, — проговорил он, прислушиваясь.

— Пошёл, — кивнув, сообщил Тимофей и, обтерев ветошью сапоги, откинул полог командирского шатра. — Ваше благородие, младший унтер-офицер Гончаров! — Он вскинул ладонь к фуражной шапке.

— Проходи, — пригласил сидевший на топчане в исподней рубахе капитан. — И вот чего же я тебя, Павел Семёнович, не послушался ещё тогда, перед нашим первым Эриванским походом? А так какой хороший писарь у нас получился бы из Тимохи!

— Теперь-то уж что об этом говорить, Сергей Иванович, — проворчал проверявший бумаги Кравцов. — Ему теперь с Георгием прямой путь только лишь в вахмистры. Вот тут вот гляди, обалдуй, у тебя сумма опять не сходится. — Он ткнул пальцем в исписанный лист. — Ты, Никифор, считать, что ли, совсем разучился? И теперь здесь итоговое всё само собой уж не бьётся. Вот, вот же где, в провиантском закупе гляди! В полученном из полкового интендантства. Или ты из своего кармана два червонца выложишь?

— Ваше благородие, да я считал, я ведь пересчитывал, — бормотал побагровевший от волнения эскадронный писарь. — Тут цифир ну просто очень много, складывать их все надобно. Упустил, похоже, я немного. Простите, Христа ради! Всё переделаю.

— Э-э-эх, — вздохнул укоризненно штабс-капитан. — Только бумагу зря испортил. Теперь вот пересчитай заново всё, прежде чем на чистову́ю переписывать, потом опять мне её на проверку подашь. Принёс? — Он перевёл взгляд на Гончарова. — Всё, как я говорил, переписали?

— Так точно, ваше благородие, — заверил, кивнув, тот и отстегнул клапаны на перекинутой через плечо полевой сумке. — В переделанном рапорте поручика Копорского всё указано, как было. И про нападение на фуражную колонну, и как главного полкового интенданта убили. Как повозки персы порушили, и как часть имущества с собой они утащили.

— «…А будучи атакованы со всех сторон превосходящими силами неприятеля, бой вели оборонительно, прикрываясь повозками, потом, устояв, контратаковали напавших и обратили их в бегство…» — зачитал Кравцов вслух. — Ну вот, так уж совсем правильно будет. Ни к чему здесь расписывать, откуда это, с какой из сторон на колонну персы нападали и как там сам бой дальше строился. Большое начальство, Тимофей, оно ведь любит, чтобы на бумаге всё гладко было. Зачем ему в суть дела глубоко вникать? Подумаешь, обычная фуражировка. Ну да, персы набежали. Отбились от них, и ладно. Ильича вот только жалко, толковый, хороший интендант был. Какого теперь господин подполковник на его место подберёт? «…Воодушевляя нестроевых чинов и побуждая их к храбрым деяниям во время боя, был сражён наповал мушкетной пулей…» — выхватил он отрывок из текста. — Вот это правильно, это хорошо написано. Нужно будет и Крутикову сказать, чтобы он по-вашему теперь свой рапорт переписал. Правильно наверх доложимся, глядишь, и вдове, и детям Ильича всё легче будет устроиться без кормильца. Рассказывал он как-то, помнится, что наследник, сын у него есть?

— Младший, — подтвердил Огнев. — Две дочери ещё были. Старшая-то уже замужем давно. Сетовал, что вторую нужно срочно пристраивать, дескать, года-то у девки идут. И сына куда-то на учёбу пора определять.

— Ну вот, как сироте погибшего на государевой службе дворянина, в бою, и причём геройски, ему теперь будет гораздо легче в кадетский корпус проскочить, — заметил Кравцов. — Канцелярия послужной список покойного будет закрывать и в формуляр запишет достойную причину его смерти. Запрашивай потом из него нужную выписку. Сам-то ты как? Гляжу, рука вроде поджила. — Он кивнул на заштопанный у драгуна рукав.

— Так точно, ваше благородие, поджила, — подтвердил Тимофей. — Готов к строевой службе безо всяких ограничений. Только вот лошади у меня теперь нет. Хожу как неприкаянный без своей Чайки. А вдруг в конном строю нашему полку выступать придётся? У других, у рядовых отнимать тоже ведь не дело, там кони давно привыкли к своим хозяевам.

— Спрашивали уже, нет свободных коней пока что в полку, — заявил Огнев. — Может, убьют кого из драгун или поранят сильно, ты, Гончаров, тогда первым будешь, кому освободившегося коня дадут. А пока остаётся только ждать. Павел Семёнович, а может, у полковых интендантских спросить? — обратился он к заместителю. — Неужто не смогут там поживее Тимохе лошадку найти? Ты бы сходил сам к фаншмиту? Уж он-то лучше всех про это знает. Ну, всё, можешь идти, Тимофей. — Он махнул рукой ожидавшему указания унтер-офицеру. — Передай поручику Копорскому, чтобы он перед вечерней зарёй ко мне заглянул. Да, и за людьми лучше своими смотри, осада затягивается, некоторые драгуны уже на оборванцев стали похожи. Река рядом, пока затишье, пусть хотя бы мундиры свои застирают да амуницию навохрят. Про оружие я уже и не говорю даже. В общем, проследи, чтобы твои в отделении всё в надлежащий порядок привели. И расхолаживаться не давай никому, не забывай, дисциплину надобно строго блюсти, а то вон у саратовских мушкетёров опять вчера двоих сквозь строй прогоняли. Воруют, сволочи. Ещё и караульному у провиантского склада тумаков надавали. Ну и что хорошего? Одного вусмерть после разбирательства забили, второй, небось, тоже скоро представится после стольких-то палок. В общем, блюди за порядком, Гончаров.

— Слушаюсь. — Унтер-офицер пристукнул каблуками сапог по утрамбованной земле. — Будет исполнено, господин капитан.

— Ну и хорошо, ступай. Ваську ещё там крикни, пускай мундир мой подаёт, целый час уже с ним, обалдуй, возится.

Тимофей шёл по большому, раскинутому в бывших предместьях Эривани военному лагерю. Стоявшие тут ранее лачуги были давно уже разобраны, они сами и растущие здесь сады пошли на солдатские костры и постройку фортификационных укреплений. Всюду было заметно шевеление. Какие-то партии солдат с кирками, носилками и лопатами уходили к строившимся осадным линиям, какие-то, напротив, возвращались с работ. Скрипели телеги, покрикивали унтеры и офицеры, а в воздухе стоял не прекращавшийся с самого рассвета гул артиллерийской и ружейной стрельбы. После подхода большого обоза с припасами из Тифлиса вот уже третий день русские батареи вели огонь по крепостным стенам. Персы им отвечали и нет-нет да и делали вылазки. На этот случай вдоль всей осадной русской линии стояли в полной боевой готовности гренадерские и мушкетёрские роты. После короткого штыкового боя неприятель вновь скрывался за стенами, и опять шла тягучая, долгая перестрелка ханских фузейщиков и русских егерей.

Тимофей подобрался и козырнул ведшему колонну пехотному капитану. Тот окинул мимолётным взглядом фигуру драгуна и, «зацепившись» за блестящий на груди крест, кивнул. Пыльные, грязные солдаты топали не в ногу.

— Тимоха, Тимка! — Из колонны выскочил нёсший кирку пехотинец. — Братка, здорова!

Вглядевшись, Тимофей признал в загорелом, покрытом толстым слоем пыли, чумазом пехотинце рекрутского товарища Бородавкина.

— Ванька! Сто лет тебя не видел! — Он стиснул его в объятиях и похлопал по спине. — Ну ты и вы-ымазался, чертяка! Морда, как у арапа, вся чёрная!

— Так мы с самой заутрени на первой линии вал насыпали, — хмыкнул тот. — А с вечера и до полуночи опять на эту же линию. И вчера землю рыли, и позавчера. И завтра её рыть будем, и послезавтра тоже. Конца-краю работам не видно. А земля тут какая каменистая! Без кирки ни за что не возьмёшь. А ты, я гляжу, чистенький весь, при медалиях. Ну то-очно, вроде грамотный был, книжки читал. При штабе, что ли, теперь обретаешься? В писарях, да?

— Бородавкин, а ну быстро в строй! — Из-за хвоста проходившей мимо колонны выскочил здоровяк с галунами старшего унтера и погрозил Ваньке кулачищем.

— Ах ты ж зараза, фельдфебелю на глаза попался, — пробормотал тот, съёжившись. — Сейчас точно мне в морду даст. Ладно, Тимоха, пока тут, в осаде, сидим, небось, свидимся ещё! — И вьюном занырнул в одну из проходивших шеренг.

— И тебе не хворать, — зыркнув на драгуна, пробасил в ответ на его приветствие проходивший мимо фельдфебель. — Подровняли строй! — рявкнул он колонне. — В воинский лагерь заходите, бестолковые, а ну взяли ногу все! Ать, ать, ать-два-три! Левой, левой! Ногу, говорю, взяли! Кто там вразброд идёт?!

Колонна прошла, а над дорогой осталась висеть серая, пыльная кисея. Проскакала казачья полусотня, и она стала ещё плотнее. Тимофей сошёл с обочины и пошёл дальше по жухлой, примятой множеством ног траве.

— Ваше благородие, младший унтер-офицер Гончаров. — Он козырнул высокому, худощавому поручику, вычёсывавшему мокрую гриву коня на берегу речки. — Прибыл от эскадронного командира. Их благородие велели передать, что ждёт вас у себя перед вечерней зарёй.

— А, хорошо, Тимофей, зайду. Ну что, не вернул обратно рапорт Сергей Иванович? Устроил его переписанный?

— Так точно, оставил у себя, — подтвердил Гончаров. — Говорит, что всё правильно, всё как надо в нём написано.

— Ну вот, говорил же я тебе, что проще его нужно писать, — проворчал поручик. — К отделению пойдёшь? Дава-ай. Скажи там, чтобы заканчивали уже купания. Как только кони обсохнут, потом их на тот дальний выпас у редута Цыренова отгоним. Пусть лучше там пасутся, пока совсем траву не выбили.

— Охолонись маненько, Тимоха! — Блохин зачерпнул ладошкой из реки и плеснул в лицо подходившему другу. — Чего такой смурной? На солнце никак пережарился? — И опять окатил его водой.

— Угомонись, оболтус! — рявкнул тот и сам плеснул в ответ. — Взводный говорит, чтобы заканчивали купания, сейчас на выпас коней погоните. — И подойдя к Лёнькиной Марте, погладил её шею. Кобыла втянула в себя запах знакомого ей человека и безошибочно ткнулась в то место, где лежал сухарь.

— Но-но, ты скотину-то мою не прикармливай! — прикрикнул дурашливо Лёнька. — А то по безлошадности ещё глаз вдруг на неё положишь!

— Да не бои-ись. — Тимофей расцепил пальцы, и чёрный кирпичик с хрустом исчез в пасти у Марты.

— Что, Иванович, не предвидится пока нам ремонтных? — спросил чистивший рядом щёткой своего коня Кошелев. — А то, может, если и не нам, так казакам сменных подгонят? Глядишь, исхитрились бы и обменяли тебе одного?

— Да какой там! — отмахнувшись, сказал Тимофей. — Говорят, пока в Тифлис обратно на квартиры не вернёмся, не будет из-за линии новых. Или пока эту дуру не возьмём. — И кивнул в сторону грохотавшей вдалеке крепости.

— Ну а что, там вполне себе можно хорошим трофеем коня взять, — ведя в поводу жеребца, заметил Чанов. — Мне вона какой зави́дный арап на Арпачае достался. Любо-дорого поглядеть, не шутки вам, не какой-то дончак, самого фельдмаршала теперяча на себе возит.

— Так там ведь прямая баталия была, Ванька! Чего городишь?! — воскликнул Кошелев. — И кавалерию паши хорошо на берегу посекли, а потом её всю разогнали. Конечно же, трофеем с неё лошади будут, всадников-то богато тогда пало. А тут чего за этими стенами, окромя рухляди и оружия, взять? Сам же знаешь, хан всю свою конницу за Аракс увёл. Одна пехота теперь только на эриванских стенах сидит.

— Выводи коней! — донёсся окрик Копорского. — Давай, давай, не задерживай, обтёрли их — и под седло!

— Всё, поручик зовёт, выходим. — Кошелев кивнул в сторону взводного командира. — Сам чего, Иванович, в лагерь сейчас пойдёшь?

— В лагерь. Старшим в ночной караул от эскадрона на сегодня определили. Немного отдохну в палатке и на построение собираться буду.

— Еланкина толкнёшь там? Я его пораньше как артельного готовщика отпустил, — пояснил ветеран. — А мы его коня сами на выпас отгоним. Парень-то он молодой, вроде и шустрый, да забывается иной раз в суете. У нас там и дров совсем не осталось в запасе, всё, что было заготовлено, пожгли.

— Ладно, Васильевич, присмотрю за Колькой. Сами не задерживайтесь, а то как в прошлый раз с выпаса подъедете, а в котле уж остыло.

— Ну, это уж как их благородие скажут, — пожав плечами, отметил Кошелев. — Мы-то и в прошлый раз вроде и кашлянем, и что вечереет быстро, про меж собой погромче скажем. А у них ведь, у господ, свои разговоры. Потом уж, как звёзды на небе стало видать, только тогда они взвода́м команду коней седлать дали.

На полковом разводе дежурных караулов начальствовал майор Кетлер. Офицер он был дотошный. Пара человек из выстроенных драгун получили штрафы — наряды на хозяйственные работы. Троим позволил выйти из строя и уже за ним привести свой внешний вид в порядок. Стоявший рядом с Тимофеем унтер из первого эскадрона, покраснев от волнения, частил про обязанности старшего караульной смены. Майор остановил его и, окинув взглядом Гончарова, потребовал продолжать соседнего унтера, затем пошёл по шеренге дальше и мучил вопросами уже рядовых.

— Службу нести бдительно, часовому с поста никуда не отлучаться, — повторял он такие уже привычные наставления. — Если на требования пароля верного ответа вам нет — смело стреляй! Из крепости вылазки каждую ночь делают, ханская конница летучие отряды свои высылает, те в окрестностях, как волки, рыскают и на фуражиров нападают. Так что держитесь настороже. Не дремать! Если в паре стоите — не болтать! Не топать, не сморкаться и не кашлять. Сам буду ночью вас проверять, так что смотрите мне! Кто будет службу с небрежением нести, штрафные у меня сразу получит!

— На месте стой! — скомандовал Гончаров, подведя небольшой отряд к хлипкой оградке из жердей.

— Ну вот, а мы уж заждались! — Довольный унтер вышел из-за загораживающих проход рогаток. — Долго вы чего-то, Тимох.

— Кетлер сегодня развод делал, — объяснил, пожав плечами, тот. — Сам знаешь, как оно с ним.

— А-а, ну тогда да-а, Владимир Францевич могё-ёт, — сказал старший отстоявшего караула. — Ну что, заступайте, что ли? Порядок вы знаете. Первый пост, как и заведено, у порохового склада, второй у провиантского и фуражирного, третий на самых задах, у оврага, ну и этот, въездной, само собой.

— Семён, меняй часового. — Гончаров кивнул стоявшему первым в строю драгуну. — Будешь на въездных рогатках стоять, Прокоп у тебя в сменщиках. Пароль, отзыв помнишь?

— По-омню, — пробасил здоровяк. — «Бушмат» и «арчак». Как их забудешь?

— Ну и хорошо, смотри внимательней, — наставлял Тимофей. — Сам слышал, что их высокоблагородие на разводе пообещал — ночью караулы проверять будет. Пошли дальше, братцы. — И драгуны потопали вглубь огороженного интендантского лагеря.

Солнце закатилось за дальние горные зубцы, и Араратскую равнину накрыла темень. Только лишь у крепости Эривань небо подсвечивалось от множества костров и горящих факелов. Осаждающие и защитники устали от дневных ратных трудов, затихла пушечная канонада, не слышны были и отзвуки ружейной стрельбы, только лишь перекрикивались часовые на той и на этой стороне. Отодвинувшись от жаркого костра, Тимофей прислонился к большому тележному колесу и слушал Захара.

— А ведь хороший он мужик был, Антипка, — всё изливал тоску дядька. — Не злобливый вовсе и отзывчивый. Занедужишь, силов у тебя совсем нет, так он сам всё сделает. Ты знаешь, Тимох, меня ведь лихоманка о прошлом годе чуть было не забрала, вы ещё тогда в поход на Баку уходили. Думал ведь, всё, вот-вот Богу душу отдам. Так у него серебро, скопленное для переселения семьи, было, не пожалел его, лекаря местного, тифлисского, ко мне приволок, каких-то порошков, мазей там накупил и потом ими пичкал. Скипидаром меня по пять раз в день натирал, а уж лекаря полкового как он замучил! Тот утром и вечером дурную кровь выпускал. И ведь всё, и окреп, ушла костлявая. Ты же меня, как вы с похода пришли, видал? Скажешь, что только недавно я при смерти был?

— Нет, и не подумал бы даже, если бы сейчас не сказал, — ответил Гончаров. — Обычный вроде, такой, как всегда, бодрый был. На второй ведь день ты к нам в дом забежал, сказал, чтобы мундиры мы горелые скорее меняли. Ещё шутковал тогда и с Герасимом перебрёхивался.

— Вот то-то же, а пару седмиц до этого ведь с топчана встать не мог, — горестно вздохнув, проговорил Морозов. — Что делать-то теперь нам, ежели Антипушки семья сюда подтянется? Хозяина в живых нет. Как объясняться? Чего говорить супружнице с детками? А прокормить их как? Как устраивать и где?

— Не тяготись, Захар Иванович, всем миром поможем, — задумчиво произнёс Гончаров. — Если что, бумагу с прошением о вспоможении семье убиенного воина Антипа составлю. Гербовую, белую, ту, которая за гривенный, и наместнику потом её подадим. Общество, небось, согласится походатайствовать? Подписи, крестики на ней поставит?

— Так мы все, обозные, подпишемся под этой бумагой! — встрепенулся Морозов. — Да и по эскадронам тоже пробежимся, поспроша́ем. Может, и господа офицеры милость окажут, изволят чего доброго про Антипа сказать? А может, Тимофей, мы рано суетимся? Фадея Ивановича, старшего писаря, позавчера видал, так он мне сказал, что уведомление в Уфимскую губернию по Бабкину отправил. В сельской общине родня без куска хлеба, конечно, не оставит сирот, да и барин, как Антип сказывал, у него добрый. Всё лучше в Рассеи семье жить среди своих, чем тут, на Кавказе. Никогда ведь не знаешь, когда тут новый набег будет и чем это он обернётся.

— Может быть, — проговорил, вставая со своего места, Гончаров. — Хотя кто же его знает, как то уведомление пойдёт и не затеряется ли в какой канцелярии. Поглядим. Ладно, Захар Иванович, пойду я часовых менять. Потом, пожалуй, прилягу, посплю пару часов. Ты этот полог не убирай, я его к костру ближе придвину.

— Ла-адно, ступай. Я, пожалуй, тоже опочивать буду. Завтра день суетной предвидится, начальством велено все бочки с солониной и сухарным запасом проверить и переложить. А то дожди на той неделе хорошие были, кой-чего подмокло, так что для просушки. Ну да это не твоего уже ума всё. Ступай.

Вылазок из крепости и других тревог не было, дежурство прошло спокойно, и, передав посты сменному, дневному караулу, Тимофей пошёл попрощаться с Морозовым. Дядька был сильно занят и, суетясь у штабелей с интендантским имуществом, только помахал ему рукой. Какой-то неизвестный важный господин из нестроевых чинов покрикивал на тыловиков, и те старались показать перед ним своё усердие.

— Новый полковой интендант, что ли? — пробормотал Гончаров и, развернувшись, пошагал в расположение.

— Тимофей Иванович! Господин унтер-офицер! — окликнул его смутно знакомый тыловик. — Вас господин фаншмит просил к нему заглянуть. Беги, говорит, Фимка, к провиантскому магазину, там унтер-офицер Гончаров должен с караула меняться. У него крест на груди серебряный, не ошибёшься, увидишь — зови ко мне. А я Ефим, помощник его. Не припоминаете?

— А-а, точно, вспомнил. Помощник полкового коновала. А то думал, где я тебя видел? На выбраковке коней.

— Всё верно, там, при Василии Прохоровиче в учениках состою, — подтвердил Ефим. — Пойдёмте, Тимофей Иванович, там для вас лошадь приглядели.

— Ого! — воскликнул Гончаров. — Интересно. Неужто всё-таки нашли мне строевую? — И поспешил вслед за провожатым.

Фаншмитом, или по-русски — коновалом, в кавалерии величали обученных ветеринарному искусству нижних чинов. Должность эта была ответственная, окладом, не беря во внимание господ офицеров, уступающая только лишь полковому священнику и оружейному мастеру. Так что смотрел Василий Прохорович на всех, кто был чином ниже прапорщика, свысока.

— Принимай и в бумаге распишись, — важно изрёк он, кивнув на прижатый камнем лист. — Чего так на неё смотришь? Знакомая?

За спиной у коновала стояла рыжей масти кобыла, одно ухо у неё было наполовину срезано, посередине лба белела полоска светлой шерсти, немолодая, что сразу же бросалось в глаза, но и не кляча. А ведь и верно где-то определённо Тимофей её видел.

— Да из твоего же отделения она, — хмыкнул Прохорович. — У этого, у хриплого такого, у немолодого, ещё при выбраковке полгода назад её забрали. Думали, местным под забой отдать, а ты ещё говоришь, что справная она, что послужит ещё.

— Так это Зорька Хребтова Макара! — осенило Тимофея. — Зорька! Зорька! — И он, подойдя, огладил морду лошади.

— Ну вот, теперь точно признал, говорил же я вам. — Фаншмит кивнул стоявшим рядом двум нестроевым. — Аптекарскую фуру возила ваша Зорька. Так-то и правда ведь бодрая. Еле отдал её Матвей Кузьмич. Новых на ремонт ещё нескоро нам из Моздока подгонят, так что забирай. Хребтову своему можешь обратно её отдать, а его жеребца себе забрать. В бумаге, главное, о принятии подпись поставь, а потом в полевой склад за всей сбруей иди.

В расположение взвода Тимофей подъехал уже к обеду верхом. Только спешился, а его уже обступили ребята.

— Вот так Иванович, вот сходил, называется, в караул! — воскликнул Балабанов, принимая повод. — А я думаю, чего это в них зачастил?! А тут вона как — свой антирес!

— По безлошадности ставили, — буркнул тот. — А коли такое желание есть, Елистратка, так я тебя тоже туда определю.

— Не, не, не-е. — Тот замотал головой. — Я при коне. Шучу я, не обижайся, старшо́й.

— Ну точно тебе, Ванька, говорю — Зорька это. — Федот Васильевич толкнул локтем стоявшего рядом Чанова. — Ухо с косым срезом видишь? А слева на крупе рубец? Макар, твоя кобыла?! — крикнул он спешившему к толпе Хребтову.

— Зо-орька! — Подбежавший драгун растолкал всех стоявших и крепко обхватил морду лошади. — Зо-оренька!

— Ну-у, говорил же, Макаркина. — Васильевич кивнул Чанову. — У меня-то глаз намётанный. Как теперь делить их будете, ежели Хребтов свою старушку опять захочет себе взять? — спросил он у Гончарова.

— Да мне-то всё равно. Пусть сам и решает. Отойдём, Макар? Поговорим?

Хребтов оторвался от Зорьки и, вздыхая, пошёл вслед за командиром.

— Я на тебя не давлю, делай свой выбор сам, — проговорил задумчиво Гончаров. — Мне после моей Чайки всё равно уж как-то.

— Полгода уже у меня Гром, — словно бы оправдываясь, произнёс Хребтов. — Объездил его, привык он ко мне, да и я к нему. Попервой всё с Зорькой сравнивал, думал, лучше уж на ней, да потом свыкся. Заберёшь под себя её, Иванович?

— Смотри сам, — пожав плечами, ответил Тимофей. — Заберу.

— Ну, вот и ладно. В готовщиках я сегодня, как бы не пригорело. — И потопал в сторону костра.

— Ну что, Зорька, теперь ты моя, — оглаживая гриву лошади, проговорил Тимофей. — Извини, а вот сухаря у меня нет. Теперь нужно опять всегда при себе его в кармане держать.

— Вчера опять наш фуражирный обоз персы вырезали, — делился новостями стоявший в шеренге Кошелев. — А перед этим ещё и на дальний, что из Тифлиса шёл, нападали. Ладно, хоть там, в охранении, две роты егерей шли и казаки были, отбились кое-как. Но если ханская конница большой силой нам за спину зайдёт — быть беде. Два года назад при прошлой осаде так вот оно как раз и вышло. Последние сухари и горсть дроблёнки ведь мы доедали. Без фуража кони совсем ослабли, так их, павших, по полкам на порцион распределяли. А тут ещё и холод лютый пришёл. Жуть, что, братцы, было!

— Неужто же не озаботится в этот раз начальство? — спросил стоявший рядом Калюкин. — Чай, уж опытное, коли такое случалось? Граф Гудович, он ведь, говорят, старый, заслуженный генерал.

— Он-то, конечно, может, и старый, и опытный, да вот погода ведь не спрашивает, сколько ты лет за собой войска водил, — заметил ветеран. — Середина октября вон миновала. Скоро дожди тут пойдут обложные, а потом ещё и снег перевалы закроет. Вот тогда и поглядим, как осаду строить будем.

— Тихо, разговорчики в строю! — донеслось с левого фланга.

— Начальство, начальство идёт! — пробежало по рядам. К выстроенным эскадронам нарвцев вышел подполковник Подлуцкий.

— По-олк, смирно! — рявкнул майор Кетлер и прошёл строевым к командиру. Выслушав его доклад, тот строго оглядел замершие шеренги подразделений и наконец дал команду стоять вольно.

— Командиры эскадронов, ко мне! — рявкнул он, и четверо офицеров протопали к подполковнику. Представившись и отдав воинское приветствие, минут пять они выслушивали молча наставления.

— Чего-то озадачивает, — прошептал стоявший позади Тимофея Лёнька. — Сам вона какой хмурый, озабоченный. Дело какое-то, что ли, серьёзное намечается?

Наконец закончив, Подлуцкий отпустил на свои места эскадронных командиров, а потом, пройдясь вдоль первой шеренги драгун, не говоря ни слова, удалился.

— Эскадрон, главнокомандующим генерал-фельдмаршалом Гудовичем нам поставлена задача выйти ночным маршем за Аракс и на рассвете атаковать лагерь Хусейн-Кули-хана, — пояснял план действий командования капитан Огнев. — Пока конница неприятеля собрана в одном месте, есть возможность уничтожить её одним ударом, дабы обезопасить пути подвоза сюда от Тифлиса. Вместе с нами пойдут три роты егерей из пятнадцатого полка, казаки и ополченческая конница. День дан на подготовку к выходу, выступаем в путь уже в темноте, чтобы не насторожить возможных соглядатаев. Порядок следования в общей колонне: в авангарде идут первый и второй эскадроны, затем казаки и местная конница под командой князя Орбелиани. Егеря уходят поротно уже сейчас, чтобы не насторожить неприятеля. Идём по знакомой уже нам дороге за Гарничай в сторону Ведисского ущелья. Провиант и фураж приказано везти в саквах на три дня. При себе иметь двойной запас патронов.

Часа через три после полудня основные приготовления были закончены, и готовность к боевому выходу проверяли взводные командиры с унтерами.

— Чемодан слабо приторочен, через пару вёрст он на бок слезет и круп коню набьёт, — ворчал вахмистр, проверяя укладку очередного кавалериста. — Перетяни! — И пошёл вдоль выстроенной линии дальше. — Вторую флягу убрать! — бросил он резко, увидев дополнительную посудину на Лёнькиной Марте. — Даже слушать тебя не собираюсь, Блохин, убрать, и всё! — перебил драгуна с Аннинской медалью на груди. — Не в степь, небось, идём, а к нагорью, где множество речек. Так что не помрёшь там от жажды.

— Есть убрать флягу, — проговорил со вздохом тот и перешёл к левому боку лошади устранять полученное замечание.

— Патронный запас у всех своих проверил? — спросил у шедшего следом Гончарова старший унтер-офицер. — Нужно мне чемоданы и лядунки вскрывать?

— Проверил, Ефим Силович, — подтвердил Тимофей. — И провиант с фуражом, и боевой припас, всё, как и было приказано, заложили. Но воля ваша, конечно, проверяйте.

— Ла-адно, верю, небось, не дурные, — проворчал Сошников. — Пойду дальше, отделение Ступкина глядеть. Вечереет, однако, через часа два будем выступать. Ты людей далеко не отпускай от строя, а то они отбегут, а вдруг команду чуть раньше нам выйти подадут. Будут потом по лагерю бегать, суету наводить.

— Понял, Ефим Силович, тут мы, на месте все будем, — заверил его Тимофей. Вахмистр пошёл дальше, а сам он в который раз уже осмотрел каждую пядь упряжи и вьючного снаряжения. Мимоходом сунул яблоко Зорьке и потеребил ей гриву. Кобыла дружелюбно фыркнула и толкнула его мордой.

— Но-но, не хулигань! — хмыкнул Гончаров. — Ты у нас старушка, вот и веди себя, как полагается, прилично.

Тени на земле всё удлинялись. Вот солнце зацепилось своим нижним краем за дальнюю горную гряду, прошло буквально несколько минут, оно совсем за ней скрылось, и землю сразу же окутала тьма.

— По коням! — разнеслась команда, и драгуны поспешили запрыгнуть в сёдла. — В походную колонну, повзводно, по двое! Первый эскадрон, пошёл! — Послышалось звяканье, всхрапнула лошадь, и раздался цокот сотен копыт.

— Второй эскадрон, за мной! — долетел окрик капитана Огнева.

Перед Тимофеем качнулись спины, и он тронул поводья. Зорька, держась на корпус от впередиидущего жеребца Копорского, пошла размеренным шагом.

Двигались с небольшими остановками всю ночь. Пару раз переходили через ручьи, миновали небольшую речушку и уже под утро достигли скрытно стоявших егерей. Пока начальство решало, как строить бой, эскадроны получили передышку.

— Вы, главное, ребята, вперёд не лезьте, — поучал молодых Чанов. — Тебя это, Колька, особливо касается, уж больно суетной ты у нас. А в ночном бою такое особенно опасно, это ведь тебе не днём воевать, когда всё видать. Мы ура кричим, и вы кричите, мы сабелькой машем, и вы, стало быть, тоже.

— Правильно, будете отделение сзади прикрывать, — согласился с Чановым Тимофей. — Глядите, чтобы бородатые нам за спину не зашли. И палить из ружей и пистолей не спешите, в своих можете попасть. Сабля в ночном бою — лучшее оружие для вас.

Небо с восточной стороны начало светлеть, и, разделив сводный отряд на три части, подполковник Подлуцкий дал команду выдвигаться к ханскому лагерю.

Первый и второй эскадроны драгун шли следом за егерской ротой. Нужно было пройти неширокую речку вброд и потом следовать вглубь долины. Впереди уже виднелись огни ночных костров.

— Спугнём ханцев, — цедил сквозь зубы Копорский. — Тут у брода самое место для их ночного пикета. Стрельнут, пять минут — и все на ноги в лагере поднимутся, прыг на коней, и попробуй их потом догони.

Удивительно, но на броде никого из неприятельских воинов не было! Может, и был тут ранее пост, но к утру снялся. Пресловутая восточная беспечность сыграла здесь русским на руку.

Ведший отряд майор Кетлер подождал, пока переправится последний всадник, и махнул рукой. Рассыпая роту в цепь, капитан егерей повёл своих стрелков лёгким бегом в сторону мерцавших костров.

— Ждём! Ждём! — осаживая жеребца, бросил майор. — С боков ещё два наших отряда заходит. Одновременно всем нужно ударить.

В сером рассветном сумраке начали проступать вытянутые линии кавалерии. Кони переступали, фыркали, слышался звон упряжного железа и негромкий говор. Вдруг впереди, там, где был ханский лагерь и куда убежали егерские цепи, хлопнул выстрел. За ним ещё один, и вот ударила целая россыпь.

— Трубач, «Наступной марш»! — скомандовал Кетлер, и над долиной, вплетаясь в звуки близкого стрелкового боя, разлетелся понятный каждому кавалеристу сигнал. — Сабли долой! — рявкнул майор. — Дирекция прямо, в две линии, аллюр рысью! Атака!

— Атака! Атака! Атака! — выдували медь полковые и эскадронные трубачи.

Подстегнув Зорьку, нёсся в первой линии и Тимофей.

— Вперёд, старушка! Вперёд! — дал он шенкелей кобыле. — Ура-а! — его голос слился с сотнями других, что грянули атакующий клич. В сером сумраке, впереди, проступила линия человеческих фигур. Егеря отскакивали в стороны, сбегались в кучки, чтобы не быть растоптанными конями. Зорька чуть было не сбила грудью одного стрелка, отвернула от второго, и вот он уже, муравейник неприятельского лагеря. — Ух-х! — с резким выдохом Тимофей рубанул бежавшего прочь человека в халате. — На! — Клинок просёк спину второму. На него вывернул оседлавший коня неприятельский всадник, и он еле успел отбить удар его сабли, направленный в голову. Враг проскочил ко второй линии, а Тимофей направил коня в проход между обозными повозками. Вслед за ним сюда же залетело всё его отделение.

— Эх! Эх! Эх! — мелькали в воздухе клинки. Около большого шатра с повисшими в безветрие знамёнами кучковалась приличная толпа. Около сотни верхом на конях, примерно столько же тут было и пеших. На них-то и вынесло Тимофея с проскочившими обоз драгунами. Думать было некогда, остановишься — налетят и одним махом порубят, и он бросил Зорьку в карьер.

— Ура-а! — Порядка двадцати кавалеристов влетели с рёвом в эту кучу.

— На! На! На! — Гончаров с остервенением сёк саблей. Ставить удар, фехтовать? Какой там! Перед глазами мелькали кони, люди, пешие, верхом, в чужой одежде, и он крутился в седле как уж, стараясь нанести как можно больше ударов, пока его самого не срубили.

— Ура-а! — звон и вопли перебил атакующий крик. Людей в чужой одежде стало мало, и вокруг уже мелькали одни драгунские мундиры.

— Гончаров, шатёр проверь! — крикнул, осаживая рядом коня, Огнев. — Бери своих и охраняй его, чтобы не разграбили!

— Слушаюсь, вашбродь! — сказал Тимофей, спешиваясь. — Первое отделение, ко мне! Оцепить шатёр!

Сам он выхватил пистоль из кобуры и рубанул входной полог. В образовавшуюся щель высунулся ствол ружья, и он еле успел присесть.

— Бам! — громыхнуло, и пуля свистнула над головой. Выстрел в ответ, с колена, и он выхватил новый пистоль. Из-за спины ударило несколько ружей, с десяток человек стреляли прямо из сёдел. Трое — Чанов, Блохин и Калюкин — бросились вслед за командиром.

Откинув клинком разрубленный наискось полог, Тимофей заскочил внутрь. Бьётся в агонии рядом со входом умирающий. Рядом лежит, зажимая разряженное ружьё, ещё один воин. Прямо посредине шатра с кожаным мешком в руках встал на колени чистенький в белом халате и чалме третий ханец. Он с ужасом, бормоча что-то про себя, взирал на подходившего к нему с окровавленной саблей русского. «Алла!» И бросив мешок на ковёр, закатил глаза.

— Не трогаем! — рявкнул Тимофей. — Блохин, Чанов, проверьте всё там! — И указал на горку подушек клинком.

Умирающий затих, а ханец в белом всё что-то бормотал. Тимофей отпихнул ногой в сторону от него кожаный мешок и огляделся. Просторный и богатый шатёр принадлежал, как видно, самому хану. Да и бунчуки со знамёнами, вбитые древками в землю, явно на это указывали. Тогда кто же этот в чалме?

— Чисто, нет никого! — донеслось от проверявших рухлядь драгун.

— На портянки себе возьму! — крикнул Чанов, сворачивая яркое покрывало. — Вроде и шерсть, а тонкой работы, как раз для зимних портянок. Ноги ни преть, ни мёрзнуть в таких не будут. Вам тоже дам, ребята.

— Может, глянем, что в мешке? — предложил Блохин. — Вдруг там казна?

— Стой, Лёнька, — нахмурившись, произнёс Тимофей. — Не греши с этим. Пусть начальство само смотрит, что там внутри. Тут такое дело, могут и не посмотреть, что у тебя Анна на груди, по всей строгости спросят. Оружие лучше глянь для трофея или вон, как Ванька, красивую тряпку.

— Да я просто, — покраснев, пробормотал Блохин. — Если что, так-то не для себя, а для общества.

— И со всего общества могут спросить, — бросил Тимофей. — Да и на казну это не похоже. Когда отпихивал, почуял, не больно-то уж и тяжёлый мешок, как будто бумагой набитый.

— А ну тогда чего, тогда конечно, — согласился друг и нагнулся, чтобы снять пояс с убитого.

Стрельба и крики за стенками шатра стали тише, послышался конский топот и, сорвав висевший на лоскуте полог, внутрь зашёл Подлуцкий со штабными.

— Господин подполковник, младший унтер-офицер Гончаров! — Тимофей вскинул ладонь к каске. — Шатёр взят с боем вторым эскадроном капитана Огнева. Оставлены на его охране! — И отшагнул в сторону.

Подполковник глянул мельком на докладывавшего унтера, на двух застывших рядом по стойке смирно драгун и уже более пристально обвёл взглядом сам шатёр и сидевшего на коленях ханца.

— Кто таков?! — бросил он резко.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! — рявкнул Тимофей. — В бой с нами не вступал, так и сидел всё время на коврике. В руках вон тот кожаный мешок держал. Убрали его в сторону, чтобы он ничего с содержимым не сотворил.

— Синюхин, Матвеев, проверьте!

Командирский денщик со штабным писарем выскочили из-за его спины и, подняв кожаный мешок, развязали на нём тесьму.

— Вашвысокоблагородие, бумаги! — крикнул, заглянув внутрь, Фадей Иванович. — Полный мешок бумаг. Не по-нашему все писаны.

— Само собой, — ухмыльнулся Подлуцкий. — Похоже, ханская канцелярия. Вон и столик маленький в углу с чернильницей, прямо как у тебя, Фадейка. Рукава, ладони этого гляньте!

Денщик подбежал к всё ещё стоявшему на коленях ханцу и задрал его руки вверх. На отворотах белого халата были видны следы от чернил.

— Я же говорил, канцелярия, — фыркнул подполковник. — Похоже, сотоварищ это твой, Фадей. Небось, тоже из старших писарей. Или как там они у них, у этих татар, называются? Смотри-ка, а это очень удачно получилось, такие бумаги, они ведь гораздо ценней всех захваченных знамён будут. Порадуем командующего. Вот и поглядим, с кем это Хусейн-хан переписку вёл. Младший унтер-офицер! — Он повернул голову к Гончарову. — Этому, который в халате, руки связать и вместе с мешком, со всеми бунчуками и знамёнами доставить к генерал-фельдмаршалу. Никого к пленному не подпускать, и чтобы ни один волос с него по пути не слетел! Всё ясно?!

— Так точно, ваше высокоблагородие! — рявкнул Гончаров. — Будет исполнено. Чанов, Блохин, в конвой! Герасимов, Калюкин, ко мне! Взять мешок под охрану!

Первые двое встали подле ханца с обнажёнными саблями, а забежавшие с улицы подхватили на руки кожаный мешок.

— Вот так, правильно. — Подполковник подкрутил ус и, ещё раз обведя взглядом шатёр, вышел наружу. — Казаки в преследование ушли?! — донёсся его голос снаружи. — Я им пограблю! Пограблю! Под суд всех старшин отдам, если через пять минут вслед за эскадронами вдогон за персами не уйдут! Егерям взять обозное имущество лагеря под охрану, всей коннице вести преследование неприятеля до следующей ночи. Корней Ильич, начинайте опись захваченного!

Полагая, что разгром конницы Хусейн-Кули-хана сделает защитников Эривани более сговорчивыми, Гудович вторично послал в крепость требование о сдаче, пообещав коменданту утвердить его ханом со всеми полагающимися этому титулу правами и почестями. Но эти обольщения не дали того эффекта, какие ожидал фельдмаршал. Комендант Эривани отвечал графу Гудовичу: «…если поступок такой может быть похвальным, то и я имею от великого моего государя волю на то, что если вы согласитесь служить персидскому государю, то во взаимность получите ханство Эриванское, Тавризское и ещё много чего…»

В это самое время были получены сведения, что со стороны Персии к отошедшей за Аракс и недобитой коннице Хусейн-Кули-хана подошёл большой отряд Фарадж-Улах-хана, и, резко усилившись, эриванский правитель вновь начал угрожать растянутым коммуникациям русских.

— Казаки с конным ополчением виноваты, — ворчали в строю драгуны. — Если бы они грабежом не занялись, то посекли бы всех татар. А так вон больше половины их ускользнуло.

— Командиры у смежников бестолковые, — вторили им господа офицеры. — Пока мы через реку переходили и для атаки на берегу строились, у них море времени было, чтобы ханский лагерь обойти. Нет ведь, и тут они умудрились заплутать. Потому и выскользнул, избежал полного разгрома Хусейн-хан.

Русскому главнокомандующему, дабы не допустить выхода неприятеля к блокадным линиям и коммуникациям, пришлось выделить из основного войска батальон Кавказского гренадерского полка, несколько рот из девятого и пятнадцатого егерских полков и большую часть своей конницы. Эти силы было решено выставить дальним заслоном на реке Гарничай под общей командой генерал-майора Портнягина.

— Снова снимаемся, братцы, — пробежало по шеренгам. — Слышали, что их превосходительство сказали? Приказано теперь к селению Шады идти.

— Ох, неладно это, — сетовал Кошелев. — И тут, конечно, несладко, да вроде как уже обжились, а теперь опять вот на новом месте быт строить. Это в ноябре-то. Ох и неладно.

— Не каркай, старый. — Чанов толкнул его локтем. — Слыхал, Гудович повелел войска к штурму готовить. Если ханские крепость через пару недель не сдадут, велено всеми силами на приступ идти. Говорят, ядер изрядно с порохом навезли, большие пушки подтянули, теперь есть чем стены пробить. Не как при покойном князе Цицианове, когда полевые по три раза в день только лишь стреляли.

Сборы были недолги, всё артельное имущество эскадрона поместили в одноосную повозку, оставив при себе только лишь фураж с провиантом и запас патронов. Под накрапывавшим дождиком полк пошёл растянутой походной колонной на юго-восток. Скоро шинель намокла и перестала спасать от холода.

— Подтяни-ись! — слышалось время от времени. — Сократить дистанцию между взводами!

— Обоза не видать и третьего эскадрона, — привстав на стременах, проговорил озабоченно Копорский. — Сейчас опять стоянку объявят.

И точно, перед разлившимся и вышедшим из берегов ручьём Подлуцкий приказал остановить авангард, а в хвост колонны поскакал майор Кетлер со штабными офицерами.

Вспенивая воду, мимо протопали две роты егерей. Перейдя на противоположный берег, командиры дали стрелкам десять минут на оправку, солдаты выливали воду из сапог, отжимали портянки и, присев в кружок, перекусывали сухарями.

— Станови-ись! В колонну! В колонну! — послышалось вскоре, и, разобравшись в строю, они опять пошагали по грязной дороге. Наконец послышался топот и скрип тележных осей, вторая половина полка подошла к переправе вместе с обозом.

— Колесо на интендантской слетело, — пояснил унтер из четвёртого эскадрона. — Ладно хоть, не в горном ущелье это случилось, там бы уж точно вниз громыхнулись. А так повозку перевернуло, лошади постромки оборвали и по дороге галопом припустились. Пока это их поймали, пока обозным в ухо дали, пока всё поправили и переложили сызнова, вот время-то и прошло изрядно. А их высокоблагородие подскакали и давай браниться. Ох и кричали же они, палок грозились тем дуракам криворуким дать.

После небольшой передышки Подлуцкий дал команду продолжить движение. Кони осторожно ступали по воде, перевозя всадников через разлившийся ручей. Большой глубины тут сейчас не было, но скорость течения была приличная.

— А вот по весне этот ручеёк, похоже, просто так не перейдёшь. — Чанов кивнул на подмытые берега. — Помните, месяц назад на фуражировку тут проходили? Так едва ли конское копыто вода закрывала. А сейчас чего? Ещё недельку дожди пойдут — и только лишь канат натягивать между берегами. Без него и не сунешься на стремнину.

Места новой дислокации достигли через два дня пути, и уже пятого ноября полк был распределён в двух близко стоящих друг от друга селениях. Второму эскадрону выделили два дома и все стоящие вокруг них постройки под квартирование. Господа офицеры потеснили хозяев, ну а нижние чины хозяйскую скотину. Взвод Копорского располагался в приличном сарае. Первоначально было, конечно, тесно, но служба у драгун была сменная, а самое главное, над головой теперь была крыша. Так что приноровились, и было даже уютно от осознания того, что снаружи льёт, а ты тут лежишь на душистом сене и в выездной дозор тебе только лишь утром.

Звуки трубы выдернули Гончарова из сна, оттуда, где была залитая солнцем мамина кухня, стол, ваза с яблоками, тарелка с политыми сметаной пельменями и настоящей железной вилкой. «Господи, я целую вечность пельмени уже не ел», — промелькнуло в голове. В носу до сих пор стоял их запах, и Тимофей даже прикрыл глаза, стараясь досмотреть, дочувствовать уже ускользающее видение.

— Четвёртый взвод, вам чего, особое приглашение нужно?! — рявкнул, открыв дверь сарая, Сошников. — Быстро на построение! У вас ещё кони не обихожены, а вам к дальнему дозору готовиться! Быстрее, быстрее, я сказал! А ну шевелись, коря-яги!

Внутренности коровника немного осветились, и ко входу потянулись с ружьями в руках и драгуны. Тимофей ступил на поперечину лестницы и, держа в одной рукой мушкет, полез вниз.

— Айда, спускайтесь, братцы! — проговорил он, смахивая с волос паутину. — Нужно ещё оправиться успеть, а то мы как бродяги-погорельцы тут.

Полуэскадрон вот уже четвёртый час шёл размеренным шагом по извилистому Нахичеванскому тракту. Драгуны нет-нет да и поглядывали на Кравцова, ожидая команду к привалу. Время было задать овса коням, напоить их, да и самим не мешало бы перекусить. Но штабс-капитан вёл отряд дальше.

— Ещё вёрст пять ходу, а там у речки встанем, — озвучил он своё решение взводным офицерам. — Потом ещё небольшой переход и на ночь в ауле, в том, где егерская рота стоит, заночуем. А уж завтра с утра этим же путём и обратно пойдём.

До речки, бегущей в низине, оставалось совсем немного, и до ушей взошедших на холм драгун вдруг долетели отзвуки ружейной пальбы.

— Недалече стреляют, — проговорил, вслушиваясь, Зимин. — Похоже, как раз у брода. Кто же это?

— Вот сейчас и узнаем, — процедил сквозь зубы Кравцов. — На нашем объездном участке, господа, идёт бой, и уклониться от него нам никак нельзя. Пётр Сергеевич, — обратился он к Копорскому. — Бери своих фланкёров и трубача, скачите вперёд авангардом, а мы следом за вами. Если силы неравные и у неприятеля огромный отряд, сигнал для ретирады дадите и будете на прикрытии.

— Слушаюсь. — Поручик козырнул. — Четвёртый взвод, ружья из бушматов долой! За мной, рысью!

Три десятка всадников отделились от основного отряда и понеслись по дороге.

«Казачий разъезд с персами схлестнулся, колонна егерей место дислокации меняет или это фуражирский обоз грабят? — мелькали мысли в голове у Тимофея. — Скоро увидим, в любом случае впереди кипит бой, и одна из сторон там наша». Он дал шенкелей Зорьке и вслед за Копорским выскочил на прямой участок дороги.

— Всё-таки фуражиры!

Около речки, составив повозки в некое подобие круга, от крутившихся вокруг на конях и спешенных всадников отбивался небольшой русский отряд. Сейчас бой шёл уже внутри импровизированных укреплений. Среди повозок мелькали фигуры, громыхали выстрелы, и до драгун долетали приглушённые расстоянием вопли.

— Побьют наших, вашблагородие! — выкрикнул, волнуясь, Тимофей. — Уже внутри бой идёт! Всем бо́шки сейчас порубят, гады!

Сознание выхватило из памяти картину нападения месячной давности. Бьющаяся в конвульсиях Чайка, толпа орущих бородачей, крики, выстрелы и катящаяся на обочину голова Антипа, разбрызгивающая кровь.

— Бей их, ребята! — рявкнул он, не дожидаясь команды, и дал Зорьке шенкелей.

— Взвод, вперёд, в атаку! — скомандовал уже за его спиной Копорский.

Ружьё в конной сечи было бесполезно, и, сунув его в бушмат Гончаров выхватил из ножен саблю.

— Ура-а! — Три десятка всадников обрушились на не ожидавшего нападения врага. Первого бородатого воина Тимофей срубил с ходу, сзади. Сабля ещё не успела просечь ему хребет, а он уже, вырвав её, ударил боковым хлёстом второго. Опытная Зорька каким-то образом умудрилась отскочить, и остриё копья третьего прошло впритирку у самого бока. Резкий взмах, удар — и в руках у ханца остался лишь обрубок древка. Ещё один удар — и он валится с лошади с рассечённой головой.

— Подмогу! Подмогу! Прошу подмогу! — выдувал сигнал трубач, а три десятка фланкёров рубились с опешившими от неожиданности ханскими конными. Находящиеся внутри укреплений из выставленных повозок солдаты ободрились и с воинственным криком ринулись в атаку на спешенных всадников. Вражеский сотник дал команду, и вслед за ним понеслись прочь все те, кто был на конях. Спешенных же продолжали рубить саблями драгуны, колоть штыками и бить прикладами, оглоблями солдаты и нестроевые обозники.

Утомлённая долгим переходом и яростной сшибкой Зорька проскакала пару сотен саженей вдогон за ханцами и перешла на шаг. Тимофей выхватил из бушмата мушкет и выстрелил в уносящихся прочь. Мимо! Для гладкого ствола тут было слишком далеко. Он спрыгнул на землю и стоя оглаживал кобыле морду и гриву.

— Молодец, Зоренька! Умница ты моя! — бубнил он ей на ухо. — Как же ты меня выручила. С меня угощение, как только в аул приедем.

Зорька, словно понимая, мотнула мордой и громко фыркнула, из пасти её вылетали хлопья пены, мокрые от пота бока тряслись и ходили ходуном.

— Устала, совсем умоталась, моя старушка, — нежно проговорил Гончаров. — Пошли, нельзя тебе стоять, походим немного. — И, взяв за уздечку, повёл её неспешным шагом к повозкам.

Здесь уже царила рабочая суета, солдаты оттаскивали и складывали в ряд павших, отдельно своих, отдельно ханских. Ставили на колёса перевёрнутую арбу. Отстёгивали, освобождали из упряжи убитых лошадей. Драгуны спешились и тоже внесли свою лепту во всю эту суету.

— Тимка, Тимоха, ты?! — крикнул сидевший на земле солдат с окровавленной головой. Товарищ делал ему перевязку, и он, оттолкнув его, встал на ноги. — Ну-у, ты чего, не узнал, что ли?!

— Ванька! Бородавкин! — воскликнул, расширив глаза, Гончаров. — Вот дела! Вот так встреча!

Земляки обнялись, а Бородавкин всё причитал, сжимая плечи Тимофея:

— А я ведь, ещё когда с этими бился, мельком тебя увида́л, да думал, что почудилось! Ну откуда же тут Тимохе-то взяться?! Он же драгун, он с полком у Эривани сейчас стоит! А мне тут саблей по башке бам! И в глазах потемнело.

— Ваня, Ванёк, дай я получше замотаю. — Товарищ пехотинец похлопал его по плечу. — Ну ты юшкой своей весь мундир драгуну заляпал. Тебя шатает вон!

— Да обожди ты, Егор, сейчас я, земляк ведь! — отмахивался тот.

К ним подбежал Блохин и тоже обнял раненого.

— Бра-атцы! — улыбаясь, протянул счастливый Бородавкин. — Как я рад вас видеть.

Мушкетёра повело вбок, и драгуны подхватили его под руки.

— Ну я же говорил, что нужно рану перевязать, — бубнил Егор. — Из него крови жуть сколько вышло. А ещё, видать, и башку хорошо тряхануло. Ладно хоть, кость не пробило. Сиди, не дёргайся теперь, дурила! — И начал мотать холщовый самодельный бинт.

Пару часов простоял полуэскадрон у реки. Уцелевший поручик из охраны фуражиров не рискнул продолжать путь с наполовину выбитым отрядом и решил вернуться к аулу вместе с драгунами.

— По коням! — разнеслась команда, и кавалеристы поспешили вскочить в сёдла. — Фланкёры первого эскадрона идут передовым дозором, второго — позади колонны в охранении!

— Взвод, принять вправо! — крикнул Копорский, и мимо потянулись повозки обоза. — Гончаров, а ну-ка подъедь ко мне поближе.

Тон командира не предвещал ничего хорошего, и Тимофей, вздохнув, тронул поводья. Зорька пристроилась рядом с командирским жеребцом и мирно стояла, мотая мордой, а её хозяин все десять минут, пока мимо проходила колонна, выслушивал нотации от поручика…

— И в следующий раз не посмотрю на всё, что у нас с тобой было, и что ты герой с крестом, получишь по полной! Отправлю вон из фланкёров в охрану полкового обоза, командуй там этими обормотами себе на здоровье! А в моём взводе я командир! Понятно?!

— Так точно, ваше благородие! — Гончаров вскинул ладонь к козырьку каски. — Виноват, не удержался, погорячился!

— Не удержался он, погорячился! — продолжал ворчать взводный. — А если бы там ещё на прикрытии ханская сотня стояла, а ты, не разглядев всё как следует, с ходу взвод в атаку бросил?! Посекли бы и нас, и другие взводы, что потом на выручку бросились. Думать нужно всегда прежде, Тимофей, а не горячиться! Да и какое ко мне уважение у драгун будет, если какой-то унтер офицером пренебрегает?

— Ва-аше благородие, Пё-ётр Сергеевич, ну что вы такое говорите? — протянул, краснея, Гончаров. — Ну я же вас так уважаю, так уважаю! Виноват, простите великодушно дурака! Обещаю, более такого впредь никогда не повторится.

— Ну ладно, дело молодое, — сменил тон командир. — А так-то лихо ты взвод в атаку бросил. Я ещё и рот открыть не успел, а тут: «Бей их, ребята!» И главное, все как один за тобой ринулись! Я уж потом для приличия команду дал. Мы тут переговорили с егерским поручиком, интересные новости он нам поведал. Якобы генерал Небольсин со своим отрядом разбил Аббас-Мирзу и занял Нахичевань. Теперь осталось только лишь Эривань приступом взять, и тогда тут можно на зимние квартиры вставать, и не придётся даже по заснеженным перевалам обратно в Тифлис идти. Ну да это начальству, конечно, уже решать, а нам пока до аула добраться да дозорный выезд завершить.

Прогромыхала по дорожным ухабам последняя повозка, процокали копыта основного отряда и, отпустив обоз на пару сотен саженей, Копорский дал команду к движению. Три десятка драгун с ружьями в руках пошли в замыкающем охранении.

Исполняя предписание главнокомандующего, генерал-майор Небольсин выступил из Карабаха в начале октября в сторону Нахичевани. Под его началом был отряд в три тысячи человек при девяти орудиях. Позднее время года, проливные осенние дожди и уже заваленные снегом горные перевалы — всё это настолько затрудняло движение, что авангард под началом Лисаневича, состоящий из одного егерского батальона и казачьего полка, достиг границ Нахичеванского ханства у селения Карабаба только лишь двадцать седьмого октября. Этому слабому авангарду пришлось здесь выдержать нападение целой армии Аббас-Мирзы, у которого было десять тысяч конницы, более трёх тысяч пехоты, двенадцать орудий и шестьдесят фальконетов. Но в русских рядах были Лисаневич, Котляревский и герои-егеря уже почившего к этому времени Карягина. Участь боя была предрешена. Аббас-Мирза, желая отрезать авангард от основных сил Небольсина, повёл конницу в обход обоих его флангов. Этим неудачным манёвром не преминул воспользоваться не боящийся принимать самостоятельные решения Лисаневич. Видя ослабленный центр противника и ожидая подхода с минуты на минуту главных сил, он сам перешёл в наступление и стремительно атаковал наиболее слабый, центральный участок боевого расположения персов. Последние оказались между двух огней. С одной стороны их громил в центре Лисаневич, на левом фланге — Котляревский, а к правому уже подходила колонна Небольсина. Полчища персов охватила паника! Бросая оружие, обоз и орудия, они ринулись в сторону Нахичевани. Небольсин повёл энергичное преследование и первого ноября при содействии хана Ших-Али-бека занял Нахичевань без боя, где и остановился, принявшись за обеспечение своего отряда необходимыми припасами и восстановление порядка в области.

Первая часть программы Гудовича была исполнена — Нахичеванское ханство занято. Главнокомандующий поручил Небольсину объявить его жителям, что не только сам город, но и всё ханство отныне поступает на вечные времена в подданство российского императора, и просил старшин, духовенство и весь народ, как новых подданных и соотечественников, безбоязненно и с полной уверенностью в своей безопасности возвратиться в свои жилища, сохранить верность России и прервать всякие сношения с неприятелем.

Между тем на главном театре военных действий у крепости Эривань, где и должна была решиться участь всей кампании, дела шли без особого успеха. Хотя осаждающие и отвели от крепости воду со стороны Темир-Булака, но в городе были колодцы, да и полную блокаду берега Занга ночью обеспечить было невозможно. Провианта же у осаждающих было в достатке, и они заявляли, крича егерям, что русские могут стоять три года под стенами и голодать, пока они начнут затягивать пояса.

Русская артиллерия вела непрерывный огонь по стенам и в итоге, как бы враг ни поправлял их, разрушив две башни, проделала большую брешь.

«…Но за всем тем, — как доносил Гудович государю… — гарнизон крепости, надеясь на свои укрепления, до сих пор не сдаётся, ибо крепость Эриванская чрезвычайно укреплена, имея гласис[1] и затем две стены, снабжённые артиллерией…»

Взятие Нахичевани, уход за Аракс разбитого Хусейн-Кули-хана, бессилие французского агента Лежара, приезжавшего по поручению персидского правительства в русский лагерь с целью склонить фельдмаршала к большей уступчивости, — всё это дало повод Гудовичу снова потребовать у коменданта сдачи крепости. Но Гассан-хан и на этот раз дал отказ, ответив Гудовичу письмом следующего содержания: «…мы готовы даже вне крепости, в чистом поле действовать против вас, ибо внутри крепости защищаться и действовать против вас не составляет большой важности. Всякий может обороняться внутри крепости и быть свидетелем того же последствия, которое постигло вас при осаде Ахалкалак». При этом ханский посланник, привёзший это письмо, заверил графа, что гарнизон скорее ляжет весь на месте, чем сложит оружие. «Весь гарнизон, — говорил он, — состоит из отборных стрелков, взятых из отдалённых внутренних провинций, где остались их жёны и дети под присмотром как заложники. Для них лучше умереть одним, чем подвергать тому же и свои семейства, которых погибель неизбежна, если осаждённые не будут защищать крепость».

Положение русского войска под Эриванью начало принимать угрожающий характер. Рассчитывать на добровольную сдачу крепости уже не приходилось, но и продолжать осаду далее становилось невозможно ввиду позднего времени года. Плохо снабжаемые войска уже несли большие тяготы от рано начавшихся в этом году холодов. В горах выпал глубокий снег, который завалил ущелья и прервал сообщение с Грузией. Оставалось только лишь одно средство с честью покончить с затянувшейся кампанией — это штурмовать Эривань. Всё повторялось в точности, как и при князе Цицианове три года назад. К огромному сожалению, ошибки неудачной осады 1805 года графом Гудовичем в этот раз учтены не были. Русские войска опять были оторваны от баз снабжения, накопленных же припасов было мало.

— Приказано скорым маршем прибыть к крепости, — выслушал вместе с другими стоявшими командирами Огнева Тимофей. — В заслоне у Аракса остаётся полк казаков, третий и четвёртый наши эскадроны и батальон егерей. Выходим через два часа без обозов. При себе иметь во вьюках запас провианта и фуража на три дня.

— Неспроста такая спешка, — задумчиво проговорил Кошелев, крепя сакву с овсом. — Значит, серьёзное дело под Эриванью намечается, если всех, сколько только можно, так скоро собирают. Похоже, братцы, приступу быть.

— Эх, а я-то уж думал, что хоть в этом году не придётся более на стены лезть, — вздохнул Блохин. — Думал, не наберётся смелости эриванский комендант нашему графу перечить. Конницу ханскую мы разбили, персов за Нахичевань отогнали. Неоткуда более подмоги ему ждать. А вот же смотри какой упорный.

— Хватит болтать, лучше помоги чемодан приторочить, — буркнул Тимофей. — Я его ремнями посильнее к седлу притяну, а ты держи.

Наконец всё было уложено, наскоро пообедав, оставив котлы и всё лишнее, эскадроны начали выстраиваться в колонну.

— Ну чего вот с собой этой рухляди набрали?! Сказано было вам всё тут при обозе оставить, — ворчал, проходя мимо, вахмистр. — Нет ведь, неслухи. Вы бы ещё подушками, как князья, обложились!

— Ефим Силович, так холодно же, дождь на снег переходит, как раз под такое ненастье одёжка! — крикнул Чанов, похлопывая по туго свёрнутой бурке. — У Васильевича вообще кости не распрямишь на морозе, ему только и ходить по такой погоде в мехах.

— Пусть в нестроевые переходит. Тьфу ты, как татары вы в этих своих бурках, — сказал он и сплюнул. — Увижу кого в строю в горской одёже — штрафные сразу получите.

— Не в духе Силович. — Герасим кивнул ему вслед. — В первом взводе на Марка кудрявого, на приятеля твоего, Иванович, наорал. Замечание сделал, а тот ему поперёк что-то. Ох, он и давай тогда зевать, и по матушке, и так и эдак! Дрын взял и за ним, а тот прочь тикать.

— А он малый котёл к седельному чемодану приторочил, — хохотнув, произнёс Калюкин. — А ведь сказано было ничего лишнего с собой не брать и всё в обозе оставить. Не догнал он Марка, вернулся к коню и все вьюки с него вместе с тем котлом посрывал.

— Чё вы ржёте?! Я бы тоже, если б спрятать мог, такой же с собой увёз. — Артельный старшина неодобрительно покачал головой. — Это пока ещё наш обоз к Эривани подтянется, а нам всё это время на сухомятке там жить.

— Да ладно, Васильевич, чего уж там, крепость возьмём — там этих котлов ханских видимо-невидимо, — заявил Еланкин. — Вон с егерями в карауле был, так рассказывали они, что, когда в стрелковой цепи под крепостью стояли, татары баранину в огромных котлах наверху варили, а кости со стен вниз скидывали. Прямо ведь на стенах костры жгли, представляете! И смех и грех, мы их в осаде столько времени держим, а у них порцион намного лучше нашего.

— Ты сначала возьми её, эту крепость, балаболка, — проворчал Кошелев. — Да уцелей ещё при штурме. Баранина! — И покачав головой, пошёл в очередной раз проверить ремни вьюков.

— По коням! Первый эскадрон в походную колонну! Второй эскадрон, в колонну по двое! — послышались команды офицеров. — Взвод, разобрались в строю! Сдали чуть назад, передним места не хватает!

После привычной сутолоки наконец всё устроилось, и два эскадрона нарвцев под командой майора Кетлера пошли по Эриванскому тракту на северо-запад. Впереди, в шести десятках вёрст, их ждала грозная крепость Эривань.

— Бум! Бум! Бум! — били по стенам тяжёлые осадные пушки. Только лишь на самое короткое время канонада замолкала, и становилась слышна ружейная стрелкотня. Повелением русского главнокомандующего выставленным в сооружённых укреплениях егерям было приказано вести огонь беспрерывно, не жалея боевого припаса. По всей осадной линии шло шевеление, рабочие команды готовили проходы в фортах и земляных ретраншементах, складировались огромные связки прутьев, корзины, брёвна и плетёные щиты, чтобы заполнить ими рвы. Солдаты стучали топорами, сколачивая из жердей длинные лестницы.

— Долго не засидимся тут, скоро на стены! — довёл до своих услышанное от командира эскадрона Тимофей. — Велено всю верхнюю одежду в лагере оставить, чтобы не стесняла, с собой только лишь запас патронов в лядунках иметь. Нужно будет налегке, братцы, через рвы перемахнуть, а потом по лестницам шустро карабкаться. Крепость возьмём — и забота, как обустроиться, сама собой отпадёт.

— Оно, может, и так, но какое-то подобие шатра всё равно нам не помешает. — Кошелев недоверчиво покачал головой. — Парусины вот жаль мало захватили, на землю придётся теперь солому и попоны стелить.

— Ладно, Васильевич, как знаешь, обустраивайтесь, — кивнув, согласился с ветераном Гончаров. — Хоть от ветра и дождя укрытие будет. Пока это мы обоз свой дождёмся. Ладно, пойду я до соседей, что ли, схожу, там в девятом егерском Тельцов Ванька в фельдфебели выбился. Помните, в Вороньем гнезде, будучи отделенным командиром, нас менял? Глядишь, хоть котёл на время у него выпрошу.

— Котёл — это хорошо, — забив кол, проговорил, выдыхая, Чанов. — Три дня только на одних сухарях, смотреть на них уже не хочу.

— Это да-а, горяченького бы сейчас, — вздохнул, натягивая на распорку конец полога, Ярыгин. — Вяжи, Колька! Ещё, ещё, давай ещё один узел ставь.

Тимофей шёл, стараясь выбрать дорогу посуше.

— Посторонись! — Мимо, разбрызгивая лужи, проскакал казачий конвой. За ним ехали на заляпанных грязью конях с десяток штабных, среди них выделялся статью важный пожилой господин с султаном мокрых перьев на шляпе.

— Гудо-ович! — Отскочивший на обочину пожилой пехотинец кивнул ему вслед. — Третий день со свитой вдоль крепости беспрестанно ездит, всё глядит на неё в свою трубу. Видать, места́ для штурмовых колонн определяет.

Вот и ряды серых парусиновых палаток егерей. Стрелки возились около них, занимаясь своим нехитрым солдатским делом.

— Братцы, а Ивана Потаповича не подскажете, где найти? — крикнул Гончаров.

— Да вон, только что штрафников к уборной яме повёл. — Один из егерей, махнув рукой, показал в сторону дальних кустов. — Ежели поспешишь, так нагонишь, смотри, долго они там точно стоять не будут.

— Понял, благодарствую, — сказал, кивнув, драгун и, нырнув в проход между палатками, пошёл в указанном направлении.

Скопление большого количества людей долгое время и в одном месте подразумевало соблюдение определённых санитарных норм. За этим следили строго, ибо не так страшны были пули неприятеля, как зараза, косившая зачастую целые армии. Вот и в деле, прошу прощения, «справления естественных надобностей» был строгий и неусыпный контроль. Попробуй ты «сходи» за шатёр, унтер ладно, тебя и своя артель, и соседняя сообща поколотит. Потому как дурака только и учить кулаком и всем обществом, чтобы в следующий раз он головой думал, а не этим самым…

— Настил сдвинь! — слышалось от небольшой группки людей в зелёных мундирах. — Теперь сыпь, Прошка! Да ты не в кучу бросай, а рассыпай, шире рассыпай, я тебе говорю!

Облепленный белым егерь сунул лопату в куль и, потрясывая, начал рассыпать сверху порошок и белые комья. Двое подручных встряхнули большой рогожный мешок и раскрыли его горловину пошире.

— Потапович, узнаёшь? — Тимофей снял с головы фуражную шапку и улыбнулся.

— Тимоха! — воскликнул, окинув его взглядом, фельдфебель. — Так а чего бы не узнать-то? Два года назад, помнится, вы нам хорошее жильё передали на горной дороге. Мы потом вас частенько добром вспоминали. До весны ведь на этом Вороньем гнезде пришлось куковать. Ты по делу ко мне или как? А то вишь, у меня тут какое веселье. — Он кивнул на яму. — Может, и сниматься отсюда скоро, но полковой квартирмейстер говорит: «Все отхожие места проверить, починить и известью засыпать». Во-от хоть проштрафившиеся есть для такого.

— По делу я, Потапович, — подтвердил Тимофей. — Отойдём на чуток?

— Пошли, — согласился Тельцов. — Так, оболтусы, эту яму просыпали как следует, настилом плотно прикрыли её и потом к той, что у сломанной груши, топайте! — дал указание он штрафникам. — Я скоро туда тоже подойду, без меня начинайте.

— Ну, чего хотел, что за дело? — отойдя шагов на десять в сторону, поинтересовался он у Гончарова.

— Потапович, мы ведь сейчас оторванные от своих, какой уж день на одних только сухарях сидим, — пожаловался драгун. — И сколько ещё так сидеть, никто не знает, а вдруг на штурм придётся идти, а сил-то уже и нет.

— Ты это чего вокруг да около ходишь, говори, что нужно, — перебил его фельдфебель. — А то мне моих бестолковых надолго оставлять никак нельзя, небось, и сам понимаешь. Ну?

— Котёл бы нам, Потапович, — жалобно вздохнув, проговорил Тимофей. — Ну и зерна бы дроблёного на крупу да сальца хоть немного. Порцион-то нам только лишь сухарями одними здесь дают. Сам ведь понимаешь, как это. Вот, а мы бы ими с вами поделились.

— Котёл — имущество военное, — хмыкнул егерь. — На особом учёте в интендантстве находится. Да и зерно с салом просто так на дороге тоже не валяются, а со строго учётным порционом только лишь в артели идут.

— Да я понимаю. — Гончаров горестно покачал головой. — Ну ладно, как говорится, на нет и суда нет. Пойду я тогда.

— Да обожди ты! — остановил его фельдфебель. — Помочь, конечно, вам можно, свои же люди как-никак, только сам ты, Тимоха, пойми, за так ведь оно ничего не получится, у меня в роте излишков ведь совсем нет. А вот люди нужные, которые при деле имеются.

— Да это само собой! — обрадованно воскликнул Тимофей. — Про то, чтобы задарма получить, вообще даже речи нет. Мы и серебром, и трофеем, каким надо, отдаримся.

— Не-е, ну серебро-то чего у вас выгребать? Чать, артельное оно, и самим всегда надо будет, — проговорил задумчиво Тельцов. — Сабелька есть ли хорошая, только чтобы в ножнах? Кинжал ещё можно горский.

— Найдё-ём! Всё богатое, безо всякой ржи, — заверил его Гончаров. — Ещё и с ремнём поясным, на котором чеканные медные бляшки узором набиты.

— Ну, вот и хорошо. Значится, приходи, Тимоха, сам и пару человек с собой приводи. Там вон, у кустов, возле тропы, как смеркаться будет, встанете. — Он протянул руку, указывая место. — И сухари не тащите с собой, у нас и своих в достатке.

— Добро, Иван Потапович! — обрадовался Гончаров. — В сумерках, как ты и сказал, там будем тебя ждать. Ох и выручишь же ты нас, брат.

— Обожди пока благодарить, ещё дело нужно сладить, — нахмурившись, произнёс тот. — Ладно, пойду я, пока там мои чего-нибудь не свернули.

Ночью перед натянутым на колья пологом артели Гончарова пылал костёр, а от снятого с огня большого закопчённого котла исходил аппетитный дух наваристого мясного кулеша.

Пятнадцатого ноября собранным у себя в шатре старшим офицерам осадного войска фельдмаршалом Гудовичем был объявлен план предстоящего штурма. Вести его предполагалось пятью колоннами, атакующими по разным направлениям, дабы растянуть силы защитников крепости по всей стене. Согласно зачитанной диспозиции предписывалось наступать возможно поспешнее и «под жестоким штрафом не стрелять, прежде чем влезут на стену, влезши же на неё, стрелять по неприятелю, ибо тогда равный бой, но покуда на банкет не соберётся довольное число, вниз на штыки с банкета не сходить…».

Войскам запрещалось убивать женщин, детей и сдающихся на милость. Запрещалось бросаться на грабёж, пока вооружённый неприятель не будет истреблён окончательно.

— Идём резервом в колонне за батальоном Тифлисского мушкетёрского полка, — разъяснял собранным командирам поставленную задачу капитан Огнев. — Как только они стену очистят и там закрепятся, поднимаемся к ним по лестницам и врываемся вместе в город. До этого поддерживаем их вместе с ротой егерей огнём из ружей. Эскадрон Самохваловского идёт, так же как и мы, в соседней колонне вслед за кавказскими гренадерами. Борисоглебские драгуны распределены по всем другим штурмовым колоннам. Крепость нужно брать во что бы то ни стало. — Он обвёл взглядом командиров взводов и отделений. — Надеюсь, вы и сами прекрасно понимаете, господа, чем может грозить нам неудача при штурме. В лядунках наших запас патронов совсем малый, не сравнить с егерскими патронными сумками и патронташами. Расстреливается он за час серьёзного боя, так что предусмотрите, чтобы в каждом отделении был свой человек с носимым запасом, тот, у кого можно было бы его пополнять. И с собой пусть побольше патрон все драгуны прихватят, на внешний вид здесь никто внимания обращать не будет, это ничего, что карманы топорщатся, тут уж не до парадного вида. Так, что ещё? Выходим с мест расположения после полуночи и выстраиваемся за своими пехотинцами и егерями. Штабс-капитан Кравцов и я сам исходное место и старших пехотного батальона знаем. Подведём куда нужно. Готовьте людей, господа командиры, нам предстоит нелёгкий день.

— Сабелька в таких штурмах — дело второе, ребята, — доводя оселком остриё клинка, негромко рассказывал молодым Кошелев. — Первым завсегда здесь ружьё выступает, потому как это по своей сути есть стреляющее копьё, им ты и на расстоянии врага разить можешь, и вблизи. Хоть штыком остро заточенным, а хоть прикладом врагу карачун делай. Это вот штуцерникам нашим, им да, им тяжелее, потому как не приспособлен наш драгунский винтовальный карабин под штык, толку-то от него на таком коротком стволе. Вот потому и холим, лелеем мы с Блохиным Лёнькой свои сабельки. Но и вы тоже про них не забывайте, ребятки, кто его знает, как там дело при штурме повернёт. Выбьет вдруг татарин или перс ваше ружьишко, вот тут-то она, сестрица, вам и сгодится.

Разложив на пологе своё оружие, слушая негромкие пересуды товарищей, Тимофей тщательно его чистил и смазывал. Вот щёлкнул спускаемый курок пистоля, и он, ещё раз весь его внимательно оглядев, приступил к зарядке. Порох плотно прибит шомполом в стволе, теперь сюда же войлочный пыж, и к нему закатываем пулю. Далее опять пыж, плотнее всё прижать, и он, протерев ветошью, вставил заряженное оружие в носимую на теле кобуру.

Так же как и командир, на расстеленном пологе обихаживали своё оружие и другие драгуны из отделения. Движения у всех были отточенные, дело привычное, сколько уже сотен раз вот так они обихаживали и перезаряжали своё оружие.

— Стёпа, я тебе ещё пару десятков патронов положу? — спросил Ярыгина Резцов. — Есть место?

— Да куда?! — вскинулся тот. — Мешок уже неподъёмный. У себя их рассовывай.

— Да я и так в лядунку на дюжину больше затолкал и по карманам. Точно не возьмёшь? — поинтересовался Длинный Ваня.

— Нет! Если только ты вторым подносчиком будешь со мной. — Тот покачал головой. — А то пошли, найду ещё мешок с лямками.

— Ну куда, куда?! — ворчливо проговорил Чанов. — Сказано было одному только в отделении в подносчиках быть, а всем остальным бой вести. Ежели Сошников заметит, и вам, и Тимофею Ивановичу за такое самовольство по полной влетит.

Поужинав на зависть другим артелям горячим, гончаро́вцы завалились спать, три-четыре свободных часа до построения у них было. Храпели, укутавшись вылинявшими солдатскими шинелями и конскими покрывалами, старослужащие, только трое молодых ворочались с боку на бок и вздыхали. Утром им предстояло в первый раз идти на штурм крепости. Сколько наслушались они уже за эти полгода службы в эскадроне всякого. Переживут ли следующий день? И если переживут, не покалечит ли их злая картечь? Не пробьёт ли пуля? Не просечёт ли острый персидский клинок? Какой уж тут спать, когда в голове крутятся такие вопросы. Это вон Чанову или Блохину хорошо, сколько раз уже были на приступе. Дрыхнут, хоть бы хны им, а Герасим вообще соловьём заливается.

— Тихо стоим! — пробегая мимо колышущихся рядов, приглушённо покрикивали офицеры. — Не болтать, оружием не звякать, звон далеко по округе разносится.

— Глядите, после пушечных выстрелов передняя колонна мушкетёров пошла, а мы так же на месте стоим, — напомнил Огнев. — Только по моей команде вперёд двигаемся.

Капитан пошёл дальше наставлять другие взводы, и Герасим присел на корточки.

— Чего толчётесь? Передохните маненько, уже третий час ведь в строю мурыжат.

— Хоть бы и правда погнали, что ли? — Маленький Ваня, вздохнув, присел рядом. — Хуже нет вот так вот команду к бою ждать.

— Бум! Бум! Бум! — раскатисто громыхнули орудия. Впереди послышались резкие команды, а вслед за ними топот множества ног.

— Сигнал, что ли?! — Герасим вскочил. — Ну точно он, вон мушкетёры к стенам потопали.

Осаждённые не дремали, тёмные стены крепости озарились огненными сполохами. Десятки светящихся ядер разогнали мрак, со стен полетели подожжённые куски промасленной ветоши и факелы. В хорошо освещённые русские колонны ударил дождь свинца.

— Картечью бьют, вон какой визг, — озабоченно проговорил Кошелев. — Гляди-ка, всё предместье ведь ироды осветили, а на самих стенах черным-черно, не разглядишь стрелков. Умно, умно, научились-таки персы воевать.

— Ура-а! — пересиливая грохот выстрелов, до драгун долетел клич атакующих колонн. Вытянув шеи, они наблюдали, как освещённые пожарами пехотинцы, заваливая ров, ринулись к стенам.

— Ну же, и нам туда пора?! Как же там мушкетёры-то без нас?

Вот одна, вторая, третья лестница встала к основанию стен, по ним тут же начали карабкаться тёмные фигурки. Они срывались, сбитые ружейным огнём и картечью, но на их месте тут же оказывались новые и снова падали.

— Ждё-ём! Ждё-ём! — донёсся голос майора Кетлера. — Сейчас пехота за стену зацепится, и мы сразу пойдём!

Наконец солдаты Тифлисского полка, как видно, закрепились на самом верху. Там подсвечиваемые пламенем мелькали люди, а вот донёсся и тревожный барабанный бой.

— Сигнал подают! — крепко сжимая эфес сабли, воскликнул Копорский. — Подмогу просят. Ну вот, теперь и нам пора.

— Эскадрон, за мной, вперёд! — Майор Кетлер выхватил саблю и бросился в сторону рва.

— Взвод, в атаку! — рявкнул Копорский. — Быстрее, братцы!

Чавкая по размешенной сотнями ног земле, драгуны устремились за офицерами. Вот и широкий, наполовину засыпанный пехотинцами ров. Тимофей прыгнул на шатавшийся под ногами плетень и инстинктивно присел. «Вжиу!» — над головой пронеслась туча свинца. Картечь угодила в самую середину подбежавшей к преграде колонны. Послышался дикий вой и стенания.

Выпрямившись, Гончаров перебежал к противоположному краю и, закинув вверх мушкет, подтянулся. Прямо перед головой, обдав лицо грязью, в мокрую, размешенную сапогами землю ударила пуля.

— Где наши стрелки, мать их! — выругался он, вскарабкавшись наверх. — Перестреляют всех к едрене фене!

Нога запнулась о лежащее тело, в паре шагов от него лежало ещё одно в зелёном мундире, дальше ещё и ещё. На ровном простреливаемом участке перед стеной лежали десятки егерей и мушкетёров. Вот и ответ на вопрос, где наши стрелки.

— Бах, бах, бах! — ухо вычленило в общем шуме боя россыпь выстрелов. Не всех ещё постреляли. Стоя и с колена, нацелив штуцера и фузеи вверх, вели бой русские егеря-застрельщики.

— Не останавливаться! За мной! — Из красного, подсвеченного огнём сумрака глаза выхватили знакомую фигуру майора Кетлера, бежавшего в окружении драгун. — На стены, ребята! Быстрее! — призывал он, размахивая саблей.

— Вжи-и-иу! — град картечин ударил в эту группу, разрывая и бросая в грязь тела.

— Майора убили! — послышались заполошные крики. — Отходить надо! Всех сейчас побьют!

— Эскадрон, в атаку! На лестницы! — бросился к стене капитан Огнев. — Не стоим! Вперёд, братцы!

Полу куртки рвануло, бросив взгляд вниз, Тимофей увидел на левом боку прореху. Ощупав себя на бегу, боли не почувствовал, и вот уже они, перекладины штурмовой лестницы. Ремень с мушкетом за спину, шаг вверх, ещё, ещё один, ещё и ещё. Мимо пролетело тело, за ним следом второе.

— Как же страшно-то, господи. А-а-а! — заорал он, затем, собравшись, заработал сильнее ногами и руками, поднимаясь.

Вот и парапет, перескочив внутрь, Гончаров сорвал мушкет и пристегнул к нему штык.

Вслед за ним наверх выбрался и поручик Копорский.

— Четвёртый взвод, ко мне-е! Ко мне, фланкёры! — крикнул он, размахивая саблей.

— Тимоха, мы тут! — К Гончарову подбежал Блохин с обоими Ваньками.

— Остальные где?! Все живы?! — перебивая шум боя, прокричал Тимофей.

— Не знаю! — замотав головой, признался Лёнька. — Всё в такой суматохе было! Пушки картечью густо бьют, стрелки сверху ловко пуляют. Осипу Кожевникову башку прострелили, перед рвом он лежит. Более никого я не видел.

Наверх продолжали карабкаться драгуны. Кошелев, Герасимов, Чанов, Хребтов Макар и Колька. Около Гончарова сгрудилось уже восемь человек.

— Сидора убило, а Елистратке руку прострелили, — доложился Кошелев. — Он сам в лагерь пошёл, вроде кость цела, пятерню сжимал-разжимал.

— Ярыгин где, кто его видел?! — крикнул Тимофей, оглядываясь. — У него весь наш патронный припас при себе.

— Братцы, я тут! — с дальнего конца стены донёсся знакомый голос. — Бегу-у!

— Драгуны! Пехота две башни захватила! — выскочил из бокового хода Огнев. — Тифлисский полк в город ворвался, поддержим мушкетёров! За мной!

— Вперёд, братцы, дальше вместе держимся! — Увлекая за собой людей, Гончаров бросился следом за ним.

Топая по камням стены, перескакивая через лежащие трупы, а где-то прямо и по ним, драгуны пробежали пару десятков шагов и, заскочив в башню, начали спускаться по винтовой лестнице. Здесь тоже всюду лежали трупы, а каменные ступени были обильно политы кровью.

На двух узких городских улочках кипел ожесточённый бой. На прорвавшихся в город русских неприятель бросил все свои резервы. Борьба шла буквально за каждую саже́нь, за каждый шаг внутри города. Подоспевшая сотня драгун усилила давление на неприятеля, и ханцы с персами начали пятиться.

— Бам! Бам! — ударили выстрелы из выходящих на улицу окон большого дома. Огнев взмахнул саблей и, выронив её, рухнул на землю.

— Гончаров, очисти от стрелков дом! — прокричал Копорский. — Иначе они нас всех тут перестреляют!

— Братцы, за мной! — рявкнул Тимофей и, подбежав к калитке, ударил её прикладом. Массивная и окованная листовой медью, она стояла намертво. — Калюкин, Хребтов, спину подставьте! Лёнька, держи! — Он передал мушкет другу и, как по ступенькам, забежал на спины товарищей. «Лишь бы осколков или шипов там не было», — мелькнула в голове мысль. Пальцы зацепились за верхний край забора, и, перебирая ногами по выступающим камням, он подтянулся. Чисто. Во внутреннем дворике никого не было видно. Спрыгнув вниз, Тимофей вытащил из кобуры пистоль, и очень вовремя, в распахнувшуюся дверь дома выскочило двое вражеских воинов. Бам! — пуля из пистоля ударила одному в грудь, второй замешкался и дал Гончарову время выхватить саблю. А теперь на! Перс, вскинув ружьё, уже отщёлкивал курок, когда клинок подскочившего русского, проскрежетав по дулу, рубанул его руку. Заорав, он выпустил своё оружие и кинулся в дом. Самое время было залететь за ним следом, пока его там не ждут, но пересилив себя, Тимофей бросился к калитке и сдвинул засов.

— Держи! — Забежавший первым Лёнька сунул в руки мушкет.

Пока засовывал в ножны саблю и перекладывал в правую кобуру заряженный пистоль, большая часть отделения уже ворвалась через открытую дверь в дом. Внутри слышались выстрелы и крики.

Сунувшегося по лестнице наверх Хребтова пробили две пули, и Макар, как-то по-детски ойкнув, с удивлённым лицом опустился на ступеньки и застыл.

— Прикройте! — Тимофей выстрелил из ружья в мелькнувшую фигуру и бросился по ступеням.

— Бам! Бам! — хлопнули выстрелы за спиной, и ему под ноги упал бородатый воин. Ещё один рубанул саблей, и забежавший наверх Гончаров еле успел подставить мушкет. Ещё один удар, ещё!

— Ах ты ж зараза! — И отбив новый удар, он пнул носком сапога в колено. Бородач ойкнул и припал на отшибленную ногу. — Хэк! — Перехватив мушкет, Тимофей ударил его прикладом в голову.

— Иваныч, в сторону! — Выскочивший из-за спины Чанов разрядил ружьё в выбежавшего из соседней комнаты ханца.

Прислонившись к спине и заполошно дыша, Тимофей вытащил из лядунки патрон и начал перезарядку ружья. Мимо пробежали Кошелев с Ваньками, Блохин и Герасим.

— Бам! Бам! — громыхнули на этаже выстрелы, и, вставив шомпол в цевьё, он побежал по коридору на шум.

— Мы здесь с этими тремя сцепились. — Лёнька кивнул на лежащие трупы персов. — А сбоку из той клетушки четвёртый вылез, ну вот он и стрельнул из пистоля в Гераську. Это уж потом мы злыдня прикололи.

Тимофей надрезал кинжалом мундир на спине драгуна, пуля угодила прямо в хребет, перебив его. Без шансов. На всякий случай он, словно бы надеясь на чудо, потрогал Антонова у шеи и приподнял веко.

— Эх, Герасим, Герасим, ну кто же теперь будет ворчать и вечно ёрничать? Кто устроит свару по поводу очерёдности готовки и потом будет бухтеть у котла? Прощай, братишка. — И он стянул с головы каску.

— Четвёртый уже, — глухо произнёс стоявший рядом Кошелев. — А мы ещё толком в город не зашли.

— Берём — и вниз его понесли, — застёгивая подбородочный ремешок, проговорил глухо Тимофей. — Рядом с Хребтовым пока положим. Потом, как всё закончится, на панихиду за стены вынесем и похороним вместе со всеми.

Колонна прошла по извилистой улице ещё сотню саженей и на перекрёстке с другой улицей встала. С трёх сторон на неё напирали огромные массы неприятеля. Сил прорваться дальше уже не было. Целый час шёл бой на этом перекрёстке. Взвод Копорского занял большое двухэтажное здание и вёл из его окон огонь по домам напротив.

— У меня уже патроны на исходе! — крикнул, перезаряжаясь, Чанов. — Стёпка, есть ещё в мешке?!

— Нет! — откликнулся тот. — Все уж давно раздал!

— Ярыгин Степан! — позвал его Тимофей. — Бери Еланкина, выведешь его за стены к лазарету, потом к патронной повозке лети, набивай мешок и сюда сразу дуй! Давай, давай, родной, некогда телиться! — подтолкнул он Рыжего. — Ещё немного — и у нас одни только штыки с саблями из всего оружия останутся.

Ярыгин подхватил под руку раненого, и они побрели к выходу, а Тимофей выставил ствол ружья из окна и, быстро прицелившись, выжал спусковой крючок. Стрелок из дома напротив взмахнул руками, и его ружьё выпало на улицу.

— Теперь я! — крикнул Блохин и оттёр друга плечом. Хлестнул выстрел штуцера, и он удовлетворённо кивнул головой. — Ещё одного с чердачного продуха хлопнул.

— Сколько у тебя зарядов осталось? — меняя кремень на курке, поинтересовался Гончаров.

— Дюжина, — прошепелявил тот, скусывая кончик нового патрона.

— А у меня пять, — затягивая винт, проговорил со вздохом Тимофей. — Пистольные я не считаю, ими только если в упор.

— Ба-ам! — перекрывая ружейную стрелкотню, громыхнул пушечный выстрел, и вслед за ним с улицы долетели крики и стоны. — Бам! Бам! — ударили следом ещё два.

— Пушки подкатили! — донёсся крик с улицы. — Пушки бьют, братцы! Отходим!

Только что отбитые от перекрёстка ханцы радостно взревели и ринулись всей массой на русских. Те, отбиваясь штыками, попятились назад.

— Наши отступают! — донёсся крик с первого этажа. — Отходим, ребята, пока не отрезали!

Не дождавшись подмоги, обескровленная штурмовая колонна под яростными атаками неприятеля начала откатываться к стене.

— Не бежим! — Подполковник-пехотинец, отступая вместе со своими солдатами, подхватил фузею убитого и теперь тоже работал штыком. Отбил копьё, саблю, заколол двоих и сам получил пулю в грудь. Командование взял на себе майор. Медленно отходя, бросаясь время от времени в контратаки, колонна, сохраняя общий порядок, смогла оттянуться к стене.

— Не сможем уже Макара с Герасимом забрать, никак не пробиться нам к дому! — делая выпад в сторону перса напротив, прокричал Чанов. — Чуть-чуть ведь времени не хватило нам, Иванович! Мы ведь с Ваньками уже и в дом даже забежали, а тут эти нахлынули. Выход нам перекрыли и напирают. Мы еле-еле через ограду смогли перелезть и уже из другого дома на улицу выскочили. На! — Он сделал рывок вперёд и воткнул штык в грудь бородача. Тимофей прикрыл его с одного бока, Лёнька с другого, и, вырвав гранёный клинок из тела, здоровяк отпрыгнул назад.

До стены и прохода в башню было уже недалеко, противник напирал, и русские ряды стояли насмерть, давая уйти своим раненым.

— Братцы, в атаку! Отгоним басурман! — прокричал майор-пехотинец, и солдаты, переколов передних ханских воинов, заставили податься остальных назад. Изо всех соседних улочек к месту боя спешили всё новые толпы. Вот уже и русские под их напором начали обратно пятиться к башне.

— Ваньку Малого ранили! — донёсся слева крик Кошелева. — Отходи, Ванюша! Отходи-и!

— Держите строй! — крикнул Чанову и Лёньке Гончаров и бросился на голос Федота.

Как видно, Резцову просекли бедро, и он, припадая на раненую ногу и отбиваясь от наседавших ханцев, пятился назад.

Медленно, слишком медленно.

Двое обошли его с боков, сверкнули сабли, и Малой Ваня, обливаясь кровью, рухнул на землю.

— Братка-а! — Калюкин вырвался из напиравшей русской шеренги, надеясь прикрыть друга. Бахнул выстрел, и он упал с ним рядом.

— А-а-а! Гады! Убью! — Тимофей в холодной ярости выскочил вперёд и заколол бородача напротив, мушкет назад, и он с хрустом вогнал окровавленный клинок в соседнего ханца. — На! На! На! — мелькал в воздухе его штык. Вот ещё один бородач отскочил назад с окровавленной рукой. Растянутая шеренга солдат подалась вперёд и оттеснила от трупов драгун неприятеля.

— Хватай Мало́го, Васильевич, я Длинного возьму! — крикнул Тимофей и, поднатужившись, перекинул через плечо Калюкина. — Держись, Ванечка, держись! — бормотал он, неся его к башне. — Сейчас наверх занесу тебя, и там уж перевяжем. И Малого тоже перевяжем, авось очнётся.

Глаза заливало солёным, то ли потом, то ли кровью, хрипло дыша и приговаривая, он поднимался шаг за шагом по ступеням. Вот и боковой выход.

— Давай подмогнём! — Двое егерей подхватили его ношу, а он сам, стараясь отдышаться, привалился к стене.

— Сейчас, сейчас я, братцы, его перевязать нужно.

— Чего перевязывать-то?! — перекрикивая шум боя, воскликнул один из егерей. — Всё, кончился твой товарищ, помер.

— Не-ет, не-ет. — Качая головой, Тимофей подполз на коленях к лежащему. Открытые остекленевшие глаза Калюкина смотрели в одну точку, а из уголка рта вытекала струйка крови.

— Ванюша, ну как так-то? — прошептал Гончаров. — Ведь чуть-чуть осталось, отходили же.

— Иваныч, Малой тоже всё. — Весь окровавленный Кошелев опустил убитого рядом с Длинным Ваней. — Там уж сразу понятно всё было, изрубили злыдни.

— Отходим! Быстрее вниз! — крикнул выскочивший из башни Кравцов. — Уходим, Гончаров! На лестницу бегом! Персы напирают, не удержат их долго!

— Я ребят тут, вашбродь, не оставлю. — Тимофей упрямо мотнул головой. — Вместе сюда пришли, вместе и уйдём. Помогай! — крикнул он показавшимся в проходе драгунам. — Лёнька, ко мне! Иван, ты Васильевичу подсоби.

Спуск по шаткой штурмовой лестнице был ещё более трудным, чем подъём по винтовой. Наконец спускавшийся первым Блохин подхватил Калюкина, перекинул его через спину и потащил прочь от стены. Вслед за ними шёл, пошатываясь, и Гончаров. Так же как и они, сотни солдат несли на себе своих товарищей, раненых и убитых, многие сотни их ковыляли, зажимая раны. Сотни так и остались лежать там, где их настигла смерть.

— …Мо́лим Тя́, Преблаги́й Го́споди, помяни́ во Ца́рствии Твое́м правосла́вных во́инов, на бра́ни убие́нных, и приими́ и́х в небе́сный черто́г Тво́й, я́ко му́чеников, изъязвленных, обагренных свое́ю кро́вию, я́ко пострада́вших за Святу́ю Це́рковь Твою́ и за Оте́чество… — слышались молитвенные напевы полковых священников. Батюшки, идя вдоль выложенных на землю рядов погибших, помахивали кадилом. Пахло ладаном.

— Как живые Ванечки наши лежат, — прошептал Блохин. — Пришли вместе, так же вместе и уходят.

— …Водвори́ и́х в со́нме сла́вных страстоте́рпцев, добропобе́дных му́чеников, пра́ведных и все́х святы́х Твои́х. Ами́нь, — заканчивая молитву панихиды, возвысил голос отец Феофан.

Шеренги драгун, где стояли и нижние чины, и господа офицеры, повторяя слова молитвы, перекрестились. Так же как и нарвцы, провожали своих боевых товарищей в последний путь все полки и батальоны осадного русского корпуса. Потери у него были огромные, только из отправленных на штурм четырёхсот шестидесяти трёх нижних чинов Тифлисского мушкетёрского полка назад возвратилось сто девяносто четыре. В остальных полках потери были столь же чувствительны. Но важнее всего был нравственный гнёт, который охватил войска Гудовича. Неудачный штурм, большие потери, холод, лишения, участившиеся болезни и отсутствие хорошего припаса — всё это подрывало боевой дух и силы солдат.

— Хороните! — Самохваловский махнул рукой. — Владимира Францевича и офицеров с этого края кладите.

На укрытые сверху старыми епанчами ряды упали первые комья земли.

— Прощайте, братцы. Царствие небесное вам всем. Вечная память! — прошептал Тимофей и, бросив горсть, размашисто перекрестился.

— Засыпа-ай! — разнеслось по полю, и заработали стоявшие с лопатами солдаты.

— Караул, гото-овьсь! Пли! — Командир первого эскадрона взмахнул саблей.

— Бам! — ударил раскатистый ружейный залп прощального салюта. Размешивая сапогами грязь, в лагерь потянулись вереницы солдат.

— Пойдём, Иванович, — позвал отделе́нного командира Кошелев. — Посидим, помянем ребяток. Нужно ещё в лазарет будет сбегать, хотел я горячего Кольке с Елистраткой передать, там ведь такая суматоха сейчас творится, просто жуть. Не до кормёжки бедолаг, ладно хоть, бадейки с водой выставили. Лазаретные служители с врачами и лекарями раненых беспрестанно пользуют. Ну а те, кто не лежачий и чуть покрепше, самых слабых страдальцев сами водой поят.

— Пойдём, Васильевич, — проговорил со вздохом Тимофей. — Это ты прав, у меня ведь совсем из головы всё вылетело, надо будет за ранеными ребятками нам приглядеть. Им-то ведь вдвойне тяжелее сейчас в лазарете. К врачу напрямую не подойдёшь, значит, нужно будет к лекарям, серебро немного им дадим, чтобы внимание к Елистрату и Кольке было. Глядишь, и поправятся быстрее.

— Это можно, — согласился Кошелев. — У меня в артельной кассе ещё пять рублей с пятиалтынным осталось. А вот едоков сейчас в отделении мало. Спаси, Господи. — И, остановившись, размашисто перекрестился.

Ели в этот раз молча, хмельное на поминовении потреблять было не принято, да и откуда ему было взяться в осадном лагере? С крепостных стен нет-нет да и раздавались пушечные и ружейные выстрелы, русские в ответ не стреляли.

— Куражатся. — Чанов кивнул в сторону Эривани. — Как же, герои, русское войско разбили.

— Не разбили, а отбили, — поправил его Гончаров. — У них потери, небось, никак не меньше нашего, да вот только за стенами они остались сидеть, а мы вот опять в поле.

— Что начальство-то говорит, Тимофей Иванович? — поинтересовался Ярыгин. — Будет ещё один штурм али всё, в Тифлис начнём собираться?

— Да я до большого начальства ведь не допущен, — хмыкнув, ответил Гончаров. — Капитан Самохваловский командование над обоими эскадронами за майора Кетлера принял, пока подполковника Подлуцкого нет. Довёл он до нас только указание генерал-фельдмаршала, чтобы к новому штурму готовиться. А как готовиться, когда в полках половинная убыль людей, а весь осадной припас, что под стенами был брошен, персы сразу спалили? Это теперь надо заново всё войско устраивать, лестницы по новой колотить и плетни с фашинами ладить. Артиллерия все ядра расстреляла, а из патронов у солдат только те, что с собой. А если вдруг опять долгий бой? Не знаю я, братцы, сомневаюсь, что Гудович на новый штурм решится. — Он покачал головой. — Хотя отомстить за ребят не мешало бы. Да и там, в городе, двое наших остались, так ведь и не смогли мы их вынести и честь по чести похоронить.

— Никак не возможно было их, братцы, вытащить, — проговорил виновато Чанов. — Мы ведь с Ванями уже примеривались, думали, ну всё, сейчас Макара с Герасимом себе на спины положим и вынесем. А тут наши в отступ резко пошли, и в дверь дома толпа ханцев давай с саблями ломиться. Хорошо хоть, пистоли заряженные при себе были, ох и выручили. Хлопнул из обоих, и ребятки пульнули да бежать во двор, а там через забор на соседний. Насилу от погони оторвались. Эх, нам бы минуту хотя бы одну лишнюю, мы бы их точно унесли, глядишь, и Ванюшки живыми бы остались, пока в лагерь покойников выносили.

— Ладно, чего ты, не винись. — Сидевший рядом Кошелев толкнул его плечом. — Такая она, значит, у них судьбинушка. Что уж тут поделать, брат, война, война-злодейка.

Последующие три дня подразделения осадного корпуса провели в подготовке к новому штурму, опять колотили лестницы и готовили фашины, чтобы заваливать ими ров, плели из прутьев плетни и собирали в кучи всякий хлам, оставшийся от предместий. Гудович приказал делать это демонстративно, дабы осаждённые видели решимость русских продолжить осаду. Артиллерии выдали последние ядра и порох, и она начала опять время от времени постреливать. С Эривани в ответ также раздавались выстрелы, ханские и персидские воины патроны нарочито не жалели. Воинственно голося на стенах, они потрясали копьями с нанизанными на них головами и скидывали их вниз.

— Пленных порубили али покойников обезглавили. — Чанов скрипнул зубами. — А что, коли поведёт Гудович на приступ, так и пойдём. Пощады тогда пусть не просят!

Граф же вновь в своей привычной манере принялся письменно увещевать коменданта о сдаче. И это после всех прошлых посланий, что уже были до штурма. Вот отрывок из него: «…Если вы надеетесь, что после первого штурма я с войсками отступлю от Эриванской крепости, то в противность такого ожидания могу вас уверить, что надежды вас обманывают. Едва пятая часть войск, со мной находящихся, была на штурме. Из числа же бывших на стенах знают уже дорогу в крепость. Итак, верьте моему слову, что с храбрыми войсками удобно могу предпринять я второй и третий штурмы. Верьте также и тому, что скорее сам лягу под стенами, нежели оставлю крепость». Но на последнее у Гудовича не хватило решимости. Ответа он, кстати, из Эривани опять не дождался. Между тем землю начали накрывать холода, зима в этом году в Закавказье была ранняя и суровая. Горы, отделявшие Эриванскую и Памбакскую области, были буквально завалены снегом, и ни один обоз попросту уже не мог пробиться к осадному корпусу из Грузии. Почти две недели ещё держал фельдмаршал крепость в блокаде, но получив известие от высланных дозоров о полном закрытии перевалов, Гудович приказал начать сборы для отхода в Тифлис. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое ноября основное военное имущество, раненые и больные были собраны к главному лагерю, а к тридцатому поступила команда собраться там же и всем войскам.

— В чём дело, Гончаров, почему трёх вьючных у тебя вижу?! — спросил строго у командира отделения Кравцов. — Велено было всех лошадей из отделений, что без всадников, в обоз отправлять, кроме одной.

— Ваше благородие, так две это для наших раненых, — ответил тот, пожимая плечами. — Драгун Еланкина и Балабанова. В лазаретном обозе сейчас мест не хватает, так что мы, как только в горы зайдём, на этих лошадей их посадим.

— А отправил в обоз сколько? — поинтересовался исполняющий обязанности командира эскадрона.

— Пять, ваше благородие, — доложился Тимофей. — Забрать бы их, конечно, лучше оттуда. Всё-таки строевые они кони, для тягла не больно приспособлены. Не углядят ведь за ними в обозе, падут. Как же потом драгунам да без коней? А вот для нас, для тех, кто в строю, если одвуконь идти, то и переход гораздо лёгким будет. Будем их попеременно, как только утомятся, менять.

— Уж больно умный ты, как я погляжу, Гончаров, — нахмурившись, проворчал штабс-капитан. — А по корпусу приказ дан — ничего врагу здесь не оставлять, или порушить всё, или в Тифлис вывезти. Вот и выкручивайся, как хочешь.

— Бум! Бум! Бум! — громыхнули дальние взрывы.

— На осадной батарее мортиры уничтожают. — Копорский кивнул на дальний курган у Эривани. — Пойдёмте, Павел Семёнович, к шатру, пока его не свернули. Там должны уже чай заварить, унтеры, небось, и сами тут с увязкой вьюков разберутся.

Офицеры пошли в сторону сворачиваемого лагеря, и поручик, обернувшись, погрозил кулаком Гончарову.

— Ярыгин, зараза! — рявкнул Тимофей. — Я тебе говорил, отведи двух коней ближе к ручью? Почему, оболтус, ты это не сделал?!

— Тимофей Иванович, ну чего ты, маненько только не успел, — запричитал Стёпка. — Ну кто же это знал, что их благородия так рано с проверкой пойдут? Ещё ведь и вьюки толком даже не навязали. Да, может, и не надо их к ручью-то гнать, а? Ну ведь сопрут их там пехотинцы. Чего же, стоять, что ли, с ними, сторожить их всё время?

— Да теперь-то уж пусть здесь стоят. На Зорьку много тяжести не грузите, лучше все бурки и полог к её седлу приторочьте. Пока что во всём уставном поедем, а в горах начальству уже не до внешнего вида будет. Ох, чую, намаемся мы с этим переходом. Позапрошлогодний, из Баку, прогулкой покажется.

Двадцать девятого ноября подошли те силы, которые стояли заслоном на реке Гарничай, а тридцатого, как только рассвело, колонна русских войск двинулась на север. В арьергарде, прикрывая колонну, шли борисоглебские и нарвские драгуны, а с ними ещё и два казачьих полка. Первый день вражеской конницы не было. Как видно, эриванский комендант опасался устроенной русскими ловушки и вслед за отходящими свои силы до поры до времени не посылал. Только лишь на вторые сутки пути, когда авангард уже подошёл к горам, в снежной пелене позади бахнуло несколько выстрелов, и вслед за парой десятков казаков в просвет вынеслось вдруг около трёх сотен ханских всадников.

— Спешиться! — рявкнул Самохваловский. — Эскадроны, фронт в две шеренги, становись! К бою! Примкнуть штыки!

Щёлкали клинки, вставая в крепления ствола, а глаза уже выбирали, куда стрелять.

— Це-елься! — скомандовал капитан. — Первая шеренга, огонь!

Семь десятков ружей громыхнули, а их хозяева уже высыпали порох в замки из только что скусанных патронов.

— Вторая шеренга! — Облако от сгоревшего пороха отнесло в сторону, и Самохваловский взмахнул саблей. — Огонь! — Ещё залп — и в накатывавшей конной массе появились прорехи.

«Успеваем, как раз должны зарядиться, — мелькнуло в голове. — А вот вторая уже точно нет».

Проталкивая резким движением пулю шомполом, Тимофей даже не стал его ставить на место, а попросту воткнул в снег. Щелчок курка. Готово! И он совместил мушку с целиком на нёсшемся прямо на него всаднике. Ну же! Команда?!

— Огонь!

Указательный палец надавил на спусковую скобу. Грохот, яркий язычок пламени и удар приклада в плечо. А теперь чуть присесть и штык под углом вперёд.

Так же, как он, сделала это и вся первая шеренга. Вторая за спинами вытянула дула со штыками над её головами. На этот частокол из стальных клинков выскочило из порохового облачка около полутора сотен всадников.

— На! На! На! — резкий укол, укол, ещё укол. Штык ударил остриём лошади в морду, взвизгнув, она шарахнулась вбок, и сабля её хозяина чуть-чуть не достала до русского.

Есть секунда, чтобы вытащить пистоль!

Тимофей, перехватив в левую руку мушкет, вытянул правую и разрядил пистоль в нового наезжавшего на него врага. В самую середину русского строя, сминая его, заскочило двое ханцев, пока их не закололи, они успели порубить шестерых.

— Держать строй! Сомкнуться! — слышался крик Самохваловского, а на Гончарова в это время наезжал ещё один вражеский воин. Опытный, он не стал бросаться, как другие, на штыки, а старался, крутясь на коне, рубануть самым кончиком клинка на предельной дистанции.

— Врё-ёшь, против плотного строя ничего у тебя не выйдет! — процедил сквозь зубы Тимофей и, отшатнувшись после удара противника, тут же сам сделал выпад. Штык прошёл в какой-то пяди от тела ханца, и он, резко ударив конские бока пятками, отскочил.

— Ура-а! — из-за спины с криком вылетели казачьи сотни.

Ханцы развернули своих коней и припустились по протоптанной дороге назад.

— Где вы были-то раньше? — проворчал Кошелев. — Ещё бы немного — и точно бы прорвали нам центр, а вот там было бы худо, коли без хорошего строя б остались.

— Отби-ились, — заключил Чанов, вытирая комком снега окровавленный штык. — Эко они ходко на нас выскочили, вторая шеренга только и стрельнула разок.

— Лёнька, Ваня Чанов, Васильевич, Стёпка, все здесь, все живы, — облегчённо выдохнул Тимофей, пересчитывая друзей. — На этот раз даже не поранило никого. А вот из первого эскадрона ребяткам не повезло. Из того места, куда прорвались ханцы, выкладывали в снег окровавленные неподвижные тела. Троих перекинули через лошадиные спины и погнали за колонной.

— Раненых в лазарет вывозят. — Кошелев кивнул им вслед. — Вишь как, шестерых намертво срубили, троим тоже досталось. Плохо дело, в такой-то вот холод с кровью вся сила из человека выходит.

Пользуясь затишьем, пара десятков самых ушлых казаков сгрудились около подстреленных лошадей ханцев и споро свежевала туши.

— Иванович, тоже бы не мешало мясом запастись, — проговорил озабоченно Кошелев. — Крупа и сухари у нас есть пока, но с мясом оно бы, конечно, лучше было.

— Действуй, Васильевич, — одобрил Гончаров. — Пока коней не подвели и суматоха с посадкой, немного времени у тебя есть.

— Понял. Ваня, за мной. Лёнька, Степан, а вы коней наших примите, как только их подведут.

Второго декабря вся русская колонна зашла с равнины в горы, путь был завален глубоким снегом, и для расчистки Ортнавского ущелья вперёд выслали батальон Саратовского полка и казаков. Но, несмотря на это, войска брели по пояс в снегу при страшных вьюгах и морозах. Солдаты, не имевшие при себе тёплой одежды, гибли в таком количестве, что за шесть дней перехода в горах убыль всего отряда превысила тысячу человек. Сам генерал-фельдмаршал жестоко простудился и лежал на самодельных санях с жестоким приступом ревматизма. Подразделения корпуса пришли в невероятное расстройство, никакого строя уже не было, шли как могли, а у борисоглебских драгун пали все кони, так что они продолжали переход в пешем порядке. Крайнее расстройство Борисоглебского полка граф Гудович приписал нераспорядительности его шефа и отрешил его от должности, а сам полк как бесполезный для войны в Закавказье отправил обратно на линию. На его место взамен были истребованы нижегородские драгуны, составившие позднее вместе с нарвскими кавалерийскую бригаду генерала Портнягина. Так состоялся приход в Закавказье славных нижегородцев. Будь Борисоглебский полк в большей исправности, и нижегородцы остались бы на Моздокской линии, а перед началом Отечественной войны ушли бы в Россию, и Кавказ не стал бы ареной их славных подвигов в течение целого столетия.

Неприятель вслед за отходившим в горы корпусом не пошёл, и Хусейн-Кули-хан даже отправил послание в Тегеран о том, что победил русских под стенами крепости Эривань и изгнал их остатки в зимние горы, где они все и сгинули. Меж тем, теряя людей, корпус двигался медленно в сторону Тифлиса.

— Темнеть начинает, — взглянув на затянутое снеговыми тучами небо, проговорил озабоченно Кошелев. — Привал нужно делать. Дальше пойдём или, может, тут встанем?

Тимофей огляделся, в седловине снега, конечно, побольше, но зато не так ветер задувает, как в том же ущелье. Впереди, шагах в двадцати, валялась перевёрнутая сломанная арба, рядом с ней лежали три уже заледеневших трупа.

— Разгребай прямо тут под стоянку, Федот Васильевич. — Он кивнул головой в сторону повозки. — На ночь нам дров из неё точно хватит, чтобы греться. Лёня, Степан, вы раненых на снег спустите с коней, а потом Васильевичу помогите с обустройством. Потом уж коней все вместе покормим. Пошли, Ваня, покойных хоть немного в сторону отнесём, не дело это, чтобы они прямо на дороге вот так вот валялись.

Ветер бросал снег в лицо, а они с Чановым, натужно дыша, волокли одеревеневший труп к скалам.

— Вот тут и положим солдатиков у камней. — Тимофей указал на видневшиеся из-под снега огромные валуны. — Сейчас и остальных сюда же притащим, а потом их снегом немного закидаем. По весне травой хорошо прикроет, а глядишь, и камнями с оползнем засыплет, всё не в дорожной грязи они будут лежать.

Со стороны темневшей на снегу повозки раздавался стук, и вскоре потянуло дымком. Ребята, расчистив до колена сугроб и плотно утоптав оставшийся снег, постелили на него полог, затем воткнули кол и натянули сверху конусом второй, большой кусок парусины. С прикрытой палаткой, с подветренной стороны, уже разгорался костерок. На него повесили сверху котёл, в котором плавился снег.

— Как вы тут, братцы? — Тимофей заглянул в темневшее нутро самодельной палатки. — Руки-ноги чувствуете? Не застыли?

— Хорошо, хорошо нам, Иваныч, — отозвались Елистрат с Колькой. — В бурках-то совсем тепло, а тут даже теперь и не дует. Не беспокойся.

— Перевязать бы вас не мешало, да боюсь, застудим, — проговорил Гончаров озабоченно. — И ведь чистой перевязи никакой не осталось. Дня три ещё, и спуск в долину будет, там уж и холста, и тряпок всяких прикупим.

— Много не закидывай дров, Лёнька! — донёсся ворчливый возглас от костра. — А то на варку сейчас и на утренний разогрев этой повозки точно не хватит, чему тут с одноосной особо-то гореть, так, кошкины слёзки одни.

— Хорошо хоть, эту нашли, — отозвался Блохин. — Деревьев совсем никаких в округе нет.

— Ну, так-то да-а, считай, повезло нам сегодня, — согласился Кошелев. — Палатку, конечно, никак не протопишь, зато с горячим ужином будем. Ваня, ты давай-ка конину тонюсенькими пластами начинай стругать, так она быстрее сварится.

К сидевшему на пологе Гончарову подошёл Лёнька и, скинув с себя бурку, накинул её на друга.

— Всё, твоё время, Тимох, грейся, я всё равно у костра толкусь.

С готовкой на заморачивались, в закипевшую воду засыпали мелко дроблённую на крупу пшеницу, сюда же кинули тонко наструганную конину и заледеневшие сухари.

— На раз только соли. — Кошелев покачал головой, взвешивая в ладони холщовый мешочек. — Всё сыпать али как?

— Половину, наверное, — предположил Тимофей. — Всё хоть немного для вкуса на второй раз будет.

— В такой морозной жути и соли не нужно, лишь бы горячая пища была, — заметил Чанов. — В прошлый раз ледяными сухарями ужинали, словно и не ел. Брюхо от голода часа через два уже скрутило. Заколел, если б не растолкали, так бы и не проснулся, поди.

— Зато сегодня прямо по-ба-арски ужинаем, — проворковал, пробуя варево ложкой, Лёнька. — Жидковато, конечно, не как на квартировании каша, но зато ску-усно.

— Так и ничего, что жидковато, — произнёс Чанов. — Мясное же. Ну-у чего ты, долго ещё ждать?

— Обожди, Ваня, крупа не разварилась, — дуя на ложку, ответил ему Блохин. — Чего толку не размякшую глотать, такая и сытость не даст. Ещё немного времени нужно.

— Не разварилась у него, а сам вон уже третью ложку подряд мечет, — проворчал Чанов. — У меня, глядючи на тебя, уже опять брюхо, как вчера, сводить начало.

— Всё, нет больше деревянного. — Ярыгин кинул обрубки от повозки в кучу подле костра. — Маленькая арба была. Лёнька, дай мне тоже попробовать? Гляди, сколько я тебе дров наготовил.

— Да обождите вы! Ну чуток ведь ещё поварить нужно! Стёпа, ты треть дров в сторону отложи, чтобы ненароком всё не спалить. Утром в оставшееся в котле снега докинем, покипит маненько, и жижу как похлёбку черпать будем.

Эту ночь драгуны из отделения Гончарова спали сытыми. Храпели, прижавшись друг к другу под одной буркой, Тимофей с Лёнькой, так же как и они, грелись все остальные, а порывистый ветер накидывал на парусиновую палатку снег, заметая её. Дремали рядом, сбившись в небольшой табунок, и кони. Они-то и разбудили поутру Кошелева своим фырканьем.

Еле сдвинув в сторону занесённый снегом полог, Федот, кряхтя, вылез на карачках наружу. Ветер стих, в распадке прояснилось, но стало заметно холоднее.

— Вставайте, ребятки! — крикнул он, оглядываясь. — Подъём, подъём, вон как подморозило. Встаём, наших догонять нужно.

Через два дня растянутая колонна осадного корпуса достигла предгорий у Памбакской долины. Здесь, у селений, стояли армейские обозы, не посмевшие зайти в горы. Спустившись, Гудович дал войскам пять дней отдыха. Далее они пошли неспешным маршем в Тифлис.

Также претерпели страшные лишения и войска под командованием Небольсина, которые, дабы не быть отрезанными от основных сил персами, Гудович повелел выводить из Нахичевани. На марше они были окружены и атакованы тридцатитысячной армией Аббас-Мирзы, но, разбив её, сумели прорваться через Карабахский хребет к Шуше. Дорога на Елисаветполь была для них открыта.

К Рождеству обе части Закавказской армии смогли достигнуть зимних квартир. Эриванский поход Гудовича, покрывший славой русских солдат, нанёс репутации и высокомерию фельдмаршала жестокий удар. Расстроенный физически и нравственно, осознавая своё бессилие руководить делами в Закавказье, он просил государя уволить его с должности наместника и командующего армией.

Просьба маститого фельдмаршала была уважена, и указом Александра I в преемники ему был назначен генерал от кавалерии Тормасов Александр Петрович.

— Света сюды дай побольше, — проворчал эскадронный лекарь. — Сто раз уже говорил — на перевязку больше его надо. Нет ведь, всё в потёмках вечно делать приходится.

— Да уже три сальных свечи зажгли, Акимович, — хмыкнул Блохин. — Чего мы виноваты, что ты как тот старый, слепой кот уже, который в сенях мордой в миску тычется?

— Ты мене попеняй ещё, попеняй годами, Лёнька! — взрыкнул лекарь. — Забыл, как я тебя самого штопал? Ох и попадёшься ты ко мне в руки, зараза болтливая!

— Да не дай Бог! — Тот перекрестился и пододвинул ближе зажжённый масляный светильник. — Я уж лучше, если вдруг какая рана и случится, в полковой госпиталь отдамся.

— Ну вот и этих надобно было там же держать. — Эскадронный эскулап мотнул головой в сторону топчанов с Балабановым и Еланкиным. — Нет ведь, с собой на квартиры всё тащат, а ты ходи по ним по всем, обихаживай.

— Ладно тебе, Поликарп Акимович, ну чего ты ворчишь? — Тимофей поставил на стул рядом с ним таз кипячёной воды. — Сам ведь знаешь, как главный и полковые госпитали загружены после похода. Какой уж там может быть уход за ранеными? Так, если только на самую скорую руку. А ты-то у нас человек опытный, серьёзный и обстоятельный, никакому врачу в знаниях не уступишь. Ещё ведь при Очакове и Измаиле ребяток пользовал. И рука у тебя лёгкая, вон как после тебя раны рубцуются, скоро уже, небось, и нитки со швов снимать будешь.

— Рано ещё, — нахмурив брови, буркнул лекарь. — Кольке точно пока рановато. А вот по Стёпке поглядим, может, и сниму. Сейчас перевязь только стяну. Скинул мундир? — Он обернулся к Ярыгину. — Ну а теперь и рубаху исподнюю тоже сымай.

С улицы донёсся топот шагов, и стукнула входная дверь.

— Унтер-офицера Гончарова к командиру эскадрона! — заскочив внутрь, гаркнул вестовой. — А драгуна Кошелева к господину квартирмейстеру просили зайти.

— Чего горланишь, Сёмка?! — проговорил укоризненно Блохин. — У Акимовича вон чуть ножницы из рук не выпали.

— Ты за своими руками, Лёнька, смотри, — буркнул лекарь. — Таращится он тут, работать мешает. Светильник лучше поближе переставь. А ну-ка давай руку, Елистратка, скручивать перевязь с тебя будем.

— Пошли вместе, Васильевич? — предложил Кошелеву Тимофей. — Всё равно нам в одну сторону идти.

Троица пошагала по изгибистой тифлисской улочке в сторону Куры, где около турецких бань расквартировались полковой и эскадронные штабы.

— Как там Павел Семёнович, в духе? — спросил у шедшего рядом вестового Гончаров. — А то вчера на вечернем сборе какой-то он шибко злой был. Из первого взвода Игнатову выволочку устроил.

— Да так-то вроде ничего с утра были. — Семён пожал плечами. — А вчера они же от полкового командира уже такими вернулись. Видать, их высокоблагородия шибко нашего эскадронного командира наругали, вот он и давай взводных и отделенных потом гонять.

Вот и здание, занимаемое Кравцовым. Вестовой с Гончаровым пошли к нему, а Кошелев отправился дальше.

— Васильевич, насчёт дров уточни! — крикнул в спину артельному старшине Тимофей. — А то хозяева жаловаться уже хотят, что мы у них всё заготовленное пожгли.

— Ладно, спрошу. Обещали же всё им восполнить, вот чего вредничают?

— Ваше благородие, младший унтер-офицер Гончаров по вашему приказанию прибыл! — прикрыв за собой дверь, доложился Тимофей.

— Проходи к стене, присядь пока. — Сидевший за столом штабс-капитан кивнул на лавку. — Сейчас Копорский с Зиминым ещё подойдут и Игнатов с Пестовым.

Обстукав от снега у порога сапоги, Гончаров присел там, где ему и было сказано, а Кравцов, перебирая лежавшие перед ним бумаги, делал на них какие-то отметки и складывал листы отдельными стопками.

— Да-а, поте-ери, — пробормотал он, подсчитывая про себя. — Сходили, называется, на приступ. Сколько у тебя людей, Тимофей, за этот поход выбыло?

— Шесть безвозвратно, ваше благородие. — Тот вскочил с лавки. — Двое из лазарета при отделении долечиваются.

— Считай, что ополовинено отделение. — Павел Семёнович покачал головой. — Вот так же и во всех других. И по офицерам такая же убыль в эскадронах.

Стукнула дверь, и один за другим в дом, испросив разрешения, зашли все приглашённые.

— Ну что, долго вокруг да около я ходить не буду, — оглядев собравшихся, проговорил Кравцов. — Все вы знаете, как закончился наш Эриванский поход. Войска, помимо больших потерь при штурме крепости, понесли не меньшие при отходе через горы. Их ещё восполнять и восполнять, но время не ждёт. Новым главнокомандующим и наместником в Закавказье генералом от кавалерии Тормасовым приказано привести все подразделения в надлежащий порядок. Приход пополнений с Моздокской линии ввиду закрытости перевалов ожидается никак не раньше конца марта — апреля месяца. Так что устраивать подразделения велено наличествующими силами по усмотрению полковых командиров. Подполковник Подлуцкий поручил это дело в эскадронах нам, старшим офицерам, и попросил с ним не затягивать. Потому, посовещавшись с нужными людьми, довожу до вас новую расстановку. Моим заместителем назначается поручик Копорский.

— Я! — Тот, встав, щёлкнул каблуками.

— Присаживайтесь, пожалуйста, Пётр Сергеевич, — сказал ему Кравцов.

— На должность командира первого взвода назначается унтер-офицер Игнатов, второго и четвёртого — Пестов с Гончаровым.

— Я! Я! Я! — Вскочив, вытянулись по стойке смирно все названные.

— Присаживайтесь. — Штабс-капитан махнул рукой. — Ну и на третьем, на своём же взводе у нас остаётся сам господин поручик Зимин Николай Андреевич. Он у нас после ранения, и ему будет помогать в командовании, а также замещать по мере надобности унтер-офицер Якушев.

Унтер так же резво, как и остальные, вскочил со своего места, а вот Зимин продолжал сидеть и хмуро смотреть в одну точку на столе. Похоже, это заметили все присутствующие. Кравцов с Копорским многозначительно переглянулись. Покосились на поручика и унтера. «Неприятно, конечно, когда более молодой тебя обходит, ну да у него ведь и в послужном списке воинских заслуг гораздо больше прописано, и к эфесу сабли аннинский орденский крест прицеплен, и красная шёлковая лента с темляка свисает. Так что всё по заслугам», — скорее всего, именно так и думали все унтеры, собранные в доме у командира эскадрона. Что думал обо всём этом сам Зимин, тоже примерно представляли. Ну да это дело командирское, как внутреннюю иерархию в своём подразделении строить. Не понравится Зимину, что не по старшинству замещение в эскадроне пошло, всегда может у вышестоящего начальства его обжаловать. Только вот как далее он служить потом под Кравцовым будет?

— Замещение взводных должностей унтер-офицерами у нас пока временное, — продолжал между тем излагать штабс-капитан. — Как только обер-офицеры на укомплектование придут, вы, ребятки, обратно в свои отделения возвратитесь. Так что потерпите, думаю, вряд ли кому-то придётся более полгода сию лямку тянуть. Ну а пока затяните пояса потуже и приводите всё в надлежащий порядок. Пересчитайте и учтите всё утраченное за время похода имущество, подайте рапорта об убыли и потребностях. Если нужно, разбейте взводы на равные части, потому как где-то, как я знаю, и восемь человек в отделении, а где-то и всего пять их осталось. Назначьте в этих отделениях старших из самых опытных драгун. Проверьте всё конское поголовье, лишних коней отгоните в полковое интендантство. Ну и по людям тоже поглядите, у кого какой сапог или мундир на последнем издыхании, кто вдруг без каски в одной фуражной шапке только остался. Где, может, с оружием нелады. Всем, конечно, замены в вещевом и форменном имуществе у нас нет, но что-нибудь подправить, я полагаю, будет можно.

— Взвод, равняйсь! Смирно! — скомандовал Копорский. — Здравствуйте, драгуны!

— Здравжелаемвашблагородие! — рявкнуло приветствие двух десятков глоток.

— Вольно! — Поручик козырнул. — Младший унтер-офицер Гончаров!

— Я! — откликнулся стоявший с правого фланга Тимофей.

— Выйти из строя ко мне!

Правая нога вперёд, поворот, и с отмашкой рук он подошёл к Копорскому.

— Господин поручик, младший унтер-офицер Гончаров по вашему приказанию…

— Встаньте рядом, — сказал поручик, недослушав, и кивнул влево головой. — Драгуны, приказом по нашему полку на должность командира второго эскадрона после героической гибели в бою капитана Огнева назначен штабс-капитан Кравцов Павел Семёнович, коего вы все прекрасно знаете как своего бывшего взводного командира. Его заместителем этим же приказом назначен я, ну а временно исполнять обязанности взводного будет унтер-офицер Гончаров Тимофей Иванович, который опять же в особом представлении не нуждается, вы его тоже прекрасно все знаете. Пусть вас не смущает приставка «временно исполняющий обязанности», это только для официальных бумаг, на самом же деле он для всех вас есть прямой и непосредственный начальник, и его приказания для каждого здесь стоящего — закон. Требую отнестись к этому со всей положенной серьёзностью. Новым главнокомандующим Кавказскими силами империи генералом от кавалерии Тормасовым Александром Петровичем поставлен месячный срок, для того чтобы привести все наши подразделения в надлежащий порядок. Десятого марта, то есть ровно через месяц, должен будет состояться смотр войск Тифлисского гарнизона и всех других стоящих в Закавказье. Отдохнули от похода, братцы, принимайтесь теперь за работу. Сделайте так, чтобы не стыдно было за славный Нарвский полк и перед новым начальством, и перед товарищами, погибшими в боях. Верю, что всё у нас будет ладно. Так, мне ещё по другим взводам идти нужно, только в одном ведь офицер на командовании остался, во всех остальных такое же положение, как и у вас. Командуйте, Гончаров, и завтра перед вечерней зарёй жду вас с письменным рапортом о состоянии дел во взводе и обо всех его потребностях.

— Сми-ирно! — рявкнул, приложив руку к каске, Тимофей.

— Вольно, продолжайте. — Копорский козырнул и пошёл прочь.

— Ну что, братцы, вы всё слышали, — когда поручик отошёл подальше, произнёс Гончаров. — За должностями и чинами сам я не гнался, приказали — исполняй должность взводного, значит, буду исполнять. Такое же, как и у нас, положение действительно и в первом, и во втором взводе, где отделенных унтер-офицеров целыми взводами командовать назначили ввиду гибели и увечий прежних командиров. По своей сути ничего для нас всех не меняется, дело понятное — верой и правдой государю и отечеству служить, как сказано в воинском уставе и в присяге, которую каждый из нас давал. Разброда и шатания, пьянки и всякой прочей дури я не потерплю. Где порядок и благочиние, там и нижним чинам служить всегда легче, потому как большое начальство такое подразделение не преследует, а, напротив, всячески поощряет. На совете у командира эскадрона было сказано, чтобы разбить взводы и поделить их на отделения по ровному числу драгун, потому что везде их число разное. Но я буду просить Павла Семёновича так у себя не делать, потому как каждое отделение — это словно бы семья или сложившаяся уже артель-община. Служить в такой привычней, но, с другой стороны, и выполнять задачу начальства ведь этим же количеством придётся. Потому сейчас всё же спрошу — так нужно делать или всё-таки поделить всех поровну?

— Оставить, оставить! — пронеслось по рядам. — Всё верно, со своими оно понятнее и спокойнее служить. Оставить как есть отделения, Иваныч!

— Ну, я так и думал, — сказал, улыбнувшись, Тимофей. — Так уж вышло, что во втором и третьем отделениях унтер-офицеры у нас выбыли. Демьян Ерофеевич по серьёзному ранению в госпиталь, а Еремей Потапович сложил голову под Эриванью. Поэтому везде в отделения я назначаю новых командиров, и в каждом они будут из артельных старшин. Люди они все серьёзные и ответственные, коли уж вы им артельные кассы доверили, опять же люди хозяйственные, так что кому, как не им, командовать. Итак, первое отделение, командиром с сегодняшнего дня назначается Кошелев Федот Васильевич.

На дядьку шикнули, толкнули, и он, встрепенувшись, выкрикнул с места положенное в таких случаях:

— Слушаюсь, господин унтер-офицер. Есть принять первое отделение!

— Второе отделение — командир Кузнецов Илья Прохорович, — продолжил оповещать строй Гончаров.

— Есть принять второе отделение! — откликнулся тот.

— Ну и на третье командиром назначается Круглов Егор Васильевич.

Последовал положенный отклик, и Гончаров удовлетворённо кивнул головой.

— Сами слышали от господина поручика, что приказано привести все войска в надлежащее состояние. До вечера нам нужно просчитать всё, что утрачено в походе, и потом записать это на отдельных листах по оружию, по конскому снаряжению, по амуниции, форменному и вещевому имуществу. Вот этим-то мы сейчас и займёмся. Каждое отделение при своём командире отправляется к месту своего постоя и приступает к учёту. Я ко всем до вечера сам лично подойду и помогу составить нужную бумагу. Взвод, становись! — подал он команду. — Равняйсь! Смирно! Вольно! Командирам развести личный состав по местам!

К ночи перед сидевшим за сколоченным из грубых досок столом Гончаровым лежали исписанные и исчирканные листы бумаги, а сам он, сводя цифры, шептал и пересчитывал всё заново, делая на них пометки.

— Двадцать четыре человека личного состава всего. Так, винтовальные карабины — шесть штук. Тут убыли никакой нет. Все исправны. Мушкетов восемнадцать. Сдано в полковое интендантство семь, получается, восемь утрачено при штурме и переходе через горы. Пистоли штатные в ольстредях для нижних чинов — сорок восемь, сдано четырнадцать, утрата — восемнадцать. А нет. — Он зачеркнул написанное. — Ошибка, шестнадцать, потому как два с поручиком Копорским в общий эскадронный учёт пошли. Нужно будет отдельно это указать. Сабли, сёдла с попоной и вальтрапом, стремена и вся конская ременная сбруя, ольстреди и бушматы, портупеи с пряжками и штыковыми ножнами, суконные седельные чемоданы, саквы, торбы и водоносные фляги, а ещё ведь форменное обмундирование. — Тимофей взъерошил волосы. — Господи, когда же я со всем этим разберусь? Ну точно ведь не успею до завтрашнего вечера.

— Иваныч, ложись спать, утро вечера мудренее, — заглянув через плечо командиру, произнёс сочувственно Кошелев. — Глаза ведь ослепнут вот так в потёмках на бумаге чиркать.

— Сейчас, ещё немного, Федот Васильевич, — вздохнув, ответил Гончаров. — Нужно хотя бы на черновое всё свести, а уж потом начисто днём перепишу.

— Ну-ну, тогда и третью зажигай. — Кошелев приставил к масляному светильнику ещё одну толстую сальную свечу. — С трёх-то огней уж не попортишь, небось, зрение.

— Спасибо, Васильевич, — поблагодарил дядьку Тимофей. — Я потом восполню, прикуплю свеч.

— Да ладно. Дело-то ведь нужное. Глядишь, ежели всё правильно подашь в бумагах, то и пополнят в вещевом убыль. Я-то вот не сподобился грамоту осилить, извиняй, не помощник тут тебе.

— Да ничего. Справлюсь. Ты ложись, ложись. — И принялся крыжить в листе наличие шанцевого инструмента и походной утвари. — Котлы медные, лужёные, с крышками; сенокосные косы; топоры; лопаты; кирки и мотыги. Нда-а, треть только обозом вывезли, большую часть, получается, по дороге бросили. — Он покачал головой. — Ну да, понятно, тут самим бы всем выйти с ранеными и больными, да по таким сугробам. Какой уж тут на себе тяжести тащить. Так, палатки солдатские, парусиновые — одна штука, и тут такая же недостача.

Котлы медные, лужёные с крышками — 16

Сенокосные косы — 16

Топоры — 15

Лопаты — 8

Кирки — 4

Мотыги — 4

Вскрикнул во сне, неудачно повернувшись Еланкин, и громко застонал. Тимофей подошёл к нему и помог перевернуться на другой бок.

— Тише, тише, Коля! Ну вот куда ты на этот бок всё ложишься? Рано тебе ещё, — произнёс он приглушённо. — Только-только всё затянулось. Смотри, разбередишь рану — придётся потом в госпиталь идти.

— Занемело всё, Тимофей Иванович, — прошептал тот, приподняв голову. — И не заметил даже, как перевалился. Всё-всё, прошло, не нужно в госпиталь. Тут, в своём отделении, лучше всё заживает. Я ведь и в строй уже могу встать, как Балабанов, ну чего уж, прямо как немощный.

— Ладно-ладно, встанешь скоро, спи давай, — проворчал Гончаров и пошёл обратно к столу.

— Силовича, конечно, не хватает сейчас, — посетовал командующий первым взводом Игнатов. — Столько дел разом навалилось, за некоторые и не знаешь, с какого конца даже браться.

— Вставать уже начал, вчера только к нему заскакивал, — произнёс стоявший на правом фланге эскадрона вместе со взводными Гончаров. — Долго поговорить не дали лекаря, выперли, но кое-что он всё же подсказал.

— Наш пострел везде поспел! — воскликнул Пестов. — Вот ты шустрый, Тимоха! Я только было подумал к нему заглянуть, посоветоваться, а ты уже, выходит, опередил.

— Да и ты заходи, Егорка, чего такого? — заметил, усмехнувшись, Гончаров. — Ефиму Силовичу приятно будет, что в эскадроне его не забывают, там и Плужин, кстати, неподалёку от него. Сам меня спрашивал недавно, как там дела в эскадроне.

— Зайду, непременно зайду. Я на той неделе пытался проскочить, наведаться, так ведь близко к раненым не допускают. Карантина у них там эта самая, всё в большой строгости.

— Уметь просто нужно заходить и знать когда, — хмыкнул Гончаров.

— Чего раскудахтались?! — зло бросил стоявший поодаль Зимин. — Никакой субординации, как на базаре стоите, а не в воинском строю. Коль поставили вас взводными, так хоть статус, полагающийся должности, соблюдайте!

— Виноваты, ваше благородие, — произнёс вежливо Гончаров. — Спасибо за науку.

— Угу, — хмыкнул Зимин и отвернулся.

Дальше взводные до подхода Кравцова и Копорского стояли уже молча.

— Заходи, Тимофей, наш взвод всё, я самый последний. — Якушев аккуратно расправил лист бумаги, который держал в руках. — Помял, что ли, чуток? Вот ведь неловкий. Теперь поручик заругает.

— К Зимину несёшь? — спросил сочувственно Гончаров.

— К нему. Вам-то хорошо, сами на месте всё решаете. А мне, как челноку, везде сновать приходится, ещё и ответ держать. Чуть что не так — дурак, а то и затрещину отвесит.

— Да уж, непростой характер у Николая Андреевича, — проговорил со вздохом Тимофей. — Держись, Гриша.

— А чего делать? — Тот развёл руками. — Моя б воля — в рядовые драгуны спрыгнуть. Да ведь не даст покоя, затюкает. Ладно, пойду. — И развернувшись, унтер потопал по улочке к месту расквартирования взвода.

В открывшуюся дверь вещевого склада выглянула голова квартирмейстерского писаря.

— Тимофей, чего стоите? Заводи своих! — крикнул он. — Игнат Матвеевич уже ругается.

— Иду, иду! — воскликнул Гончаров. — Постойте пока, братцы, — обратился он к драгунам. — По одному, начиная с отделения Кошелева, сейчас я сам буду вызывать.

— Не торопитесь, как я погляжу, — проворчал сидевший за столиком старший каптенармус полка. — А я вот скоро на обед уйду, и стойте потом, ждите.

— Игнат Матвеевич, да мы поспешали, — проговорил с улыбкой Тимофей. — Я уж и людей выстроил, чтобы без заминки заходили. Ну чего ругаешься?

— Не начинал ещё даже, — хмыкнул тот. — Ладно, давай первого заводи.

— Блохин! — выкрикнул взводный. — Забегай быстрее.

— Тут я. — Драгун заскочил внутрь. — Здравствуйте, люди добрые. Мне бы всю одёжу и амуницию поменять.

— Шуткуешь всё, Лёнька, — проворчал каптенармус. — Держи. — И протянул серую однобортную шинель. — Погоны сам на неё нашьёшь. — Он положил на стол розовые матерчатые лоскуты. — Хлястик проверил? Есть? Ага, дальше. Панталоны из белого сукна под высокий сапог, которые под строй. Забирай. Рейтузы с чёрной кожаной обшивкой в шагу и пуговицами, походные, эти под укороченный сапог. Перчатки белые замшевые с крагами для строя — одна пара. Галстук чёрный суконный с завязкой на тесёмках. Всё. Расписывайся у Елисея и выходи.

— Всё-ё? — протянул огорошенный Лёнька. — Игнат Матвеевич, как же всё?! Да тут едва ли четверть от положенного будет? Сказали же, к генеральскому смотру старое заменят.

— Блохин, ты долго будешь моё терпение испытывать? — проговорил устало каптенармус. — Всё, что приказано было выдавать, то я и выдаю вам. Скажите спасибо и на этом. У вас время носки ещё не вышло. Сапоги вы свои пожжённые в Нухе только год как сменили. Каски тоже. А для смотра, тут больше всего шинель в глаза бросаться будет. Велено было в шинелях, пусть даже и жара будет, в строю стоять. Остальное давайте сами штопайте. А то привыкли они, понимаешь, раньше времени мундир менять. Избаловались. А если ревизия со столиц приедет, что, Тормасов сам, что ли, с ними, с ревизорами, объясняться за недостачу будет? Расписался?!

— Расписался, — буркнул, выводя на листе заглавную букву своей фамилии, Лёнька.

— Ну вот и скатертью дорога. — Каптенармус махнул рукой. — Следующего давай!

— Драгун Кошелев! — Ветеран подшагнул к столу.

— Федот Васильевич. — Каптенармус, взглянув на вошедшего, улыбнулся приветливо. — Слышал я, в чинах ты растёшь? Отра-адно, отрадно. А почему я унтерских галунов у тебя не вижу?

— Да не-ет, Матвеевич, ты чего? В рядовых я пока. — Тот мотнул головой. — Временно на отделенного командира поставили.

— Ну-у, это пока временно. — Тыловик хитро тыловик. — Ладно, галунную ленту давать сейчас я не буду, не к месту это как бы. Вещевое пока получай. Ну что, с шинели, пожалуй, и начнём…

В конце февраля — начале марта в Тифлисской равнине прошли сильные дожди, и по размякшей земле топали сапоги проходивших воинских подразделений.

— Шире шаг! Равнение в рядах держать! — покрикивали командующие колоннами офицеры.

— Бум, бум, бум — отбивали такт марша ротные барабанщики.

Драгунам тоже приходилась несладко, помимо пешего прохода, им приходилось отрабатывать его и на конях. А время неумолимо приближалось к назначенному генеральскому смотру. Полковое начальство нервничало и заставляло по новой месить грязь. Прошло десятое марта, но команда на его проведение так и не поступила.

— Главнокомандующий занят посольскими делами, — разъяснили драгунам всё знающие штабные писаря. — Из Тегерана новое посольство пришло, персы уверяют, что дружить с нами хотят, а особые шахские люди местные народы лихими речами к бунту склоняют. Потому то там, то здесь они и вспыхивают.

Действительно, не успели разогнать под Кубо́й войско Ших-Али-хана, приведшего в свои бывшие владения горцев, как в Имерети поднял мятеж Соломон II. На всё это новому главнокомандующему приходилось отвлекать значительные силы не успевших ещё восстановиться войск.

— В Турции тоже, говорят, сейчас неспокойно, — продолжали «просвещать» штабные. — После большого ноябрьского мятежа новый султан крепко с англичанами сдружился, те ему золота на кораблях и оружия навезли и, оттеснив французов, теперь сами войска правильному бою учат. Вот он и склоняется к тому, чтобы перемирие с нами прервать, и похваляется выбить с Валахии и Кавказа. Так что не быть миру, братцы, опять супротив всех нам придётся воевать.

Наконец пришло известие о провидении большого генеральского смотра с теперь уже окончательным сроком, определённым на двадцатое марта.

— Старайтесь лучше, братцы, — напутствовал своих драгун подполковник Подлуцкий. — Как мы сегодня себя покажем, такого потом мнения о нас и будет новый главнокомандующий.

В последний раз пробежались вдоль колонны эскадронные командиры, осматривая ряды, от головы долетел сигнал штаб-трубачей, и полк пошёл к выбранному для парада месту.

— Одно хорошо, земля чуть просохла, — до Тимофея долетел из-за спины голос Кошелева. — Дойдём до нужного поля, хоть грязью не заляпаемся, как раньше.

Мартовское солнце припекало по-летнему. Так и хотелось скинуть с себя эту надетую не по сезону шинель и остаться в одном лишь мундире. Но об этом и думать даже не моги! Единообразие войск нарушать было никак не позволительно. Зазря, что ли, выдали их всем, причём только недавно завезённые из Астрахани? Так что парились все вместе от рядового и до полковника включительно. Генералы же стояли в своих чёрных плащах на сколоченных помостах подле Тормасова и, помахивая султанами из перьев на своих широких шляпах, вели промеж собой и со стоявшими тут же представителями местной и чужеземной власти начальственные и, конечно же, мудрые беседы.

Ехавший правофланговым Гончаров скосил глаза. Важный генерал, похоже, как раз сам Тормасов, кивая на проходившие мимо ряды кавалерии, пояснял что-то краснощёкому толстячку в чалме и дорогом шёлковом халате.

«Персидский или османский посланник? — гадал Гончаров. — А может быть, кто-нибудь из местных ханов? А пёс их знает, этих восточных правителей. Да-а, хитёр Александр Петрович, неспроста он сие действие устроил. Видно, хочется ему убедить всех с ближних и дальних окрестностей, что Российская империя в Закавказье сильна и неудачный Эриванский поход на состояние её войск здесь никак не повлиял. Потому и артиллерию со всего края собрали. Вон она на передках позади катит, даже сквозь цокот копыт слышен грохот орудийных колёс».

«Точно, он самый Тормасов это и есть», — уже стоя в первой шеренге развёрнутого полкового строя, Тимофей признал того самого, отмеченного им, генерала. Теперь после наблюдения за проходившими торжественным маршем войсками он, как и полагается, вместе со своей ближней свитой объезжал выстроенные войска. Вороной жеребец, прядая ушами, косился на драгунских коней, а их высокопревосходительство вглядывался в лица их всадников.

Вот кавалькада, миновав знамя и полковой штаб, проехала вдоль шеренг первого эскадрона и приблизилась ко второму.

— Сми-ирно! — рявкнул штабс-капитан Кравцов и отсалютовал командующему саблей. Тот окинул мельком взглядом его фигуру, милостиво кивнул и поехал вдоль шеренги. Первый, второй и третий взвод, вороной конь шёл без остановки. Задрав вверх подбородок, Тимофей сидел в седле, развернув плечи и выпрямив спину. Ну же ещё чуть-чуть, а там уж третий эскадрон будет.

«Вороной» замер прямо напротив.

— За что крест?! — раздался густой, сильный голос.

«Да, блин, может, не мне?! — мелькнула паническая мысль. — А кому же ещё тут?» И чуть опустив глаза, он встретился с властным взглядом «самого».

— За Ахалкалакское сражение, вашвысокпревосходительство! — рявкнул он после секундной заминки.

— За что?! — всё тем же грозным голосом повторил Тормасов.

— За захват османского флага и вынос раненого офицера из стен вражеской крепости, вашвысокопревосходительство! — собравшись с духом, вновь прокричал Тимофей.

На ухо генералу что-то шептали, и он недовольно тряхнул головой.

— Я знаю, что только трое таких. Их по всей империи едва ли полусотня наберётся. Кто таков?! — Он перевёл опять на драгуна грозный взгляд.

— Исполняющий обязанности командира взвода младший унтер-офицер Гончаров! — набрав в грудь воздуха, прокричал тот скороговоркой.

Тормасов повернул голову к штабному офицеру с горжетом полковника.

— Владимир Сергеевич, в егерях тоже с таким же крестом старший унтер-офицер стоял, и тоже при исполнении должности взводного. Как уж его фамилия?

— Гнездилов Иван, фельдфебель, пятнадцатый егерский, — доложил тот без заминки.

— Чем вам не готовые офицеры? — Он кивнул на драгуна. — Это пока мы из Шляхетского и кадетских корпусов юнкеров сюда дождёмся? Им ведь ещё и воинскую науку в войсках постигать, сырые ведь они совсем будут. А эти вон уже взводами командуют. И среди награждённых Аннинскими медалями ещё нужно поглядеть.

— Знаю я, что из крепостных основная масса! — перебил он полковника. — А всё же хоть кто-то, но начальной грамотой должен владеть. Им не роты с эскадронами водить, а в прапорщиках или подпоручиках служить, так что ничего страшного. Подайте-ка мне список всех награждённых нижних чинов, Владимир Сергеевич, к пятнадцатому числу. Пусть там сроки их выслуги будут указаны, где они отличились и какими науками владеют.

Вороной повёз своего седока дальше вдоль шеренги, а Тимофей выдохнул воздух. «Пронесло!»

После смотра миновал день, драгуны обихаживали своих коней у Куры, вместе со своим взводом чистил недавно полученного жеребца и Гончаров.

— Не балуй, не балуй! — Он похлопал его по спине. — Ну Янтарь, тихо ты, тихо стой! Будешь баловать — гостинец не получишь.

— Молодой, горячий, ему воли надо, — заметил подошедший Лёнька. — Видать, объездили коня плохо. Да и Осипа Кожевникова, царствие ему небесное, всего-то полгода он на себе возил. Ох, чую, намаешься ты, Тимоха, с ним.

— Ничего-о, как-нибудь спра-авлюсь, — протянул Гончаров. — Уже привыкать друг к дружке начали. На генеральском смотре сильно боялся, что подведёт. А видишь как, пронесло. Была бы Зорька жива, оно бы, конечно, спокойнее мне с ней было. Ну, тут что уж говорить.

— Да-а, не выдержала кобыла горного перехода, — вздохнул Блохин. — Старенькая уже ведь была, изъездилась вконец. Ладно Зорька, а у борисоглебских драгун вообще почти что все кони пали. Один только полковой штаб верхом к Тифлису приехал. Умора, пешей колонной потом на Моздок потопали, словно какие-то егеря.

— Унтер-офицер Гончаров! Гончаро-ов! — послышался отдалённый крик.

— Тебя ищут. — Ленька кивнул в сторону ехавшего со стороны города всадника. — Из полкового штаба вестовой новый вроде, на него сильно похож. Ну точно он. Здесь Гончаров! Ту-ут! — крикнул он, помахав рукой.

— Командиру четвёртого взвода второго эскадрона унтер-офицеру Гончарову прибыть в полковой штаб незамедлительно вместе с драгунами, имеющими Аннинские медали, — скороговоркой прокричал вестовой. — Братцы, а где первый взвод Игнатова, не подскажете? Там тоже награждённый один есть, второй-то взвод я уже оповестил.

— А вон туда скачи. — Блохин махнул, указывая вниз по течению. — Там поворот у Куры и за ним заводёнка небольшая. Вот там Игнатов со своими драгунами и стоит.

— Он как раз-то мне сам и нужен, благодарю. — Манерно кивнув головой, вестовой развернул коня и поскакал вдоль реки.

— Благодарю-ю, — повторил, передразнивая, Блохин. — Какие же мы манерные, из дворянских детей сами. Видал, не зря вон на погонах нашит гарусный шнур. Молодой совсем, но шустрый, такой в нижних чинах долго не заслужится, глазом не успеешь моргнуть, как эполеты наденет.

— Да и Бог с ним. — Тимофей пожал плечами. — Помоги лучше коня дочистить, чем болтать попусту. Потом все втроём вместе поедем.

Около кирпичного особняка, занимаемого штабом Нарвского драгунского полка, было шумно. Стояли отдельно господа офицеры. Толпились кучками нижние чины.

— Игнатова не видели?! — крикнул, завидев подъехавшую троицу, Кравцов. — Его только одного из наших не хватает.

— Здравия желаю, ваше благородие! — Гончаров козырнул, соскочив с коня. — За ним вестовой из штаба поехал, мы ему дорогу показали. Думаю, что Игнатов совсем скоро здесь будет.

— Ладно, подождём. Так, второй эскадрон, сюда все, ко мне подошли и слушайте! Идём на представление сразу после первого эскадрона. У них там трое, а у нас пятеро. Захо́дите к полковому командиру только после моей команды. Здравия, как дурным, орать там не нужно, не на плацу. Выстроились в линию и представляетесь один за другим, начиная с тебя, Тимофей. Вот ты у нас правофланговым и будешь. Задают вопросы — отвечаете чётко и коротко, околесицу всякую не несите.

В приоткрывшуюся дверь высунулась голова старшего караула.

— Их высокоблагородие изволит из первого эскадрона людей пригласить! Пожалуйте в штаб, господин поручик.

Вслед за исполняющим обязанности командира первого эскадрона в здание прошли два унтера и рядовой драгун.

— Ну вот, уже первый пошёл, а Игнатова всё нет, — проворчал Кравцов. — Где там его носит?!

— Ваше благородие, вот он. — Блохин показал рукой в конец улицы. — Спешит, скачет, сейчас тут будет.

— Ла-адно, успел, — выдохнул командир. — Ну теперь ждём, когда нас позовут. Никифор, а ну поди сюда! — подозвал он эскадронного писаря. — Сводный лист давай мне, а сам за дверью с копиями личных формулярных списков и всех прочих бумаг будешь стоять. Потребуются — крикну тебя.

— Так у них там подлинники будут, ваше благородие, — пробормотал тот. — Зачем я там со своими копиями нужен?

— Ты мне тут не бухти! — рявкнул недовольно Кравцов. — Я сам знаю, что и как делать нужно! Будешь стоять и ждать, где сказали, а нужно будет, так и внутрь вместе со всеми зайдёшь! Может, там, в полковой канцелярии, вдруг заминка какая выйдет, а тут у нас, в эскадроне, со всеми бумагами полный порядок. Как-никак именно у нас больше всех представляемых, так что лишним уж точно не будешь.

— Есть, слушаюсь, у входа стоять, — промямлил Никифор.

Дверь распахнулась, и вслед за поручиком вышли трое драгун с алеющими аннинскими бантами на груди.

— Их высокоблагородие изволят из второго эскадрона пригласить! — провозгласил всё тот же караульный унтер. — Господин штабс-капитан, пожалуйте внутрь.

— За мной! — сказал Кравцов и поднялся первым по ступеням.

— Господин подполковник, пять награждённых нижних чинов из второго эскадрона представляются по случаю вызова! Отсутствует командир отделения младший унтер-офицер Плужин, находящийся в госпитале после ранения.

За столом, накрытым зелёной скатертью, сидело трое господ офицеров. В самом центре — подполковник Подлуцкий, по левую его руку — заместивший погибшего Кетлера капитан Самохваловский, по правую — прибывший только недавно в полк с Моздокской линии ещё никому не знакомый майор. Сбоку от этого стола за небольшим, похожим на журнальный, столиком сидели старший полковой писарь и его помощник.

— Представляйтесь! — прошипел Кравцов. — Ну!

— Исполняющий обязанности командира взвода младший унтер-офицер Гончаров! — рявкнул Тимофей.

— Младший унтер-офицер Игнатов! Младший унтер-офицер Пестов! Драгун Блохин! Драгун Кошелев! — выкрикнули вслед за ним все остальные.

— Гончаров Тимофей. Из крепостных помещицы Дурасовой Стерлитамакского уезда, Верхоторской волости. Обучение: церковно-приходская школа два класса, горнозаводское училище тоже два, — зачитывал лежавшую перед ним бумагу Самохваловский. — В рекрутах с июля 1803 года, сначала был в Уфимском депо, потом в Астраханском. Из последнего выпустился в войска с отличием и примерной характеристикой. По участию в боевых действиях: штурм Гянджи, Нухи, Ахалкалака, дважды Эривани, семь полевых сражений, три раза был ранен. Бежал из плена, вынеся на себе офицера, за что представлен к унтер-офицерскому чину. За отменную храбрость в боях 1805–1806 годов, особенно во время рейда полковника Карягина в Нахичевань, награждён медалью ордена Святой Анны. За особую храбрость и захват неприятельского знамени в крепости Ахалкалак и спасение там же раненого офицера особым указом государя императора награждён знаком отличия Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия…

— Грамотный? — перебил капитана Подлуцкий.

— В формуляре указано, что читать и писать умеет, знает счёт и сложение, — ответил Самохваловский. — Также владеет начальными знаниями по химии и физики, умеет переносить местность на бумагу…

— Языками, конечно же, не владеет? — опять перебил, недослушав, Подлуцкий. — Знаешь какие-нибудь иноземные слова, Гончаров. — Он обратил взор на драгуна.

— I speak English a little…[2] — слегка запнувшись, ответил тот.

— Where and who taught you the language?[3] — спросил сидевший за столом майор.

— I was a acolyte to the landowner’s son, I learned the language with him[4], — ответил после секундной заминки Тимофей.

— Однако, вот вам и крепостной, — хмыкнул Подлуцкий. — У нас вон из Дворянского полка, что при Втором кадетском корпусе открыли, такие порой болваны приходят, упаси Бог! Там та ещё, я вам скажу, подготовка, еле писать и считать многие выпускники умеют. Так, ну химия и физика, у него, наверное, с горнозаводского училища, да и съёмка местности. Так-то это тоже для рудознатца дело важное.

— Он у нас вообще грамотей, — заметил, усмехнувшись, Самохваловский. — Книги в лавках у букинистов постоянно скупает, даже из моего эскадрона один взводный у него их читать брал.

— За судом не был, в порочных связях не замечен? — спросил у Кравцова подполковник. — Не пороли его, надеюсь?

— Тут такое дело, Сергей Александрович, — негромко проговорил штабс-капитан. — Под кнутом он был.

— Ну, тогда какие могут быть разговоры?! — Подполковник развёл руками. — Все вы знаете, господа, что честь офицерская превыше всего! Как же человек, претендующий на получение личного дворянства вследствие обретения первого офицерского чина, и может быть подвергнут телесным наказаниям?

— Так он не нами был наказан, господин подполковник, не нашей, так сказать, властью, — продолжил излагать Самохваловский. — А врагами. Можно сказать, в качестве пытки удары кнутом приняв, ещё и за своего взводного командира, тогда ещё прапорщика Копорского. У нас про этот случай в полку все знают.

— Вот оно ка-ак, — протянул Подлуцкий. — Тогда это меняет дело, был пытаем неприятелем, но честь русского солдата не посрамил, командира и родину не предал и на сторону врага не переметнулся. Хм, интересно. Пусть поручик Копорский отдельной бумагой на моё имя об этом случае подробно доложится, а я в главном штабе посоветуюсь. Следующий.

— Младший унтер-офицер Игнатов Афанасий, из крепостных помещика Басова Орловской губернии, — зачитывал Самохваловский. — Грамоте не обучен. В рекрутах с сентября 1796 года. Унтер-офицерский чин получил после первого штурма Эривани. Участвовал в пяти приступах и девяти полевых баталиях. Трижды был ранен. За примерную храбрость на поле боя награждён Аннинской медалью…

— Читать, считать и писать совсем не можешь? — строго спросил Игнатова подполковник.

— Никак нет, вашвысокоблагородие, не сподобился. Складывать могу немного, считаю до ста, но вот писать, виноват, никак не получается.

— Нда-а, печально, — со вздохом отметил Подлуцкий. — Следующий.

— Драгун Блохин Леонид, в рекруты уходил вместе с Гончаровым в одно и то же время, они с ним из одного уезда, — зачитывал с лежавшего на столе листа капитан. — То же Уфимское и Астраханское депо, последнее также окончил с отличием. Участвовал, как и Гончаров, в пяти штурмах и семи полевых сражениях. Дважды был ранен…

— Грамоте обучен? — прервал Самохваловского командир полка.

— Учусь, вашвысокоблагородие! — Лёнька прищёлкнул каблуками.

— В формуляре отмечено, что неграмотный, — вставил капитан.

— Подойди-ка к тому вон столику, — потребовал Подлуцкий. — Матвеев, а ну дай ему лист! А ты, Блохин, напиши на нём название нашего полка, своё имя и фамилию.

Лёнька взял протянутое ему перо, макнул его в чернильницу-непроливайку, с ходу поставил на листе большую кляксу, которую тут же смахнул наслюнявленным пальцем, немного подумал и, пришёптывая, начал выводить буквы.

«Чего он царапает? — с тревогой думал Тимофей. — Тут как ни пыжься, столько времени никак не сможешь три слова выводить».

— Ну-у, долго ещё ждать? — недовольно бросил подполковник. — Матвеев, подай мне его художества.

Старший писарь выдернул из-под писчего пера у Лёньки лист и протянул его командиру.

— Нда-а, «учится он», — разглядывая каракули, проговорил Подлуцкий. — Из всех трёх слов лучше всего фамилию свою вывел, и то её первые четыре буквы. Расписываешься так, небось, в получении жалованья? «Блох»? — хмыкнул он, показывая лист сидевшему рядом майору и капитану Самохваловскому. — Все руки вон и даже морду чернилами вымарал. Лист затёр. Следующий!..

— Будешь ты у нас, Лёнька, теперь блох, сиречь вша, только вот мужского пола, — подшучивали над товарищем ехавшие в своё расположение драгуны.

— Да идите вы все в баню, зубоскалы! — ругнулся тот. — Я, может, заволновался от такого большого внимания. В первый раз ведь с самим господином полковником беседы вёл.

— И даже письмо ему писал, — хохотнув, произнёс Игнатов.

— Ой-ой-ой. — Лёнька покачал головой. — Я-то, может, и пытался хоть что-то писать, а кто-то просто лапки кверху поднял — «ничего не умею, ничего не знаю, вашвысокоблагородие, безграмотный я».

— Ладно, ну чего ты обижаешься, я же шутейно, — усмехнувшись, проговорил Игнатов. — Ты и правда хоть четыре буквы своей фамилии уверенно пишешь, а я даже и того не могу. Не быть нам в благородиях, братцы, окромя Тимохи.

— Да ладно вам, — проронил тот. — Какие уж там «благородия». Сказали же, всё главнокомандующий будет решать, а потом ещё и Военная коллегия в столице. Да и выслуги унтерской у меня совсем мало, три года вместо положенных двенадцати. Что-то я не верю во всё это.

— Поживём — увидим, — изрёк ехавший рядом Кошелев. — Так-то в Валахии, когда под Суворовым был, после Измаильского штурма сам несколько унтеров знал, которые потом в прапорщики перешли. Но тогда и армия-то у нас была о-го-го! И потери случились при штурме огромные! А всё одно турку мы одолели и крепость ту Дунайскую взяли. Не то что с этой Эриванью проклятущей!

— Полк, равня-ясь! Сми-ирно! Равнение на середину! Господин подполковник, Нарвский драгунский полк по вашему приказанию построен! — докладывал командиру его новый заместитель майор Елецкий.

Подлуцкий оглядел выстроенные в пешем порядке шеренги и, приложив к каске ладонь, выкрикнул:

— Здравствуйте, драгуны!

— Здравжелаемвашвысокоблагородие! — проревели пять сотен глоток.

— Орлы! Видать, не зажимают интендантские вам порцион, есть силушка? — изволило пошутить начальство. — Отдохнули, привели себя в порядок, пора бы, братцы, и Отчизне послужить. Наши войска в Закавказье повелением государя императора усиливаются как новыми частями, так и рекрутскими командами в виде пополнений. Совсем скоро они начнут прибывать сюда с Моздокской линии. Главнокомандующим генералом от кавалерии Тормасовым Александром Петровичем нашему второму казачьему и девятому егерскому полку приказано обеспечить их безопасный проход к Тифлису по Военно-Грузинской дороге. Выход назначен через три дня, на восемнадцатое марта. Все указания о порядке выдвижения и действиях в Дарьяльском проходе эскадронные командиры получат в штабе отдельно после нашего построения. Прошу прибыть в него без промедления. Ну а теперь майор Елецкий зачитает целый ряд объявлений, касаемых нашего полка. Пожалуйста, Александр Михайлович. — Он кивнул стоявшему рядом с листами бумаги первому заместителю.

— Приказом по Военной коллегии на должность второго заместителя Нарвского драгунского полка назначается Самохваловский Илья Петрович с присвоением ему чина майора, — зачитал Елецкий.

— Пожалуйте сюда, Илья Петрович, — пригласил, улыбаясь, подполковник. — Поздравляю, получите патент на очередной чин. — И вложил подошедшему строевым шагом офицеру свёрнутый в трубочку с сургучной печатью на ленте лист плотной бумаги.

— Служу государю и отечеству! — выкрикнул тот, развернувшись.

— Вставайте подле меня, вот тут, с левой стороны. — Подлуцкий показал рукой. — Зачитывайте далее, Александр Михайлович…

— А ведь мог бы и наш Огнев майорский чин получить, — приглушённо произнёс стоявший подле Тимофея в левофланговом «замке» эскадронного строя Сошников. — Если бы не эта злая картечь со стен. Да и вдвоём с Самохваловским могли бы они в полковое начальство перейти. Эх-х, а вот теперь со стороны в первых заместителях нового человека поставили. Чего от него теперь ждать?

— Командиром первого эскадрона назначается Цветцих Иван Фридрихович с присвоением ему чина капитана. Командиром второго эскадрона назначается Кравцов Павел Семёнович с присвоением ему чина капитана, — продолжал вызывать офицеров для вручения патентов майор Елецкий.

— Наш, наш, гляди, а вот и наш пошёл. — Вахмистр толкнул Гончарова локтем. — Ох как вышагивает бодро! А что, хорош!

— Заместителем командира второго эскадрона назначается Копорский Пётр Сергеевич с присвоением ему чина штабс-капитана.

— И этот ещё один наш, — одобрительно проворчал Ефим Силович. — Хороший, добрый командир, повезло нам, что Зимина вверх не двинули, наплакались бы мы с ним. Фадей Иванович рассказывал, что он ведь рапорт на имя командующего подавал о своём притеснении в полку. От их высокопревосходительства обратно тот с припиской недавно пришёл — «оставить всё как есть». Вот и ходит теперь темнее тучи.

— На должность командира взвода назначается Марков Дмитрий Алексеевич с присвоением первого офицерского чина прапорщика…

— Гляди-ка, тот самый вестовой, который Игнатова у Куры спрашивал, — донеслось из шеренги позади. — Ну, точно он!

— Пару месяцев послужил только у нас в нижних чинах, — заметил Сошников. — А что, из господ сам, не зря же про него говорили, что не засидится он долго в вестовых. Смотри-ка, к нам ведь в эскадрон его взводным поставили. А кого-то, выходит, из вас, из временных взводных, обратно в отделенные командиры переведут.

— Приказом по полку чины младших унтер-офицеров присвоены Гаврилову Потапу, Кузнецову Илье, Кондратьеву Василию, Кошелеву Федоту…

— Васильевичу галун дали! — послышались восторженные возгласы за спиной. — С тебя причитается, Федот!

— А ну тихо! — рявкнул, обернувшись, Тимофей. — В строю как-никак стоите, скоро майора своим ором перебьёте!

— Гляди-ка, а ведь возвращаться-то на место отделенного тебе теперь уже никак, Тимоха, — хитро прищурившись, заметил Сошников. — Тю-тю, всё-ё, на нём уже теперь Федот Кошелев стоит.

— И что-о? — непонимающе проговорил Гончаров.

— А вот того, поглядим, поглядим, чего будет, — произнёс вахмистр и усмехнулся. — Пока ты в унтерах, значит, взводом будешь командовать.

Как и было приказано, три дня полк готовился к выходу для прикрытия Военно-Грузинской дороги. Дело было привычное. В первую очередь проверялась и чинилась вся сбруя и вьючное снаряжение. Дюжине коней потребовалась перековка, и удалось их пристроить к кузнецам уже в самый первый день сразу за эскадронным штабом. Пригнавшие следом десяток своих коней драгуны из первого взвода были оттеснены, и Тимофей даже полаялся с прискакавшим Игнатовым.

— Не по очерёдности ты, Тимоха, влез! — ругался тот перед загораживающей проезд во двор косой жердиной. — У тебя и номер взвода четвёртый, а вот у меня первый! Фёдор Иванович, ну ты-то хоть своё слово скажи! — обратился он к полковому кузнецу.

— А мне всё равно, Афанасий, лишь бы порядок и вспоможение моим подмастерьям было. Сами давайте разбирайтесь. Мух не нужно было ртом ловить. Пока вы там телились, гончаровские уже половину своих перековали. Где вот вы целый час болтались?

— Да мы приказа от эскадронных командиров ждали! — выкрикнул тот, горячась. — А его всё нет и нет. Тут уж Филька прискакал и кричит, что гончаровские в кузню влезают.

— Не ори, Афонька, голова уже от тебя трещит, — сказал кузнец. — В следующий раз, значит, расторопней будешь. У них всего-то пять неподкованных осталось. Подождёте маненько. Подводи новую! — Он махнул рукой, и Блохин завёл во двор свою Марту.

Кравцов и Копорский бегали от взвода к взводу, проверяя сделанное, помимо этого, собирали у себя их командиров по три, а то даже и по четыре раза на дню, выспрашивая обо всех возникших затруднениях, советуя и попрекая. Всех больше доставалось новоиспечённому прапорщику Маркову. Зимина старались особо не задевать, перепадало немного и Игнатову с Гончаровым.

— Как так у вас с Игнатовым ловко всё получается? — сетовал, идя рядом с Тимофеем, молодой офицер. — Вроде кручусь, за всем уследить хочу, хватаюсь за любое дело, а ничего не успеваю, всё как-то мимо пальцев, словно песок, проходит. К Зимину попробовал было обратиться за советом, так он губу выпятил, словно бы я школяр какой, и даже разговаривать со мной не желает.

— Вам, Дмитрий Алексеевич, больше на унтер-офицеров своих нужно полагаться и на старослужащих, — посоветовал прапорщику Гончаров. — Простите великодушно, но ведь у вас опыта в повседневной кавалерийской службе и в командовании людьми, похоже, нет?

— Совсем нет, — вздохнув, согласился тот. — Мне как восемнадцать лет в прошлую осень исполнилось, батюшка через хорошего знакомого сразу в Дворянский полк определил, который при Втором кадетском корпусе открыли. С мальцов ведь в этот корпус пытались меня ещё пристроить, но там мест было очень мало, так что пришлось ждать. А в Дворянском полку что, какое уж там учение? Строевая, стрельба да общеармейский устав. Четыре месяца промурыжили, а тут команду к отправке на Кавказ готовят. Потери, говорят, большие после эриванского штурма в Закавказье, дескать, офицеры там будут нужны. Вот я и вызвался.

— Да, потери были действительно огромные, — вздохнув, подтвердил Гончаров. — У нас вон половину офицеров в полку выбило. Едва ли треть их укомплектовали. Да и в других полках ничем не лучше нашего дело обстоит. А насчёт опыта, Дмитрий Алексеевич, не тужите, опыт — дело наживное. Два похода — и сами даже не заметите, как вполне себе уверенно будете командовать. Правила о службе кавалерийской от 1796 года и Воинский устав о полевой кавалерии Его Императорского Величества Павла I не доводилось вам, случаем, читать?

— Не-ет. Я ведь и не думал даже, что в кавалерии буду служить. У нас в основном все выпускаемые в пехоту определялись. Потому и давали те знания, которые для инфантерии нужны.

— Я вам дам эти наставления, Дмитрий Алексеевич, — пообещал Тимофей. — Очень полезно вам будет их изучить. В своё время мне в полковом штабе старшему писарю довелось помогать, ну и сделал я себе тогда копии и ещё пару наставлений о службе в драгунском полку к ним же.

— Премного вам буду благодарен… э-э-э… А давай-ка мы на ты, Тимофей, будем друг к другу обращаться?! — горячо воскликнул Марков и порывисто протянул собеседнику руку.

— Как бы неудобно на ты, господин прапорщик… — произнёс, глядя в глаза молодому офицеру, Гончаров. Но видя совершенно искреннее желание того подружиться, улыбнулся и протянул свою ладонь.

— Ну вот и отлично, для тебя я всегда теперь Дмитрий, Димка, — с улыбкой произнёс тот. — Буду рад такому геройскому другу, как ты. — Он кивнул на сияющий на солнце Георгиевский крест. — И прочь все предрассудки!

— Без свидетелей хорошо, пусть даже будет и Димка, — хмыкнул Гончаров. — А вот в остальных случаях только ваше благородие, господин прапорщик, ну или на крайний случай — Дмитрий Алексеевич. Субординацию нужно соблюдать, иначе тут же прилетит.

— Что прилетит? — не понял Марков.

— Взыскание, — усмехнувшись, пояснил Гончаров. — За подрыв основ воинской дисциплины. Причём ладно официальное наказание, но и от остальных офицеров обструкцию вполне себе можно получить. Так что ты с этим, Дмитрий, будь осторожнее.

— Ла-адно. А как так у тебя, Тимофей, во взводе получается, не кричишь, не суетишься, никому ничего не указываешь, а всё как бы само собой делается?

— А вот про это я уже и говорил, что, как бы ты сам ни суетился, за всем всё одно ни за что не уследишь. — Тимофей развёл руками. — Здесь только нужно опираться на опытных и надёжных людей, и доверять им. Спрашивать, контролировать, само собой, нужно, где-то подсказывать, но опираться и доверять, не давя в них здравую инициативу, а, напротив, поощряя. Многие драгуны, и особенно унтеры или артельные старшины, не первый год ведь уже служат, сами прекрасно знают, что им нужно делать. Вот и не гнушайся у них учиться и опыт перенимать.

За день до выхода полка к Дарьяльскому проходу вернулся из госпиталя младший унтер-офицер Плужин.

— Принимай своё отделение, Демьян Ерофеевич! — обняв старого служаку, обрадованно воскликнул Гончаров. — Пока ты бока там отлёживал, Егор неплохо справлялся, ну да ты и сам про это знаешь, он к тебе частенько забегал.

— Да уж, отлёживал, — усмехнувшись, заявил ветеран. — То ещё счастье в госпитале лежать, не дай Бог никому. И то ведь еле отпустили, если бы не ваш выход, ещё с месяц бы в нём провалялся.

— Может, пока рано тебе на коня? — нахмурившись, спросил Тимофей. — А то гляди, здесь, в Тифлисе, пока побудешь, приглядишь за взводным имуществом? Полковое интендантство-то по большей части здесь, на месте остаётся.

— Не-ет, с вами пойду! Чего я, немощный, что ли, какой? Ты не волнуйся, Тимофей Иванович, я к строевой службе годен.

— Ну ладно тогда, я только рад, что опытный командир на своё место вернулся, — с улыбкой сказал Гончаров. — Егор Круглов! — крикнул он, махнув рукой. — Поди сюда! Показывай, рассказывай всё Ерофеевичу. У вас отделение самое полное из всех в нашем взводе. Девять человек в нём. В первом и во втором по шесть и восемь соответственно. На завтра с рассветом назначен выход. Проверь, Демьян Ерофеевич, всё своим свежим взглядом, оцени, если что не так, ночь для устранения пока есть. Коня видал своего?

— Видал. Я первым делом к нему забежал повидаться. Соскучился по Каштану. Обихоженный, перекован, сбруя кой-какая заменена, а та, что была, починена. Всё в порядке с ним. Спасибо, не оставили без внимания.

— Да ладно, — проговорил Гончаров. — Так, Ерофееич, я в полковое интендантство, попробую кое-что для нас выпросить, а ты к складу каптенармуса через часок пару своих человек пришли. Игнат Матвеевич человек зажимистый, но у меня через земляка подход к нему есть. Авось, чего-нибудь сверх нормы удастся выклянчить.

— Посторонись! С дороги! — Мимо толпившихся на Галгаевском тракте драгун проскакали казачьи сотни.

— О-о, гляди, как агеевские поспешают, чего-то задержались нынче казачки, — заметил, кивнув им вслед, Кузнецов.

— Ничего, эти быстро егерей догонят, — высказался Кошелев. — У них и сменных, и вьючных в достатке. Они к полковому обозу так вот, как мы, не привязаны.

От головы растянутой по дороге колонны долетел сигнал, и понеслись команды седлать коней. «„Поход!“, „Генерал марш!“», — дублировали указания полкового командира штаб-трубачи. Нарвский драгунский полк начал своё движение на север.

До Мцхеты, древней столицы Иберии, было два с половиной десятка вёрст пути по равнинной местности. Эскадроны прошли их бодро, но пришлось встать на днёвку для устранения выявленных в самом начале похода недостатков.

— Подлуцкий нового полкового интенданта на чём свет костерит, — пояснял своим взводным Кравцов. — Сразу полдюжины повозок на таком лёгком участке пути у нас встали, а ведь это мы ещё даже и в предгорья не зашли. А что же на главном перевале тогда с ними будет?

У Тимофея было время полазить по развалинам древних крепостей и осмотреть старинные храмы. Двадцатого марта колонна пошла дальше на север. Цилкани, Душети, Ананури… дорога с пологой равнины постепенно начала заходить на возвышенность. В селении Млеты, около протекающей горной речки Арагви, стояли, отдыхая перед высокогорным переходом, целых два дня. Здесь вместе со штабом полка оставался базироваться четвёртый эскадрон, отвечавший за охрану южной части Военно-Грузинской дороги от этого места и до селения Душети.

— Самый хороший участок Гусинскому достался, — позавидовал Копорский. — Хоть и расстояние здесь большое для охраны, да зато такого высокогорья, как дальше, в этих местах нет.

— Смотри-ка, а вот и головной дозор егерей. — Кравцов кивнул в южную сторону дороги. — Эко же хорошо девятый полк ходит.

Действительно, из-за поворота показалась полусотня солдат в мундирах грязно-зелёного цвета со скатками шинелей и укороченными фузеями. Возглавлявший отряд офицер отдал команду, и они, рассыпавшись, спустились к реке.

— Видать, утомились на своих двоих топать. — Капитан кивком указал на пивших воду и умывавшихся солдат. — Сотня вёрст уже позади, а впереди самый трудный участок. С кем-нибудь из них и нам доведётся дорогу охранять.

В Гудаури была оставлена половина от третьего эскадрона, вторая встала в небольшом селении Коби, а вот между этими селениями был самый высокогорный перевал Военно-Грузинской дороги, названный впоследствии Крестовым. Десять вёрст этого Большого перевала драгуны шли целый день. Здесь и летом было холодно, сейчас же и вовсе лежал снег и дул пробиравший до самых костей ветер. Дюжину обозных повозок пришлось выносить через перевал буквально на руках. Начав движение ещё засветло, спустились к Коби, в долину реки Терек, уже в вечерних сумерках. Пятого апреля оставшаяся часть колонны достигла селения Степанцминда. За ним было самое неспокойное место на всём протяжении пути — Дарьяльское ущелье.

— Первый и второй взводы, устраивайтесь тут надолго, — распоряжался Кравцов. — Ну уж на месяц точно оставаться нужно рассчитывать. Я буду с вами. Третий и четвёртый взводы уходят к Ларсу послезавтра под командованием штабс-капитана Копорского. Там для них и будет постоянное место базирования.

Селение было небольшим, и сюда уже встала на постой сотня казаков. Свободного места для квартирования у местных было мало, поэтому разбили лагерь в глубокой лощине у подножия горы. Здесь не так задувало, и совсем рядом была вода из чистого ручья. Забота была одна: в этих местах частенько шалили горцы, из-за чего приходилось выставлять для охраны лагеря сильные караулы.

— Сами местные этих абреков и предупреждают, — сидя у костра, рассказывал Кошелев. — Я ведь уже четвёртый раз по этому ущелью проходить буду, наслушался от казаков, что здесь дорогу охраняют, всякого. Днём он, значит, мирно овец пасёт, а ночью кармультук свой из тайного места достанет и пулю в тебя всадит. Так что глаз да глаз нужо-он, братцы, за местными. Мы ещё не успели тут лагерь разбить, а в горах вокруг все уже знают, сколько в селение урусов зашло и как они сами держатся. Если беспечные или малыми силами идут, тогда жди нападения.

— Это точно, — подтвердил сидевший рядом с ветераном Чанов. — Потому как мы для них здесь все чужие. Не привыкли они ещё в этих горах к новой власти. Испокон веков ведь по этому пути чужаков били и грабили. У них, как рассказывают, селение даже, которое мы перед Большим перевалом проходили, эдак по-особому называется, как уж его там, дай Бог памяти… Пасанаури, вот. С грузинского переводится как «место, где дают цену». Там раньше невольничий рынок был, и горцы веками продавали на нём своих пленников. А чем же ещё им тут торговать? Земли хорошей нет, ремёсла не больно-то в горном крае развиты. Овец только если разводить? Так им это скучно. А тут вон чужаки по его землям идут. Вот и нападают, если чувствуют их слабость.

— Так что берегите себя и своих товарищей, братцы, — подвёл итог Тимофей. — Один только ваш мушкет с лядункой для горцев уже целое состояние, а у вас ещё при себе и сабля с амуницией, а на строевом коне сбруя и вьюки приторочены. За такое добро запросто и на риск могут пойти. Я тут, в этом ущелье, первую кровь пролил. — И, вспомнив былое, тяжело вздохнул.

Переступали и всхрапывали пасшиеся у ручья кони, где-то кричала ночная птица, а закутавшийся в бурку Тимофей сидел у костра и глядел в огонь. Пять лет назад он ехал по этой же дороге из Моздока в Тифлис. И где-то в этих местах, также после Дарьяльского ущелья, не мог тогда заснуть, переживая первую смерть товарища и смерть того человека, которого сам убил. Сколько их будет потом, смертей своих и чужих, за эти пять лет непрерывной войны. Но эти, в горном ущелье, были первыми.

— Иваныч, ты чего не спишь? Ложись, поздно уже, — проговорил вынырнувший из темноты Еланкин. — Ты не волнуйся, мы тут хорошо округу караулим. Из каждого отделения по человеку вокруг ходит.

— Да я и не волнуюсь, Коля, — заверил с улыбкой Тимофей. — Всё-всё, ложусь. — И, подкинув в костёр пару толстых обрубков веток, откинулся на полог. А перед глазами опять всплыла давняя картина на берегу Терека. Бьющийся в агонии Прошка, два заросших чёрными бородами горца, ярко-красная кровь на камнях, на кинжале и зрачок дула ружья, смотрящий ему, Тимофею, казалось, прямо в сердце.

Терек ревел, стараясь свернуть, вырвать, скинуть те огромные каменные валуны, что лежат на его пути, но они были слишком большие для него, эти огромные осколки скал, и вокруг них, окатывая берега, летел сноп брызг.

— Ох как шумит, — обратил внимание, качая головой, ехавший рядом с Тимофеем Кошелев. — Так и кажется, что сейчас волна на дорожку вылетит и всех смоет.

— Весна, вот и вода большая с того, — заметил Блохин и щёлкнул крышкой штуцерного замка. — Как бы порох не засырел. Вон как у того валуна всего окатило.

— А ты, Лёнька, побольше вощёнкой его подматывай. — Чанов показал обёрнутый материей казённик мушкета. — Я аж тремя свой обернул и четвёртой даже само дуло.

— А ежели вдруг нападение? — оглядывая горные склоны, поинтересовался у него Кошелев. — Что, так и будешь из своего завёртыша палить? Ведь опешишь в суматохе.

— Кто опешит, я опешу?! — воскликнул возмущённо Иван. — Федот Васильевич, да я сто раз уж в таких переделках бывал! И чего, опешил хоть раз?!

— Ну, Ванюш, и на старуху ведь бывает проруха, — хохотнув, подметил Лёнька.

— Да идите вы все, пересмешники! — Тот махнул рукой и подстегнул коня.

— Вот тут, на развалинах старинной крепости, и будет полурота егерей стоять. — Гончаров кивнул на возвышающуюся скалу с руинами древней башни и стен. — Хорошее место, чтобы на прицеле все окрестности держать. Даже и полусотню хороших стрелков отсюда большим войском не больно сковырнёшь.

— Не позавидую я зелёным, — заявил Блохин. — Сыро, вечный ветер на скале… бр-р… уж лучше как мы: прошлись, колонну сопроводили — и к лагерному костру в лощину. Красота.

Первый эскадрон капитана Цветциха заночевал в Ларсе и пошёл в сторону Балты, где ему и надлежало стоять, охраняя участок от Владикавказа и до Дарьяльского ущелья. Два взвода от второго эскадрона под командованием Копорского остались на месте.

— В Ларсе места совсем мало для постоя, — пояснял поручику Зимину и Гончарову штабс-капитан. — Тут на постоянной основе рота мушкетёров давно стоит и плюс рабочая партия из нестроевых, а ещё ведь и сотня казаков неделю назад встала. Так что они давно все хорошие места здесь расхватали. Предлагаю разбить в удобном месте палаточный лагерь и не ютиться в сараях.

— Я, с вашего позволения, господин штабс-капитан, хотел бы всё-таки под крышей расположиться, — важно заявил Зимин. — Не в сарае, конечно, а в каком-нибудь приличном месте, более подобающем для офицера, чем солдатская палатка. Скоро месяц уже, как под открытым небом ночуем. Неужели и за приличное вознаграждение невозможно для себя дом или хотя бы чистую комнату снять?

— Ну, насчёт чистой комнаты вы, пожалуй, погорячились, Николай Андреевич, — усмехнувшись, сказал Копорский. — Вы их сакли внутри видели? Если только к местному старшине Дадурову попроситься, но у него уже стоит на постое мушкетёрский капитан.

— Вот я, пожалуй, и обращусь всё же к нему, — решил Зимин. — Авось сговоримся.

— Дело ваше, Николай Андреевич. Не смею вам препятствовать. Сам я, пожалуй, в полевом лагере обоснуюсь. Тимофей Иванович, — манерно обратился он к стоявшему рядом унтер-офицеру. — Будьте так любезны, распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне поставили солдатский шатёр.

— Будет исполнено, господин штабс-капитан. — Гончаров вскинул ладонь к козырьку. — Всё в лучшем виде, Пётр Сергеевич, устроим. Ничуть не хуже, чем в любом доме Ларса, у вас будет.

— Даже не сомневаюсь, — проговорил тот с улыбкой.

Три дня драгуны стояли на месте, устраиваясь. Выставили палатки, соорудили хорошие костровища и натащили со склонов гор сушняка. Из двух прибывших с полуэскадроном повозок выгрузили в отдельный шатёр боевой припас, фураж и провиант. От трёх закреплённых нестроевых одного выставили рядом часовым. В лагере тоже всё время дежурил усиленный караул. Хоть рядом и стояли мушкетёры с казаками, следовало всё же поберечься, места вокруг были неспокойные. Только в декабре, думая прикрыться непогодой, горцы совершили очередной набег. Рота мушкетёров отбилась, но потеряла в бою дюжину человек.

Пехотинцы с прибывшей из Моздока рабочей командой занимались возведением редута, насыпали валы из земли и щебня, выстраивали внутри из природного камня и извести какие-то сооружения, готовили места под установку орудий. Казаки болтались без дела или объезжали дозорами окрестности.

Восемнадцатого апреля к Ларсу подошла первая колонна со стороны Моздока.

— Рекрутов гонят и большой обоз, — оповестил командиров взводов и отделений Копорский. — Начинается наша работа. Два дня колонне дано на отдых, двадцать первого, спозаранку, она должна войти в ущелье и засветло его миновать. Егеря уже выставились на старой крепости, наша и казаков задача — проверить путь и обеспечить ей спокойный проход. После того как колонна минует древнюю крепость, дальше её встречают первый и второй взводы с другой казачьей сотней, после чего мы можем уходить к себе. Выдвигаемся перед колонной ещё до рассвета. Вопросы у кого-то есть?

Вопросов не было.

— Неужто и сами такими же были? — Блохин кивнул на одетых в новенькие мундиры солдат. — Всё топорщится, галдят, куда-то бегают, ружья свои в лагере бросают, унтеры их вечно шпыняют.

— Конечно были, — уверил Тимофей, направляясь к своему лагерю. — Вспомни, как из Астрахани в Моздок шли. Этим хоть фузеи со штыком и по три патрона выдали. А мы вообще из рекрутского депо с пустыми руками выходили, у меня даже отбитое у горцев ружьё отобрали. Помнишь, за Гребенной, у Сунжи дело было? Хватило наконец-то ума начальству новобранцев перед Кавказом вооружать. А так ведь сколько партий при переходе побили.

— Тихо ты! — Блохин оттолкнул выскочившего на тропу пехотинца. — Собьёшь ведь! Куда, глаза раззявив, летишь?

— Виноват, господин унтер-офицер! Простите великодушно! — выкрикнул, вытянувшись по стойке смирно, новобранец. — У меня Кузька из третьей роты флягу водоносную стянул, зараза! Так я за ним побёг!

— А почему без ружья бегаешь? Тебе фузею выдавали? — грозно спросил Гончаров, приставив свой мушкет к ноге.

— Так точно, выдавали. Так неудобственно ведь с ним бежать. Стоит со всеми другими в лагере.

— Вот этот кинжал видишь? — И Тимофей вынул из поясных ножен длинный обоюдоострый клинок. — В пяти верстах от этой тропинки им резали горло вот такому же, как ты. И то ведь он при ружье был, просто за спину его себе закинул. Один горец на землю валит и руки держит, а второй в это время режет и рот зажимает, чтобы тише хрипел. Хочешь так же?

— Не-ет! — ошалело воскликнул пехотинец, таращась на поблёскивавшее лезвие камы. — Не хочу!

— Зовут тебя как? — спросил, убирая клинок в ножны, Тимофей.

— Еме-еля, — протянул тот, таращась на награды драгун.

— Куда служить определили?

— В Саратовский мушкетёрский Попова Ивана Петровича полк! — рявкнул новобранец.

— Хороший полк. Знаем такой, — сказал Гончаров. — Мы с его солдатами во многих баталиях были. Просись к капитану Цыренову, Емеля, мой тебе добрый совет, он сам хороший офицер и фельдфебель у него Ануфрий Игнатьевич весьма опытный. Командиры они, конечно, строгие, но о солдатах своих заботятся. К ним попадёшь, глядишь, живым останешься. И фузею при себе всегда держи, даже когда спишь, мой тебе совет. Понял, нет?

— Понял, — ответил, помотав головой, мушкетёр.

— Ладно тогда, а то с окрестных гор дюжина горцев на нас сейчас глядит и гадает, как далеко ты от тропинки этой отойдёшь, — с самым серьёзным видом проговорил Тимофей. — Кузька-то ладно, отбегался уже, небось. Ну, беги давай, беги, Емеля.

— Чего пугаешь парня? — спросил шедший рядом с Тимофеем Блохин. — Он аж побледнел от страха.

— Да жалко, а так, глядишь, осторожнее будет, беречься начнёт, думать, — пожав плечами, объяснил Гончаров. — Может, и правда уцелеет. Впереди ещё столько лет сплошных войн.

— Бесполезно это всё. Себя вспомни, пока сам через кровь не прошёл, много ли думал?

— В отличие от тебя много, — усмехнувшись, проговорил Тимофей. — Ты же у нас как-то ляпнул, а ну вспомни! — И, подняв палец, продекламировал: «Чего долго думать, пустое, делать быстрей надо!»

— Ой, ладно вот тебе подначивать! — Тот толкнул друга. — Взводным командиром стал и ну давай теперь всех поучать!

— Готовы? — донёсся из темноты голос Копорского. — Шагом, не спеша, с оглядкой, пошли-и!

Тимофей отпустил поводья, и Янтарь стронулся с места. Позади остались караульные костры у редута и лагеря, впереди была сплошная темнота и слышался грозный рёв водяного потока.

— Лошадь в темноте, пожалуй, прямо как собака видит, ну уж точно лучше человека, — пояснял Еланкину Федот Васильевич. — Так что ты ей, Колька, свободу давай, так надёжнее будет. Она там, где ты сам шею свернёшь, словно бы ногами дорогу почует и ни за что не оступится, ежели, конечно, её дуро́м не гнать. Поэтому правильно это, что мы верхом идём, а то вон есть умники, которые предлагали или в пешем порядке в темноте следовать, или за собой на поводу лошадей вести. Ещё ведь и в офицерских чинах сами. Ладно, я ещё понимаю в лесу, там, где ветка башку снести может, где верха бояться нужно, но тут-то самая главная опасность, она вот здесь, под ногами.

Драгуны медленно шли по узкой дорожке. С левой стороны ревел Терек, с правой высились отвесные скалы. Небо над головой начало светлеть. На равнине ночь уже сменилась утром, здесь же, в ущелье, стояла сплошная темень. Наконец после пары часов хода начали проступать очертания скал и захлёстываемые стремительным течением реки валуны.

— Николай Андреевич, оставляйте одно своё отделение тут, — обратился к поручику Зимину Копорский. — На ваше усмотрение, какое пожелаете. Сами вы при каком будете?

— При следующем, пожалуй, останусь, — ответил тот, пожав плечами.

— Ну а я тогда к самой крепости встану, — решил штабс-капитан. — Чтобы, если что, егерей быстрее привести. Братцы, коней с дороги уберите к скале, а сами вокруг всё внимательно оглядывайте. Если что, сразу стреляйте. Мы друг от друга недалеко стоять будем, соседний пикет уж точно ваши выстрелы услышит и тоже стрельнёт. По цепи сигнал полетит, и тут же на помощь все придём. Если большие силы у неприятеля, то оттягивайтесь в сторону редута или к старой крепости, куда удобнее.

Через версту от первого встало второе отделение Зимина, за ним далее третье, а потом уже занимали свои места люди Гончарова. Самое малочисленное отделение во главе с Кошелевым Тимофей поставил предпоследним, за две версты от развалин крепости. Здесь же встал с ним и сам.

Ветерок, всё время тянувший в ущелье, холодил щёки. Драгуны, притоптывая, прохаживались, окидывали окрестности цепкими взглядами и негромко переговаривались. Всё вокруг было спокойно.

— Это удачно, что вода нынче такая высокая, — заметил, осматривая речное русло, Кошелев. — Потому как Терек сейчас ни за что и никому не преодолеть, и за теми валунами, которые у кромки лежат, уже не скроешься, всё на виду. А вообще, хорошее тут место для пикета, без поворотов и расщелин.

— Неплохое место, — согласился с ним Тимофей. — Прямой участок длинный, далеко отсюда всё просматривается, тот ручей позади только мне не нравится, с промоины в скалах при желании вполне можно спуститься.

— Крутовато, — возразил Кошелев. — Там только если по верёвкам слазить. И сколько ты так спустишь людей супротив колонны, дюжину, две? Это как слону дробина супротив нескольких сотен.

— И всё же приглядывать за ним нужно, — проговорил, осматривая склоны, Гончаров. — Давайте-ка мы, братцы, чуть ближе туда, к тому самому ручью сместимся. Там как раз удобная выемка в скале рядом, чтобы коней поставить. Пару сотен шагов, если что — махом от неё к ручью перебежим.

Голова колонны показалась уже ближе к полудню. Впереди ехала сотня казаков, потом прошли десятка три егерей, и вот потянулись вчерашние рекруты. Новобранцы шли гурьбой, никакого строя уже и в помине не было. За спиной у каждого ранец, на плече фузея с примкнутым штыком. Закреплённые за колонной унтеры покрикивали, подгоняя.

— Чего так долго-то?! — крикнул проходившему мимо Блохин. — Вы ещё больше половины ущелья не прошли, а время уже за полдень перевалило.

— Да куда с этим стадом быстрее?! — негодовал седоусый унтер с галунами фельдфебеля. — Пока в строй всех сбили и тронулись, уже и высветлело. Как тут у вас, спокойно?

— Спокойно, вашего грозного вида, наверно, все горцы в округе испужались, — пошутил Чанов.

— А то-о! — Пехотинец подкрутил ус. — Затопчем! — И пошёл дальше.

Прогромыхало два небольших орудия, зацепленных к передкам. Прокатились, переваливаясь по камням, пара дюжин обозных повозок, и потом опять пошли пехотинцы. В самом конце снова следовали егеря и казаки. Всё, колонна прошла.

— Сотен пять рекрутов точно сегодня было, — заметил Ярыгин.

— Ты чего, Стёпка! Какие там пять? Все восемь! — воскликнул Балабанов. — Я прикидывал, это перед обозом только пять шло.

— Да хватит вам уже орать! Какая вам разница сколько? — оборвал их Кошелев. — Коней своих лучше оглядите и подпругу поправьте. Сейчас отделение Кузнецова уже покажется.

Действительно, прошло немного времени, и с южной стороны выехали из-за поворота всадники. К вечеру полуэскадрон Копорского был уже в Ларсе.

Из Моздока приходили всё новые отряды и вставали лагерем. Малыми партиями никто в ущелье не проходил. За этим следил прибывший майор, который потеснил в доме старосты Зимина. Пришлось поручику перебираться в палатку. Проходило три-четыре дня, и новая колонна из скопившихся в Ларсе войск уходила через ущелье в сторону Тифлиса. Драгуны Копорского и казачья сотня действовали уже отработанным порядком. Казаки уходили первыми и вставали в старой крепости у егерей, вслед за ними затемно следовали драгуны, выставляя пикеты на привычных местах. Никаких нападений на колонны пока что не было.

— Видать, хорошо в горах погоняли бородачей, вот и не вылезают, — судачили драгуны. — И сколько нам ещё тут стоять?

Третьего мая к Ларсу подошли три сотни новобранцев в егерских мундирах и две роты мушкетёров. Уже под вечер прикатили четыре единорога и пару десятков обозных повозок. В темноте подтянулся приличный отряд драгун из запасного Моздокского эскадрона.

— Наших молодых пригнали! — разнеслась весть по лагерю, и вскоре старослужащие уже знакомились с новобранцами

— А что Хофман, стегает ещё прутом? А Егорович щипает за ляжки, если не так ногу в стремени держишь? А бревно, под лошадь сработанное, у манежа салом натирали? — сыпались вопросы.

— Стегает, щиплет, — отвечали молодые. — И с бревном озоровали, как-то раз так его ночью натёрли, что Потапка Глухов сверзился и руку подвернул.

— Сколько на этот раз ведёте, Андрей Олегович? — спросил старшего офицера из драгунской колонны Копорский.

— Сто восемьдесят шесть из молодых, — ответил тот. — Ещё два подпоручика и трое унтеров по прошению в строевые эскадроны переводятся.

— Неплохо! — порадовался штабс-капитан. — У нас как раз приличный некомплект в полку образовался, вот и будет теперь кем его закрывать.

Выход назначили на пятое мая, так же как и раньше, ещё затемно, выехали вместе с казаками. На свой пикет отделение Кошелева и примкнувший к ним Тимофей встали уже в светлое время. Близился полдень, по всем расчётам, вот-вот уже должна была показаться голова колонны.

На душе у Гончарова царила какая-то необъяснимая маета. Вроде бы всё как обычно, так же ревёт рядом стремительный Терек, синеет вверху полоска неба, фыркают и переступают копытами выставленные у скалы кони. И всё-таки что-то сегодня его тревожило.

— Ваня, Николай, пройдёмся до ручья? — предложил он товарищам. — Постоим пока там?

— Да пошли, — согласился Чанов. — Чего-то хмурно́й ты какой-то сегодня, Иванович. Спалось, что ли, плохо?

— Не знай, вроде как обычно, — ответил тот. — Штык пристегни, Колька, пускай будет, так надёжнее.

В скальном углублении небольшой водопадик спадал сверху и потом, перебежав ручьём дорогу, вливался в русло Терека. Промоина была небольшая и уходила в скалу шагов на семь. Тут было сыро, и, оглядев её, трое драгун отошли чуть в сторону, заняв место на дороге под скальным карнизом. В очередной раз проверив пороховую затравку в мушкете, Тимофей прислонился к скале. Прошло совсем немного времени, и с северной стороны дороги показалась голова колонны. Самой первой проходила казачья полусотня.

Подхорунжий, проезжая мимо, махнул рукой.

— Чего-о, спокойно тут, Тимоха?

— Спокойно. У вас как, Евсеевич, на переходе?

— Да как обычно. Обозные только еле ползут, а так-то вроде ничего.

Вслед за казаками двигались драгуны-новобранцы. Проезжая мимо, ребята таращились на стоявших в пикете, большинство кивало головами и здоровалось. За двое суток, проведённых в Ларсе, перезнакомились, многие из них приходили к кострам старослужащих послушать байки, а самые ушлые за советом: куда и в какой эскадрон лучше проситься. Само собой, ответ был всегда один — «лучше эскадрона капитана Кравцова в Нарвском полку нет, но тут уж как начальство решит».

Процокали копыта коней, и вновь слышался только лишь рёв воды.

— Растянуто сегодня идут, — проворчал Чанов. — Драгуны проскочили, а егеря только-только из-за поворота показались.

Действительно, между двумя частями отряда разрыв был уже с полверсты, а ведь ещё где-то там шли четыре орудия и обозные повозки. Тимофей вышел из-под скального карниза и, пройдя десяток шагов, заглянул в промоину. Водяная кисея, поднятая струями падающей воды, тут же осела на его лицо и ствол мушкета. Передёрнув плечами, он отступил назад. Рота за ротой шагали мимо солдаты в единообразных зелёных мундирах. У каждого на голове кивер[5] чёрного цвета нового образца с красным репейком[6] и небольшим султанчиком. За спиной у всех ранцы и укороченные фузеи.

Прошагали и они. Где же обоз с артиллерией? Егеря уже скрылись за поворотом, а продолжения колонны всё ещё не было.

— Хуже нет, когда такая солянка идёт, — проворчал Тимофей.

— Чего говоришь, Иванович? — непонимающе переспросил его Чанов.

— Я говорю, хуже нет, когда в колонну разные рода войск напихают, — пояснил тот. — Тут же в ней каждый офицер себя главным начальником мнит. Неужто егерь да какому-то мушкетёру будет подчиняться? Если бы майор сам на себя проводку брал, порядка гораздо бы больше было.

— Ага, заставишь его в ущелье соваться, — хмыкнул Чанов. — Их высокоблагородия изволят из Ларса командовать.

Время шло, а продолжения колонны всё не было. Тимофей начал уже волноваться. «Вдруг за северным поворотом нападение было, а они и не слышали? Хотя, по идее, грохот выстрела далеко по ущелью разносится. А вдруг рёв воды его заглушил?!» — мелькали в голове новые тревожные мысли.

— Ну наконец-то! Во-он идут. — Еланкин показал рукой вдаль. — Совсем не торопятся.

Первой шла мушкетёрская рота. Вторая, облепив единороги, подталкивала их и помогала переезжать через камни. С грохотом, под крики и матерки пехотинцев прокатились передки с тяжёлыми орудиями и зарядные повозки, затем прошла ещё одна рота, и вновь стало тихо.

— Обоз в самом конце выставили. — Тимофей неодобрительно покачал головой. — Зря, обычно он в самой середине идёт.

Медленно, переваливаясь по камням, проехала первая одноосная арба. Возничий из нестроевых шёл спереди, ведя под узды лошадь. Рядом, по бокам, топали два молодых солдатика, фузеи засунуты в повозку, руки свободны, чтобы подтолкнуть или поправить колесо. Таким же порядком следовала вся колонна. Не доезжая шагов десяти до караула, колесо одной из повозок, как видно, попало в щель между двумя большими камнями, и его, что называется, «закусило».

— Но-о! Но-о! Пошла-а! — Пожилой дядька тянул за поводья. — Толкай! Сильней толкай! — покрикивал он на молодых солдатиков, пытавшихся его вытолкнуть. Как видно, им это было не под силу, и на помощь подбежали ещё двое от шедшей позади арбы.

— Бам! Бам! — громыхнули два выстрела, и на дорогу из промоины выскочил десяток горцев в чёрных бараньих шапках. Они разделились: одна половина бросилась в хвост колонны, а другая — к головной части. В руках у всех сверкали сабли или кинжалы. Что-то горланя на своём языке, они секли и кололи опешивших обозных.

— К бою! — рявкнул Тимофей при звуках первых же выстрелов.

Курок мушкета отщёлкнут в боевое положение, и он навскидку, не целясь, выпалил в ближайшего бородача. Тот только что рубанул саблей возничего и рухнул прямо на его дёргавшееся в конвульсиях тело. Расстояние было небольшим, драгуны били в упор, и две пули его товарищей тоже нашли свои цели, а из промоины в это время начали выскакивать ещё люди. Как видно, роли у всех нападающих были заранее определены, и они сразу же кинулись к повозкам, шаря в них. Двое оставшихся в живых из ближайшей пятёрки бородачей среагировали правильно: бросив добивать новобранцев, они ринулись к драгунам.

— Хэк! — Чанов стремительным рывком вогнал штык одному в грудь. Второго пристрелил из пистоля Еланкин.

— Молодец, Колька, с меня ещё один тебе, с кобурой! — крикнул Тимофей, заталкивая пулю в ствол мушкета. — Перезаряжайтесь, братцы, сейчас пару раз стрельнём, и уже наши подоспеют!

Прижав приклад к плечу, он выцелил тащившего сразу три фузеи к промоине бородача и спустил курок. Прошло всего несколько секунд, громыхнул мушкет Чанова, а вслед за ним и Еланкина. Суетившиеся у повозок горцы загомонили, с их стороны хлопнул выстрел, и пуля ударила в камень рядом с Тимофеем.

— Очухались! — крикнул Чанов, работая шомполом. — Держитесь, братцы, сейчас на нас полезут!

И правда, с хвоста колонны неслись те пятеро, которые только что с таким азартом рубили и резали неопытных, безоружных солдат. К ним присоединилось несколько тех, кто только что грабил повозки, и вся эта кодла ринулась к драгунам.

«Не успеваю перезарядиться», — совершенно отчётливо понял Тимофей и, выхватив пистоль, разрядил его в набегавшего с саблей бородача. Грохнул мушкет Чанова, и, нырнув под скальный карниз, вся троица заработала штыками.

Напирать всей гурьбой на позицию русских было неудобно, хорошо замахнуться и рубануть саблей не получалось, а вот у драгун тут было явное преимущество.

— Ребята, прикройте! — Чанов шагнул и, сделав длинный, резкий выпад, наколол на штык одного из горцев.

Дзынкнули и заскрежетали по металлу мушкетов отбитые сабли, и Ваня, выдернув из тела горца гранёный клинок, отпрянул назад.

— Бум! Бум! Бум! — на дороге громыхнуло несколько выстрелов, двое нападающих упали на землю, а остальные бросились наутёк.

— Братцы! Живы?! — донёсся тревожный крик Кошелева.

— Живы, Васильевич! — крикнул, выскакивая из-под карниза, Еланкин. — Быстрее! Убегают!

В их сторону бежало четверо оставшихся в пикете драгун. Горцы, которых была дюжина, один за другим, ныряли с дороги в промоину. Затравка уже была в замке, и Тимофей, засыпав в ствол заряд пороха, затолкал туда же и пулю. Курок в боевое положение — и он бросился вслед за Чановым. Тот сбил прикладом прихрамывавшего горца и сам чуть было не получил в голову пулю. Сверху бахнул выстрел, и она срезала пядь волос на гребне каски.

— Пригнись! — Тимофей упал на колено и задрал ствол мушкета вверх. По, казалось бы, отвесной скале в водяных струях водопада карабкались вверх фигуры. Хитро. Он разглядел свисающие верёвочные лестницы, тёмные от влаги. А вот и сам стрелок. В саженях семи вверху, на скальном уступе, забивал заряд в ствол ружья горец. Задержав дыхание и наведя мушкет, Гончаров плавно потянул спусковой крючок. Приклад ударил в плечо, а облако сгоревшего пороха закрыло и так слабо видимую из-за висевшей в воздухе влаги цель. Попал. Раздался вскрик, шлепок, и под ноги потекло красное.

— Заряжен! — крикнул заскочивший в промоину Кошелев. — А ну! — И сбил ружейной пулей одного из поднимавшихся по верёвкам. Грохнули ещё два выстрела из пистолей, и всё вокруг застлал густой сизый дым.

— Всё, убегли, — стирая капли со лба, проговорил Еланкин. — Чуток не успел только перезарядиться.

С дороги слышались крики, и вдали бахнул выстрел.

— Кто это там воюет?! — удивлённо воскликнул Чанов.

— Тыловое охранение поспешает, — ответил вглядывавшийся в северную часть дороги Блохин.

— Точно, казаки скачут, — подтвердил Кошелев. — Явились — не запылились, когда уже сам бой закончился.

— Сейчас и наши подскочат, — проговорил Гончаров, оглядывая окрестности. — Десяток нападающих мы тут точно побили. Но и они наших обозных хорошо посекли. Гляди, как слаженно действовали, пятёрки по колонне сразу побежали, рубили и панику сеяли, а вот дюжина прямо у промоины повозки грабила. И с верёвочными лестницами они хорошо придумали.

— Может, слазим? — предложил Еланкин. — А что, глядишь, догоним по верху и добьём?

— Ага, добьёшь! — фыркнул Кошелев. — Они в этих скалах как у себя дома, Колька. Небось, только и мечтают о том, чтобы в хорошем месте окружить и кончать всех. Сколько они с собой ружей новобранцев вынесли? Пяток, не более. А ты предлагаешь им ещё прямо в горы занести?

К стоявшим драгунам подъехали и спешились казаки.

— Здорова, Тимоха! — крикнул старший полусотни. — Не все, я гляжу, утекли? — Он кивнул на лежавшие трупы.

— Сколько — не считали, но половина уж точно здесь осталась, — пожав плечами, ответил Гончаров.

— О-о, у вас и язык, похоже, тоже есть. — Подхорунжий показал на пытавшегося подняться с земли горца.

— Да вон Ванюша его прикладом приголубил. — Тимофей кивнул на Чанова. — Свяжете его?

— Легко, — заверил казак. — Язык никогда лишним не будет. Хоть узнать чего-нибудь, а может, и для обмена. У басурман много нашего брата в плену томится. А там ой как не сладко.

— Знаю, — сказал Тимофей и пошёл к повозкам.

Подбежали драгуны с северной стороны, человек двадцать, тяжело дышавший Зимин окинул взглядом складываемые в ряд тела обозных и разворошённые повозки.

— Не углядел, Гончаров?! Прозевали нападение? Или, может, струсили? Отвечать теперь сам будешь! И как только на командование таких сиволапых ставят.

— Пикет вёл бой, господин поручик, — глухо проговорил Тимофей. — Никто из него не струсил.

— Ну-ну, а народу вон сколько побило! — Тот махнул рукой в сторону лежавших окровавленных трупов.

Оправившиеся обозные в это время выкладывали в ряд своих погибших. Горцев обшаривали и скидывали в одну кучу. Один из нестроевых с унтерскими галунами что-то докладывал пожилому мужчине с накинутой поверх мундира солдатской шинелью. Голова его была обмотана окровавленной тряпкой, из-под полы шинели виднелись приличные ножны от сабли.

— Младший-унтер офицер Гончаров, Нарвский драгунский полк, — признав в нём старшего, представился Тимофей.

— Поручик Гнатков, старший квартирмейстер Саратовского мушкетёрского, — глухо проговорил тот.

— Ваше благородие, потери большие? Сильно обоз потрепали?

— Могло быть и хуже, — проворчал тот. — Семь убитых и четверо раненых. Восемь фузей спёрли, сволочи. Молодцы вы, драгуны, горсткой малой дрались против толпы. Если бы отступили, кончали бы наш обоз, казаки-то далеко совсем шли. Доложусь о вас начальству. Ерофей, татар сосчитай тоже, — приказал он унтеру. — Всех наших в повозки, и раненых, и покойных. Долго стоять тут никак нельзя. Загрузились — и дальше пошли.

— Тут ещё трое в промоине! — Блохин помахал рукой. — И четыре наших ружья при них.

— Ну вот, выходит, что всего четыре фузеи утащили, — проговорил поручик. — Всё меньше утрата из казённого.

Трижды ещё выставлялись драгуны в Дарьяльском ущелье. Больше нападений на проходившие колонны не было, а семнадцатого мая с казачьей сотней и десятком драгун приехал капитан Кравцов.

— Наслышан, наслышан о вас, Пётр Сергеевич, — улыбнулся он докладывавшему Копорскому. — Молодцы, хорошо отбили недавний наскок. Старший обоза похвалил вас перед полковым командиром, ну а я здесь, собственно, с известием. Собирайтесь, завтра же вам и эскадрону Цветциха приказано выйти в обратный путь. Охрану ущелья с этой недели передают казакам. Думаю, им не придётся сильно утруждаться, основные колонны мы помогли провести, дальше уж они сами. Семён, а ты бери охранение и скачи в Балту, передашь приказ подполковника Ивану Фридриховичу. Пусть снимается и к ночи будет уже здесь, утром вместе одним отрядом пойдём. Ну что, есть чем угостить своего командира? — Он повернулся к Копорскому. — Я тут кое-что привёз с собой.

— Угостим, Павел Семёнович, как же без этого, — широко улыбаясь, уверил штабс-капитан. — Местные тут такое мясо отменное на шпажках с пряностями готовят. М-м-м, пальчики оближешь! Тимофей, подойди сюда! — Он поманил рукой Гончарова. — Да ладно ты, обожди! — прервал его доклад. — У тебя ведь отделенный, Кошелев Федот, сообразительный дядька во взводе? Пришли-ка ты его ко мне с парой шустрых драгун. Он тут уже со всеми местными, как я знаю, перезнакомился. Вот и попрошу его помочь с ужином. Так, и отделение в охрану вестового господина капитана ещё выдели, его десяток после перехода в ущелье утомился, своих вместе с Семёном отправишь. Вроде не шалят пока тут, но так при охране оно спокойнее будет.

«Вот ведь везде мой взвод как затычка, — козырнув и разворачиваясь, подумал Тимофей, бросая косой взгляд на стоявшего с кислым лицом Зимина. — А поручику-то Кравцов и слова доброго даже не сказал, стоит рядом как не свой. Да и Бог с ними, с господами офицерами, пусть сами в своих отношениях разбираются».

— Кошелев! Федот Васильевич! — крикнул он, оглядывая ряды палаток.

— Здесь я! — донёсся отзыв из одной.

— Демьян Ерофеевич! Плужин! Ко мне подойдите, господа унтер-офицеры, дело к вам есть!

К ночи в Ларс подошёл первый эскадрон капитана Цветциха, их благородия изволили собраться в шатре у Копорского, и всю ночь там было шумно.

— Окончание конвойной службы справляют, — пояснил сидевшим у костра драгунам Кошелев. — Сам, пока первое мясо на угли ставил, тост такой слышал. Потом-то уж Сёмка, командирский вестовой, когда из Балты вернулся, хозяйничал.

— Чего ещё, Васильевич, интересного говорили? — полюбопытствовал Блохин. — Али, как обычно у нас, о бабах да о еде?

— Ну, об этом, конечно, тоже. Как же это о них не поговорить, особенно под хмельное? Тем более их благородия мужчины совсем даже не старые. Только у них не бабы, Лёнька, а мамзели. Мамзель, мамзель, чегой-то ещё по иноземному и такие «ха-ха-ха». А вообще о серьёзном тоже толковали. Дескать, на южных рубежах опять неспокойно. Персы всё никак не уймутся, посольских с уверениями о мире засылают, а сами вновь большие силы у Аракса собирают и с турками снюхиваются, чтобы сообща супротив нас выступить. Вот главнокомандующий и думает упредить их да на юг все войска двинуть.

— Опять, что ли, на Эривань эту погонят?! — воскликнул недовольно Чанов. — Сколько уже крови она взяла нашей, окаянная!

— Нет, про Эривань разговора никакого не было, — покачав головой, произнёс Васильевич. — Только про Аракс и Карабах слышал.

Десятого июня, обогнав три шедшие из Моздока колонны, Нарвский драгунский полк прибыл в Тифлис.

— Долго бока отлёживать нам не дадут, — пояснил после двухдневного отдыха своим взводным Кравцов. — Сегодня подполковник Подлуцкий с большого командирского совета прибыл и приказал, чтобы в эскадронах начинали готовить людей к новому походу. Место, куда убываем, пока ещё не объявлено, но я полагаю, что это будет южное направление, или Памбакская область, или Аракс на границе с Карабахом. Персы, подговариваемые и снабжённые англичанами, подвели за эту весну свои войска и туда, и туда. Со стороны Памбака они могут ударить на Гюмри и, заняв его, объединиться с турками, а вот потом для этого огромного войска откроется прямой и короткий путь на Тифлис. Другая армия персов от Аракса может прорваться через Карабах и захватить Елисаветполь, разрезав все наши коммуникации. Тут уж сами понимаете, совсем рядом мятежные горы и опять же дорога на Тифлис, только вот теперь с востока. Удержать Ширванское, Шекинское, Кубинское и все прочие прикаспийские ханства, прорвись персы за Елисаветполь, уже никак не получится, наши гарнизоны в них слабые, и вся пролитая русскими солдатами кровь в предыдущие годы будет тогда напрасной. Отступать нам некуда, господа, за спиной Кавказские горы, остаётся только одно — победить всех. Главнокомандующий проводить наступательные действия в этом году, а уж тем более идти с приступом на Эривань не планирует. Войну наши войска будут вести пока оборонительно. На всей протяжённой южной границе для её удержания разместятся пехотные батальоны. Конница из казаков и нас, драгун, будет той ударной подвижной силой, которую можно быстро перебросить на любой угрожаемый участок. Из Моздока уже пришли или ещё подходят колонны с новобранцами и снаряжением, эти колонны мы же сами и охраняли. До конца июня наш полк должен пополниться, привести свои эскадроны в порядок и изготовиться к выходу туда, куда прикажет начальство. Ну и как водится, перед убытием войск состоится генеральский смотр. Куда уж без этого? — усмехнувшись, заметил капитан. — Большое начальство именно по нему-то и будет определять готовность полков к боевому походу.

— Чего там интересного слышно, Иванович? — облизав ложку, поинтересовался у Тимофея Чанов. — А то до нас какие только слухи не долетали. И что к Араксу супротив персиян скоро отправят, и что в горы лезгин усмирять, а вчерась вот знакомец из егерей и вовсе даже поведал, что мы на Карс вот-вот воевать турок пойдём. Дескать, эрзерумский сераскир опять там большие силы собрал и вновь, как о позапрошлом годе было, грозится Гюмри отвоевать.

— Ох, хорошо! Молодец, Колька, наконец-то научился ты хорошо готовить. — Тимофей прислонился к стене и довольный погладил живот. — Пока о выходе куда-нибудь речи ещё нет, Ваня, — произнёс он, подложив под спину скатку шинели. — Начальству, ему виднее, куда нас лучше двинуть. Велено пока что тут пополняться и слаживать внутри эскадронов взводы и отделения. Через пару дней молодых начнут распределять, само собой, учения устроят, полковые и генеральские смотр-парады. А уж потом и пойдём, куда скажут.

— Парады — это они горазды устраивать, — проворчал Чанов. — Это их пряниками и киселями не корми, а только дай на шагистику поглядеть. Опять, значит, за городом сначала на манёврах до посинения будем потеть и пылиться, а потом два дня нам дадут, чтобы мундиры и всё снаряжение как новое выглядело. И ведь не волнует никого, что не первый год уже это добро служит и штопаное-перештопаное.

— Шинель с портками опосля похода поменяли, вот и радуйся, Ваня, — хмыкнул Блохин. — Не дадут более ничего, всё равно новые мундиры скоро получать. В Рассеи вон, сам слышал, из тёмно-зелёного сукна драгунским полкам их выдают, с уменьшенным воротником и обшлагами. Гребни на касках сильно заужают, теперь они как щетина будут из конского волоса, а ещё и вальтрапы меняют, опять же на тёмно-зелёные со светлого и с большим ампираторским вензелем.

— Лишь бы сабли у нас не отобрали, — вставил своё Кошелев. — Намахался я в своё время палашом, а сабля, я скажу вам, братцы, она гораздо удобственней для рубки. Но, однако, у нас в кавалерии большое начальство шибко палаш любит. Красивши он ему, что ли? На парадах он лучшивее смотрится? Не знаю. Говорят, что только у нас тут, на Кавказе, драгунам сабли оставили, у всех же остальных полков давно только палаши.

— Палаш — да-а, палаш тяжелее, — важно изрёк Чанов. — Я, правда, недолго с ним был. Палашом только ежели колоть удобственнее, а вот в рубке и в скоротечном бою он похуже сабли будет.

— Лишь бы нам ещё и пики вдобавок не сунули, — проговорил озабоченно Блохин. — Вот с чем мороки не оберёшься, эдакую палку всё время с собою возить и к строевым смотрам обихаживать.

— Не-ет, ты чего, Лёнька! — решил прояснить ситуацию Кошелев. — Пики для казаков и улан, они только для лёгкой конницы, у нас же на стрелковый бой главное внимание, потому и мушкеты дадены со штыками. Не зря ведь драгун величают ездящей пехотой, ничем ведь мы ей не уступим.

На следующий день после утренней поверки личный состав был оставлен для занятий строевой подготовкой под присмотром командиров отделений, а все взводные были вызваны в полковой штаб.

— Гляди, Тимоха, только мы с тобой из унтеров остались, — заметил стоявший рядом Варзугин. — А месяца три назад с господами нас поровну было. Может, и нас не сегодня-завтра опять в отделенные переведут?

— Не знаю, может, и переведут, — не стал исключать такой вероятности Тимофей. — Я у своего эскадронного командира спрашивал — служи, говорит, куда поставили, и не дёргайся.

— Вот и мне Иван Фридрихович точно так же ответил, — хмыкнул Варзугин. — А ещё посоветовал не донимать его, дескать, скоро всё прояснится.

— Тимофей, вот ты где! — К стоявшей особняком паре подошёл Марков. — Спасибо за уставы и наставления, — проговорил он с улыбкой. — Я на этом выходе все их успел перечитать. Тоже бы не мешало для себя переписать, да теперь уж свободного времени, наверное, не будет. Завтра вечером отдам, если не возражаешь?

— Да, пожалуйста, как вам будет угодно, господин прапорщик. — Гончаров сделал лёгкий поклон. — Можете оставить их пока при себе.

— Нет, некогда сейчас читать, — отверг предложение Марков. — Новобранцев заберём, и тут учения начнутся.

— Раз, раз, раз-два-три! Левой, левой, раз-два-три! — послышался задающий счёт шага голос, и на площадь к зданию с полковым штабом промаршировала большая колонна одетых в новенькие мундиры драгун.

— Вот они, легки на помине, — проговорил прапорщик. — Сейчас посмотрим, какие ко мне попали.

Из здания вышел майор Самохваловский.

— Господа офицеры, пожалуйте пройти в штаб и получить заверенные списки! — разнёсся его громкий голос. — Первыми приглашаются взводные командиры из эскадрона капитана Цветциха, за ними капитана Кравцова и далее по порядку очерёдности. Так же, господа, вы и своих драгун из общей колонны будете вызывать.

— Ладно, пошёл я. — Варзугин вслед за тремя офицерами из первого эскадрона направился к зданию.

— Небось, много с молодыми мороки бывает? — оглядывая замершие шеренги новобранцев, поинтересовался Марков. — Чему их там, в рекрутах и в запасном эскадроне, успели особо научить, только шагистикой да как лошадь правильно чистить?

— Ну нет, основы службы уже заложили, — возразив, ответил Гончаров. — Что-то сейчас на слаживании им подправим, а основное уже в боях приходит. Я тоже пять лет назад таким же, как и они, сюда из Моздока пришёл, и ничего, через полгода уже Гянджу наравне с другими штурмовал. И с ними так же будет. Лишь бы они эти свои первые полгода пережили, потом-то уже легче будет.

— Второй эскадрон, заходи! — донеслось из открывшейся двери.

Уже получившие списки взводные из первого прошли к новобранцам, и Гончаров вслед за Марковым вошёл внутрь здания.

— Поручик Зимин, подпоручик Дурнов, прапорщик Марков! — долетали слова из-за распахнутой двери одной из комнат. — Пожалуйте, господа, получите выписки из приказа командира полка о зачислении к вам во взводы новобранцев и распишитесь.

Трое офицеров вышли из комнаты с бумажными листами в руках и, топоча сапогами, проследовали по коридору к наружной двери.

— Четвёртый взвод, Гончаров! — донёсся крик, и Тимофей шагнул в дверной проём.

— Ваше благородие, унтер-офицер Гончаров по вашему приказанию прибыл!

Старший полковой квартирмейстер окинул строгим взглядом фигуру вошедшего и подвинул на край стола разлинованный журнал.

— Тут вот, где галочка, распишись и потом выписку забирай. Пятнадцать человек к тебе во взвод нынче поступает. По отделениям разобьёшь их уже сам. Обожди, не всё ещё! — остановил он готовившегося уже было выходить Тимофея. — Думаешь, чего это отдельно я тебя пригласил? Матвеев, бумаги на Гончарова подай!

Старший полковой писарь подскочил и положил перед старшим квартирмейстером несколько листов с гербовым оттиском.

— Так, вот тут свою подпись поставь. — Он пододвинул первый лист. — Внизу, да ты в самом низу погляди, там в правом углу черта с твоей фамилией, нашёл?

— Так точно, ваше благородие, — ответил Тимофей, расписываясь. «Послужной список», — ухватил он взглядом жирные заглавные буквы вверху. Разлиновка аж на двенадцать столбцов. Первый столбец: «Чин, имя, отчество и фамилия». Второй: «Сколько лет от роду». Третий: «Из какого состояния происходит, и если из дворян, то обладает ли имением — в каком уезде…»

— Быстрее, быстрее, Гончаров, — поторопил его квартирмейстер. — У меня ещё два эскадрона не заходило, а тут с тобой приходится возиться. Вот здесь ещё, тут тоже внизу галочка, и потом перевернёшь лист и там ещё вторую подпись поставишь.

— «Краткая записка о службе», — пробежал он заглавие и ухватил кусочек текста. — «Рекрутское депо губернского города Уфа, август 1803 года…» — успел прочитать первую строчку довольно большого текста. Так, тут внизу ставим подпись, переворачиваем. — «Приказом по Нарвскому драгунскому полку исполнял обязанности командира взвода с января 1809 года…». Опять подпись в правом нижнем углу.

— Матвеев, ну ты чего, квитанции где? — проворчал квартирмейстер и взял протянутые ему два серых листа. — Так, вот ещё, Гончаров, это последнее. С тебя три рубля за патент и рубь за приложение гербовой печати.

— Не понял, ваше благородие, — опешил Тимофей. — Нет у меня с собой денег, не знал я. А за что?

— За то! — буркнул тот. — За что надо, потом узнаешь! Подписывай, не надо пока денег, с тебя их со следующей трети жалованья удержат.

— Есть подписывать. — Тимофей кивнул и поставил на обоих листах подписи напротив своей фамилии.

— Ну всё, иди давай, и так вон долго с тобой провозились. — Штабной офицер махнул рукой. — И это, взводных Ирецкого пригласи.

— Третий эскадрон, господа офицеры, вас просят зайти, — крикнул, выйдя на крыльцо, а с площади уже уводили своих людей Дурнов и Марков. — Николай Андреевич, вы всё? Я могу своих вызывать? — поинтересовался у Зимина.

Стоявший со списком в руках у небольшого отряда поручик хмуро посмотрел на Гончарова и, ничего ему не ответив, кивнул.

— Слушай внимательно фамилии и имена! — выйдя перед шеренгами новобранцев, известил строй Тимофей. — Услышал себя, крикнул «я» и выходи строиться вот сюда в три шеренги.

— Аболин Фёдор!

— Я!

— Андреев Иван!

— Я!

— Беспалов Илья!

— Я!

— Власов Герасим!

— Я!..

— Хрисанов Яков!

— Я!

Пятнадцатый по списку вышел из общего строя и встал в небольшую шеренгу за спиной у зачитывавшего его унтер-офицера.

— Напра-аво! — выкрикнул тот громким командным голосом. — Прямо, шаго-ом марш! Раз, раз, раз-два-три! Взяли ногу! Правое плечо — вперёд! Прямо! — И отряд пошёл по улочке Тифлиса к месту квартирования четвёртого взвода второго эскадрона Нарвского драгунского полка.

— Гляди, подходят! — Блохин толкнул стоявшего рядом в шеренге Чанова.

— Ох ты, как много! — воскликнул тот. — Теперь-то уж точно всё отделение заполним, хоть в готовщики реже ходить придётся.

— Наготовят они нам, — проворчал стоявший позади Балабанов. — Опять жжёное али недоваренное придётся хлебать.

— Не бухти, Елистратка, себя вспомни, каков сам два года назад был! — изрёк с правого фланга Кошелев. — Ничего, ведь перетерпели твою бестолковость, и эти всему научатся. А ну тише, языки прикусили! Сейчас выкликать будут. Молча глядим и слушаем.

— На месте стой! Раз, два! — Гончаров остановил отряд на большом пустыре напротив выстроенного взвода. — Налево! Сми-ирно! Вольно! — И развернулся к старослужащим. — Командиры отделений, для приёма пополнения выйти из строя!

— Три унтер-офицера вышли на два шага из шеренги и замерли на месте.

— В первое отделение к младшему унтер-офицеру Кошелеву Федоту Васильевичу определяются драгуны: Аболин Фёдор, Власов Герасим, Казаков Григорий, Медведев Андрей, Сазонов Иван, Хрисанов Яков!

Каждый из названных после положенного отзыва выходил из строя и замирал на месте. На него, оценивая, во все глаза смотрели драгуны с обветренными лицами, в вылинявших и штопаных мундирах, ветераны, прошедшие через горнило боёв и походов. Страшно. Каждому молодому было страшно стоять вот так у всех на виду.

— Кошелев, забирай, — сказал взводный.

— Направо! Сомкнись! — рявкнул дядька. — Шаго-ом марш!

— Во второе отделение младшего унтер-офицера Кузнецова Ильи Прохоровича определяются драгуны: Андреев Иван, Иванов Прокопий, Левшов Антон, Никитин Пётр, Тимошин Михаил! — продолжил распределять новобранцев Гончаров. — Отводи их, Илья. — Он махнул рукой, и отделенный командир дал команду своим людям.

— В третье отделение младшего унтер-офицера Плужина Демьяна Ерофеевича определяются драгуны: Беспалов Илья, Егоркин Василий, Клюев Иван и Писарев Яков! Забирай их, Демьян Ерофеевич.

Перед Тимофеем остался стоять только лишь строй из старослужащих взвода.

— Братцы, судя по всему, долго нам тут не получится стоять, — глухо проговорил он, вглядываясь в лица товарищей. — Совсем скоро уже поступит команда выступать. А значит, впереди будут бои, перестрелки и сшибки с неприятелем. Все вы знаете, что такое война. Прошли через большую кровь и смогли выжить. Выжили не только потому, что были более умелыми и удачливыми, но и потому, что рядом с вами были товарищи, которые также были сильны духом, стояли твёрдо и умели воевать. Такими же товарищами должны стать и вот эти желторотые птенцы. — Гончаров махнул рукой в сторону трёх стоявших отдельно небольших шеренг. — Чтобы прикрыли вас во время опасности и убили того врага, который уже намерился убить вас. А для этого их нужно сначала многому научить. Сами были и в рекрутском депо, и в запасном взводе, знаете, о чём я сейчас говорю. Так что не гнушайтесь подсказывать, пояснять, без злобы и издёвок, толково, так же как в своё время вас учили старослужащие. Вот теперь и ваше время пришло. Сегодняшний день начальством дан на то, чтобы забрать из полкового интендантства коней новобранцев, получить им недостающее снаряжение, ну и на знакомство. С завтрашнего дня в полку начинается большая учёба, потом генеральские манёвры и строевой смотр. Вопросы?

— Строй молчал.

— Становись! Взвод, равняйсь! Смирно! Вольно, разойдись! — Гончаров козырнул. — Знакомьтесь с молодыми, братцы. — И отошёл в сторону, чтобы не мешать драгунам.

— Основным боевым порядком для эскадрона по Уставу о полевой кавалерийской службе есть сомкнутый двухшереножный конный строй! — громогласно вещал, сидя на жеребце, капитан Кравцов. — Такой строй, чтобы он был без разрывов и без длинных дистанций между линиями. Действия эскадрона в бою — это атака, ретирада и фланкировка. Фланкировкой у нас будет заниматься отдельно взвод Гончарова, это по его части, а вот правильной атаке и ретираде мы сейчас поучимся всем эскадроном. Итак, драгуны. — Капитан обвёл взглядом замершие в конном строю шеренги. — Атака есть основной вид боя, и бывает она двух видов: в сомкнутом строю и рассыпная. Сомкнутый строй, он против крепко стоящего на своей позиции противника, с постепенным переходом аллюра с шага и до галопа. За восемь десятков шагов до врага драгунам своих лошадей надобно пускать в полный карьер, но всё же стараясь держать равнение. А вот атака рассыпная, она уже нужна против расстроенного противника и делается на широком галопе. По ширине строй в этом случае уже не держится. Так, и ещё что тут важно. — Кравцов вынул из ножен саблю и крутанул ей. — Во время атаки Кавалерийским полевым уставом предписывается стрельба из пистолетов и показные приёмы с холодным оружием, в нашем случае — с саблями. Всё это делается, чтобы устрашить неприятеля. Ибо устрашённый, он оборонять свою позицию уже не будет так твёрдо, а будет склонен делать поспешную ретираду. Чем она заканчивается, старослужащие помнят по Арпачайскому сражению, когда трупами турок-пехотинцев была усыпана вся дорога аж до самого Карса. Вот давайте-ка мы теперь все вместе и приступим к обучению правильной атаке в конном строю. — Заканчивая свою речь, Кравцов вставил клинок в ножны и занял место в середине первой шеренги. — Эскадро-он, слушай мою кома-анду! Атака сомкнутым строем на вражескую пехоту! Дирекция прямо! Аллюр с шага на галоп! Вперёд! Атака! — И тронул поводья.

— Ровно идём, ровно, Власов! — прикрикнул Тимофей. — Не вырываемся, не отстаём, боковым зрением чувствуем соседа!

Драгун чуть осадил коня, и линия шеренги выровнялась. Капитан постепенно увеличивал скорость движения, и вслед за ним это же делали все всадники. Вот уже Янтарь несётся вперёд широким галопом, ветер свистит в ушах, шеренги чуть изломаны, полное равнение тут уже никак не соблюсти. Одновременно с остальными ветеранами, сам даже не поняв как, Тимофей почувствовал нужный момент и вырвал пистоль из ольстреди. «Бам!» — громыхнул выстрел, и пуля ушла вперёд, в сторону оврага. Пистоль на место, а в руке у него уже была сабля. «Ура-а!» — в общий хор голосов вплёлся и его клич. «Ура-а!» — И он крутанул саблей.

— Плохо, просто отвратительно! — кричал рассерженный капитан. — Никакого равнения в шеренгах не было! Левый фланг, те трое, что ближе к унтерскому замку, да, вы, вы! — Он указал в край шеренги, вытянув палец. — Фамилии как?

— Драгун Ослопин, Матвеев, Петров! — донёсся отклик.

— Ещё раз отстанете и сломаете мне строй — неделю уборные ямы будете по ночам чистить! — пообещал, погрозив им кулаком, он.

— Чьи это драгуны?

— Мои, господин капитан, первого взвода! — отозвался Дурнов.

— Останетесь ещё тут до сумерек, господин подпоручик, со всеми своими людьми! — рявкнул Кравцов. — Пусть через отбитую о седло задницу доходит, как в наступательном строю нужно держаться!

— Слушаюсь, остаться до сумерек. — Дурнов козырнул.

— Треть из первой шеренги вообще не успела вовремя сабли из ножен выхватить! — продолжил разнос командир эскадрона. — Стрельнуть-то стрельнули, да и то с опозданием и вообще неизвестно куда, а строй пехоты неприятеля, он-то вот уже! Что, дурни, разряженным пистолетом его будете сверху молотить?! У вас ещё и кони выстрелов боятся, вон как шарахнулись при рассыпном залпе, как ещё с сёдел только не выбросили! Чему только в Моздоке учили?! В общем, всё плохо, будем отрабатывать правильную атаку до посинения!

Учения в конном строю сменялись учением пехотному бою как в обороне, так и в наступлении. Затем были стрельбы с седла и спешенными. Потом конная атака, ретирада и опять атака. Через неделю четвёртый взвод вывели из общего эскадронного учения. Старшим был поставлен штабс-капитан Копорский, под приглядом которого фланкёры и отрабатывали свою особую тактику.

— Пётр Сергеевич сам нашим взводом три года командовал, фланкёрское дело туго знает, слушайте его внимательно, — поучал молодых Кошелев. — Слушайте, и на нас, на тех, кто долго служил, поглядывайте. Что мы делаем, всё в точности за нами повторяйте. Фланкёры — это самые лучшие драгуны завсегда в полку, служить в них опасней, зато и уважения к ним у всех больше.

— А чего же тогда у всех во взводах на командовании их благородия, а вот у нас унтер-офицер? — спросил Казаков. — Какое уж тут уважение, когда из нижних чинов нами командуют, а не из господ?

— Ты дурной, Гришка?! — Кошелев повернулся в седле и нашёл глазами драгуна. — Видел у кого-нибудь из офицеров крест на груди, а?!

— Ну-у, нет, только если у генерала на выпуске в депо, — пролепетал тот, опустив глаза под грозным взглядом унтера.

— Вот то-то и оно, самое большое, если орденская Анна на сабле, а у унтеров медалия! — Он погладил красную ленту на своей груди. — Я с Ивановичем пять лет локоть к локтю, стремя в стремя в атаке и в ретирадах, а ты, щеня, у нас без году неделя! Увижу дерзость — зубы в глотку вобью! — И пригрозил кулачищем.

— Да я же просто спросил, Федот Васильевич, — побледнев, пролепетал молодой. — У меня и в мыслях даже не было…

— Тихо! Рты прикрыли, едут! — донеслось с левого фланга от Плужина.

— Взвод, равняйсь! Смирно! — рявкнул Тимофей и, развернувшись, козырнул Копорскому. — Ваше благородие, четвёртый взвод для занятий построен! Докладывает унтер-офицер Гончаров!

— Вольно, — сказал тот, оглядывая шеренги. — Драгуны, с сегодняшнего дня нам дана неделя для обучения фланкёрской тактике боя. По своей сути в кавалерии фланкёры — это как в пехоте егеря, сиречь лучшие стрелки. Потому у вас в каждом отделении взвода и есть винтовальные карабины-штуцера, как ружья, приспособленные для особо точного и дальнего боя. Фланкировка проводится согласно Кавалерийскому уставу как в наступлении, так и в ретираде. В наступлении она нужна для подготовки атаки основными силами, дабы расстроить ряды неприятеля либо заставить его сделать преждевременный залп. А это при значительном времени перезарядки оружия даёт основным атакующим силам большое преимущество. В ретираде она нужна для прикрытия отходящих сил. Но перед отработкой фланкёрской тактики в седле два дня вам даны на стрельбу в цель. Не зря вы вчера весь вечер крутили патроны и ладили мишенные щиты. Отрабатывать стрельбу будете спешенными и в седле попеременно, из ружей и пистолей. Чтобы быстрее дошло, за каждым молодым закрепляется опытный драгун. Командир взвода сейчас зачитает пары, ими вы и будете работать эти два дня. Пожалуйста, Тимофей Иванович, — попросил он. — Продолжайте.

— Внимание, взвод! — крикнул Гончаров. — Я называю фамилии драгун, они выезжают и встают в две шеренги, впереди новоприбывший, позади него старослужащий, тот, который будет за ним приглядывать и учить. Драгун Аболин и драгун Чанов!

— Я! Я! — послышались громкие отклики, и пара, выехав из общего строя, встала справа от него.

— Драгун Власов и драгун Блохин! Драгун Казаков и драгун Ярыгин! Драгун Медведев и драгун Балабанов!..

Две недели полкового учения пролетели в суете и трудах, и наконец поступил приказ о проведении генеральских манёвров.

— Спешит начальство, торопится, — пояснил собранным взводным командир эскадрона. — К Араксу и Памбаку большие силы персов вышли, так что сейчас не до долгих манёвров. Велено сегодня их провести, а завтра уже генеральский парад и потом отправка на юг. Так-то, конечно, дойти быстро мы должны, лето в самом разгаре, перевалы сейчас открытые. И идти налегке будем, велено без обозов двигаться, с одними вьючными. Ну а обозы, они уже позже к нам подойдут. Давайте поусердствуем, господа, покажем слаженность и выучку. Чтобы наш второй эскадрон лучше всех остальных себя показал. Ну всё, ступайте, готовьте людей к построению. Тимофей, задержись, — попросил он Гончарова. — Видишь, всё в какой суете проходит, тут уж не до особых церемоний, — проговорил задумчиво капитан. — Ночь только у тебя будет на подготовку. Ты уж постарайся, приведи мундир и амуницию в порядок. Завтра к командующему будут вызывать, надеюсь, догадываешься зачем?

— Догадываюсь, господин капитан, — проговорил, улыбнувшись, Тимофей. — Две недели назад в штабе даже расписался в квитанциях за удержание из жалованья.

— Ну да, эполет ещё нет, а казна уже два рубля вычла, — усмехнувшись, заметил Кравцов. — Или сколько там за первый чин?

— Три за патент и рубль за приложения печати, ваше благородие, — пояснил унтер-офицер.

— Вот те раз, нда-а. Ладно, не журись, этот сбор, он приятственный. Я вон полгода назад за капитанский патент четыре с половиной рубля отдал и за приложение печати ещё два с полтиной, и ничего, рад, карьера, движение вверх как-никак. А уж у тебя и вовсе даже рывок. Офицер! Личное дворянство! — Он поднял вверх палец. — Не шутки тебе из податного сословия в дворяне переходить. Цени, братец!

— Так точно, ваше благородие, ценю, даже и не верится как-то! — улыбнувшись, признался Гончаров. — Спасибо вам за оказанное доверие.

— Ла-адно, чего уж там, иди уже! Ты воин хороший, верю, что делом его оправдаешь.

— Бум! Бум! Бум! — гремели выкаченные их боевых порядков пехотных колонн орудия. Громыхнул один, второй ружейный залп, и казачья лава, изображавшая наступление конницы неприятеля, откатилась прочь от щетины штыков.

— Страшно, а вдруг у кого пуля в стволе осталась? — пробормотал молодой драгун. — Пробьёт башку, вот тебе и манёвры. Али конь от такого вот грохота и от огня вздыбится и на землю сбросит, точно ведь костей не соберёшь.

— Ты дурной, Антоха, — высказался Кузнецов. — Перед манёврами уж все ружья, небось, по дюжине раз проверили и только потом учебные патроны раздали. Я и то у тебя самолично каждый из них ощупал, а уж у пехотинцев, у них вообще с этим строго. А то, что конь вздыбится, такое, конечно, вполне может быть. Но тогда ты уж сам здесь виноват. Какого ляда его к выстрелам не приучил? Значит, поделом тебе дурню. Тихо! — И он вслушался в долетевший до ушей звук трубы. — Наш полковой штаб-трубач сигнал «К атаке» выдувает! Значит, и нам сейчас дело будет.

— По-олк! Развёртываемся из походной колонны в две линии! — донеслась команда.

— Левое плечо вперёд! Пря-ямо! Быстрее, быстрее! — поторапливали драгун эскадронные и взводные командиры.

— По-олк, строй фронт! — Подполковник Подлуцкий вытянул горизонтально руку, показывая, с какой стороны от него выстраивать линии шеренг.

— Четвёртый взвод, за мной! — выкрикнул Тимофей, занимая своё место в строю. «Успели, вроде не замедлились», — мелькнуло в голове. Вот уже и полощется на ветру развёрнутое полковое знамя. Небольшая сумятица на левом фланге закончилась, и, скосив глаз, он увидел только лишь длинную линию кавалеристов.

— Полк, дирекция прямо! В атаку! — выхватив саблю из ножен, воскликнул Подлуцкий. — Вперёд!

Опустив поводья, Тимофей чуть сжал конский круп, посылая Янтаря вместе со всеми шагом. Справа от него на расстоянии вытянутой руки ехал унтер из третьего взвода, слева Кошелев. Кони бок о бок идут ровно. Ничего, сейчас на широкой рыси и на галопе разойдутся.

— Атака! Атака! Атака! — гремела труба. Вот уже в ста шагах впереди отъезжающая от пехотных колонн неприятельская конница. Бросок — и полк влетит в её расстроенные ряды, вырубая.

— В карьер! — ревела труба новый сигнал.

— Ура-а! — Пола вальтрапа откинута с ольстредей. Рывок, и пистоль уже в руке. Курок отщёлкнут. «Бам!» — его выстрел растворился в сотне таких же из всей первой линии. Разряженный пистоль в ольстредь, а освободившаяся рука уже вырвала из ножен саблю. — Ура-а! Руби!

— Отбой! Отбой атаки! Осаживай коней! Сто-ой! — неслось по шеренгам. Буквально в двух десятках шагов от рассыпного строя казаков Подлуцкий остановил свои эскадроны. Азарт — дело такое. Не приведи господь вклиниться на манёврах в своих. Ещё рубанёт кто-нибудь из новобранцев в горячке сабелькой. Греха потом не оберёшься! Да и у станичников тоже горячих голов хватает.

Казаки, настёгивая коней, скакали прочь, а из изломанных драгунских линий вдогон им летел свист.

— Спужались! Вона как дёру дали! — гомонили молодые. — Эх, как мы их, братцы! Стоптали бы, если б не командир!

— Герои! — Кошелев неодобрительно покачал головой. — На манёврах врага победили. Ну-ну!

— В походную колонну по четверо! Первый эскадрон направляющий! — разнеслись над полем новые команды.

— Всё, братцы, похоже, отбой учениям, — привстав на стременах, произнёс Тимофей. — Знамя в голове, командир с ним рядом. Значит, и нас сейчас крикнут.

— Второй эскадрон, в походную колонну! — долетела команда капитана Кравцова. — Первый взвод пошёл! Второй взвод!..

— На подготовку к завтрашнему параду у нас только лишь вечер и ночь, — пояснял выстроенному взводу Гончаров. — Мало времени, понимаю, братцы, но уж таков приказ, потому как в поход нам скоро уходить. Мундиры простирнули на скорую руку и растянули их на солнце, чтобы они до вечера успели просохнуть, а сами амуничные ремни в это время усиленно вохрим. Потом до темноты оружие и коней будем обихаживать. Ну а ночью вы у свечей мундиры подошьёте и медь натрёте, чтобы она огнём на солнце горела. Сапоги до зеркального блеска утром, после чистки коней уже драить будете, раньше без толку это делать, опять всё грязью заляпаете.

Лёг спать Тимофей уже под утро, только коснулась голова топчана, а уже слышался звук побудки. Били ротные барабаны, выдували утреннюю зарю эскадронные трубы. Над Кавказскими горами всходило жаркое южное солнце.

— Подъё-ём, отделе-ение, — пробасил, потягиваясь, Кошелев. — Много спать — дела не знать. Пошли коней чистить.

Нарвские драгуны шли парадным маршем вслед за егерями из девятого полка. Над колоннами висела пыльная кисея, которая оседала на мундирах, на лицах солдат, на их оружии и амуниции.

— И что толку, что всю ночь готовились, — ворчали кавалеристы, сбивая её. — Июль на носу, жара такая стоит, две недели дождя не было, конечно, всё пылиться будет.

— Эскадрон, равнение в рядах! — рявкнул Кравцов. — Командирам проверить строй!

— Первый взвод, равнение в рядах! Второй взвод, ровно стоим… Четвёртый взвод, смотри линию! — понеслось по колонне.

— Внимание, по-олк, к торжественному маршу! Дистанция между эскадронами пять саженей! Между взводами три! По правофланговому равня-яйсь! — рявкнул Подлуцкий. — Аллюр шагом! Прямо!

Били, задавая ритм марша, пехотные барабаны. Тимофей ехал в седле, чуть покачиваясь. Так, а вот уже голова колонны с реющим полковым знаменем подходит к генеральской свите.

— Вроде бы ровно идём. — И он оглянулся. В рядах спокойные знакомые лица старичков, у молодых чувствуется волнение, для них такой проход впервые. — Ничего привыкнут. — И тронул эфес.

— Полк, смирно! Сабли вон! — донеслось спереди.

Клинок из ножен — и рывком его вверх, держим ровненько пару секунд. Салют генералу.

— На плечо!

А теперь обухом его на правый погон.

— Равнение направо!

Он правофланговый, и именно по нему ровняется весь ряд. У всех головы повёрнуты вправо, кроме него. Ему же глядеть перед собой. Подбородок чуть приподнят, плечи расправлены. Чуть скосив глаз, Тимофей отметил проплывавшую сбоку генеральскую свиту. Ну, вроде бы все прошли хорошо, никто не сбился. Даже у молодых кони шли ровно.

— Полк, во-ольно! Сабли в ножны! — долетела новая команда.

«Всё, остался только генеральский объезд с приветствием войск и речь, — бежали в голове мысли. — А уже завтра с самого утра в поход. Фураж не получен, сухари кулями на взвод только-только вот выдали, их ещё в седельные торбы раскладывать. Ладно, хоть патроны успели накрутить, по сто на брата, и всё равно ведь мало. Как знать, вдруг горячее дело будет? Нужно будет Васильевича к интендантским после парада заслать, пусть он бочонок пороха у них выпросит, в кожаный мешок его пересыплем, лишним уж точно не будет».

— Полк, стой, нале-ево! — перебила мысли новая команда. — Равнение в шеренгах!

— Молодец, Янтарь! Хорошо, ровно шёл. — Тимофей потрепал гриву коню. — Не подвёл хозяина. Ну что, значит, и с меня причитается. — Привстав на стременах, он огляделся. Заканчивали проход мушкетёры Саратовского полка. Вот тронулась уже лёгкая конная батарея. Значит, совсем скоро и генерал поедет по рядам с осмотром. Прошло немного времени, и вдали с левого фланга донеслось рявканье сотен глоток.

— Генерал, генерал, — прошелестело по шеренгам драгун. Неспешным шагом, оглядывая цепким взглядом лица и фигуры кавалеристов, ехал командующий Кавказскими силами империи Тормасов Александр Петрович. Высокий, статный, с благородными чертами лица красавец и щёголь в юности, он сохранял величественную внешность и крайнюю щепетильность в одежде до самой старости.

Подбородок у Гончарова, как и у всех по команде «Смирно», чуть приподнят, глазами, что называется, «ест начальство». Генеральский взгляд пробежал по его лицу и, как показалось Тимофею, чуть-чуть на нём замер, оглядывая. Лицо кинуло в жар, а по спине побежал холодок. Свита проехала мимо, и он выдохнул.

— Здравствуйте, драгуны! — разнёсся громкий голос от выехавшей на середину строя кавалькады.

— Здравжелаювашвысокопревосходительство! — рявкнул, набрав в грудь воздуха, строй.

— Благодарю вас за службу!

— Рады стараться, вашвысокопревосходительство! — проревел полк.

Генерал милостиво кивнул и поехал дальше.

— Во-ольно! — донеслась команда Подлуцкого.

— Ну всё, братцы, уехали, — послышался голос Еланкина. — Вроде остались довольны.

— А чего бы и нет, мы вон нижегородцев и даже егерей перекричали, — отозвался Блохин. — А у егерей, у них глотки лужёные, это с виду они сами мелкие.

— Мелкая блоха и кусает злее, — хохотнув, заметил Ярыгин.

— Разговорчики! — рявкнул Гончаров. — Языки прикусите, в парадном строю стоим.

— А ну тихо, болтуны, вон капитан уже озирается! — поддержал командира взвода Кошелев, а с дальнего края поля в это время летел рёв от подразделений, приветствовавших своего генерала.

Закончив объезд, Тормасов со свитой расположился на поле примерно посредине всех выстроенных войск.

— За отличие и доблесть, проявленные в боях в Эриванском и Нахичеванском ханствах, императорским военным орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвёртой степени награждается заместитель командира девятого егерского полка майор Денисов Иван Александрович с присвоением чина подполковника, — зачитывал со свитка штабной полковник, и из строя к свите выходил для награждения очередной вызываемый.

— Императорским орденом Святого равноапостольного князя Владимира третьей степени награждается командир Тифлисского мушкетёрского полка Ураков Алексей Васильевич.

— Императорским орденом Святой Анны третьей степени награждается командир роты семнадцатого егерского полка капитан Синельников Антон Ильич, командир эскадрона Нарвского драгунского полка Ирецкий Олег Фёдорович с присвоением чина капитана…

— О, а вот наконец и нашего наградили, — послышалось за спиной. — Да-а, негусто, не сравнишь с позапрошлогодним Арпачаем, когда после победы над османами ордена и чины щедрой рукой раздавали.

— Приказом по Военной коллегии с утверждением государем императором Александром I первый офицерский чин присваивается, — продолжал вызывать полковник, — Аврамову Юрию Игоревичу, Акимову Семёну Ильичу, Благову Андрею Павловичу, Гончарову Тимофею Ивановичу…

— Иванович, тебя! Тебя вызвали! — Сидевший рядом в седле Кошелев толкнул коленом. — Спешивайся, давай поводья, подержу!

Как ни готовился к этому Тимофей, понимая, что неспроста была вся эта возня в штабе с бумагами, а всё же как обухом по голове. Кинув поводья Федоту, он выскочил из седла и, так же как и десяток уже вызванных, зашагал к генеральской свите.

— Портупей-прапорщик Аврамов! Фанен-юнкер Благов! Младший унтер-офицер Гончаров! Вахмистр Акимов!.. — представлялись новоиспечённые офицеры.

— Поздравляю, служите честно, господин прапорщик, чтобы такой же, только офицерский потом сиял. — Тормасов кивком показал Тимофею на грудь. — Получи офицерский патент, голубчик.

— Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство! — отчеканил Гончаров.

— Ступай в строй, — сказал генерал.

— Портупей-прапорщик Ельницкий! — подшагнул к нему, представляясь, молоденький паренёк, а Тимофей в это время летел, словно на крыльях, к своему эскадрону. «Он офицер, о-он офицер! Уму непостижимо!» Левую ногу в стремя — и вот он уже верхом в седле. — Уф-ф, — и выдохнул из груди воздух.

— Иваныч, Иваныч, покажи доку-умент! — суетился за спиной Блохин. — Ну покажи, ну дай гляну!

— Я те гляну, зараза! — обернувшись, погрозил Лёньке кулачищем Кошелев. — Забыл, как к господину офицеру нужно обращаться?!

— Чуть позже, братцы, в расположении будем, всем покажу, — проговорил Гончаров, пряча свиток в лядунку. — Я его ещё и сам пока не глядел.

— Смотри-ка, а много сегодня первый чин получили, — проговорил негромко Кошелев. — Десятка три уж точно к генералу вызывали. Небось, треть, ну ладно четвёртая часть, была из нижних чинов. Остальные-то все дворянские дети, юнкера. Видать, и их для закрытия взводов не хватило.

— Вроде бы из первого эскадрона нашего был унтер-офицер? — тихо спросил Гончаров.

— Точно, был, — подтвердил Федот Васильевич. — Тот, который взводом на Моздокской дороге при последнем конвое командовал. Как уж его звать-то? Вроде Леонтием, а вот фамилию запамятовал. Он уже на штурме Гянджи пять лет назад в унтерах был.

— Варзугин, — напомнил Тимофей.

— Точно! Он самый, Варзугин, — сказал Кошелев. — Так-то хорошим отделенным командиром был. Земляк твой, рыжий который, егозистый, Фрол, из его артели.

Все вызываемые встали на свои места, и Тормасов выехал чуть вперёд на породистом гнедом жеребце…

— Российская империя прочно утвердилась на берегах Аракса, Памбака, Карса и Арпачая, обильно обагрив их кровью своих солдат, и отходить обратно не намерена! — громогласно вещал он выстроенным войскам. — Несмотря на заключённые перемирия, персидский шах и османский султан покоя и добрососедства с нами не ищут, а, напротив, стягивают к южным нашим границам свои огромные силы, что говорит о недобрых их намерениях. Не предпринимая без особой надобности военных действий, приказываю собрать наши войска и выставить их лагерем в тех местах, с которых они бы делали оказательства к обеим границам и тотчас могли бы обратиться в ту сторону, где будет в них надобность. Пикеты и заслоны на южной нашей границе сейчас весьма немногочисленны и не смогут сдержать нашествие неприятеля, коли такое случится. Поэтому повелеваю полкам и батальонам немедля изготовиться и выйти для прикрытия тех мест, на которые будет указано в выданных им письменных распоряжениях. Отправку войск начать завтра же.

— Господин капитан, прапорщик Гончаров! — Драгун козырнул, прищёлкнув каблуками сапог. — Хотел бы представиться по случаю производства в первый офицерский чин.

— Поздравляю, Тимофей, — широко улыбнувшись, проговорил Кравцов. — Считай, что у тебя сегодня именины. Новый офицер родился, не шутки. Жаль, пока отметить, как полагается, не сумеем. Ну да теперь уж всё после похода. Марков! — Он махнул рукой. — У тебя с собой? Ну что-что, неужто забыл?

— Сейчас я, Павел Семёнович! — воскликнул Димка и, развернувшись, побежал к тому дому, где квартировался.

— Эх, школя-яр, — покачав головой, отметил командир эскадрона. — Ну что за воронья привычка такая всё забывать! Так, ладно, пока Марков бегает, вот что я тебе скажу, Тимофей. Пока в поход не вышли, забеги в полковое интендантство, получи всё, что полагается для офицера, а галуны унтерские и погоны сегодня же спори. Порядок ношения формы никак нельзя нарушать. Подогнать за ночь мундир успеешь?

— Успею, господин капитан, ребятки помогут, — заверил Гончаров.

— Ребятки помогут, — поморщился, повторив за ним, Кравцов. — Ты понимаешь, Тимофей, что между тобой и твоими ребятками теперь огромная пропасть? И что теперь ты, получив офицерский чин и четырнадцатый класс Табели о рангах, есть служивый дворянин? Поэтому оставь все привычки, позволительные для нижних чинов, и наперёд думай, что говоришь и как себя ведёшь в обществе.

— Я же говорил, дурная это затея из подлого сословия в офицеры переводить, — фыркнул стоявший рядом Зимин. — Вот так и теряется статус дворянского сословия, а общество пропитывается фрондёрством и неуважением к власти. Примеры с якобинской Францией у нас перед глазами.

— Николай Андреевич, ну ты хоть бы якобинцев сюда не приплетал, — проворчал Копорский. — Где Гончаров, а где Франция. Он ещё эполеты не успел на плечи надеть, с унтерскими галунами на воротнике стоит. Кстати, Тимофей, где столоваться и жить думаешь? Надеюсь, не в своей бывшей артели?

— Да я пока не думал, господин штабс-капитан. Всё так неожиданно.

— Смотри, сегодня-то ещё ладно, поутру ведь в поход идти, а так вон к Маркову в товарищи просись, он только недавно сам жаловался, что одному дом в Тифлисе снимать дорого, — посоветовал Копорский. — И ещё, каждому офицеру денщик положен. Выберешь себе из нестроевых или из молодого пополнения.

— Так пусть Архипа забирает, — предложил Кравцов. — Который от убитого Козина остался. Дядька старый, в строевых ему уже тяжело, а так-то очень старательный. Самое хорошее ему в денщиках быть. Павел Александрович, пришлёшь его к Гончарову?

— Так-то некомплект опять во взводе будет. — Подпоручик Дурнов почесал голову.

— Да возьмёшь себе потом любого, — нашёл решение капитан. — Летом из Моздока много новобранцев гонят, выберешь молодого, зачем тебе старики?

— Хорошо, пришлю Клушина, — согласился подпоручик. — Считай, подарок тебе от меня, Тимофей.

— Эй-эй, обожди о подарках! — воскликнул Кравцов. — Вон Димка поспешает!

К стоявшей на улице группке офицеров подбежал с небольшим свёртком Марков и сунул его в руку командиру эскадрона.

— Господа! — повысил голос капитан. — Нашему полку сегодня прибыло, родился, так сказать, новый офицер. Потому позвольте от всех эскадронных командиров поздравить с этим знаменательным событием прапорщика доблестного Нарвского драгунского полка Гончарова Тимофея Ивановича и преподнести ему наш символический подарок.

— Ура! Ура! Ура-а! — Под рёв голосов Кравцов достал из свёртка новенький серебряный, с полосками чёрного и оранжевого шёлка, с кистями, офицерский поясной шарф.

— Шарф и горжет есть главное наше отличие от нижних чинов, так что сразу надевай, — протянув его, порекомендовал капитан. — Ну а это на шею. — И достал серебристого цвета изогнутую пластину. — Желаю, чтобы на ней к концу твоей службы побольше золота было.

— Спасибо, господа. — Тимофей сделал лёгкий поклон. — С меня причитается.

— Ну, это само собо-ой! — под хохот окружающих протянул Копорский. — У нас вон ещё Дурнов с Марковым не успели свои чины обмыть. То Военно-Грузинскую дорогу охраняли, то, видишь ли, к генеральским манёврам готовились. Вот из похода вернёмся, и закатывайте пир.

— Заходи, Тимофей! — увидев в открытую дверь Гончарова, позвал его старший интендант. — Варзугин уже час как всё получил и ушёл, а тебя всё нет. Так, подпись в журнале за постановку на офицерский порцион тут поставь. Денщика берёшь? Денщицкие деньги — семь рублей тридцать копеек в год полагаются, тоже подпись сюда ставь. И ещё за ежедневный фуражный рацион шесть копеек, ага, а это уже в другой журнал. Что ещё? На содержание госпиталей с рубля жалованья копейка полагается. Слышал о таком? Ну ладно, это уж с последней трети удержат. Матвеевич! — крикнул он старшего каптенармуса. — Ступай с господином прапорщиком, выдай ему всё, что полагается. Только долго не задерживайся, у нас с отправкой полка тут ещё дел немерено.

— Иду, иду. — Захватив толстую амбарную книгу и связку ключей, тот протопал к выходу. — Пойдём за мной, Тимофей, — и, крякнув, добавил: — Иванович. — Да, непростое дело из нижних чинов с господами обретаться, — проговорил он, идя в сторону большого амбара. — С нашей-то крестьянской закваской да с барами знаться, о-хо-хо-о! Хотя ты-то ведь не из крестьян вроде как сам, больше на разночинного повадками похож. У меня ведь глаз набитый, сразу тебя ещё в новобранцах приметил. Отец не в писарях ли волостных али в уездных был?

— Нет, Игнат Матвеевич, — ответил ведший за собой коня Тимофей. — Из мастеровых он сам, на меделитейном заводе.

— Ну вот, говорю же, не крестьянской ты жилы, — хмыкнул каптенармус. — Но и господской заносчивости в тебе тоже нет, давно бы меня на место за тыканье поставил. Ладно, пришли уже, коня вот сюда привязывай. — Он кивнул на забитый у полкового склада кол. — Потом, стало быть, всё, что получишь, на него и навьючишь.

Щёлкнул толстый навесной замок, и, распахнув скрипучую дверь, старший каптенармус прошёл внутрь.

— Обожди немного, сейчас лампы только зажгу, а то темень сплошная, ничего тут не видать. Так, вот эту стопку гляди, я заранее всё сюда отложил, знал ведь, что придёшь. Начали. Мундир, он такой же, как и у всех нижних чинов, но только из лучшего сукна и с длинными фалдами. Дальше, панталоны белого сукна, а вот для будней зелёные, каждых по одной паре. О, вот ещё чего — эполеты кавалерийского образца с полковым цветом прибора — белым, в позапрошлом году их только в драгунах ввели. Погоны тебе теперь не нужны. Темляк на саблю офицерский чёрно-серебряный. Саблю свою ты сдашь оружейникам, а взамен получишь у них новую в металлических ножнах. Да, и мушкет тоже сдашь, потому как не положен он тебе.

— Как же без мушкета? Привык я к нему. Сколько раз уже меня в бою выручал. Тем более взвод фланкёрский, всё и строится у нас на стрельбе.

— Ну, это уже не моё дело. Не положено офицеру казённое ружьё, и точка. Хотя помню, были случаи, за свои деньги их где-то господа покупали, даже иноземные штуцера, и потом с собой возили. Каску тоже велено было тебе менять, не сильно она, конечно, отличается от той, что сейчас на тебе надета, но сказано было менять, значит, меняем. А вообще, помни, более форму и всё прочее тебе просто так выдавать не будут. Это уж кто из нижних чинов в господа офицеры переходит, получают из казны, а дальше уж будь добр сам за всё заплатить. На то и годовое жалованье у господина прапорщика аж целых две сотни рублей! Вот и вычитают его с некоторых по три года, ну или списывают, ежели покалечат или убьют. Да, новое получишь, а вот всё старое, что при тебе сейчас, обратно мне сдашь, там же «недонос» по срокам, таков порядок. Как подменная одёжа для нестроевых она потом будет. С денщиком ношеное отправишь.

— Хорошо, Игнат Матвеевич. Денщика у меня пока что нет, кого-нибудь из взводных драгун завезти попрошу.

— Ну, это уже ты смотри сам. — Дядька пошвырялся в стопке и достал серые рейтузы с мундирными (металлическими) пуговицами. — Для похода, — пояснил он. — Для ношения вне строя господам офицерам ещё положена фуражка, такая же, как и у нижних чинов, только вот без цифирной шифровки и с кожаным козырьком, а ещё и сюртук. Треуголку я тебе не даю, это уже, если захочешь, за свои деньги сам себе купишь. Вицмундир драгунскому офицеру тоже от казны не положен. Про бальную одёжу я и вовсе не заикаюсь, это всё только за свои. Вот, возьми-ка ты куль. — Он протянул большой полотняный мешок. — Уложишь всё в него и потом на коня приторочишь вьюком, а пока за получение всего в амбарной книге распишись.

После каптенармуса Тимофей заехал к полковым оружейникам. На месте был только лишь Савелий Макарович, все остальные готовили обоз к дальнему выходу.

— Тоже одну повозку с Егоркой отправляем, — пояснил Терентьев. — Если вдруг оружейные трофеи нужно будет учесть или какой мелкий ремонт прямо на месте сделать. Строевые эскадроны завтра к Памбаку пойдут, и тут же обоз вслед за ними. Угнаться он, конечно, не угонится, но глядишь, ненамного отстанет.

— Вот ты даёшь, Макарович. У нас ещё никто не знает, куда идти, а тебе уже и само место ведомо.

— Ну, ты особо-то никому не рассказывай, — нахмурившись, проговорил тот. — Я только тебе по секрету, как своему. Варзугин только недавно до тебя был, важничает, так я ничего ему не сказал.

— Ладно-ладно, понял я, молчу. Всё равно скоро уже выходить, а там уже и так всем понятно будет. Хорошая сабля. — Он подал клинок оружейнику. — Столько лет мне верой и правдой служила.

— Не горюй, господин прапорщик, — успокоил тот, протянув с улыбкой ему новую, в красивых металлических ножнах и с офицерским темляком. — Ничуть не хуже прежней она даже, как сестрица, только чуть красивей. Я на ней, как только про тебя услышал, хорошую, добрую заточку на неделе сделал. Знал ведь, что сюда придёшь.

— Савелий Макарович, а может, оставишь мне хотя бы до конца этого похода мушкет? — жалобно спросил мастера Гончаров. — Понимаю, что не положено, но ведь как сроднился я с ним. И в дальнем, и в штыковом бою он меня выручал. Вы с Кузьмичом его ведь считай, что заново под меня переделали, он ложе с прикладом правил, а ты прицел. Ну как такой да чужому отдавать?

— Да я всё понимаю и помню, и как переделывал, и как ты гостинцы с трофеями приносил, — вздохнув, проговорил Савелий Макарович. — Только как же быть? А ну как сверится со списками начальство, или шепнёт ему кто на ухо, а твой-то мушкет и правда не сдан!

— Так я сам и отвечу за это, если что, — промолвил Тимофей. — Ты ведь у меня его не принял, и в книге учёта сданного оружия твоей подписи стоять не будет. А хочешь, я тебе прямо сейчас расписку напишу, чтобы, если что, не с тебя спрос был? А уж как из похода вернусь, тогда, конечно, сразу и принесу, — убеждал мастера Тимофей. — Ещё, глядишь, и с трофейным добром в придачу, как в тот раз. Ну, Савелий Макарович, ну как же мне в боевой поход да без привычного мушкета идти? А если вдруг огневой бой?

— Ладно уж, оставляй. Авось пронесёт. Если вдруг что, то не успел ты его сдать, потому как приспособь ружейную обыскался. А я у тебя мушкет некомплектный отказался принимать. А тут уже и выход объявили. В журнале по сабле мы с тобой подписи проставим, а вот по мушкету пустое место до возвращения будет.

— Ох, спасибо, Савелий Макарович, — поблагодарил Гончаров. — Выручил, причитается с меня.

— Чего уж там, — прокряхтел дядька. — Для дела ведь, не для потехи. Вдруг и правда в бою пригодится. А не оставишь тебе и будешь потом себя корить, что пожадничал. Любишь ты оружие, вон какое всё время ухоженное. — Он погладил ножны только что сданной сабли. — Мой тебе добрый совет: возьми хорошим трофеем карабин, да хоть тот же французский, у персов их немало нынче. А мы тебе его здесь до ума доведём, и держи при себе спокойно в любых походах. Только на парадах и смотрах оставляй, с собой не бери. И слово никто поперёк тогда не скажет.

— Смирно-о! Ваше благородие, разрешите представиться, драгун Блохин! — заорал Лёнька при виде зашедшего. — Господин прапорщик, отделение готовится к походу, подшивается и укладывает всё во вьюки!

— Хватит уже скоморошничать! — буркнул Тимофей. — Вольно. — Он оглядел вскочивших со своих мест ребят. — Поесть мне хоть оставили или уже давно котёл выскоблили?

— Да есть, есть, Иванович. — Драгуны заулыбались. — А мы уж думали, оставим на всякий случай, а Ярыгин говорит: «Не надо, не будет он с нами теперяча харчеваться».

— Значит, объесть командира хотел, да, Рыжий? — Гончаров подмигнул Степану.

— Тимофей Иванович, да не слушайте вы их! — воскликнул возмущённо Ярыгин. — Наговорят они! Я же, наоборот, в горшок всё отложил и прикрыл хорошо. Гришка, а ну бегом тот горшок на угли ставь, чтобы через пяток минут всё уже гретое было! — крикнул он Казакову. — Да во двор, к летнему очагу беги, ну чего ты тут мечешься! Сейчас всё будет, Иванович!

— Что за шум?! — С улицы заскочил Кошелев и, увидев Тимофея с повязанным на талии офицерским шарфом, вытянулся по стойке смирно. — Ваше благородие, отделение занимается…

— Тихо-тихо, Федот Васильевич, не кричи! — остановил его Гончаров. — Доложились уже. Скажи мне лучше, у тебя всё к выходу готово?

— Так точно, кони и вьюки проверены. Всё, что было положено, в интендантстве мы получили, потом на каждого распределили и уложили.

— Вьючную лошадь забрали?

— Забрали, — подтвердил Кошелев. — Вроде бодрая так-то с виду кобыла, но сильно грузить её не будем, там дальше, на перевалах, уже видно будет, как она идёт.

— А вы к нам, господин прапорщик, для проверки али как? — полюбопытствовал унтер-офицер.

— Поужинаю и переночую тут, — пояснил Тимофей. — У меня и мундир пока на мне старый, новый в завязанном на коне мешке, из всего офицерского один только лишь шарф сейчас. Переночую, а там уж дальше вас притеснять более не буду. Так что, Федот Васильевич, хозяйничай без меня.

— Да кто ж стесняет?! Понимаю, конечно, не можно вам более с артелью жить, не положено такое. Чего уж тут говорить. Ну что, поможем командиру напоследок, братцы? — Он оглядел драгун. — Где ваше всё офицерское, Тимофей Иванович? Вы пока кушать будете, мы уже всё разберём, а что-то и подошьём, глядишь. Правда, ребята?

— Да конечно! — загомонили драгуны. — Федька, Иван, бегом на улицу, там конь взводного к смоковнице привязан! Куль сымайте с него и сюда тащите!

В дом заскочил Казаков Гришка с горшком гретой еды. На стол выложили краюху чёрного хлеба и пару луковиц с огурцом, и, пока Тимофей работал ложкой, с улицы уже занесли все полученные вещи.

— Ох ты, какое сукно! — Блохин мял мундир пальцами. — Прямо мягонькое, а пуговицы-то какие!

— Темляк навязываю? — спросил, примеряя его к сабле, Чанов. — Вона какой, прямо с большой эдакой кистью.

— А горжету прямо на мундир нашивать? — Еланкин приложил к драгунской куртке металлическую пластину. — Вот так вроде ровно?

— Чуть ниже, — посоветовал Кошелев. — На ладонь ниже шеи нужно, ещё немного, ещё, чтобы ворот мог расстегнуть. А вот теперь шей.

— А как её шить-то? — полюбопытствовал тот.

— Первое отделение второго взвода тут? — В открытую дверь заглянул немолодой уже драгун.

— Тут, дядька, заходи! — крикнул Блохин.

— Ваше благородие, господин прапорщик. — Увидев черпавшего из горшка кашу Тимофея, вошедший вскинул ладонь к бескозырной фуражке. — Драгун Клушин, послан подпоручиком Дурновым. По указанию командира эскадрона определён вам в денщики.

— Ого, денщи-ик, — протянул удивлённо Блохин. — Сурьёзно!

— Как зовут? — откладывая ложку на стол, спросил Гончаров.

— Архипом, господин прапорщик, — спокойно глядя в глаза офицеру, назвал имя тот.

— А по батюшке?

— Архип Степанович, — ответил денщик так же степенно.

— Ну а меня Тимофей Иванович, — улыбнувшись, представился Гончаров. — Братцы, есть чем накормить гостя?

— Каша вся. — Ярыгин развёл руками. — Если только хлеба с луком и солью?

— Благодарствую. — Клушин сделал лёгкий поклон. — Поел я уже. Вы не беспокойтесь, господин прапорщик, кушайте, я пока одёжу вашу погляжу. — И подошёл к растянутой на скамье куртке. — Горжет, чуть-чуть ниже, ага, вот так, а теперь давай-ка мне иглу, паря, у него там дужки с тыльной стороны есть, на них-то и нужно нашивать.

— Ох ты, и точно! — воскликнул Еланкин. — Вот же, прямо как у мундирных пуговиц.

Прошло совсем немного времени, и Тимофей облачился в новый мундир.

— Ну прямо офицерский вид! — воскликнул Блохин. — Вот это я понимаю — господин прапорщик! Попробуй теперь тыкни, сразу в морду ответ жди.

— Вашблагородие, я слышал, вы тут опочивать будете? — полюбопытствовал Клушин. — Я, с вашего позволения, можно тоже притулюсь? Из строевого отделения-то всё, ушёл, теперь за вами буду.

— Оставайся, Архип Степанович, — сказал Гончаров. — Братцы, покажете, где дядьке лечь?

— Да конечно покажем, — отозвалось несколько голосов. — Вон хоть там на сундуке в углу.

— Добро, благодарствую. — Архип прошёл на указанное ему место и положил на длинный хозяйский сундук шинельную скатку и суконную суму. — Я лошадей в стойло отгоню только и вернусь, — пояснил он. — На каждого денщика к верховой ещё и по одной вьючной положено. Поклажи на ней мало, если что, так можно ещё чего-нибудь приторочить, правда, немного, конечно.

— Завтра посмотрим перед выходом, — пообещал Тимофей. — Укладывайтесь, братцы, хватит уже толочься, завтра всех нас рано поднимут.

Конец июня 1809 года. Короткая в это время ночь пролетела, чуть освежив землю, а только поднявшееся над горами солнце уже опять заливало её зноем. После привычной сутолоки на юго-запад из Тифлиса вытягивалась колонна Нарвского драгунского полка. В голове походного строя рядом с командиром встала знамённая группа с забранным в чехол полковым стягом. Потом по порядку номеров шли строевые эскадроны, и уже в самом конце обоз, состоявший из полсотни вьючных лошадей.

— В Памбакскую провинцию идём, чтобы и от турок, и от персов одновременно границу прикрыть, — стряхивая пыль с мундира, проговорил Марков. — Там, говорят, сейчас только лишь егеря из девятого полка и батальоны саратовских и тифлисских мушкетёров, а со стороны Эривани уже несколько тысяч персов у реки встали.

— Да, слышал, — подтвердил Тимофей. — Вчера вечером уже два казачьих полка на юг ушли плюс вот наш сегодня. Думаю, через пару недель туда подтянемся. Так-то перевалы сейчас чистые от снега, не должны замедлиться. Лишь бы персы раньше подхода подмоги на малые наши силы не обрушились, а уж через месяц туда вся наша пехота подтянется с артиллерией. Тогда уж неприятелю и вовсе ловить будет нечего.

— Как бы и турки одновременно с ними не ударили, — заметил Дурнов. — И так силы на постах небольшие, да и те растягивать придётся.

— Вот они где все! — К взводным командирам подъехал с головы колонны Копорский. — Один поручик Зимин перед своими драгунами едет, а эта троица опять в стайку сбилась. На привале поговорите, следуйте к своим взводам, господа офицеры! Тимофей, вот ты чем их тут подманиваешь?

— Не подманиваю я, господин штабс-капитан, — покрутив головой, уверил Гончаров. — Да мы и собрались вместе только второй раз, всё время ведь врозь ехали.

— Порядок при следовании походной колонны должен быть, — нахмурившись, проворчал Копорский. — Кому, как не тебе, это знать. Уже завтра в горы зайдём, а вы расхоложены.

— Не волнуйтесь, Пётр Сергеевич, в горах мы все по-боевому будем держаться, — успокоил его Гончаров. — Это уж пока по своей, по грузинской равнине спокойно идём, немного можно вольничать.

Внизу, в долинах, стояла жара, но стоило только зайти в предгорья или подняться ещё выше, как задули холодные порывистые ветра, и всем пришлось облачаться в шинели.

— Это ещё повезло, что в самую середину лета мы к перевалам подходим, — поясняли молодым ветераны. — А бывалочи в декабре сквозь пургу неделями через них шли. Яму по-быстрому вырыли, пологом прикрылись, а час прошёл — и только холмик один снежный стоит. Сколько людей после второго приступа Эривани тут в горах этих осталось, жуть!

С дровами было туго, едва-едва хватало сварить простую болтушку, грелись, уже прижавшись друг к другу.

Перевалив через Ширакский хребет, колонна наконец спустилась на Шурагельскую равнину. Пара дневных переходов — и она подошла к Гюмри. Девятого июля после дня отдыха подполковник Подлуцкий вызвал к себе командиров эскадронов, где поставил каждому задачу выдвигаться к выставленным на границе пехотным подразделениям и, поддерживая связь с соседями, удерживать свои участки от прорыва неприятеля вглубь равнины.

— Нам, господа, полковым командиром определён укреплённый пост на реке Памбак, что выставлен в сорока верстах восточнее Гюмри, — рассказывал эскадронным офицерам капитан Кравцов. — Там неподалёку Ортнавское ущелье и дорожная развилка от Тебриза на Тифлис и на османский Карс. Очень, понимаете, важное это место, не зря там четыре роты мушкетёров и плюс казаков выставили. Вот и нас тоже на усиление к ним определяют. Третий эскадрон Ирецкого будет Артик охранять, а четвёртый Гусинского — Караклис. Первый в самом Гюмри оставляют при полковом штабе для подачи помощи каждому посту. Выходим завтра утром до зари, чтобы успеть дойти до темноты к посту. Во время движения нужно быть предельно внимательным, не раз уже конные партии персов в округе замечали, вооружённых столкновений с ними пока ещё не было, они их всячески избегают, но сами понимаете, до поры до времени это. Ну а прямо сейчас отправляйте людей за фуражом и провиантом в армейские магазины. Общий приказ о выдаче интендантские уже получили, отпускают по два пуда овса на строевую и по полтора на вьючную лошадь, провиант дают только лишь сухарями и дроблёным зерном. Остальное уже у местных прикупим. Всё, ступайте, больше вас не задерживаю.

— Лишь бы полковой обоз не задержался и быстрее в Гюмри подтянулся, а то знаю я это — «у местных прикупите», — проворчал шедший рядом с Тимофеем Дурнов. — Если мушкетёрские роты и казаки столько времени там стоят, то там давно уже всё в ближней округе подметено. Вот и будем на одних сухарях да на пустой крупе потом сидеть.

Десятого июля за пару часов до рассвета эскадроны были подняты, и после привычной суеты каждый из них, кроме первого, оставшегося в Гюмри, отправился на свои посты. По восточному тракту шли эскадроны Кравцова и Гусинского. Четвёртому после ночёвки в Амамлы нужно было пройти ещё дальше и перекрыть выход тянущейся со стороны озера Севан старой дороги. Пока же ехали вместе.

— Пётр Сергеевич, — подозвал Копорского Кравцов. — Мы тут с господином капитаном посовещались. — Он кивнул на Гусинского. — Бери-ка ты фланкёров из обоих наших эскадронов и езжай передовым дозором впереди основной колонны. Дело для тебя привычное, если вдруг что, в бой не ввязывайтесь, оттягивайтесь к основным силам.

— Понял, есть взять фланкёров под своё командование. Когда прикажете выходить?

— Да можешь идти потихоньку, — ответил тот. — На том повороте, где речка в Памбак впадает, встанете и нас подождёте. Там привал сделаем и дальше все вместе пойдём.

— Четвёртый взвод, седлай коней! Четвёртый взвод, в походную колонну по двое! — слышались крики командиров фланкёров из обоих эскадронов. Ещё не рассвело, а семь с половиной десятков кавалеристов уже были готовы выйти из большого села на дорогу.

— Вы, я надеюсь, знакомы? — спросил взводных командиров Копорский.

— Так точно, — кивнув, ответили прапорщики.

— Ну и хорошо. — Штабс-капитан посмотрел на взводного из четвёртого эскадрона. — Ты, Волошин, не обижайся. Хоть вы и получили офицерские чины в одно время, но, согласись, у Гончарова боевого опыта гораздо больше. У тебя полгода юнкерских при знамени, а он пять лет во фланкёрах рубился. Потому и поручения для него более серьёзные. Тимофей, бери любое из своих отделений на выбор и иди с ним перед основным дозором. Вёрст двенадцать по дороге, и там за армянским селом поворот у излучины реки будет, вот там и будет большой привал. Окрестности вокруг проедете, местных, если увидите, поспрашивайте — ничего подозрительного не слышали они? Через них тут торговцы и путники постоянно проходят, небось, все сплетни знают и о персах, и о турках, да и о нас, разумеется.

— Понял, господин штабс-капитан, разрешите исполнять? — Гончаров козырнул.

— Исполняйте. Волошин, а ты своим отделенным командирам приказ давай, чтобы они всех вьючных основной колонне оставили. Сами только налегке поедем.

— Кошелев! — крикнул Тимофей, подходя к выстраивавшейся колонне.

— Здесь я! — отозвался Федот Васильевич.

— Выводи отделение вперёд, отъезжайте, я вас догоню, — приказал Тимофей. — Передовым дозором сегодня будете. Младшие унтер-офицеры Кузнецов, Плужин!

— Тут мы, вашблагородие, — отозвались командиры.

— Поступаете на марше в распоряжение штабс-капитана Копорского.

Первый час двигались медленно, вокруг была темень, и кони ступали по неровной дороге осторожно. С восточной стороны небо начало светлеть, и постепенно стали проступать те предметы, которых ранее не было видно. Сначала придорожные камни, редкие и чахлые кусты, потом деревья на склонах, а вот уже видны и дальние вершины гор. Блеснули яркие лучи, и из-за темнеющей гряды показался оранжевый полукруг солнца.

— Как же тут красиво! — Тимофей огляделся. Величественная картина утренних гор завораживала.

— Брод впереди, Иванович, — прервал его мысли ехавший рядом Кошелев. — Посылаю тройку Блохина?

— Посылай, Федот Васильевич. — Тимофей стряхнул с себя созерцательное настроение и отщёлкнул курок лежавшего на седле мушкета. Любой брод на военной дороге может таить опасность, а он тут о горных рассветах, понимаешь ли, мечтает.

Тройка драгун отделилась от основного отряда. Блохин вскинул штуцер и взял на прицел противоположный берег, а Еланкин с Казаковым, переправившись, спешились и пробежались, оглядывая ближайшие подступы.

— Спокойно! — взмахнул Еланкин. — Никаких свежих следов нет!

— Пошли. — Гончаров махнул рукой, и всё отделение перешло по стремительно бегущей речке на противоположный берег.

Примерно через час хода с правой стороны вдоль ещё одной речки открылось небольшое, на пару десятков домов, село. В небо уходили струйки дыма, суетились люди.

— Вроде мирные все, — глядя из-под ладони, пробормотал Кошелев. — Ленька, а ну-ка, у тебя глаз зоркий, чего видишь?!

— Всадников не видать, все пешие и ребятня среди взрослых, — откликнулся тот. — Во! Бабу вижу с вёдрами, замотанная вся! Видать, от реки по улице идёт.

— Ну, ежели ребятня и бабы, значит, всё спокойно, — произнёс Кошелев. — Стояли бы здесь персы, по-другому всё было бы. Не было б тут такой суеты.

— Поехали. — Тимофей махнул рукой. — Оружие у всех наготове, если что — тем же путём отскакиваем.

При виде вооружённых всадников улица мигом опустела, вот только что были на ней люди — и уже нет никого. Поводя стволами ружей, отряд подъехал к скрывающемуся за каменным забором самому большому дому в селении. Можно было даже не сомневаться — он принадлежит или старосте, или священнослужителю любой из конфессий.

Чанов соскочил с лошади и забарабанил по калитке.

— Открывай! Эй, хозяева, есть кто из старших?!

— Bəli, bəli, gəlirəm, gəlirəm![7] — донеслось из-за забора, и на калитке стукнул засов. — Салам! Cənab nəsə istəyirdi?[8] — Опиравшийся на посох седой старец, увидев вооружённых людей, поклонился.

— Ата, мы отряд русских войск. Урус, урус ordu[9] süvari[10]. — Гончаров обвёл рукой спешенных и верховых драгун. — Персы — фарслар, видел?

— Фарслар йох, йох! — Старец затряс головой и затарабанил на своём.

— Говорит, что только русская конница туда-сюда проходила, а персов он давно не видал, — вслушиваясь в его бормотание, перевёл Кошелев.

— Да, я понял, — сказал Тимофей. — У тебя, Васильевич, лучше на местном получается, скажи ему, если они персов увидят, то пусть в Гянджу гонца с вестью пошлют. За это много серебра от русского генерала получат. А пока вот. — И протянул гривенник.

Отчаянно жестикулируя и перемешивая русские слова с местными, ветеран, как видно, смог донести до собеседника то, что от него хотели, и тот закивал головой:

— Bəli, bəli yaxşı![11]

— Ну, якши, значит, якши, — улыбнувшись, проговорил Тимофей. — Ладно, братцы, нам тут нельзя долго стоять, скоро уже Копорский с остальными отделениями подъедет. По коням!

— Sağol, ata![12] — прощаясь, крикнул старику Кошелев и вскочил в седло.

Через час неспешной езды вдоль речки Памбак дорога повернула резко на восток. Осмотрев окрестности, Тимофей дал команду спешиться.

— Тройка Блохина, на тот холмик, ведёте с него наблюдение, всем остальным напоить коней — и можно пока отдыхать.

— Оружие из рук не выпускаем, — напомнил молодым Кошелев. — Хоть коня по́ишь, а хоть по нужде отошёл, ружьё всегда с собой. И ежели отходишь, чтобы не далече и лучше бы со товарищем. Тут никаких стеснений не может быть, ребятки, потому как война любое стеснение напрочь отменяет. И помните, один ты никакой не боец, а обычный язык для супостата. Всё время держитесь кучно.

Напоили коней, задали им по гарнецу овса из седельных сакв, сами расположились под тенью двух раскидистых шелковиц и перекусили сухарями. Нестерпимо палило солнце, и хотелось спать.

— Иван, меняй Блохина, — распорядился Тимофей. — Он там со своими уже, небось, совсем изжарился.

— Степан, Яшка, пошли! — крикнул Ярыгина и Хрисанова Чанов, и новая тройка отправилась менять караульных. Сменившись и облив себя водой из речки, они протопали под тень дерева к отдыхающим.

— Ваше благородие, разрешите рядышком пристроиться?! — Лёнька дурашливо притопнул ногами. — У вас тут тень погуще.

— Пристраивайся, — приоткрыв глаза, промолвил Тимофей. — Я уже придремать успел, даже сон вроде какой-то видел, пока ты, слон, не разбудил.

— Чего это я слон? — сопя и пристраиваясь рядом на земле, пробормотал Блохин. — Я же ведь обходительно, со всем почтением. Ох и печё-ёт нынче. Вот тебе и горы. Днём, как в печи, стоит жар, а ночью, словно бы в погребе-леднике, мёрзнешь.

— Ладно уже, хватит болтать, — проворчал Тимофей. — Тоже подремли немного, пока время есть.

То ли это сон, то ли грёзы, он опять видел, буквально ощущал себя в другом месте и времени, и снова эта залитая из окна солнцем родительская кухня. На столе ваза с пышными пионами, и парит большая тарелка с борщом. А в нём ещё не размешенная большая ложка сметаны и рядом кус чёрного бородинского хлеба. Рот наполнился слюнями. «Дима-а! Не жди отца, сам ешь!»

— Тимофей Иванович, вашблагородие, караульные сигнал подали! — Кошелев толкнул его за локоть. — Чанов свистит!

— Караульные? Кто?! Где?! — Тимофей, встряхнув головой, схватил прислонённый к дереву мушкет и вскочил на ноги.

— Да вон они с холма нам машут. — Унтер протянул руку. — Видать, увидали кого-то.

— По коням! — запрыгивая в седло, скомандовал Тимофей. — Сазонов, Казаков, коней к тройке Чанова подгоните! Остальным — на дорогу!

А на ней уже показались те, кого разглядели с возвышенности наблюдатели. С востока в сторону драгун тянулся какой-то обоз. Пока что было видно только лишь несколько верховых и самые первые повозки. Двести, сто шагов до головной.

— Бам! — разрядил пистоль вверх Гончаров. — На месте стоим! Старший каравана, ко мне! Остальным не дёргаться, а то пристрелим!

— Нет стреляй, нет, господин! — Семеня ногами, в его сторону от первой повозки бежал толстячок в стёганом халате и серой чалме. — Мы мирный, мы купец! Нет стреляй, нет, господин!

— Стой! — крикнул Гончаров, когда он приблизился шагов на десять. — Кто таков? Откуда и что везёшь?

— Купец, господин, купец, — кланяясь, произнёс толстячок. — Я Анвар, из Нахичевань идти. Там Фарак, купец из Ахар идти. — Он махнул на стоявшие за спиной повозки. — Гейдар из Сараб, Хуршуд из Маранд. Все купец идти. Дорога много-много злой человек, купец один идти, на купец нападай, купец убивай. Если купец много идти, злой человек бояться, не нападай.

— Где так по-нашему научился хорошо говорить, Анвар? — спросил его Гончаров.

— Моздок, Кизляр бывать, товар возить, — широко улыбнувшись, ответил тот. — Астрахань два года жить, базар торговать.

— О-о, да мы с тобой почти земляки, — усмехнувшись, подметил Тимофей. — Так куда караван-то, говоришь, идёт?

— Я Анвар в Эрзерум идти. — Тот приложил руку к груди. — Фарак в Тифлис, Гейдар и Хуршуд в Карс идти.

— Значит, попутчики вы пока, а потом разделитесь, — сделал вывод Гончаров. — Ну ладно, показывайте, что везёте.

— Анвар всё показать большой урус начальник в Амамлы. — Тот сморщил лицо в жалобной улыбке. — Хайдиже, хайдиже — хороший подарок дарить, в Гянджа пошлина за всё платить. Зачем показать?

— Положено, — соскакивая с коня, проговорил Гончаров. — Вдруг вы оружие с собой везёте или ещё что противозаконное? А мы есть воинское подразделение Русской императорской армии. Без досмотра через нас всё одно не проедете. И переведи своим, Анвар, пусть всё, какое есть в обозе, оружие сложат на обочине. Понятно, что для охраны оно вам нужно, но чтобы при проверке никто в руках или при себе его не держал, иначе стреляем без предупреждения! Ну-у, пошёл. — Он качнул стволом мушкета. — Быстрее пока́жете — быстрее дальше поедете.

Толстячок горестно вздохнул и засеменил к обозу. Несколько минут там шла какая-то суета, и вот он подбежал обратно.

— Господин, купец хороший, купец слушать, весь оружий сложить, как нам приказать. — И он сделал низкий поклон.

— Внимание, драгуны, тройки Блохина и Чанова осматривают повозки! — скомандовал Тимофей. — Тройка Балабанова и Кошелев с Аболиным стоят сбоку на возвышенности и держат обоз на прицеле. Сазонов, тебе при конях быть! — крикнул он молодому драгуну. — Всем всё понятно?! Штыки к мушкетам примкнуть, курки взвести, всем держаться настороже, сейчас посмотрим, какие это купцы. Со стороны Аракса, от персов, идут, потому нет им доверия, глядите поклажу внимательней. Пошли!

— Все спешились! — крикнул, подходя к колонне, Тимофей. — Анвар, переведи, чтобы твои нукеры с коней слезли. Всем остальным стоять россыпью у повозок.

Толстяк затараторил, и с десяток верховых, спрыгнув с коней, встали с мрачными лицами, держа их за повод.

— Обозная охрана. — Лёнька кивнул на прислонённые на обочине к камням ружья и сабли. — Таких и в регулярном войске не зазорно держать у персов и турок.

— Может, это они оттуда и есть, — проговорил Тимофей, оглядывая стоявших. — Откуда сейчас узнаешь. Оружие у всех хорошее, единообразное, и держатся борзо, глаза не сразу отводят.

— Да оружие-то купцам не трудно хорошее подобрать, — заметил Чанов, переворачивая в повозке тюки с материей. — Их же самих охраняют, и людей боевитых можно подобрать, даже из бывших вояк. Только плати.

— Ну да, всё может быть, — проговорил Тимофей. Его глаза встретились со взглядом одного из обозных. Был он одет в такой же, как и у всех, запылённый халат, на ногах грязные чувяки, а на голове войлочная шапка. Но даже под слоем пыли было видно, что кожа у него заметно светлее, чем у всех остальных. И глаза. Не так он смотрел, как все другие, не было той отрешённости и пустоты или, напротив, напряжённости и страха, как у остальных. Внимательный и в то же время какой-то ироничный, прямой взгляд. Тимофей подошёл вплотную. «И глаза-то у тебя серые, редко такое у темноглазых сынов гор», — мелькнула в голове мысль. — Кто таков?!

— Господин, господин. — Заслоняя сероглазого, к Гончарову метнулся Анвар. — Мой qardaşı oğlu — сын брата Джавад, хороший, хороший. Начальник, бакшиш, подарок тебе. — И вынув из кармана кожаный мешочек, протянул его Тимофею.

— Блохин, со своими ко мне! — рявкнул прапорщик. — Переверните всю эту повозку, каждую мелочь в ней осмотрите!

— Господин, бакшиш! — Толстяк, увидев, как тройка драгун скидывает всё на землю, дёрнулся к повозке.

— Стоять! — рявкнул Гончаров, перегородив путь жалом штыка. — Сейчас поглядим, что за суета у вас тут.

Что-то не нравилось Тимофею во взгляде у «племянника», насторожился, глаза сузились, а держит себя довольно расслабленно, уголки губ чуть припущены, словно бы в презрительной улыбке.

— Так как же тебя зовут? — спросил его Тимофей.

Сероглазый перевёл взгляд с повозки на русского офицера и непонимающе покачал головой.

— Джавад, Джавад, господин. Хороший, хороший, сын брата, — запричитал караванщик.

— Анвар, я не тебя, а его спрашиваю, — произнёс Гончаров.

— Он не говорит по-русс, господин. — Тот развёл руками. — Совсем не понимать.

— А мне кажется, прекрасно всё понимает, — хмыкнул Гончаров. — И скажи мне, Анвар, почему у дяди кожа такая тёмная, как у обычного каджара, а у его племянника она как у меня? Не больно-то вы, я скажу, похожи, даже, напротив, ничего общего у вас нет.

Толстяк замер, как видно обдумывая, что ему сказали, и потом затараторил, мешая свои и русские слова. Всё, что удалось разобрать: у брата жена из белых наложниц, нерусская, с Балкан. Родила сына и потом умерла. Ну, что-то в этом роде.

— Пусто, ваше благородие, — доложился Блохин. — Одни только тюки с тканью да пара мешков со специями. Духмяное всё, может, отсыпать немного?

— Господин прапорщик, конный отряд сзади! — донёсся крик Кошелева. — Наши идут, точно наши! Там Пётр Сергеевич впереди!

Прошло несколько минут, и к дорожному повороту выехало шесть десятков кавалеристов из основного дозора.

— Господин штабс-капитан, ведём досмотр каравана, — доложился Копорскому Тимофей. — Говорят, что из вассальных персам ханств идут, часть в наш Тифлис, а часть к туркам в Карс и Эрзерум. Подозрительные они какие-то, вот досматриваем.

— Из персидских земель, говоришь. — Копорский сузил глаза. — Интере-есно, сейчас поспрашиваем, что они там за Араксом видели. Нашли что-нибудь в повозках?

— Никак нет, пока что один только товар, — отчитался Гончаров. — В охране дюжина всадников при хорошем единообразном оружии. Вон оно всё, на обочину сложено. Этот, старший, мзду мне предлагал, чтобы их отпустили. — Он кивнул на Анвара.

— По дороге спокойно всё было? Ничего интересного не заметили? — полюбопытствовал штабс-капитан.

— Никак нет. В том селении, которое проехали, староста сказал, что только наша конница проходила, а персидской давно не видели.

— Да, были мы в этом селении, тоже спрашивали, — сказал Копорский. — Ладно, бери своих, Тимофей, езжайте дальше в сторону Амамлы. Мы дальше сами досмотр поведём, а ещё и поспрашиваю о всяком. А там эскадроны подойдут, может, и у Павла Семёновича с капитаном Гусинским вопросы будут.

— Слушаюсь. — Тимофей козырнул. — Передовой дозор, по коням! Выходим к Амамлы!

Всадники проезжали мимо стоявших повозок. Их уже досматривали другие, а вот и «племянник» Анвара. Тимофею показалось или он и правда улыбался? «Подозрительный тип», — мелькнуло в голове.

— Блохин, впереди нас на сотню шагов держись! — крикнул он и подогнал Янтаря.

— Большое селение, — оглядывая открывшуюся внизу россыпь домов, проговорил Кошелев. — Вон улицы три точно видать, и самая большая вдоль речки идёт. Будет нам место для постоя, не всё же тут пехота с казаками успела занять.

Дорога пошла под уклон, и навстречу передовому дозору драгун откуда-то сбоку выскочили человек двадцать всадников.

— Тпр-р-р, стой! — Тимофей натянул поводья. — По нашу душу скачут.

— Кто такие?! — Подъехавший первым казак, с обветренным красным лицом, внимательно вглядывался в лица кавалеристов.

— Нарвский драгунский полк, передовой эскадронный дозор, — насупившись, ответил Гончаров. — А вы сами кто будете?

— Здравия желаем, вашбродь, — закидывая за спину на ремень коротенькое ружьё, пробасил тот, пристраивая коня рядом. — Донской казачий полк Агеева, урядник Осадчий. Юдаем меня кличут. Не припоминаете?

— Да вроде бы нет, — проговорил, окидывая его взглядом, Тимофей.

— Я из сотни Харина Степана, ну Стеньки Щербатого. Мы с вами на Нуху три года назад вместе ходили. За персами пару лет назад тоже вместе приглядывали. Ещё тогда скрали обозных ночью с долины, а вы нас прикрывали.

— Ага, точно, было дело. — Гончаров широко улыбнулся. — Ты ведь мешок тогда ещё тащил на себе вслед за языком.

— Ну, там грех было такое добро бросать, — ухмыльнувшись, заметил урядник. — Эскадронный дозор, говорите? Стало быть, следом за вами ещё драгуны идут?

— Один эскадрон к вам на усиление, — подтвердил Тимофей. — Ещё один дальше, в Каракилис, пойдёт.

— Эскадрон — это хорошо-о, — удовлетворённо протянул Юдай. — А то нас здесь из конных всего две неполные сотни, а вот округу мы протяжённую держим. Мушкетёры что, они на одном месте, при фо́рте, в селении стоят, далеко от Амамлы вообще не отходят, если только на фуражировку близкую сковыляют изредка.

— А что персы, слыхать про них? — поинтересовался Гончаров.

— Как же не слыхать? Ещё как даже слыхать! Особенно с конца июня. Чуть ли не каждый день перестрелки с их разъездами случаются. Месяц назад вообще сюда ведь не заходили, а уж ближе к макушке лета и лезут, и лезут, прямо как мухи на… Как будто им тут намазано.

— Поня-ятно, — произнёс Тимофей. — В общем, скучно здесь, похоже, не будет. Юдай, подскажешь, как мне Харина найти? Со старшим форта-то сам эскадронный командир будет разговаривать, а я уж лучше со старым знакомым пока побеседую.

— Так мы же к нему и едем! — удивился казак. — Для меня он и есть самое первое начальство, а уж майор пехотный что-о, он так. Чего мне у него делать?

Хорунжий квартировался в доме у реки, тут же толклось несколько казаков, а к забору и деревьям было привязано с дюжину коней. Сам Степан стоял в исподней рубахе на крыльце.

— Тимоха, ты, что ли?! — воскликнул он, завидев спешившегося драгуна. — Мать честная, что не встреча, то он с новой наградой али с чином!

— Сам такой! — Гончаров рассмеялся, обняв старого знакомого.

— Краса-ава! — Хорунжий, отодвинув и оглядывая мундир, покачал головой. — Значит, в господах офицерах теперь? Ну-ну!

— Да и ты уже целый сотник, Стенька! — ухмыльнувшись, заметил Тимофей.

— Ну время-то идёт, растём помаленьку, — широко улыбнувшись, проговорил казак. — Пойдём в дом? Посидим, погуторим?

— Нет, Степан, если только чуть позже, — отверг предложение Гончаров. — Я ведь в головном дозоре, совсем скоро сюда весь эскадрон подойдёт. Ты лучше подскажи, где тут удобней мой взвод разместить? Уж кто-кто, а вы-то, казаки, всё и всегда знаете.

— А то как же, казачье о́ко видит далёко, — хмыкнул хорунжий. — Так, обожди-ка, сейчас. Юдай! — Он махнул рукой уряднику. — Погоди пока на дорогу со своими отъезжать. Покажи-ка ты нашему знакомцу те три дома у реки, ну возле которых водяная мельница. В них же не заселился никто ещё пока?

— Не-ет, одни хозява там. Думал вроде как Маркел в них встать, да ближе к торжищу, к базару со своими потом пару дворов занял.

— Вот Юдай тебе покажет то место. — Харин кивнул на казака. — Там и дома просторные, и сараи всякие, хлевушки есть, чтобы и коням, и тем, кому в домах места не хватит, подселиться.

Следующие два дня эскадрон устраивался на новом месте. За постой хозяевам была заплачена положенная из казны сумма, и они были не в обиде.

На каждый из взводов для закупки приварка Копорский выдал по три рубля серебром, сверх того все взводные получили ещё по три премиальными.

— А вот тебе, Гончаров, пять. — Он отсчитал блестящие кругляши. — Это за тот обоз, который вы на дороге досматривали. Хочешь — себе оставь, хочешь — к приварочным вкладывай, дело твоё. Когда это ещё наши интендантские подтянутся. Так-то выходит, что зря нас пугали, у местных скотины и птицы хватает, и цены не сравнить с тифлисскими, гораздо ниже.

— Пётр Сергеевич, а обоз-то тот купеческий отпустили? — спросил, перебирая монеты, Тимофей. — Не нашли ничего подозрительного в нём?

— А что там было находить? Товар как товар, ничего запрещённого не было. Сам же видел, твои с одной повозки всё на землю выкинули, этот купец, как уж его там, Анвар, ох и жалился, ох и причитал. Хорошо ты его припугнул, молодец, это с того кошеля, который он за беспрепятственный проезд дал, как раз-то и есть премиальные. Потому тебе Кравцов и повелел больше, чем другим, выдать. Так-то всё равно бы, конечно, их пропустили, ну уж коли сами предлагают, чего бы не взять?

— Странно как-то, не находите? — проговорил задумчиво Гончаров. — Деньги-то ведь для местных немалые. Мы никаких нарушений не нашли, а нам мзду всё равно дали.

— Ты меня попрекаешь, что ли, ей? — сузив глаза, процедил штабс-капитан. — Я себе в карман её не положил.

— Пётр Сергеевич, ну что вы такое говорите, — вздохнув, сказал Гончаров. — Я вообще сейчас не про это. Подозрительные они какие-то, этот Анвар с «племянником». Да и племянник какой-то странный, совсем он на дядю не похожий.

— Это всё твои домыслы, Тимофей. Капитан Кравцов потом с основным отрядом к тому повороту подошёл, так он сам этого караванщика порасспрашивал о персах. Говорит, что много он интересного ему поведал один на один. Вот так-то! А то «подозрительный» он у него. А тот, видишь, полезным для нас захотел быть и денег не пожалел, и о неприятеле рассказал. Иди уже ко взводу, не выдумывай. Завтра, кстати, не забудь пораньше своих поднять. Выходите с казачьей полусотней за Памбак по Эриванскому тракту. Оглядитесь там хорошенько, потом другие взводы будем так же посылать.

— Архип Степанович, — подходя к дому, позвал денщика Тимофей. — Будь добр, пригласи ко мне отделенных командиров.

— Сейчас, вашбродь, мигом обернусь. Я тут прибрался у вас в комнатке. Старую постилушку-то всю выкинул и свежим сеном тюфяк набил. А то, не дай Бог, клопы и вша от прежних хозяев полезет, чесаться ведь потом будете.

— Хорошо, спасибо, Степанович, — поблагодарил его Тимофей и зашёл в дом.

Для Закавказья довольно неплохое жильё. Окно в небольшой комнатке затянуто бычьим пузырём, стоит топчан у зимнего очага, и есть ещё даже стол с парой чурбаков, сундуком и скамейкой. Ровный пол из плотно утоптанной глины превращён с годами в подобие керамики. Перед входом в комнату маленькие сени, где на широкой скамье спит Клушин, дверь в хозяйскую половину дома наглухо перекрыта его скамьёй. Самое главное, что нет здесь привычной уже для горных аулов грязи и вони. Приставив мушкет к стене, Тимофей расстегнул ворот мундира и присел на сундук. Жарко. Он взял кувшин с кислым молоком, айраном или таном, везде его называли по-разному, для него же было ближе название из детства — кефир, и отпил из посудины почти треть. Действительно, напиток хорошо утолял жажду.

— Ваше благородие, разрешите? — Стукнув подошвами сапог о порог, в сени зашёл Кошелев и сразу за ним, пригнувшись, Плужин.

— Заходите, братцы, подсаживайтесь. — Тимофей махнул рукой на скамью и чурбаки. — Сейчас, Илью только дождёмся.

— Да он за нами следом шёл, во-он топает. — Плужин кивнул в сторону выхода.

— Ваше благородие, младший унтер-офицер Кузнецов. Дозвольте? — В дверной проём заглянул командир второго отделения.

— Заходи, присаживайся, — пригласил Гончаров. — По размещению, готовке вопросов нет? Фураж и провиант у гарнизонных интендантов весь получили?

— Получили, получили, — ответили, закивав, отделенные.

— Даже бочонок солонины на взвод выделили, — заметил Кошелев. — Прогорклая, конечно, не больно-то её водой промоешь, но уж лучше, чем ничего, чем пустое зерно на воде варить.

— Зато и соли не нужно класть, — хмыкнул Плужин. — Мои гниль откинули и отмачиваться всё сразу поставили. Завтра проварим как следует, ещё лучше будет.

— Завтра не получится варить, — заявил Тимофей. — Сухарями придётся обходиться. Приказано на сутки по Эриванскому тракту на юг с казаками отойти. Так что предстоит опять сухари грызть. Но это завтра, а у нас ещё сегодняшний вечер есть. — И вынул из кармана кожаный мешочек. — Восемь рублей нам на взвод выделено. — Он кивнул на выложенную стопку кругляшей. — Вот вам, господа командиры, и приварочные. Что-то на ужин прикупите, что-то из долгого хранения можно с собой взять. Федот Васильевич, передаю тебе во владение как старому артельному старшине. Небось, пробежали уже по местным, узнали, где что по какой цене прикупить можно?

— Ваше благородие, а ваша доля тут? — Кошелев нахмурил лоб. — А то мне уже сказали по секрету, что эскадронный командир по шесть «рублёв» давал взводным, а тут восемь.

— А мы же фланкёры, — усмехнувшись, отметил Тимофей. — К нам и отношение особенное. Забирай.

— Так, ну тогда, коли меня взводным артельным нарекли, это, господин прапорщик, ваше. — И пододвинул Гончарову пару рублёвых монет. — Тимофей Иванович, прощение просим, ну вы же сами меня только что назначили! Ваше, ваше. Берите, Бога ради. А вот шесть рублей мы делим поровну, стало быть, каждому отделению их по два причитается. Я тут уже, признаться, к барану приценялся у хозяев. Думал на весь взвод одного на мясной приварок купить. Так-то недорого здесь просят, не ломят, как в Тифлисе. Рубь двадцать за голову. Думаю, теперяча можно и по одному на каждое отделение взять. А чего, пусть мужики хоть скусного поедят вдосталь. Так-то около пуда чистого мяса с каждого будет. Ну и кости, само собой, для шулюма тоже выварим. Сторгуюсь за рубь. — Он кивнул, подумав. — Как бы ведь трёх сразу берём, да и шкуры с них хозявам обратно отдадим, на что они нам?

— Давай, давай, Васильевич, поторгуйся, — одобрил Плужин. — У тебя это хорошо получается. Ещё и по рублю у нас остаётся?

— Точно, рубь у каждого, — подтвердил тот. — А ведь правильно Тимофей Иванович сказал про провиант, который может долго храниться. Мясо-то ведь долго не убережёшь на такой вот жаре, его только сразу употребить, иначе оно стухнет всё. Надо будет поспрашивать, может, вяленого прикупим или сала курдючного в горшках. Ладно, когда забирать баранов будем, поспрашиваю. На сутки, говорите, Тимофей Иванович, отъезжаем?

— Не менее чем, — подтвердил Гончаров. — До Апарана велено было доехать, а это, считай, около сорока вёрст пути. Если завтра утром затемно, ещё по прохладе, выйдем, то к вечеру уже на месте будем, переночуем и обратно. Так что пятнадцатого к ночи должны бы вернуться.

Вечером у артелей гончаровского взвода был королевский ужин, баранины хватило, чтобы пожарить на углях и для наваристой, жирной похлёбки.

— Вольно, вольно, сидите, братцы, — остановил, вскочивших было драгун Тимофей. — Только тоже в меру, долго не засиживаемся. Завтра до рассвета выходить, а перед этим коней почистить и накормить, самим поесть, потому что до вечера только сухари в дороге глодать. Федот Васильевич, овса на сутки взяли?

— По четыре гарнца, ваше благородие, на кажную лошадь в саквы его засыпали, — подтвердил тот. — И по малой вязанке сена ещё приторочили. На выход, пожалуй, хватит. Присаживайтесь к костру, отведайте нашего артельного, как когда то.

— Федот Васильевич, да поел я уже, — попробовал было отказаться Гончаров. — Меня Клушин накормил.

— То денщиковское кушанье, Тимофей Иванович, а это своё, родное, — настаивал Кошелев. — Присаживайтесь вот сюда. Гришка, Андрейка, а ну-ка в сторону! — Он согнал с постеленной на землю попоны молодых. — Лёня, а ты горячего подай!

— Прямо как тогда, у Балтского форта на Моздокской дороге. — Тот протянул запечённое на прутьях мясо. — Как уж господа его там называли?

— Баранина на шпажках, — с важностью в голосе ответил Васильевич. — Меня Гога Хромой, банщик из Тифлиса, правильно её жарить научил. Так, чтобы она не сгорела. А перед этим ещё и протомить в луке и в пряностях часов семь надо. Времени на это, конечно, не было, едва ли часа два полежала, но и то духмяная.

— М-м-м, пальчики оближешь, — проговорил, откусывая, Тимофей. — Вот ты, Васильевич, умелец, конечно.

— Потом взваром мясным запейте обязательно, — посоветовал ветеран. — Чтобы колом в брюхе не встало. Аболин Федя, — подозвал он драгуна. — В глубокую миску господину прапорщику налей из котла, пусть пока остынет чуток. А к утру мы, Иваныч, закинем в котёл морковки, лука и тесто резаное на лапшу, вот и будет у нас знатная похлёбка на завтрак. До вечера после такого сытым будешь.

— Кто тут в дозор?! — донёсся окрик с дороги. — Есть старший?

— Я старший! — отозвался, затягивая подпругу на Янтаре, Тимофей. — Сам кто таков будешь?

— Подхорунжий Глазин Данила, — откликнулся, спешиваясь рядом, казак. — Из сотни Харина. — И протянул руку прапорщику. — Знаю я вас, Гончаровым Тимофеем вроде ведь кличут?

— Ну да, всё верно. — Тот пожал крепкую, жёсткую ладонь. — Сейчас, подхорунжий, ещё немного — и выезжаем.

— Добро, ждём, — пробасил тот. — Хорошо эдак будет до рассвета выйти. Часа три точно тогда мы прохлады захватим, а уж потом такое пекло начнётся.

Казачья полусотня и взвод драгун проехали улицу, и на выезде блеснули огни караульных костров.

— Стой, кто идёт?! — донёсся тревожный крик.

— Свои! — откликнулся головной дозор.

— Пароль говори, коли свои!

— Орёл! — долетел всё тот же голос казачьего урядника из дозора.

— Сорока! — прокричали в ответ. — А чего так рано выехали? Лежали бы, спали себе.

— Тебя не спросили, когда нам выезжать надо! — крикнули в головном. — Рогатки давай убирай!

Слева от тракта перед въездом в село высился насыпно́й вал. Рядом с ним и наверху горело несколько караульных костров, освещая загороженный острыми жердями проезд. Тут же толклось около дюжины пехотинцев с ружьями. На валу тоже мелькали тени, а вот тускло блеснуло жерло пушки.

— Всё там?! — послышался тот же голос. — Небось, все проехали?

— Все, все, закрывай, — отозвался ехавший замыкающим Плужин.

— Спешились! — донеслась команда подхорунжего. — Дальше по двое, осторожно пошли.

Первой по брёвнам моста проследовала казачья полусотня, а вот подошла и очередь драгун переправляться. Под ногами ревел невидимый сверху поток горной реки. «Только бы вбок не отвернуть, точно тогда сверзишься и шею свернёшь! — мелькнула в голове тревожная мысль. — Без перил такое запросто может быть».

Но вот под подошвами сапог уже твёрдая земля. Тимофей перекинул повод на спину Янтарю и запрыгнул в седло.

— Драгуны, все там прошли?! — донёсся голос Глазина.

— Все! — откликнулся Тимофей.

— Тогда двигаем потихоньку!

Около часа медленно ехали в темноте, полагаясь на чутьё лошадей, потом начало постепенно светать, и темп движения прибавили. Утреннюю прохладу сменила жара. Тимофей прибавил хода и сравнялся с подхорунжим.

— Шинели-то, я гляжу, поснимали уже? — усмехнувшись, спросил его Глазин. — Вот тут в горах так, ночью ты от холода зябнешь, а днём от зноя потеешь. Мои все тоже верхние кафтаны скинули. Ничего, скоро сами передохнём и коней напоим. Ещё пара вёрст ходу, а там в небольшой долине село с эдаким мудрёным названием будет. Кешишкенд, кажись, если я правильно называю. Там чистые ключи из скалы прямо выходят и вода зело вкусная.

Действительно, прошли совсем немного, дорога пошла на уклон, и вот в небольшой долине показалась россыпь домишек. Пара десятков казаков поскакали по единственной улочке, все остальные спешились, напились воды сами и напоили коней.

— Спокойно всё, Данила! — подскакал с докладом урядник. — Позавчера, сказывают, только разъезд персов был, но быстро уехал. Пару баранов и несколько гусей с собой увёз. Старший его про русских спрашивал. Местные говорят, что не сказали, что мы тут дозорами проезжаем.

— Врут, небось, — лениво отмахнувшись, произнёс подхорунжий. — Всё рассказали.

— Само собой, врут. — Тот развёл руками. — Для них что мы, что персы всё едино, лишь бы их не трогали.

— Ладно, Кирюха, поите коней, — распорядился Глазин. — Потом дальше поедем. Нам до Алагяза, а там перекусим, передохнём и уже к Апарану двинем. Думаю, должны к ночи добраться.

Алагяз был приличным по местным меркам селом в полсотни домов. Тут даже была своя базарная площадь, но самое главное, здесь было ответвление дороги на Артик, с которого на юг отходила ещё одна дорога к персам. Не зря же туда выставили третий эскадрон капитана Ирецкого. По словам Данилы, в Алагяз разъезды персов или ханцев из Эривани наведывались довольно часто и пару раз у них даже случались перестрелки с казаками. Отряды противников были примерно равные, сшибаться по-серьёзному на приграничье никто не желал, и обходилось пока без пролития крови.

— А вот поберечься нужно, — рассматривая из-под сложенной козырьком ладони село и его окрестности, проговорил подхорунжий. — Вдруг тут пара-тройка сотен конницы за поворотом стоит? Выскочат намётом и обратный путь нам отрежут, вот и будет тогда «разведка». Кирюха! — подозвал он урядника. — Ты со своими проедь пару вёрст по дороге на Артик. Исай, а ты с десятком по селу проскочи на Эриванский тракт да оглядись.

— Добро, — сказал, кивнув, казаки, и два небольших отряда с оглядкой поехали вперёд.

— Пошли, Тимофей, чуть ближе к селу подъедем, — предложил Глазин. — У брода встанем, если погоня за моими случится, прикроем их огоньком, там самое удобное для этого место.

— Мушкеты из бушматов долой! Готовность к стрельбе! — скомандовал взводу Гончаров. — В одну шеренгу разобрались. Ждём разведку! Если что, огнём казаков прикроем!

Драгуны, отщёлкнув курки ружей, всматривались вперёд, туда, где за рекой виднелись дома селения. Там пока что было спокойно. Прошло не менее получаса, как с южной стороны дороги показалось два всадника.

— О-о, это от Исая скачут, — всматриваясь в подъезжавших, проговорил Глазин. — Точно евойный Ермак.

— Старшо́й, в селе и на Эриванском тракте спокойно! — остановив коня у брода, прокричал казак. — Сказывают, вчера дозор персов около обеда в село заезжал, пару часов отдохнул и обратно поехал.

— Пошли! — Подхорунжий махнул рукой. — На базарной площади пока встанем. С неё как раз дорожный поворот на Артик будет. Там и Кирюху подождём.

Проезжая по длинной главной улице села, посматривали по сторонам. Кое-где за каменными заборами отмечали мелькание голов. Местные, привыкшие уже к наездам вооружённых людей, вели себя осторожно, женщин и детей вообще не было видно. К расположившимся на базарной площади русским скоро вышло человек пять старцев.

— Ата, кушать, кушать, ам-ам купить, — жестикулируя, пояснял им Данила. — Деньги, деньги: динар, рубль, куруш, акче. — И потряс мешочком с серебром.

Старики, горестно подвывая и так же живо жестикулируя, пытались до Глазина что-то донести.

— Нет у них ничего, — вслушиваясь в бормотание, перевёл Ермак. — Говорят, что всё уже персы выгребли. Ни за какое серебро не смогут ничего продать, сами голодают.

— Да и пёс с ними, — не расстроился подхорунжий. — Своим, седельным запасом подкрепимся. Вона Кирюха уже со своими к нам едет. — Он протянул руку в сторону показавшихся на дорожном повороте всадников. — Спокойные, значит, ничего не увидали эдакого.

— Нет там свежих следов, Данила Лукьянович, — подъезжая, доложился урядник. — Старые конские, да, разглядели. Но им точно больше суток.

— Ладно, добро, — сказал Глазин. — Смага, десяток свой разбивай на две половины. Одну на Эриванский выезд из села ставь, вторую на Артик, приглядывайте там за дорогами. В седле сидя, переку́сите, чать, уж не впервой такое.

В это время остальные десятки казаков и отделения драгун столпились у каменного колодца на базарной площади. Зачерпнув бадьёй воду, её тут же разливали по опустевшим флягам, а кто-то умудрился уже скинуть мундир с рубахой и, покрикивая, обливался холодной водой.

Тимофей достал из седельной сумы пласт вяленого мяса и несколько сухарей. Один из плотных тёмных кирпичиков сунул Янтарю. Конь мотнул головой и захрустел.

— Хорошо живёте, драгуны, — хмыкнул Глазин. — И у кого только бастурму прикупили? В Амамлах её уже нынче не найти, раньше тоже бывалочи выторговывали у местных, пока мушкетёрских рот не нагнали.

— Сам не знаю, Данила, ребята у меня ушлые, находят где-то, а я и не лезу, — усмехнувшись, объяснил Тимофей. — На вот, держи. — И достал из сумы ещё один кус.

— Благодарствую, не откажусь. — Тот взял гостинец. — Это ты правильно. Чего же к младшо́му лезть, коли он для всех благое делает? На-ка. — И протянул Гончарову флягу. — У тебя, небось, уже горячая, а мне из колодца только что свежей налили. Ты бы лучше тоже сменил, вода тут хорошая.

Напоив коней и отдохнув, отряд отправился дальше. Впереди был самый трудный, полуденный переход, в конце которого людей и коней ждал ночной отдых.

Тянул заунывную песню впереди казак, цокали по каменной дороге копыта, и, покачиваясь в седле, Тимофей впал в какое-то подобие дрёмы. Вокруг него одни горы, в «прошлой жизни» на одной, не такой, конечно, большой, как Кавказские, он и провалился в «это время». Насколько же эти жизни отличаются друг от друга. Та спокойная, полная комфорта и серой скуки, и эта: динамичная, полная опасности и тревог. В ней нет, конечно, той размеренности и определённости, но вот поменял бы он её сейчас на прежнюю, и так просто и однозначно, как раньше, уже бы не ответил. Мама, отец, братишка, бабушка с дедом, самые близкие ему люди, были бы они с ним сейчас тут, в этом времени, и он однозначно бы сказал — нет, эту жизнь бы он на другую ни за что не поменял.

— Вон ту дальнюю гору видишь? — перебил ход его мыслей голос Глазина. — Да, вон она, с правой стороны и вся белая. Арагацом её кличут, самая высокая в этих местах. Вот она как раз и есть лучший указатель для перехода. Когда чуть сбоку, со скулы будет вершина, значит, совсем скоро уже и наше селение. В первый раз, когда мы сюда с проводником ехали, сказал он, что это священная гора для местных. На ней ещё древний святой Григорий молился, а с неба ему неугасимая лампада светила. Пока видишь как, гора эта для нас как бы сейчас впереди и прямо по ходу, вбок она не зашла, значит, нам долго ещё по тракту ехать.

Прошло несколько часов, и действительно белоснежная гора начала смещаться. Тени на дороге стали длиннее, и даже начал постепенно спадать жар. Ехавший рядом с Тимофеем подхорунжий хмурился и нет-нет да и подсылал к себе приписных или урядников, меняя головные дозоры или заставляя проверить какое-нибудь боковое ущелье.

— Данила Лукьянович, ты чего такой, тревожит что-то? — полюбопытствовал Тимофей. — Чем ближе отдых, тем ты хмурее.

— Не заметил, за весь день ни один путник нам не встретился? — проговорил тот озабоченно. — Обычно в разъезде не обоз, так просто какой-нибудь местный попадётся, а это ни одного встречного. Не нравится мне это. Ладно, до Апарана недолго уже. Нужно будет там получше селян поспрашивать, может, чего-нибудь они эдакое слышали.

Дважды перешли небольшую изгибистую речку Казах, и уже затемно отряд приблизился к большому селению.

— Кажись, тихо, — всматриваясь в еле видимые очертания домов, проговорил Глазин. — Шума никакого нет, собачки только побрёхивают.

— Местные воду с реки выносили в бурдюках, — доложился урядник головного дозора. — Тихонько так, неспешно, совсем по-мирному шли, никого не боясь. Видать, для скотины воду к сарайке несли.

— Ну ладно, коли так, тогда поехали, — принял решение урядник. — Тут три улицы всего, правда, длинные. Одна, главная, вдоль дороги тянется, вторая внизу у самой реки, и третья к реке, их пересекая, спускается. Давай-ка, Тимофей, как ранее договаривались, мы весь день дозорим, а вы ночь караулите.

— Ох и хитёр же ты, Данила Лукьянович.

— Да чего хитёр-то! — фыркнул тот. — Вы же дорогу не знаете, кому же, как не нам, днём дозорить?

— Ладно, ладно. Десяток хоть бы оставил при конях. Пусть хоть всю ночь дремлют около моих.

— Это можно, — согласился подхорунжий. — Поужинаем, и сразу пришлю. Ты тогда на южном и северном выезде пикеты выставляй, а я сразу после ужина по пятёрке своих к каждому пришлю. Ладно, я полусотню вниз к реке повёл, там, на нижней улице, мы и расквартируемся.

— Хорошо, — Тимофей оглянулся и махнул рукой Кошелеву. — Федот Васильевич, выставляй тут на северном выезде пятёрку Блохина, Чанова я сам на южном выставлю. Отделение Плужина во второй трети ночи дежурит, Кузнецова в последней, — отдал он распоряжение. — Унтер-офицерам расквартировывать личный состав и позаботиться об ужине! Поехали, Ваня. — Он кивнул Чанову, и шесть драгун тронулись по дороге к Эриванскому, южному, выезду. Ночь уже полностью вступила в свои права, окутав землю темнотой, зарождавшаяся луна еле подсвечивала, и по краям дороги были видны только лишь размытые пятна домов. Уставшие в дороге драгуны ехали молча, думая каждый о своём. Впереди послышался какой-то гомон, и повеяло мясным духом.

— Местные, что ли, празднуют? — пробормотал Чанов. — Жареным мясом пахнуло.

— Эй, Милад! — окликнул кто-то подъезжавших, и с обочины на дорогу из темноты вынырнул человек. Он продолжал что-то говорить на чужом языке, а со стороны домов слышался хохот и шум голосов.

В руках ружьё с длинным стволом, на пояс прицеплена кривая сабля, сам в кафтане, на голове войлочная шапка (кулах) — глаза выхватывали из темноты детали одежды и вооружения подошедшего.

— Вашбродь, это же перс! — воскликнул Чанов, выхватывая из ножен саблю.

— Да брось ты, отку-уда? — протянул Тимофей и тем не менее отщёлкнул курок мушкета. — Может, это местный в охранении?

Застывший при звуках чужой речи человек вдруг резко развернулся и с истошным воплем «Урус!» бросился в сторону. «Бам!» — хлопнул выстрел, и он повалился на дорогу.

— Тревога! Взвод к бою! — рявкнул Гончаров и, засунув разряженный мушкет в бушмат, выхватил саблю. — Но-о! Пошёл! — Он дал шенкелей Янтарю. Адреналин вспенил кровь, и от прежней расслабленности не осталось и следа. «Сколько персов?! Где они? А вдруг их тут тьма?! — мелькнуло в голове. — Отходить к отряду?!» Но конь уже выносил его вправо, к забору, на звук заполошных криков.

— А-а-а! — Из темноты вынырнула фигура бегущего. Резкий взмах рукой — и сабля рубанула его по голове. «Бум, бум!» — сверкнуло пламя, и громыхнуло два выстрела.

— Ура! — рявкнул Тимофей и, выхватив из ольстреди пистоль, разрядил его в сторону стрелявших.

— Ура-а! — подхватили клич за спиной драгуны.

— Иванович, в сторону, конные прут! — крикнул Ярыгин и выстрелил из мушкета по тёмному силуэту.

С воплями из распахнувшихся ворот выскочило с десяток всадников, и, не приняв боя, они ринулись по улице к южному выезду из села. С другой стороны так же выскакивали верховые и неслись прочь по дороге.

— Не лезем за ними! Огонь из сёдел! — крикнул Тимофей и один за другим разрядил в убегавших все свои пистоли.

— Свои, свои, стой! — прокричал сзади Ярыгин. — Нас не стопчите, не порубите!

К пятёрке Чанова выскочили по улице человек двадцать драгун, а за ними неслась и вся казачья полусотня.

— Тимофей, что тут у вас?! — рявкнул, осаживая рядом коня, Глазин. — В кого пуляли?

— Персы, — перезаряжая мушкет, ответил тот коротко. — В этом и в этом домах были, а на улице, похоже, их караульный стоял.

— Да как же персы-то? — почесав затылок, спросил недоумённо подхорунжий. — Спокойно же всё было.

— Не знаю, тебе виднее, Данила, твои же днём дозо́рят, видать, хорошо всё проверили, — подколол казака Тимофей и, привстав на стременах, оглядел драгун. — Взвод, спешились, оружие держим наготове! Отделение Кошелева проверяет правую сторону улицы, отделение Плужина — левую. Илья, делишь своих пополам и придаёшь людей им. Сам на левую сторону, а я на правую. Пошли, братцы! — Он махнул рукой. — Оглядываем двор и здания с осторожностью, там могут быть спрятавшиеся с оружием.

— Мы пока по дороге проскачем, — принял решение подхорунжий. — Вдруг эти недалеко отъехали. Исай! — крикнул он уряднику. — Ты со своими в помощь драгунам, все остальные за мной!

— Ваше благородие, чего нам, куда? С вами? — стал спрашивать подбежавший командир оставшихся казаков.

— Нет, тут, в сёдлах, лучше будьте, — произнёс Тимофей. — Если что, поддержите нас, а так за дорогой внимательно смотрите. Вперёд, братцы! — И вслед за Чановым скользнул в открытые ворота. — Ваня, вы двор с сараями оглядите! Лёнька, мы в дом.

Во дворе на кострище тлели угли, валялись какие-то тряпки и посудины. Тут же, неподалёку, стояли три привязанных коня. Выбив ногой дверь, Тимофей нырнул в густую темень.

— Есть кто внутри?! Отзовись, иначе стреляю!

Молчание.

Сбоку застучало огниво, посыпались искры, и Блохин раздул трут.

— Держи паклю. — Он сунул ярко горящую тряпицу командиру. — Наскипидаренная, хорошо светит.

Вслед за прапорщиком внутрь зашла вся пятёрка Блохина. Осмотрев дом, никого в нём не нашли, а меж тем во дворе слышался гомон голосов.

— Чего тут у вас?! — крикнул, выскочив на шум, Тимофей.

— Да вот, Иванович, в сарае хозяева были закрыты. — Чанов показал рукой на кучку испуганных людей. — Бабы с детьми и пара мужиков побитых. Да это-то ещё ладно, в сеннике вон кого мы нашли. Яшка, давай найдёныша сюда!

Под ноги к Тимофею толкнули человека, и тот, упав на колени, начал, подвывая, кланяться.

— Кто таков?! — спросил Тимофей, отодвигаясь.

— Ничего по-нашему не смыслит, спрашивали уже, — ответил за него Чанов. — Я уж и по-татарски ему, знаю ведь маненько, бормочет что-то, не пойму только я его. А это при нём было. — И подал саблю со старинным грязным пистолем.

— Выходит, перс из отряда, коли при оружии, — сделал вывод Гончаров. — Вяжите его, ребята. Что тут ещё во дворе нашли?

— Трёх коней, сёдла и сбрую, — перечислял Чанов. — Два древних ружья ещё длинноствольных и один карабин-коротыш новенький, похоже хранцузский. А, ну ещё два котла с варёным мясом и в мешках тряпьё всякое, ну и еда. Дальше пробежались по дворам, ничего более интересного не было, похоже, с нашей стороны улицы только здесь персы стояли.

— Ладно, сейчас посмотрим, что на той стороне, — проговорил Тимофей. — Ещё немного — и Глазин должен со своими вернуться, вряд ли он по тёмной дороге решится далеко отъехать.

Вскоре действительно с Эриванского тракта подъехали казаки.

— Одного пешего только нагнали. — Глазин показал на перекинутого через спину коня связанного пленника. — Вслед за своими, похоже, бежал. А тех-то уже и след простыл.

— И у нас один есть, — сказал, кивнув на сидевшего на земле «найдёныша», Тимофей. — Пять коней ещё захватили, оружия немного, ну и так рухляди всякой с провиантом. Ужин у них доваривался, на углях котлы с мясом стояли. Будете?

— Будем. А чего бы и нет? Свой-то мы не успели сварить. Да и покупать у местных ничего не придётся. А трофей как делить будем? Пополам?

— Ага, конечно, пополам! — хмыкнул Тимофей. — Вы вот чего со своего пленного взяли?

— Ну, сабелька была, — пожав плечами, дал ответ Данила. — Таксебешная, железка железкой.

— Ну вот, и у вас, выходит, трофей есть, — усмехнувшись, рассудил Гончаров.

— Как бы одним отрядом ведь шли, — проворчал подхорунжий. — Одно, стало быть, дело все делали, а как трофеи делить — так, значит, врозь.

— Если бы твой дозор персов не проморгал, Данила Лукьянович, слова бы тебе про трофеи не сказал, — твёрдо проговорил Тимофей. — А так, извини, сами виноваты, без обид, третью долю получите. Скажешь, несправедливо?

— Справедливо, — вздохнув, примирился тот. — Твоя правда, Тимофей. Ладно, быть по сему. Пойду я распоряжусь, чтобы устраивались, и так вон до полуночи провозились уже. И с меня по пятёрке на каждую вашу караульную. Так правильно, по совести будет.

— Вашблагородие, вставайте, вас старшо́й казачий кличет, — разбудил Тимофея Ярыгин. — На улице он стоит, поднимайте, говорит, своего офицера быстрей.

— Ночь ведь ещё, — проворчал, натягивая сапоги, Гончаров. — Как будто бы и не ложился, и вовсе не спал даже. И чего так рано, утром ведь условились вставать!

— Растолкали? — хмыкнул, увидев его, Глазин. — Ну извиняй, Тимофей, в Амамлах, как придём, отоспишься, ежели, конечно, персы позволят. Слушай меня внимательно, — понизил он голос. — Мы тут пленных настойчиво поспрошали, и ещё местные, которые на персов злые, нам тоже кое-что поведали. В общем, с их слов, получается, что из Эривани в нашу сторону вышла конница Мехмед-Али-хана и пока встала в Аштараке. С него же прямой путь к нам на Амамлы, на Артик и на Гюмри открывается, так что удобное там для изготовки место. А самое главное — это то, что взятый нами на дороге пленный поведал! — Подхорунжий поднял вверх палец. — Так вот, этот самый пленный и говорит, что из Тебриза вышло большое персидское войско под предводительством самого Аббас-Мирзы и сейчас движется в сторону Эривани. Как только оно туда подойдёт, эриванский Хусейн-Кули-хан тоже сразу в набег со своей конницей выйдет. Смекаешь, какие большие силы супротив нас собираются?

— Одна-ако, — покачав головой, удивился Гончаров. — А вдруг врёт ваш пленный или путает?

— Да не-ет, не похоже, что врёт, — нахмурившись, возразил Глазин. — Мы его правильно спрашивали. Которого вы в сеннике нашли, он тоже, конечно, не молчит, что-то бормочет, но вот что — никак не разобрать. У персов ведь в войске много всяких народов собрано, этот на себя показывает и про какой-то там хорасан чешет. В общем, вот что я предлагаю, Тимофей, чтобы убедиться, что наш язык не врёт. Предлагаю ещё немного на юг проехать, а пленных обратно в Амамлы к нашему начальству отправить, пусть и они их там сами хорошо поспрашивают. Ну и трофеи с ними можно заодно увезти. Вдруг погоня случится и нам налегке придётся уходить? Боюсь, тогда всё бросить придётся.

— Всё правильно, разумно, — согласился с Глазиным Тимофей. — Давай так и сделаем, Лукьянович. Кого обратно пошлём?

— Да я хоть тот же десяток Смаги выделю. Думаю, что хватит его одного. На пять захваченных коней и пленных посадим, и весь трофей приторочим, а самим нам на юг нужно поскорее выходить. Если персы рядом, то могут за нами отряд снарядить, эти-то, которых мы ночью напугали, небось, уже доложатся про страшных русских.

Примерно через час из селения на тёмную дорогу вышло два отряда, тот, что поменьше, направился на север в сторону Амамлы, а больший, выслав вперёд головной дозор, пошёл на юг к Эривани.

Часа три сводный отряд шёл по Эриванскому тракту на юг в полной темноте, и уже на рассвете стали видны старинная часовня и монастырь, сложенные из тёмного камня.

— Ну что, делаем небольшую передышку и дальше двинем? — спросил у ехавшего рядом Гончарова подхорунжий. — Мыслю я, нельзя нам сейчас долго стоять, пока свежо, поближе бы к Аштараку нужно подойти, а это часа два пути, не больше. Дальше по жаре опять мы замедлимся.

— Согласен, — усмехнувшись, сказал Тимофей. — Коли уж поспать нам не дал, то хоть по прохладе пока можно ехать.

— Исай, а ну подь сюда! — Глазин махнул уряднику, и тот, развернув коня, подскакал ближе. — Скачите через село, оглядитесь, и если спокойно, дальше пару вёрст по дороге проедете, — давал наставления командир. — Там два дома у малой речушки, вот и встанете в охранении. Смотри у меня, Исай, внимательно всё оглядывайте, чтобы не как в прошлый раз, а то красней за вас!

— Понял я, Данила Лукьянович, каюсь, не углядели. — Казак склонил голову. — Думали, тихо же, местные в полном покое, а тут уж смеркалось, дальний выезд, и не проверили, а там вона чего. Виноват.

— Винова-ат, — протянул подхорунжий. — Ладно без нашей крови обошлось, чужую драгуны взяли, а то было бы тебе! — И погрозил кулаком. — Ну всё, скачите уже. Светлеет, теперь можно и побыстрее ехать.

Минут десять подождав и увидев, что дозор спокойно миновал село и поехал дальше, тронулся и основной отряд. Местных не было видно, и, немного отдохнув, перекусив сухарями, поехали дальше. Солнце зашло в зенит и нещадно палило, скорость движения упала, и Тимофей, не выспавшийся в эту ночь, под укачивающий такт шага опять начал придрёмывать.

— Тпру-у! — разбудил его окрик Глазина. — Чего это?! Никак от Исая гонец скачет?

— Лукьяныч, персы в паре вёрст отсюда! — донёсся крик казака. — Много! Сотен пять точно идёт в нашу сторону, а может, и того больше!

— А в дозоре у них сколько?! — переспросил с тревогой подхорунжий.

— Да нет там никакого дозора, — заявил подъехавший казак. — Они сами как дозор идут!

— Плохо, — нахмурившись, заключил Глазин. — Не опасаются, значит, за ними ещё большие силы идут. Похоже, всё верно нам язык поведал. Ермак, скачи до Исая, скажи, пусть за нами скорей поспешает и в драку не ввязывается. Уходим! — крикнул он, поднявшись на стременах. — Персы рядом, много! Поспешим, православные!

Тем же путём, что и до этого, отряд миновал село с монастырём и часовней. Напоили у реки коней, окатили их холодной водой, сами освежились, и подхорунжий повёл отряд дальше.

— Исая всё нет, сказал же за нами поспешать, — проворчал он, оглядываясь. — А ну как загнали их персы?

— Исая так просто не возьмёшь, Лукьянович, — успокоил ехавший сзади урядник. — Ты чего, он казак бывалый, столько лет на коне. Догонит скоро.

Действительно, прошло немного времени, и, поднявшись на возвышенность, разглядели позади далёкие пока ещё фигурки всадников.

— Поспешают наши, — всматриваясь в них, произнёс Глазин. — Ох ты, а это никак погоня за исаевскими?! Ну точно она, гляди-ка, с полсотни следом скачут.

Теперь и Тимофей разглядел вынырнувший из-за дальнего поворота отряд конницы.

— Нужно с хвоста их сбивать, иначе они как оводом будут нас покусывать, — проговорил Глазин. — И ведь оторваться не дадут, будут придерживать, а там и большие силы подскачут. Где бы лучше их встретить? Давай-ка в Апаране, что ли, до него недалеко уже. Спешимся при въезде и засядем за оградой, а часть людей верховыми на боковой улочке, что к реке идёт, оставим. Свяжем погоню боем, а тут и они ударят верхоконными.

— Можно попробовать, — поддержал задумку казака Тимофей. — Тогда моих и разместить за оградой, мы ведь к ружейному бою лучше приспособлены, а вам рубиться привычнее, вот и будете выскакивать с той улицы на конях.

— Добро, — согласился Глазин. — Так и сделаем, а сейчас ходу, ходу! Нам версты четыре ещё до Апарана, и лучше бы чуток оторваться.

Развернув отряд, он повёл его как можно быстрее на север. Кони у основного отряда были заметно свежее, чем у персов, и к селу они подскакали с хорошим отрывом.

— Взвод, мушкеты из бушматов долой! Спешиться! — скомандовал Тимофей. — Отделение Плужина занимает этот участок вдоль дорожного забора, Кузнецова — противоположный! Васильевич, ты с пятёркой Чанова к Плужину на усиление, а я с пятёркой Блохина к Кузнецову! Лукьяныч, забирайте наших коней! — крикнул он подхорунжему. — Отходите быстрее! Прячемся, братцы, скоро казачий дозор подскочит с погоней на хвосте! Мой выстрел самый первый, потом все из мушкетов и пистолей бьём!

Хороший забор, крепкий, Тимофей попробовал было расширить руками щель, но камень не поддавался, оглянувшись, он увидел толстую палку и уже с помощью неё, расшатав и выковырнув булыжник, проделал в заборе приличных размеров дыру. Вот теперь сюда уже можно будет выставить ствол. Рядом положил пару пистолей со взведёнными курками и примерился, как лучше стрелять. Так же как командир, устраивали свои позиции и все его люди. Лёнька с Кузнецовым Ильёй залезли на большой раскидистый орех и теперь примерялись, как им удобнее отсюда бить из своих штуцеров. Еланкин, глядя на прапорщика, тоже нашёл щель в заборе и, разломав его, встал рядом с дырой. Несколько человек подтащили чурбаки и забрались на них. Сразу трое залезли на крышу ближайшего к дороге сарая, и теперь сверху виднелись лишь их головы. Большая часть залегла у распахнутых ворот и калиток.

— Не высовываемся, сидим тихо! — рявкнул Тимофей. — Стреляем только после меня! Эй, на крыше, бо́шки спрячьте!

Только он успел это прокричать, как послышался топот, на полном ходу пролетел дозорный десяток казаков, а следом неслось с полсотни персидских всадников.

— Ещё, ещё, — цедил Гончаров, ведя в прорезе целика головного перса. Тот уже почти поравнялся со стрелком, и он выжал спусковой крючок.

— Бам! — громыхнул первый выстрел, и вслед за ним рассыпным залпом ударили три десятка мушкетов.

Подхватив пистоль, Тимофей разрядил и его, а со вторым понёсся в сторону ворот:

— Ура! Бей их, ребята!

На дороге лежало с дюжину сбитых пулями всадников, скакали потерявшие людей лошади, основная же масса из отряда противника проскочила по инерции вперёд к центру села. Вслед им хлопали пистольные выстрелы. Тимофей вскинул свой коротыш, но тут же его опустил — слишком далеко, только пулю зря потратишь.

— Штыки надеть! — рявкнул он, прищёлкивая к ружью свой. — Всем перезарядить мушкеты! Быстрее, быстрее, сейчас они обратно попрут!

В той стороне, куда ускакали персы, хлопнуло несколько выстрелов и послышались крики. Шомпол уплотнил заряд в стволе, и он загнал к нему пулю. Заряжен.

«Скоро назад покатятся, — мелькали в голове мысли. — А если перегородить улицу своими тремя десятками, встретить их залпом в упор и потом всех остальных на штык? Рискованно. Прорываться они будут отчаянно, на хвосте ведь погоня из казаков. Даже если десяток и собьём пулями, остальные напропалую проломят жидкий строй. Сколько ребят при этом убьют или покалечат. Стоит ли оно того, чтобы их тут класть?»

— Взвод, на дорогу не лезем, встали в цепь, бьём с колена у забора! — крикнул он, приняв решение. — Прицел выше, чтобы своих напротив ненароком не зацепить!

С северной стороны вылетела толпа верховых. Впереди неслось около пары десятков персов, вслед за ними с рёвом и гиканьем летели казаки.

— Ещё, ещё, — вёл свою цель Тимофей. — Пора. — Сверкнул язычок пламени, приклад привычно ударил в плечо, и сквозь облачко порохового дыма он увидел пролетевшую по дороге конницу. «Сбили хоть кого-нибудь? Должны. Трупов на дороге и обочине явно стало больше». — Перезарядились! Все стоим на месте! — скомандовал он, вытаскивая из лядунки новый патрон. — Штыки никому пока не отцеплять! Ждём!

Прошло минут десять, и с южной стороны, с той, куда ушла погоня, показались всадники. Свои или чужие?

— Наши! Казаки это! — крикнул с дерева Блохин. — Да точно говорю, наши!

— Слазь тогда, чего там сидишь?! — прокричал Чанов. — Чай уж, не ворона, а драгун амператорской армии.

— Потому и сижу тут, оттого что позиция здесь удобная, Ванька, — ответил тот. — Штуцер не мушкет, с него вдаль стрелять удобственней. А для такого как раз высота лучше.

— Слазь, слазь уже, высота-а, — проворчал Тимофей. — Точно наши скачут. Сейчас коней нам подгонят, и обратно поедем.

— С дюжину только сбежало! — крикнул разгорячённый погоней и недавним боем Глазин. — Хорошо мы их там, у базарной площади, в сабли взяли. Они от вас шарахнулись, а мы тут «ура!» и выскочили с боковой улицы. С десяток уж точно срубили. Ох ты, и вы их неплохо постреляли. — Он оглядел лежавших на дороге и обочине. — Кирюха, Мирон, осмотрите их со своими по-быстрому. — Он махнул рукой, и десятка два казаков спешились. — Исай, а вы коней к драгунам подгоните. Только по-скорому всё! — Глазин спрыгнул с коня и, вытащив из сумы ветошь, вытер с сабли кровь. — Ох и жара, — пробормотал он, взглянув на небо. — Июль месяц, чтоб ему! Будешь? — И, сняв флягу, подал её Гончарову.

— Благодарствую. — Тот кивнул, отпив. — Как думаешь, Лукьянович, отстанут теперь от нас?

— А ты бы отстал? — Подхорунжий посмотрел на Тимофея. — Если бы у тебя в двух сшибках людей побили?

— Я бы нет.

— Вот и они тоже, — проговорил тот, вздохнув. — Навряд ли они теперь от нас отстанут. Время-то мы, конечно, выиграли сейчас немного. Но вот сколько — кто же его знает. Спешить нам надо, Тимофей, шибко спешить. Но вот чего они тянут? — проворчал он, приторачивая обратно флягу. — Сказал же — гоните по-скорому.

— Едут, Лукьянович, — пробасил стоявший рядом казак. — Вон показались.

— Взвод, по коням! — скомандовал Тимофей, запрыгивая в седло. — В походную колонну по двое становись! Пошли! — И тронул поводья.

Десять вёрст до Алагяза проскочили быстро, передовой дозор заехал в село и разведал боковую дорогу на Артик, неприятеля впереди не было, и путь был свободен.

— Тут остановимся, — зайдя на ту базарную площадь, где вчера уже отдыхали, скомандовал Глазин. — Коней поите, кормите, сами тоже перекусывайте. Более передышки до самых Амамлов не будет.

Всадники поспешили к колодцу, и около него началась сутолока.

— Да всем воды хватит! Ну чего как бараны у водопоя! — крикнул подхорунжий. — Больше расплещете, чем в дело пойдёт! Удачное село для неприятеля, — проговорил он, оглядывая дома и выходящие к базарной площади улочки. — С него как раз хороший выход и к Артику, и Гюмри, и к Амамлам. Зря тут начальство наш форт не выставило. Одним батальоном можно было бы все подступы перекрыть. Персы непременно им воспользуются.

— Доложим, может, и перекроют? — предположил Тимофей, грызя сухарь.

— Когда-а? — хмыкнул Глазин. — Поздно уже, упустили мы время, неприятель в наступление пошёл. Теперь его только и встречать на хорошо подготовленной позиции. Васька, воду мне налей в ведро! — крикнул он молодому казаку. — Малыша нужно напоить.

— Вашбродь, ваше. — Хрисанов подбежал с кожаным ведром. — Напою?

— Спасибо, Яша, сам, — поблагодарил драгуна Гончаров. — Ну давай, Янтарь, хлебай, потом овса задам. — Он потрепал чёлку на морде коня. — Пей, пей.

Отдых занял по времени около получаса, уже когда подтягивали подпруги и готовились седлать коней, с южной стороны подскакал гонец от десятка Исая.

— Персы показались! Много! — крикнул он, заехав на площадь. — Урядник говорит, что большими силами они сюда скачут, не похоже на простую погоню.

— Ну вот, я же говорил, — буркнул Глазин. — Займут это село и хоть куда потом бить будут. По коням! — крикнул он, вставляя ногу в стремя. — Ходко идём!

Отряд, выстроившись в походную колонну, опять поскакал на север.

— Вечереет уже, — оглядываясь, проговорил подхорунжий. — Мы-то уйдём от персов, им, небось, тоже отдых нужен. Но и у них кони неплохие, а вот у Исая утомились. Хорошо бы персов маненько придержать, как думаешь, Тимофей?

— Хорошо бы, — согласился тот. — И нашим в Амамлах дать время на изготовку не мешало бы. А ещё и весть в Гюмри командованию подать, что неприятель в наступление пошёл.

— Да, и это дело нужное, — согласился Глазин. — Только вот как придержать, когда нас тут и восьми десятков не будет? Ну, постреляем, порубим мы сотню, остальные нас как потоком в половодье сметут и дальше проскочат.

— А может, завал устроить? — проговорил задумчиво Гончаров. — Там, где дорога в ущелье идёт, чтобы невозможно было объехать.

— Зава-ал? — переспросил заинтересованно Глазин. — А ну-ка расскажи.

— Да было у нас уже такое не раз, когда ещё на Нуху и Баку ходили. Мы, фланкёры, тогда ещё в передовых авангардом были. Горцы подождут, когда небольшой отряд пройдёт, и дорогу за ним завалят, перекроют доступ подмоге. Вот и бодаешься с ними, перестреливаешься, выбиваешь с горных склонов, а вся колонна в это время стоит. Если только егеря пешком и переберутся потихоньку по осыпи, но коннице-то и обозу с пушками всё одно хода нет. Пока это солдаты-то что нападало со склонов не расчистят от камней, все так они и стоят.

— А это ведь ты дело говоришь. — У подхорунжего аж глаза загорелись от азарта. — Тут версты через три как раз проход через хорошее ущелье идёт. Скоро уже ночь, если так же, как вот ты рассказывал, завал нам устроить, то можно хорошо здесь персов задержать. И особо рисковать самим даже при этом не придётся. Быстрее, братцы! Прибавили ход! — крикнул он, обернувшись. — Дело есть, до темноты нам с ним нужно успеть!

Вскоре дорога пошла наверх, и открылось как раз то ущелье, про которое и говорил Глазин. С одной стороны тракта несла воды бурная река, с другой нависал крутой горный склон.

— Вот здесь лучше всего будет, — проговорил, осматриваясь, Тимофей. — Если хоть с десяток больших камней вниз столкнуть, они по пути всякую мелочь ещё сдвинут.

— Да, неплохое местечко, — согласился с ним подхорунжий. — По реке конным никак не обойдёшь, там бурное течение и сплошь одни валуны. На склон тоже быстро не залезешь. Сможете так завал устроить, чтобы и персов им привалить?

— Попробовать можно, — ответил Тимофей. — Лишь бы они сунулись сюда, подвоха не заподозрили.

— А мы их приманим, — усмехнувшись, заявил Глазин. — Как увидим, что подходят, припустимся наутёк, а тут уж и вы не оплошайте.

Казаки отвели драгунских коней, а Тимофей выстроил людей в цепь у горного склона.

— Взвод, делай как я! — И, закинув за спину мушкет, полез вверх.

— Ох ты ж мать честная. — Левашов почесал затылок. — Сверзиться же можно?

— А ты крепче цепляйся, Антоха, — хмыкнул стоявший сбоку Блохин. — Как паук, тогда точно не сверзишься. — И, ухватившись рукой за камень, начал карабкаться по склону.

— У паука восемь лап, а у меня только две руки, — проворчал молодой драгун. — Вот тебе и кавалерия, называется, ещё и по горам лазить приходится.

Шаг за шагом взвод забирался по довольно крутому склону вверх. Когда поднялись примерно на дюжину саженей, Тимофей огляделся и приказал готовить обвал.

— Камни пока не сталкиваем, братцы, смотрим, где какой большой булыжник рядом с вами плохо стоит, шатнули его, а потом к другому примеряемся! Как персы подскочат, я громкую команду подам, столкнули после неё пару-тройку булыжников и сразу мушкет в руки. Повторяю для всех — всё делаем только по команде! Сначала затаились, прижались к камням и сидим, не шевелимся. Я команду подал — делаем обвал. Крикнул «Стреляй!» — палим из мушкетов. Всем всё ясно?!

— Ясно, ясно, — послышалось со склона.

— Ну тогда давайте примеряйтесь, — произнёс Гончаров. — Для начала место себе выберите поудобнее, где вам встать лучше, чтобы вниз не сверзиться.

— Вот этот вроде хорош, — проговорил стоявший рядом Блохин и попробовал шатнуть огромный валун. — Ох ты, тяжеленный какой! Может, вместе?

— Ну-ка. — И Тимофей, упёршись спиной в скалу, попробовал его сдвинуть. Под усилием двух людей валун шевельнулся и начал сползать со своего места. — Хорош! — крикнул Гончаров. — А то мы его раньше времени столкнём.

Время шло, а погони всё не было.

— Может, персы дальше и не пошли? — предположил Лёнька. — А что, вечереет уже, дорога не больно-то им знакомая, переночуют они в Алагязе со всеми удобствами, отужинают тем, что у селян отнимут, а уж поутру опять в путь двинутся.

— Вот скоро и поглядим, — промолвил, устраиваясь поудобнее, Тимофей. — Не заметил, казаков из нашего тылового охранения тоже ведь пока не видать. Если бы персы в селе встали, так и они бы к основному отряду сразу оттянулись.

— Ага, конечно, «поглядим», — проворчал друг. — Скоро совсем уже темно станет. Ладно по дороге в ночи тихонько ехать, а вот как нам со скал теперь слезать? Точно ведь шею свернём.

— Тихо! — оборвал его Гончаров. — Не причитай. Слышишь?

— Да-а, кажись, цокот копыт донёсся, — прошептал Лёнька.

Из серого сумрака вынырнул десяток дозорных. Они проскакали мимо затаившихся драгун, даже их не заметив, и встали в ста шагах там, где их поджидала казачья полусотня.

— Гото-овсь! — выкрикнул Гончаров. — Ждём, когда первые всадники неприятеля с нами поравняются. Повторяю, без моей команды сами ничего не делаем!

А вот и персы, их конница скакала плотной массой. Всю колонну видно сейчас не было, но то, что удалось разглядеть, говорило о том, что в ней была не одна сотня всадников. Увидав казаков, в первых рядах персов воинственно завопили и прибавили ходу.

— Блин, вот зараза, растягиваются! — выругался Тимофей и схватился за камень. — Гото-овьсь! Сыпь камни! — рявкнул он и что есть сил вместе Лёнькой налёг на валун. Тот пошатнулся, сдвинулся и потом, сорвавшись, понёсся по склону вниз, увлекая за собой более мелкие камни. Так же как и он, неслись вниз булыжники и валуны, сброшенные другими драгунами. Только лишь пара десятков персов смогла проскочить этот камнепад, с дюжину их было похоронено под обвалом. — По основному отряду огонь! — крикнул что есть сил Тимофей и выпалил в густую толпу, сгрудившуюся перед каменной осыпью. Промахнуться в такую цель было невозможно, и практически каждая пуля стрелков находила свою жертву. А казаки, налетев на проскочивших и опешивших персов, вырубили их буквально за одну минуту.

Кончик патрона в зубы, рвануть, затравку в замок, крышку закрыть, приклад вниз: руки сами делали такие привычные, отработанные до автоматизма движения. Мушкет снова заряжен, и его приклад упёрся в плечо. «Бам!» — ударил очередной выстрел, и пуля унеслась к своей цели. Персы, теряя людей и боевых коней, развернулись и начали спешный отход. Только лишь несколько выстрелов прозвучало с их стороны, но разглядеть кого-либо на этих скалах в сумерках было непросто, и их пули не причинили никому из драгун никакого ущерба.

— Спускаемся вниз! — увидав, что неприятель ретировался, скомандовал Гончаров. — Тихо, не спеша, братцы. Не боись, неприятель нам мешать не будет! Помните: спуск на скалах всегда опаснее, чем подъём. Тихонько слазим, по пять раз каждый камень проверяем, трогаем!

— Говорил же, в темноте тяжко спускаться будет, — причитал сползший с очередного валуна Лёнька. — А ну как опять обвал вдруг случится? Всех ведь тогда похоронит.

— Не каркай, дурак! — рявкнул Кошелев. — Перед молодыми не срамись! Скулишь, как баба!

— И слово даже не скажи, сразу бранятся, — проворчал приглушённо Блохин. Однако окрик унтер-офицера подействовал, и дальше он спускался уже молча. Прошло с десяток минут, и Тимофей наконец спрыгнул на дорогу. Один за другим на неё выбегали спустившиеся драгуны. У людей были ссадины, дыры на мундирах, но обошлось без трагедий.

— Принимайте коней! — Подскакали, ведя драгунских за поводья, казаки. Прошло три минуты, и все опять были в сёдлах.

— А хорошо у нас получилось! — выкрикнул радостный Глазин. — С полусотню мы точно тут угомонили, а главное, что время у персов забрали. Теперь ходу, ребятки, нам, похоже, всю ночь скакать придётся!

— Если у них передовой отряд около пяти сотен человек, то сколько же тогда в основном идёт? — проговорил задумчиво Кравцов.

— Тысяч пять, наверное, будет, — предположил Глазин. — А вы взятых нами языков поспроша́йте получше, может, они верное число знают?

— Да поспрашивали уже. Говорят: много, много, а сколько это «много», Бог его знает. Откуда же им точное число знать, простым всадникам? Были бы командиры не ниже сотника. Пока, с их слов, здесь только лишь конница Мехмед-Али-хана, но уже на подходе основные силы Аббас-Мирзы из-под Тебриза, а ещё неизвестно, куда ударит хан эриванский. Численность войск того и другого опять же ваши пленные не знают, твердят лишь, что много. А вот сколько это «много» и куда они пойдут? Одни лишь только вопросы без ответов.

— Ладно-ладно, молодцы, к вам тут вопросов никаких нет, — заметив огорчение на лицах Глазина и Гончарова, попробовал было успокоить их капитан. — Вы своё дело в дозоре хорошо выполнили, не зря сходили. Игорь Алексеевич, а может, и правда двинуть половину наших сил к Алагязу да укрепиться там? Тем самым мы дорогу на Артик и на Гюмри с юга и востока прикроем?

— Нет, не согласен, Павел Семёнович, — возразил пехотный майор. — Сил в нашем гарнизоне недостаточно для выставления второго поста, позиции там, на Алагязе, будут не оборудованы. Если бы месяцем раньше такому приказу быть, то можно было бы выставить ещё один форт, но уж никак не сейчас. Не переживайте, в Артике тоже наши хорошо укрепились, небось, уж сумеют встретить как подобает неприятеля. Павел Дмитриевич, а ты посылай северной дорогой в Гюмри десяток своих. — Он кивнул старшему над казаками. — Пусть начальству свезут обоих пленных и мой рапорт. А нам, господа, надлежит готовиться к бою. — Майор обвёл взглядом присутствовавших на совете офицеров. — По всему выходит, что персы с ханцами, собравшись большими силами, решили выбить нас с этих позиций. Будем стоять на них и держаться твёрдо. Если они нас из этого форта вдруг выбьют, то зайдут в тыл Каракилисскому гарнизону, и им откроется прямая дорога на Тифлис. Диспозиция боя всё та же. Сковываем натиск неприятеля на укрепления форта моими пятью ротами, а драгунская и казачья конница действует как главный резерв и как ударная сила.

— Будь здоров, Тимофей! — крикнул, заскакивая на коня, Глазин. — Ночка у нас есть для отдыха, а уж завтра, небось, шибко горячий денёк предстоит. По трофеям сочтём всё, и вашу долю завезём, не переживай, я лично пригляжу за этим.

— Да я и не переживаю, Данила Лукьянович, свидимся, — сказал, отвязывая от столба поводья, Гончаров. — Чай уж, и дальше в бою рядом стоять.

Подхорунжий поскакал в верхний конец села, а Тимофей, оседлав Янтаря, направил его в сторону реки. Амамлы не спали, в темноте катили в сторону форта обозные повозки, пару раз, пока ехал, обогнал по пути пехотные колонны. Вот и знакомый боковой переулок, свернув в него, проехал в конец, здесь показались стоящие у водяной мельницы занимаемые взводом дома. На дороге стоял караул, а сами строения были освещены кострами. Прибывшие из дозора драгуны, почистив и обиходив коней, уже готовили на них ужин.

— Ваше благородие, я вам воды только что нагрел, — принимая поводья, проговорил Клушин. — Там, на задах, в бадейке у смоковницы холодная, таз медный с щёлоком, а в двух кувшинах кипяток. Смотрите не обваритесь. Вам полить?

— Нет, Архип, не нужно, спасибо тебе. Я сам сейчас вот только мундир с себя стяну.

— Ну как скажете, тогда я пока Янтаря, вашбродь, обихожу. А по ужину маненько обождать нужно. В кошелевской артели на вас предложили сготовить, я им и приварок офицерский отдал. Не брали поначалу, но вы же сами сказали ругать их за такое.

— Правильно, что отдал. — Отстегнув саблю, Тимофей поставил её вместе с мушкетом в сенях, снял наплечные кобуры и потянулся. — Ох и хорошо! Как будто пуд веса с себя скинул.

— О-о, а мундир-то в прорехах! — покачав укоризненно головой, заметил Архип. — Где ж это вы его так, а, господин прапорщик? Новый ведь совсем мундир. Два месяца есть ли носки?

— Да по скалам пришлось лазать, Степанович, — сконфуженно произнёс Гончаров. — Вот там, видать, и ободрался. Да ничего, завтра в бой, не до прорех этих.

— Сымайте, сымайте, починю. — Дядька засуетился. — Не дело это — господину офицеру перед нижними чинами в рванине стоять. Да и начальство увидит, может заругать. Сымайте, я говорю, — настаивал он. — Здесь, в сенях, прямо оставляйте его и идите умывайтесь. Нательное там, на скамеечке рядом лежит. Освежитесь с жаркой дороги, и самим же потом будет славно.

Намылив щёлоком голову и тело, Тимофей полил себя разбавленной тёплой водой. Ох и хорошо! А потом холодной. Бр-р-р! Натягивая чистую исподнюю рубаху, он почувствовал прилив сил. Ох как зябко! Вот тебе и лето. Только что изнывали от жары, а теперь со стороны гор тянуло холодом. Ноги с чистыми портянками в сапоги — и бежать скорее к дому.

— О-о, быстро же вы, — выбивая пыль из драгунской куртки, заметил Клушин. — В дом ступайте, Тимофей Иванович, мокрые, как бы не просквозило, ветерок-то холодный. У меня до прошлого офицера господин капитан был в хозяевах, так он в таких случаях халат всегда надевал. Очень, знаете ли, одёжа для такого случая удобственная. Не та, что на местных обормотах рванина. Нет, такой, знаете, богатый, прямо-таки барский халат.

— А что с капитаном, где он сам сейчас, Степанович? — поинтересовался Тимофей.

— Да где уж ему быть, представился страдалец, — вздохнув, произнёс с печалью в голосе денщик. — Рану ещё при первом штурме Эривани получил, помучился пару месяцев и помер. Упокой Господь его душу. — И стянув бескозырную фуражку с головы, перекрестился.

— Да-а уж, Эривань эта много крови нам стоила, — процедил сквозь зубы Гончаров. — Ладно, Архип, пойду я в дом, мне ещё оружие нужно вычистить от нагара и хорошенько смазать.

— Так я, может, сам? — встрепенулся дядька. — Сейчас только за ужином к Кошелеву сбегаю.

— Степанович, ну мы же уже договаривались, — нахмурившись, напомнил Тимофей. — Оружие я всегда сам обихаживаю.

— Всё-всё, понял, вашбродь, как скажете. Сами так сами. Оно, конечно, оружие — это ведь как жена, никому не можно такое доверять. Всё правильно. Я ещё пару сальных свеч прикупил у мушкетёрских интендантов, как вы и сказали. На стол в комнатке их положил.

— Отлично, спасибо, Степанович! — Гончаров подхватил мушкет, кобуры и саблю, задев в темноте затылком дверную притолоку, чертыхнулся и шагнул в комнату. Выбитая из огнива искра воспламенила трут, и он поджёг фитилёк у стоявшей тут же на столе масляной лампы, а затем и обе свечи. Что уж, он не может позволить себе как господин офицер много света? Уж барствовать так барствовать! Расстелил на столе кусок парусины, выставил на него пузырёк с «деревянным», в данном случае конопляным, маслом, коробку с топлёным бараньим салом и развязал полотняную скатку, в которой возил всякие оружейные приспособы. Металлические щупы, гусиные перья, скребочки, железные и медные шильца — протравники, отвёртка, чего тут только не было. Сюда же положил обрывки очищенной от кострики пакли, ну и разумеется, сами оружейные шомпола. Работа закипела. Более всего был забит копотью мушкет, из пистолей довелось пострелять совсем немного, а вот он «поработал» хорошо. Затравочное отверстие в ударнике пришлось с натугой пробивать. Ещё пара выстрелов — и была бы осечка.

— Ваше благородие, дозвольте? — Притопнув каблуками, в сени зашёл Клушин. — Горячее, с пылу с жару. — Он качнул глиняной посудиной.

— Ставь на край стола, Степанович, вот тут, где свободно. Сейчас я ещё чуть-чуть — и заканчиваю.

— Гляди, вашбродь, простынет кушанье, — проворчал денщик. — Васька, заходь! — И вслед за ним в комнату заскочил молодой драгун.

— Ваше благородие, драгун Егоркин! — попробовал он доложиться.

— Тихо ты, не расплещи! — цыкнул на него дядька. — Тут вот, в этом горшке, каша, Тимофей Иванович. — И поставил на стол свою посудину. — Хорошая, добрая получилась, попробовал я у Федота Васильевича. А вот тут в миске похлёбка баранья. Ставь к горшку её, Василь, и ступай. И вот ещё вам. — Он достал узелок. — Туточки хлеб свежий, только в обед его интендантские испекли, и пара луковиц.

— Шикарный сегодня ужин! — оглядывая принесённое, воскликнул Тимофей. Запах еды наполнил комнатку, и он непроизвольно сглотнул слюну.

— Давайте я хоть накрою, что ли, чтобы не простыло? — Дядька сбегал в сени и накинул сверху на посудины полотенце.

— Сам-то когда есть будешь, а, Степанович? — полюбопытствовал Гончаров, заканчивая чистку ствола у мушкета. — Мне, значит, еды принёс, а сам всё бегаешь, суетишься.

— Да вы за меня не беспокойтесь, вашбродь! — воскликнул тот. — Мне кошелевские оставят. Ну ладно, кушайте на здоровье! — И выскочил на улицу.

Закончив с оружием, Тимофей приступил к трапезе. Всё было действительно вкусно, всё было хорошо, но он в какой уже раз поймал себя на мысли, что ему чего-то не хватает. У него есть отдельная комнатушка, есть хорошая еда, и где-то неподалёку чинит его мундир офицерский денщик, его персональный, личный денщик, и в это самое время он сидит за столом один. А ведь где-то у костра сейчас балагурит и подшучивает над Ярыгиным его друг Лёнька. Ворчит неодобрительно над остротами Блохина Васильевич, хохочут молодые драгуны, и подкидывает под закипающий котёл с травяным взваром полешки дежурный готовщик. Никогда ему уже теперь не раствориться в этой ставшей уже родной солдатской массе. Хочешь не хочешь, а приходится принимать правила этого времени с его сословным делением и громадной пропастью между господами офицерами и нижними чинами. А ведь по своей сути и там и там он сейчас чужой. Ладно война, она хоть как-то, но упрощает связи, а вот как себя вести в мирной жизни, если, Бог даст, всё-таки удастся до неё дожить?..

— Тихо вам! Откушивают они! — донеслось с улицы. — Обождите маненько, посидите вот тут на брёвнышке.

— Степаныч, там отделенные командиры пришли?! — крикнул Тимофей, отодвигая на край стола пустую посуду. — Ну так пусть в дом заходят. Чего ты их на улице держишь? Всё я уже.

— Разрешите, ваше благородие? — В комнату, топая сапогами, вошли унтеры, и в ней сразу же стало тесно. — Рановато мы, господин прапорщик? Не дали вам спокойно отужинать.

— Всё я уже, присаживайтесь, — кивнул на лавку Тимофей. — Васильевич, ты вон на чурбак можешь пристроиться. Ну что, порядок в отделениях?

— Так точно, порядок! — хором ответили отделенные командиры. — Кони ухожены, всё оружие почищено, боевой припас с дозорной убыли восполнен, — докладывал за всех Кошелев. — Люди оттрапезничали, теперь вот мундиры поправляют. Порвали их на скалах немного. Два парных караула я только что проверил, все бодрствуют, службу несут исправно.

— Понял, хорошо. Долго людям вечеря́ть не давайте, пусть ложатся. Завтрашний день весьма непросто может сложиться. Сами понимаете, персы так просто теперь не отступят, коль уж к нам полезли. Будут тыкаться и искать удобное место для прохода вглубь Памбакской долины, а мы как раз его-то и защищаем. Командир поста пехотный майор предполагает использовать нас как конницу, но сами знаете, в бою всякое может быть, так что проверьте, чтобы при себе у каждого драгуна был двойной припас патронов.

— Ага, проверили, по пять раз всё уже оглядели, — пробасил Плужин и, получив толчок локтя Кошелева, замолчал.

— У клюевского коня успели подкову поправить? — поинтересовался у него Тимофей.

— Так точно, поправили, ваше благородие, — подтвердил командир третьего отделения. — Сразу по приходу к Фёдору Ивановичу заскочил с ним, капризничал он маненько, поздновато ведь было, ну мы его гривенником одарили, поворчал и перековал.

— А у тебя, Илья, Тимошин к эскадронному лекарю ходил? — спросил Кузнецова Гончаров. — Или как есть всё оставили?

— Да толку-то от него, от этого лекаря, Тимофей Иванович? Пальцы у Ваньки не сломаны, шевелятся, а ногти что, ногти новые нарастут. Умнее будет в следующий раз, глядишь, и не отдавит их более. Хорошо хоть, не на правой руке, воевать не мешают.

— Ладно, смотрите сами, чтобы не нагноились, — проговорил, нахмурившись, Тимофей. — Поднимаем людей до общей побудки, кормим, поим и седлаем коней. Надеюсь, что ночью по тревоге не поднимут. К устроенному нами завалу казачью сотню отправили, она проследит за персами. Всё, господа унтер-офицеры, у меня к вам вопросов нет, отправляйте людей спать, чтобы никто у костров не засиживался. Как и условились, вторая караульная смена за тобой, Илья, ну а уж третья за твоими, Ерофеевич.

— Тревога! Тревога! Тревога! — нёсся в сером рассветном сумраке сигнал ротных барабанов, а вот до ушей долетел и звук эскадронной трубы.

— Сбор! Сбор! Сбор! — выдувал сигнал трубач.

— Бегом, бегом все в строй! — суетились унтеры. — Васька, а ну-ка в строй! Куда тебя понесло, зараза?! В строй, я тебе сказал!

— Васильевич, как все соберутся, веди взвод к базарной площади! — крикнул Кошелеву Тимофей. — Я к господину капитану. Слышишь, «Командирский сбор» трубят? Держи людей во взводной колонне. Но, пошё-ёл! — И он дал шенкелей Янтарю.

По улицам, разыскивая свои команды, метались сонные солдаты, вроде бы всё давно уже было определено, но в любую тревогу тем не менее случалась такая суета и сумятица.

Вот и нужный дом, все взводные командиры были уже здесь, не хватало только Гончарова, и Кравцов посмотрел на соскочившего с коня Тимофея осуждающе.

— Долго собираетесь, господин прапорщик.

— Виноват, господин капитан! — вытянувшись, рявкнул тот. — Взвод поднял — и сразу от реки сюда скакать. Сейчас и он тут уже будет.

— Ладно, слушайте сюда, господа офицеры. — Кравцов обвёл взглядом стоявших. — От посланной к устроенному завалу казачьей сотни прискакал гонец. Персы за ночь разобрали большую его часть и отогнали казаков. Если судить по времени, то им нужно всего лишь несколько часов, чтобы докатиться по дороге сюда, и уж эта казачья сотня для них тут точно не помеха. Старшим гарнизона объявлена тревога. Выводим взводы к форту и встаём под его прикрытием с правого фланга. С левой стороны река не даст его неприятелю обойти, ну а с правой мы с казаками проход в селение прикроем. Всё, выдвигаемся на предписанное нам место.

— Быстрее! — Тимофей подскакал к ехавшему впереди колонны Кошелеву. — Чего вы так долго, Васильевич, капитан уже на вид мне поставил, что мы тянем с выходом!

— Да у Кузнецова, ваше благородие, двое припозднились! — воскликнул тот огорчённый. — Драгуны Брошкин с Мефодьиным. Видать, куда-то «ныряли» ночью, стервецы. Мы уже давно все в колонне, в седле сидим, а они только бегут. Илюха им сразу в ухо и к коням погнал. Ну что вот с ними делать, прибить, что ли?

— Ладно, после боя разберёмся, — принял решение Тимофей. — А сейчас за мной скачите, три взвода из эскадрона уже к форту ускакали, один только наш задерживается. Рысью за мной! — крикнул он, обернувшись к колонне.

При подъезде к форту из сумрака выскочил Копорский.

— Гончаров, справа заезжай! — Он махнул рукой, указывая направление. — На самом фланге у ручья будете стоять!

По левую руку выступили очертания форта, на его валах виднелись колышущиеся шеренги пехотинцев и слышался гул множества голосов. Вот сбиваются в подобие строя казаки Мащенко, дальше подпоручик Дурнов строит в две шеренги свой второй взвод. Проезжавшему мимо Тимофею помахал рукой Марков, а следом за ним, шагах в двадцати, материл своих драгун поручик Зимин.

— Взвод, в две шеренги становись! — скомандовал Тимофей. — С правого фланга отделение Кошелева, далее налево встают отделения по порядку своих номеров.

— Вашбродь, не уместимся, боюсь! — донёсся голос Федота Васильевича. — Здесь спуск к ручью шибко крутой, а на косогоре и внизу у самой воды валуны.

— Равняйте шеренги! — дал команду унтерам Тимофей, а сам поскакал на правый фланг.

— Тут если только одно моё отделение спешенным выставить, — показал на месте Кошелев. — Иначе ведь, коли сунемся, кони ноги поломают. Да и неприятель верховым тут никак не проскочит, ему если только спешиваться. Да нам и самим тут спешенными удобней будет его стрелковым боем встречать.

— А если наша атака общая случится? — проговорил, оглядывая подступы к позиции, Гончаров.

— Так и ничего, Тимофей Иванович, коней далеко мы не будем отгонять, — успокоил его унтер. — Вот здесь, на задах, в низинке их и выставим, коли команду подадут к атаке, так мы их шементом оседлаем.

— Ладно, давай, Васильевич, пожалуй, так и сделаем, — согласился с опытным унтером Тимофей. — За ручьём этим хорошо приглядывайте, чтобы по нему ненароком нас не обошли. А так-то удачно здесь форт встал, как в бутылочном горлышке, он проход в селение запирает.

Тьма постепенно рассеивалась, и вскоре стали отчётливо видны все окрестности Амамлы. Объезжавший строй капитан Кравцов встал подле спешенного отделения и нахмурился.

— Гончаров, ну я же сказал в конном строю быть, ну что за отсебятина?!

— Ваше благородие, здесь хотя бы тогда пехотную полуроту нужно на прикрытие фланга выставить. — Тимофей кивнул на косогор. — Посмотрите, какой удобный проход от ручья.

Капитан подъехал к скату и, недовольно сопя, всё оглядел.

— Если по уму, тут ещё один ретраншемент нужно сооружать, — наконец проговорил он озабоченно. — И пушечку для картечного боя. Много ты тут отделением и даже целым взводом навоюешь, если вдруг толпой попрут! Ладно, пусть стоят пока спешенными, поеду я к Игорю Алексеевичу, спрошу у него полуроту.

Прошло около получаса, и со стороны форта пробежал тонкий ручеёк из пары десятков пехотинцев.

— Прапорщик Силков, Саратовский мушкетёрский! — Старший от пехотинцев вскинул руку к офицерскому киверу.

— Прапорщик Гончаров. — Тимофей козырнул и спрыгнул с коня. — Полуроту обещали вроде прислать.

— Не знаю, приказано было взводом правый фланг у ручья прикрыть. Думаете, большими силами могут полезть?

— А кто же их знает этих персов, — хмыкнул драгун. — Тебя звать-то как?

— Сёмка! Семён… — поправился саратовец.

— Тимофей. — Драгун подал ему руку. — Давай так, Сёма, если у нас атака конная, мы все в сёдла запрыгнули и поскакали, а вы тут на месте дальше стойте. Если вдруг отсюда с ручья на косогор персы попрут, я своих всех спешу и подмогу у капитана запрошу. Идёт?

— Идёт, — согласился тот, уважительно поглядывая на сверкающий в утренних солнечных лучах серебряный Георгиевский крест. — Давно воюете, Тимофей?

— Да как сказать? Шесть лет. А ты?

— Первый год, — покраснев, как девчонка, пролепетал тот. — И бой этот самый первый.

— Ничего, впереди ещё столько боёв, Сёма, освоишься, — подбодрил его Гончаров. — Полковником, а то, может, даже и генералом со временем станешь.

— Внимание! Скачут! — послышались крики из драгунских шеренг.

— Ладно, Семён, увидимся! — крикнул Тимофей и, вскочив на коня, поднялся на стременах. С южной стороны дороги по Эриванскому тракту неслась казачья сотня. Бахнуло несколько далёких выстрелов, и он разглядел погоню. Неприятель скакал длинной, растянутой по дороге массой. Вот казаки подскакали к речному броду и, разбрызгивая воду, проскакали к форту.

— Бам! Бам! Бам! — ударили с валов три пушки. Ядра пронеслись над головами казаков и, как видно, не причинили персам никакого вреда.

— Бам! — ударило ещё одно орудие, и даже до драгун донёсся визг и ор.

— Хорошо последние канониры влупили, видать, опытные! — проговорил довольно Кошелев. — В самую голову погони ядро закатили, ишь как орут! Не нравится.

Меж тем персы у берега реки рассыпались в стороны и всей массой ринулись к форту.

— Ну почему же пехота не стреляет?! — воскликнул Хрисанов. — Рядом же ворог!

— Обожди, сейча-ас, — проговорил Чанов. — Видать, в упор хотят залп дать, чтобы сокрушить побольше.

— Ба-ах! — ухнул громовой раскат из сотен ружей. За ним следом громыхнул ещё один, и тут же ударили картечью все четыре пушки. Ливень свинца выкосил первые ряды персов. Те, кто скакал следом, не стали испытывать судьбу и, развернувшись, поскакали назад.

— Эх, сейчас бы за ними припуститься, посекли бы в спину! — горячился Хрисанов. — Разбили ведь басурман, глядишь, и прогнали бы обратно!

— Стой, умник, распетушился, — одёрнул его Чанов. — Во-он туда лучше погляди, видишь, чернеет вдали?

— И чего? — протянул тот.

— Того, — передразнил его опытный драгун. — Дозор али малый авангард сейчас отогнали, а основные силы-то, они вон только-только на дороге показались. Увязались бы за этими беглецами, а нас на дороге бы и переняли. Кого посекли бы, а кого бы обратно к форту обратили и прямо на наших плечах в него и в селение заехали. Так хотел?

— Не так, — покачав головой, признался Яшка. — Думал, бегут ведь, так и ещё им наподдать, чтобы быстрее.

— Успеется, — хмыкнул Чанов. — Выбили их пока мало, не шибко они ещё учёные у нас.

Прошло немного времени, и персы опять понеслись в сторону форта. Перед речкой часть из них бросилась к противоположному берегу, а около пары сотен начали палить из сёдел в сторону валов. Над головами драгун нет-нет да и посвистывали пули. В этот раз доскакали до самых укреплений, часть всадников спешилась, и, несмотря на выстрелы русских пехотинцев, начали рубить саблями и растаскивать связанные между собой рогатки.

— На валы лезут! — проговорил озабоченно Тимофей. — А часть по проходу заскочить готовится.

— Ур-ра! — долетел клич от форта, и вслед за ним послышался звук эскадронной трубы.

— Атаку играют! — оглядывая строй, прокричал Тимофей. — Взвод, сабли вон! Пошли!

— Рысью! В галоп! — играла труба, и шеренги кавалерии ускорялись. Три сотни казаков отделились и ударили по прорывавшейся персидской коннице, сковав её. В этот момент и подоспели драгуны, охватив широким фронтом место сшибки.

— Заходи правее! Отсекай! — крикнул Гончаров, заводя взвод с самого края.

— Ура! Алла! — кричали всадники, орудуя саблями. Перс отбил удар драгуна из третьего взвода и не успел среагировать на наезжавшего русского. Удар клинком наискось по голове — и тут же саблю навстречу другому врагу, наезжавшему справа. Клинки встретились со звоном, а сейчас уже хлёст Тимофея. Теперь парировал удар перс. Опытный!

— Ура-а! — Со спины с криком в сечу ворвалось кошелевское отделение. Лёнька с ходу рубанул противника Тимофея по плечу, а он сам добил его хлёстом по груди. Тело слетело на землю, и конь шарахнулся в сторону. Есть секунда выхватить пистоль, Гончаров перехватил саблю в левую руку, а большой палец правой уже взводил курок. «Бам!» — и высокий всадник в чалме, раскинув руки, сполз с седла. «Ура-а!» — ревели казаки и драгуны, усиливая натиск. Пехотные роты откинули штыками от валов спешенного неприятеля и зашли вражеской коннице в правый фланг. Чувствительные к такому персы сразу же обратились вспять.

— Руби-и! — Казаки ринулись следом.

— Аппель! Аппель! — ревела эскадронная труба.

— На позицию! — скомандовал Кравцов. — Взводам занять свои места!

— Ну что ты будешь делать, опять не дали гнать! — воскликнул в сердцах Хрисанов, разворачивая коня. — А так ведь славно получилось! Дядь Вань, я одного саблей срубил! Прямо по рёбрам ему дал! Вон погляди, какое всё красное. — Он стряхнул с клинка кровь. — Ты видал?!

— Ага, а то, что с тебя два раза вражий клинок с левого бока снимали, видал? — проворчал, стирая паклей красное с лезвия, Чанов.

— Не-е, не видал… Что, правда?! — воскликнул тот ошарашенно.

— Глядеть в сшибке во все стороны нужно, Яшка, — проговорил со вздохом ветеран. — Тут дело такое, увлёкся, не углядел ворога — и того, и ага.

— Равняй строй! — Перед занимавшими свои места взводами проскакал капитан Кравцов. — Командирам проверить личный состав и доложиться!

— Кошелев, что у тебя? — Тимофей проехал к спешивавшемуся отделению.

— У меня все на месте, вашбродь! — отозвался тот. — Все целые, раненых и убитых нет!

— Кузнецов, у тебя что?!

— Один раненый, господин прапорщик, — откликнулся тот. — Левшов Антон, из молодых. У локтя порез. Не сильный. К лекарю сам он отъехал. Остальные все целые.

— Плужин?!

— Тоже один раненый, ваше благородие, — доложился командир третьего отделения. — Занину каску сабля просекла и у скулы резанула. Рана лёгкая, ваше благородие, хотя кровит сильно. Небось, лекарь перевяжет, и он в строй встанет.

Подстегнув Янтаря, Тимофей отъехал на левый фланг, где у форта находилось эскадронное начальство.

— Господин капитан, у меня двое раненых, один легко, в строй точно встанет.

— Хорошо, — проговорил Кравцов. — Казаки обратно возвращаются, погони за ними нет, значит, персы сейчас дуро́м не попрут. Полагаю, что время немного есть до новой атаки. Разрешаю спешиться и оправиться, но от позиции не отлучаться, чтобы по команде все были готовы вступить в бой.

Больше часа не было видно неприятеля. Стоявшее в зените июльское солнце нещадно палило, и укрыться от него за неимением тени было негде. Драгуны успели сбегать к ручью и, принеся в кожаных вёдрах воды, напоили коней и напились сами. Только перекусили сухарями, и из форта долетел барабанный бой.

— Пехота тревогу бьёт! — крикнул Тимофей. — Седлай коней, братцы!

А вот зазвучал и сигнал эскадронной трубы. Подтянув подпругу, драгуны заскакивали в сёдла и, привстав на стременах, вглядывались в даль, а с Эриванского тракта к долине выходили полчища персов. Из форта ударили пушки, ядра с гулом ушли вдаль. Неприятель в этот раз сломя голову в атаку не кидался. Несколько конных сотен имитировали прямой наскок, а пара тысяч, спешившись, бросились вслед за ними.

— Взвод, спешиться! — скомандовал Тимофей. — Коноводам отогнать коней в низину и бегом сюда. Смещаемся вправо!

Захлопали ружейные залпы, и завизжала картечь, значит, неприятель подошёл к валам. На позиции у Гончарова было тихо. «Может, я зря спе́шил взвод, — мелькали в его голове мысли. — Вот сейчас дадут команду к атаке, и поскачет эскадрон без моих людей в сечу. Взводные офицеры, конечно, потом посмеются, а вот от Павла Семёновича мне опять влетит. Ну и Зимин, разумеется, вновь не упустит удобного случая лягнуть „выходца из подлого сословия“».

— Персы! — рявкнул стоявший рядом Кошелев. — Персы, вашбродь, во-он они, вдоль ручья ломятся! Ох ты ж, мать честная, сколько же их!

Не менее трёх спешенных сотен обходили слабо защищённый русский фланг.

— Взвод, к бою! — скомандовал Тимофей. — Еланкин, бегом к командиру эскадрона! — приказал он молодому драгуну. — Доложись, что по ручью персы большой массой прут, подмога будет нужна!

— Слушаюсь, вашбродь! Побёг!

— Встаём к пехотинцам! — крикнул Тимофей. — Разобрались все в цепь! Штыки надеть!

Драгуны вставали рядом с саратовскими мушкетёрами и, так же как они, начали пристёгивать к дулам ружей гранёные клинки.

— Ну что, Сёма, веселей гляди, сейчас повоюем! — подбадривая молодого офицера, прокричал Тимофей. — Главное, брат, — это стойкость и непрерывный огонь!

— Командуйте, Тимофей, — сказал бледный прапорщик и вытащил из ножен саблю.

— Внимание, расстояние до цели две сотни шагов, к стрельбе гото-овьсь! — рявкнул Гончаров. — Первый выстрел по моей команде залпом, потом бьём все самостоятельно по мере перезарядки. Це-елься! — И сам вскинул мушкет.

Чуть больше ста шагов до первых персов. Им оставалось ещё немного перебежать и потом, забравшись по косогору, разметать тонкую цепь русских, а затем ударить их основным силам в тыл.

— Огонь!

Шесть десятков ружей только что громыхнули монолитным залпом, а стрелки уже вели их перезарядку.

Быстрее, быстрее! Руки делали такую привычную работу. Вот уже пуля в стволе, и Тимофей, вскинув мушкет, прижал его приклад к плечу.

Персы, не сбавляя темпа, обегая по пути валуны и перескакивая через более мелкие камни, неслись в их сторону. Ещё полсотни шагов — и они полезут на косогор.

Вот она, его цель — здоровяк с саблей в одной руке и пистолем в другой. Семенит среди других воинов и что-то покрикивает, видать начальство. Палец выжал спусковой крючок, и он, словно бы споткнувшись, рухнул ничком на землю, и через него с ходу перескочило двое.

«Всё, ещё только один выстрел — и дальше рукопашная, — мелькнуло в голове. — Тут их ещё около трёх сотен, а то, может, и больше. Не удержим». Он рывком протолкнул шомполом пулю в дуло, а со всех сторон били россыпью ружья драгун и пехотинцев. Весь косогор был уже усыпан телами, но персы отчаянно рвались вперёд. Самые проворные подскочили к склону и уже начали забираться наверх. Выстрел в упор по тому воину, что напротив, и, выхватив из наплечной кобуры пистоль, Тимофей разрядил его в соседнего.

— В штыки, братцы! — рявкнул он, перехватывая удобнее цевьё. — Коли басурман! Держимся, сейчас подмога придёт!

Левая нога вперёд, центр тяжести резко на неё. «Хэк!» — резкий выдох и рывок. Гранёное жало вошло забиравшемуся наверх персу в горло. Булькая и сипя, он опрокинулся на спину и покатился вниз. «На!» — и штык ударил в череп следующему, круша ему лицевые кости. «На! На! На!» По стволу мушкета проскрежетал клинок, ударил ещё один. Персы напирали. Ещё немного — и они сомнут эту тонкую цепь русских. Шаг за шагом, отбиваясь от врага, заслон пятился назад.

— Ура-а! — за спиной послышался крик и топот множества ног, краем глаза Тимофей увидел людей в драгунских и мушкетёрских мундирах. С одной стороны его подпёр плечом пехотинец, с другой драгун из взвода Маркова. Работая штыками, они закололи одного перса напротив, сразу за ним другого, а Тимофей, изловчившись, пробил ещё одному руку. Теперь уже здесь напирали русские. Шаг за шагом они оттесняли неприятеля назад к косогору, и вот он уже посыпался вниз.

— Бегут! — крикнул в восторге Марков. — Целый, Тимоха?! У тебя все руки крови и на мундире разводы. Ранен?!

— Не моя кровь, Димка, — тяжело дыша, проговорил Гончаров. — Ещё бы чуть-чуть — и точно моя была бы. Вовремя вы подоспели.

— Мы бы и раньше подбежали, да капитан у форта держал! — воскликнул тот. — Там ведь тоже персы рьяно атаковали, думали, отогнать их в конном строю придётся, а тут с вашей стороны гонец прибежал, и потом залпы ударили.

Противник бежал от русских укреплений, и за ним бросились казачьи сотни. Кравцов осмотрел поле недавнего боя и одобрительно похлопал Гончарова по плечу.

— Молодец, прапорщик, всё правильно сделал. Оставайся пока тут со своими до вечера. Вряд ли эти, конечно, ещё раз сунутся, но лучше уж поостеречься.

— Слушаюсь, господин капитан. — Тимофей козырнул и пошёл к сновавшим у косогора драгунам. — Командирам отделений проверить своих людей и доложиться!

— Силков Семён! — крикнул он, оглядываясь. — Саратовские, кто командира видел?

— Здесь он, вашбродь! — крикнул пожилой пехотинец с унтерскими галунами на мундире. — Туточки лежит. — И стянул с головы кивер.

— Сёма! Да как же это?! — Тимофей подбежал к лежавшему на спине пехотному прапорщику. Лицо и мундир молодого офицера были в крови. Клинок прорубил шейную жилу, не оставив ему и шанса.

— Эх, Сёма. — И Тимофей прикрыл прапорщику глаза.

— Молоденький совсем, — проговорил со вздохом унтер. — Первый бой ведь у него сегодня.

— Знаю, — покачав головой, вымолвил Тимофей и стянул каску. — Упокой душу, Господи, раба твоего, православного воина Симеона. — И перекрестился. — Снесёте его в низинку за фо́ртом, отец?

— Снесём, вашбродь. Унтер-офицер Рябов Игнат! — Ветеран-пехотинец вытянулся, встав по стойке смирно. — Саратовский мушкетёрский полк, вторая рота. Взвод наш определён был на эту позицию, так что, господин прапорщик, мы теперь с вами, пока нас отсель не сменили.

— По отчеству как? — оглядев унтера, поинтересовался Гончаров.

— Ивановичи мы, — пробасил тот.

— Игнат Иванович, посчитай потери во взводе, всех раненых к лекарям, убитых в низинку, как я и говорил. Всем оглядеть оружие и перезарядиться. Потом мне доложитесь.

— Слушаюсь, ваше благородие! Илюхин, Макаров! — позвал он близстоящих солдат. — Берите ещё двоих и их благородие снесите за форт. Петька, ты рану перетянул?

— Перетянул, Игнат Иванович, — откликнулся пехотинец.

— Сам к лекарю похромаешь или дать кого в помощь?

— Сам я, сам.

— Ваше благородие, у нас только у Власова плечо просечённое, — доложился Кошелев.

— У меня Брошкин погиб, — проговорил со вздохом Кузнецов. — У Мефодьина три пальца саблей отсекло.

— Это не те ли, которые ночью в село бегали? — припоминая фамилии, произнёс Тимофей.

— Так точно, они самые. И в бою вместе держались. На них сразу сворой персы налетели и окружили.

— Да-а, вот и наказывать теперь сорванцов не нужно, война сама наказала. — Стоявший рядом Плужин покачал головой. — А у меня Милкова, ваше благородие, зарубили, двое с рассечениями, но так-то лёгкие, в строю остались. Занин от лекаря вернулся, говорит, что воевать может.

— Итого взвод за один день потерял двух убитыми и троих ранеными, это не считая полдюжины легкораненых, которые остались в строю, — проговорил, нахмурившись, Тимофей. — Много. А ведь ещё и основные силы неприятеля сюда не подошли.

До вечера простоял в боевых порядках гарнизон Амамлы, ожидая новых атак. Неприятель не появлялся, и по Эриванскому тракту на юг ускакала казачья сотня.

— Дозор пошёл. — Кошелев кивнул им вслед. — Оглядится и доложит начальству, где персы встали. Если далеко не откатились, значит, жди ночного приступа.

Уже затемно поступил приказ сниматься с позиций и отдыхать. Персов поблизости не было, хвост их колонны был замечен у Алагяза. Грохнул прощальный залп салюта у братской могилы, и грязные, закопчённые драгуны проехали в места квартирования. У костров было непривычно тихо, за этот тяжёлый жаркий день все изрядно устали. Похлебали наскоро сваренную болтушку и завались спать.

— Ложитесь, ложитесь, вашбродь. — Клушин попытался было стащить сапоги с ног Гончарова. — Я приберу, почищу всё. К утру как новенькое будет.

— Сам я, Степанович, как с маленьким ты. — Тимофей покачал головой и скинул один за другим на пол. Голова только коснулась войлочного валика, и он уже сопел во сне.

— Сам, сам, всё сам, — проворчал дядька, поправляя подстилку. — Э-эх, Тимофей Иванович, офицер уже, а солдатские замашки так и остались.

Как будто и не ложился, не закрывал глаз. Ночь пролетела без сна буквально в одно мгновение. Ухо уловило звук барабанной дроби и эскадронной трубы, в селении шла побудка расквартированных подразделений. А вот и сигнал «Командирский сбор». Тимофей, наскоро замотав портянки, засунул ноги в вычищенные сапоги и накинул на плечи драгунскую куртку.

— Вашбродь, Янтарь у крыльца! — Клушин заглянул в сени. — Почищен, напоен и накормлен.

— Когда ты только успеваешь всё, Степанович? — выскакивая в дверь, проговорил Гончаров. — Ты вообще спал этой ночью?

— А как же, спа-ал, — протянул дядька, придерживая за узду коня. — Нам-то что, Тимофей Иванович, мы по-стариковски голову преклоним немного, а потом и днём можем маненько доскребти.

— Благодарю, отдохни, конечно, Степанович, — проявил заботу Тимофей и дал Янтарю шенкелей.

— Отдохну, чего бы не отдохнуть, — пожав плечами, пробормотал Клушин. — Сейчас вот только в артель схожу. Чего-то у Васильевича должно было остаться на утро.

— Успел, к дереву привязан только лишь конь Маркова, — отметил Тимофей, спешиваясь у дома Кравцова. — Не хватало ещё, как в тот раз, на командирский сбор опоздать. Кому какое дело, что ты квартируешься дальше всех? Не дело это — капитанам ждать прапорщика. А вот подъехал следом Дурнов.

— Здорова, Тимофей! — Он пожал ему руку, привязав коня к забору. — Гляди-ка, свеженький, как будто на парад собрался. — Подпоручик кивнул на вычищенный мундир. — Надо будет своему денщику разнос устроить, спит да жрёт только лишь, зараза!

Топая сапогами, офицеры прошли внутрь дома.

— Господин капитан, подпоручик Дурнов!.. — вскинув пальцы к виску, зачастил Павел.

— Вольно, вольно, присаживайтесь! — остановил его Кравцов. — Вот, рядом с Марковым на скамью, господа. Сейчас Копорский с Зиминым подойдут, расскажу, какая нам задача поставлена.

Затопали сапоги, и в комнату заскочил штабс-капитан. Прошло ещё несколько минут, и появился Зимин.

— Ну, наконец-то все собрались, — нахмурившись, проговорил командир эскадрона. — К утру от казаков прибыл новый гонец, который доложил командиру гарнизона последние сведения о персах. Часть из них ушла по тракту в сторону Эривани, какая-то часть обосновалась в Алагязе. Там сейчас стоит вой, у неприятеля много раненых и вывезенных на конях убитых. Кого-то будут хоронить, а кого-то оставят на лечение. Лекарей у персов в штатах подразделений нет, так что пользовать они своих побитых будут сами. Потрепали мы их вчера, господа, изрядно. Свежих подкреплений у противника пока не замечено, так что, думаю, несколько спокойных дней у нас тут есть. Все казаки сейчас определены в дозорную службу, нам же предписано оставаться на прикрытии форта и возводимых новых позиций. Да, вот как раз и по новым позициям скажу. У того косогора, где принял бой с пехотинцами взвод Гончарова, было решено установить ретраншемент. Для этого пехотные роты делятся на три части, треть будет нести службу на позициях форта при оружии, треть работать по насыпке новых валов и поправке уже имеющихся укреплений, а треть отдыхать и потом менять товарищей. Если обстановка позволит, то вечером нам разрешат убыть на ночёвку в село к местам квартирования, ну а если покажется неприятель, значит, будем оставаться у форта и в ночь. Вопросы у кого-то есть? — Он оглядел присутствовавших офицеров.

Всё было понятно, и взводным дали час, после чего было приказано в своих колоннах убыть к форту.

Семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого июля эскадрон стоял на своих позициях в спешенном порядке. Коней отогнали в тенёк, драгунам же позволили натянуть тенты на шесты и сидеть при оружии под ними. На фортовых валах оставили только лишь одну пехотную роту, все остальные решено было бросить на сооружение новых укреплений. На третий день работ возле косогора уже высились насыпи с установленными сверху корзинами с песком и щебнем.

— Вот так бы и сразу. — Блохин кивнул на кативших небольшую пушечку — фальконет. — Глядишь, и все бы наши тогда целые остались. А то встречай неприятеля на голой позиции и потом штыком бейся.

— Ну не знай, — усомнился Чанов. — Тогда бы персы всем гуртом прямо к форту ломились, а так видишь, частью спешились и по овражине вдоль ручья побегли. Всё одно побили бы их, конечно, хоть так, хоть эдак.

— Тяни, бревно подложи, тяни-и! — слышалось от ретраншемента.

— Ох ты, у пехоты, похоже, наверх силов нет пушечку затащить, — отметил Ярыгин. — Вона как корячатся.

— Иди да подмогни, — хмыкнул Блохин. — Я за тебя у их благородия спрошу, чтоб отпустил.

— С чего бы это? — насупился Степан. — Нам тут велено позицию крепко держать. У кажного, Лёнька, своё дело должно быть. Им тянуть и копать, а нам, стало быть, всю оборонительную линию от ворога караулить.

— Ой-ой-ой, какие мы важные, — подколол приятеля Блохин. — Ну иди хоть к ручью спустись, воду холодную в ведро набери. Бошки ей прольём да за шиворот наплескаем.

— Не-е, не могу я, Лёня, нога у меня сильно затекла, — отказался Стёпка. — Сам лучше сходи, ты на ногу-то вон какой лёгкий, у тебя быстрее получится.

— Совесть у тебя затекла, Рыжий, а не нога, — оценил такое поведение Блохин. — Скажи вот на милость, и в кого же ты такой масти-то уродился?

— Так в батюшку, в кого же ещё, — почесав свою огненную шевелюру, ответил тот.

— Видать, и он такой же лентяй, как и его сынок, — хмыкнул Лёнька. — Потому-то у тебя и мундир всегда дырявей, конь хуже всех обихожен, а морда грязнее. Не приучили, видать, в детстве к труду. Одним словом, ярыга[13] и есть ярыга.

— Эй! Ты моего родителя не тронь, а то я не погляжу, что у тебя медалия нацеплена! — воскликнул, вскакивая на ноги, Рыжий.

— Во-о, прошла нога, Стёпушка? Оттекла? — медовым голосом проворковал Лёнька. — Ну так сходи, сходи, сокол ясный, за водицей к реке.

— Иди уже, иди, Рыжий! — хохотали сидевшие под тентом драгуны. — Меньше хитрить да отнекиваться будешь!

— Ну, зараза! — Стёпка показал кулак Блохину и, подняв лежавшее рядом кожаное ведро, потопал к ручью.

— И сколько ещё так персов ждать? — проговорил стоявший рядом с Тимофеем Марков. — А вдруг они всей массой на Артик навалятся, там ведь тоже прямой путь на Гюмри и далее на Тифлис. А могут ведь и с турками у Карса объединиться. Отрежут нам с третьим эскадроном пути к отступлению. Вот будет весело.

— Не отрежут, Димка, — высказал мнение Дурнов. — У Думанис сам Тормасов с основными силами стоит. Если что, непременно ударит по персам. Для того, я полагаю, он и выбрал такую позицию, чтобы к любому нашему посту поспеть. Ладно, одно хорошо, хоть до вечера совсем немного осталось. Ещё пара часов — и смеркаться начнёт.

— Господа, а не перекинуться ли нам в картишки, как в село вернёмся? — предложил Марков. — В столичных салонах сейчас в моду бостон вошёл. Хотя нет, не пойдёт, тут четверо партнёров нужно. А Зимина, — сказал он, кивнув на стоявшего в отдалении поручика, — точно с собой не зазовёшь. Не те мы для него товарищи, чтобы с нами водиться.

— Да можно и в штос сыграть, — подал идею Дурнов. — Только тут куш кратный трём будет.

— Во-от, пока по полтинничку, а там уж как пойдёт! — воскликнул с воодушевлением Димка. — Тимофей, ты с нами?

— Нет, господа, прошу прощения, но нет. Напекло за день, хочу выспаться.

— Эх, с тобой точно кашу не сваришь! — воскликнул огорчённо Марков. — Да ты не переживай, если денег нет, так я тебе ссужу. Потом с будущей трети долг вернёшь.

— Нет, не-е, Дим, вон в других взводах крикни, там точно будут желающие, спроси лучше в них, — твёрдо стоял на своём Гончаров.

— Ну, смотри сам, — с сожалением проговорил прапорщик. — Павел, а у тебя с прошлого раза кувшинчик красного не завалялся?

Двадцатого июля в полдень с Эриванского тракта подскакало трое казаков. Прошло несколько минут, и забегали вестовые, собирая старших офицеров гарнизона.

— Похоже, какое-то известие привезли станичники, — предположил Дурнов. — Погляди, какая суета началась. Только вот с чем они прискакали? Или персы, получив по сопатке, совсем отказались от похода и ушли или, напротив, готовятся большими силами наступать. Тут только одно из двух.

К стоявшей на валах роте пехотинцев, разобрав ружья, встали ещё две. Канониры разожгли костёр и приготовили пальники.

— Значит, всё-таки ждём новый приступ, — оценив приготовления, пробормотал Тимофей. — Пойдёмте к командиру, господа, вон от него вестовой в нашу сторону бежит.

— К потрёпанному воинству Мехмед-Али-хана подошла конница Хусейн-хана эриванского, — довёл до взводных командиров последние сведения Кравцов. — А совсем скоро можно ждать пехоту и фальконеты. Готовимся к бою, господа. Предписано, как и ранее, находиться в готовности к удару в конных порядках.

— Уплотняй строй! — Копорский проехал вдоль занимавших свои места шеренг. — Командир эскадрона повелел в четыре шеренги строиться. Взводным расставить своих людей!

Только что прискакала ведущая дозор казачья сотня, и по выстраивавшимся подразделениям побежало тревожное: персы идут большой массой, дончаки насчитали аж девять знамён.

Неприятель не заставил себя долго ждать, как и пять дней назад, он постарался пробиться к форту с ходу. Гремели ружейные и пушечные выстрелы слышались крики и ржание коней, оставив перед рогатками около сотни трупов, персы откатились за реку.

— А вот это уже серьёзно, — проговорил, привстав на стременах, Кравцов. — Кавалерия спешивается, и со стороны тракта подходит пехота. Сарбазы с собой фальконеты тянут.

Наскоро установив с полдюжины небольших пушечек, вражеские канониры начали обстрел русских укреплений. В воздухе со свистом пролетели ядра. В ответ им басом ударили пушки из фо́рта. Русские артиллеристы оказались искуснее, и вскоре огонь со стороны противника начал стихать. Пока шла орудийная перестрелка, командующее персами начальство сгруппировало войско, и по команде оно ринулось к русским укреплениям.

— Держимся, братцы! Стоим твёрдо! — ободряя солдат, прокричал майор саратовцев. — Здесь, на задворках империи, вся надежда только на вас, орлы! Отобьём неприятеля — честь нам и слава!

— Бам! Вжиу-у-у! — с воем ушла дальняя картечь. Заливая кровью горячую, пыльную землю, на неё упали сражённые свинцом тела. Несмотря на потери, персы продолжали нестись вперёд с грозным кличем. Вот их ряды с ходу забежали в речку, и с валов ударил первый ружейный залп. До брода было далековато, но неприятель наступал здесь такой плотной массой, что пули и с большого расстояния всё равно выкашивали бегущих. Вода в реке стала красной, и стремительное течение понесло вниз множество трупов.

— Ба-ам! Ба-ам! Ба-ам! — грохотали залпы ружей и пушек, роняя на прибрежную гальку десятками людей. Под громкий рёв труб и крики своих командиров персы, выбежав на берег, ринулись к рогаткам, чтобы их разметать. Часть наступающих завернула влево, и они понеслись вдоль косогора. Забили ружья и малые орудия с выстроенного здесь только недавно ретраншемента.

— Ну же, пора! — проговорил стоявший рядом в шеренге Блохин. — Сейчас они всем скопом на валы ворвутся, захлестнут их и потом на нас ринутся. У нас тогда никакого разбега для удара не будет.

— Ждё-ём, — сжав зубы, процедил Тимофей. — Ждём. Майор их вытягивает на себя, связывает боем. Ждё-ём.

Персы, забравшись на валы, вступили в тесный рукопашный бой с мушкетёрами, и теперь приходилось только Богу молиться, чтобы пехота выдержала этот отчаянный натиск. А вот и заполоскалось наверху неприятельское знамя. До ушей долетел тревожный барабанный бой.

— Эскадро-он, сабли во-он! — раздалась команда Кравцова. — С места в разбег в атаку марш! Ура!

— Станичники, руби басурман! — рявкнул казачий есаул. — Ура!

Тимофей, выхватывая из ножен клинок, подстегнул Янтаря и дал ему шенкелей.

— Ура-а!

Четыре с лишним сотни всадников ринулись вперёд плотно сбитой массой.

— Ура-а!

Набирая разбег, она как нож в масло вошла в орущую и мечущуюся толпу. Резкий взмах рукой — и удар по голове клинком первому сарбазу. Рывок вперёд, Янтарь сбил грудью двух и стоптал их копытами. Взмах руки — и удар саблей в одну, затем сразу в другую сторону. «Хык! Хык! Хэк!» — резко выдыхая воздух, Тимофей рубил, рубил, рубил этих орущих, воющих людей: по головам, по шее, по плечам, по вознесённым вверх рукам, по выставленному навстречу клинку, по ружью, по древку копья, по рукам, опять по голове! «Хык! Хык! Хык!» Словно гигантская мясорубка, сверкая саблями, русская конница шла вперёд, оставляя после себя кровавые горы трупов и увечных. Ободрённая пехота яростным штыковым ударом опрокинула забравшегося на валы неприятеля и побежала, преследуя его к реке.

— Ура-а! — нёсся рёв сотен глоток.

— Ура-а! — Сабля рубанула спину, за ней вторую, третью. Персы, бросая оружие, бежали в ужасе прочь. Но разве можно пешему убежать от конного? Глаза словно бы заволокло какой-то пеленой, всё было в липкой крови, рука занемела, но конь нёс своего всадника вперёд, как и тех, кто был справа и слева, и Тимофей продолжал дальше рубить, рубить, рубить. Вот и позиция неприятельской артиллерии, возле двух разбитых ядрами фальконетов лежало несколько тел канониров, а в бегущей толпе сарбазов и спешенных всадников мелькали их чёрные кожаные жилетки.

— Четвёртый и третий взвод, вправо принять! Первый и второй — влево! — прокричал Кравцов. — Не дайте им от реки в горы сбежать! Рубите всех!

— Взвод, левое плечо вперёд! — скомандовал Гончаров, разворачивая строй. — Прямо!

Выбегавшие с атаки на ретраншемент персы попали под удар кавалерии. Три сотни шагов оставалось пробежать им, и можно будет залезать на склон, где их не поймают, но сверкали сабли, и падали тела, окрашивая песок и камни кровью.

— Ал-ла-а! Милости! — Бросая оружие, люди опускались на колени и возносили вверх руки, моля о пощаде.

— Пленных не бить! — рявкнул Тимофей. — В кучу! В кучу всем! — Он показал клинком место. — Кошелев, спешить отделение! Охраняете их! Остальные за мной!

Несколько сотен персов пробежали к склонам и теперь карабкались наверх. По ним уже били из мушкетов люди Зимина.

Разгром противника был полным, все предместья форта были устланы телами. Ещё два дня, двадцать второго и двадцать третьего июля, персы и воины эриванского хана, подведя основные силы, пытались атаковать Амамлы, но такого яростного напора, как в первый день, уже не было.

— Второй день уже мундир отстирать не могу, — бубнил себе под нос Клушин, полоща в большом деревянном корыте. — Это как же его укровенить так угораздило, что не застирать?

— Чего там ворчишь, Степанович?! — правя заточку сабельного клинка, крикнул Тимофей. — Да брось ты настирывать, ну чисто ведь. Растягивай уже на солнце, чтобы до вечера высохло.

— Да просохнуть-то всё успеет, — выжимая офицерскую куртку, пробормотал Клушин. — Вона как печёт. Вашбродь, так мы всё, вконец отбили от себя басурман али, может, они ещё к нам полезут? Чего там эскадронное начальство говорит?

Прапорщик перехватил саблю и, вытянув руку, осмотрел кромку лезвия. Зазубрин и сколов на нём теперь не было, и он удовлетворённо покачал головой.

— Гляди, как хорошо получилось, не хуже чем у Макаровича. Чего ты там спросил, Архип Степанович? — крикнул он, убирая оружие в ножны.

— Я говорю, ваше благородие, скоро мы обратно в Тифлис пойдём али, может, пока ещё тут будем стоять? — поинтересовался денщик. — Я ведь почему любопытствую, ежели нам тут и далее быть — так это одно, а вот ежели к себе на квартиры уходить, тогда ведь мне собирать всё надобно, и на обратный путь не помешало бы закупиться.

— Да кто ж его знает. Это, Степанович, не от эскадронного и даже не от полкового начальства зависит.

— Так от кого же, неужто от самого генерала? — встряхнув куртку, полюбопытствовал дядька.

— Даже, пожалуй, не от него. Может, от персидского паши или эриванского хана. Чего им теперь на ум там взбредёт? Пробиться на Гюмри они не смогли, людей своих массу положили, теперь к Эривани откатились и там тихо сидят. А вот Аббас-Мирза к нам сюда пока так и не дошёл. Может, глядючи на битых нами Мехмед и Хусейн ханов, угомонится и обратно в пределы Персии отойдёт, а может, это не урок ему и он, так же как и они, вскоре на нас полезет. Как тут угадать?

— Значит, рано пока провиант у Самвела подкупать, — сделал вывод Клушин. — Можно и обычным порционом обходиться.

Не успел он это договорить, как послышался топот копыт, и у ворот осадил коня командирский вестовой.

— Ваше благородие, господин прапорщик! — крикнул он, призывно махнув рукой. — Павел Семёнович господ офицеров к себе созывает, просит побыстрее к нему явиться. Что-то срочное. Поскакал я дальше! — И развернул коня.

— Почему спешка такая? Случилось что, Семён?! — крикнул ему вдогон Тимофей.

— Гонец от полкового командира прискакал, — донеслось до него, и всадник скрылся за поворотом.

— Архип, мундир! — крикнул Тимофей, забегая на крыльцо. Натянул походные серые рейтузы и начищенные сапоги, тут в дом заскочил и дядька.

— Мокрый ведь мундир, ну кто же его знал, что в полдень собирать начальство будет? — виновато бубнил он, помогая облачаться.

— Да ладно, Степаныч, жара. — Завязывая офицерский шарф, Тимофей мотнул головой. — Пока я доеду до капитана, уже наполовину высохнет.

— Ну так-то оно так, свежее будет. Каску али фуражку на голову наденете?

— Фуражку давай. Вне строя ведь, так что ничего.

— Я за Янтарём! — И дядька выскочил из дома.

Теперь горжет под шею, Георгиевский крест и Аннинскую медаль на грудь. Награды эти получившему предписано было носить всегда, в отличие от той, самой первой за Гянджу. Тимофей проверил, ровно ли их нацепил, и повесил на пояс саблю. Всё, вот теперь можно и к начальству. Интересно, что это за полуденная спешка такая? Вроде бы никакой тревоги в селении не заметно. Казачий дозор вестового с Эриванской дороги не присылал, значит, неприятель не подступает.

— Гонец от полкового командира, — повторил он услышанное от гонца. — А может, к Гюмри в одно место все эскадроны собирают? Ладно, скоро узнаем.

Капитан Кравцов, традиционно подождав «припозднившегося» Зимина, покачал головой.

— Николай Андреевич, мы вас прямо как штаб-офицера всегда ждём, чином не ниже майора. Нельзя ли порасторопнее немного быть?

— Извиняюсь, — проговорил тот со вздохом, словно делая капитану одолжение. — Денщик плохо сапоги вычистил, получил нагоняй и переделывал. А появляться в грязных на людях — не комильфо[14]. Вернусь, в морду у меня получит.

— Смотрите сами, господин поручик, человек ваш. Итак, господа, собственно, для чего я вас так спешно собрал? Совсем скоро здесь будет наш полковой штаб и первый с третьим эскадроны. Нам предписано подготовить вьюки и присоединиться к ним на марше. Более ничего вам сказать не могу. Такое же указание получил и есаул Мащенко, его три сотни тоже уходят из Амамлы. Пехотные роты остаются здесь и далее удерживать селение и форт.

— Вот те раз. — Дурнов развёл руки. — То стоять насмерть, не пропустить неприятеля в Амамлы, а то теперь — спешно уходим. До Эривани два дня пути конному войску, а если обустроят и пополнят там свои войска Мехмед-Али и Хусейн ханы и опять на приступ попрут, как же тут пехота без нас устоит?

— Куда всё-таки уходим-то, Павел Семёнович? — поинтересовался и Копорский. — На сколько дней нам фуража и провианта с собой везти?

— Ничего не могу вам определённого сказать, господа. Дорога через нас идёт на Караклис, где сейчас стоит эскадрон Гусинского, а вот оттуда пути уже ведут на север к Тифлису и через горные перевалы к Шамхору и Елисаветполю.

— Может, в самом Тифлисе начались волнения или горцы из джамаата в набег пошли? — предположил Зимин. — Да и в Нухе и Кубе было неспокойно.

— Вот совсем скоро всё и узнаем, — произнёс капитан. — По фуражу и провианту, Пётр Сергеевич, нужно постараться увезти с собой хотя бы недельный запас. Неизвестно ещё, сможем ли мы на новом месте хорошо закупиться. Поручите это дело вахмистру Сошникову. Вьючных коней у нас после разгрома неприятеля достаточно, теперь главное — их правильно загрузить. Что-то мне подсказывает, что опять нам через перевалы придётся идти, а для этого всё снаряжение должно быть в полном порядке. Сами понимаете, небрежение в горах — это смерть. Всё, не смею вас более задерживать, господа, через два часа мы должны быть готовы к маршу.

В Амамлах царила суета, спешные сборы разом сломали сонное течение в селении. Казаки и драгуны метались по улицам, с криками выгружали припасы из приспособленных под склады строений, строились, распускали строй, затем опять собирались в шеренги. Три местных кузнеца чуть ли не под конвоем были доставлены в свои кузни, где в срочном порядке ставили новые и поправляли не внушающие доверия подковы. Прошло два часа, и с западной стороны, со стороны Гюмри, показалась голова полковой колонны нарвцев.

— Час отдыха — и выступаем к Караклису! — распорядился подполковник Подлуцкий. — Дотемна нам ещё двадцать вёрст пути нужно успеть пройти. Докладывайте, капитан. — Он устало махнул рукой Кравцову. — Только прошу вас коротко и по существу, основное из представленного ранее вами рапорта я уже и так знаю.

Час пролетел, и вот колонна вновь пошла по старинному тракту на восток, а по рядам второго эскадрона уже бежали от драгуна к драгуну новости: двадцать первого, двадцать второго и двадцать третьего июля персы и ханские воины нападали на все те основные посты, что перекрывали дороги по направлению к Карсу и Тифлису, но всюду они встречали стойкий отпор русских пехотных батальонов и конницы. Помимо Амамлы, особенно упорным был бой под Артиком. В эскадроне капитана Ирецкого два десятка погибших и большое число раненых.

— Гляди-ка, выходит, не только мы дрались и ребяток теряли, другим тоже сильно досталось, — сетовали драгуны Кравцова. — Видать, слабое звено басурмане искали, туда-сюда тыкались да на посты напирали, всё одно везде по сопатке получили. А сейчас-то что тогда за спешка? Куда же идём, братцы?

В большом армейском коллективе всегда найдётся сведущий человек, знающий гораздо более всех остальных, а зачастую даже и приближенный к военной тайне и по самому строгому секрету готовый этой самой тайной со своим ближним поделиться. Но только, разумеется, с самым-самым ближним и по самому строгому секрету. Уже через час пути Чанов Ванька с таинственным видом звенящим шёпотом рассказывал Блохину про то, что Аббас-Мирза, увидав, какие стойкие у русских посты под Гюмри, решил обмануть генерала Тормасова и пройти на Елисаветполь восточнее, у Карабахского ханства. Но там ему путь преградил генерал Небольсин со своим крепким отрядом, и вот теперь наследный принц пытается исхитриться и проскочить между Тормасовым и Небольсиным у озера Севан. Но ведь и наш главнокомандующий тоже не лыком шит, вот он, разгадав замысел Аббаски, двинул всю конницу, а с ней и лёгких на горные переходы егерей персам на перехват. Вот потому их полк и казаки Агеева в самом авангарде основного войска сейчас и следуют, а уж за ними и все остальные поспешают. Всё это через несколько минут выложил Тимофею и Лёнька.

— Однако, — хмыкнул тот. — Всё может быть. Только ведь и персы здесь сильно рискуют, втя́нутся в бой на нашей земле, отрежут их от южных проходов к Араксу — и всё, поминай, как звали.

— Ну, я не знаю, не соображаю в этом, — откровенничал друг. — Это ведь вы, господа благородия, наперёд всё горазды думать, а вот моё дело — это чтобы штуцер исправно стрелял и чтобы у меня хотя бы пяток сухарей на ужин были.

— Довезёшь — будут. — Тимофей кивнул на притороченный седельный чемодан.

— Да этот чемодан что-о, — хмыкнул Блохин. — Там в нём сухарей только лишь на три дня, а остальным весом патроны заложены. Вся надёжа сейчас на вьючных. Так-то аж две дюжины их на эскадрон. Должно бы провианта и фуража на неделю хватить?

— Хватит, — заверил Тимофей. — А там у местных чего-нибудь прикупим или, может, у персов отберём.

Тормасов заранее распорядился, и зашедшие к Караклис войска местный гарнизон встречал горячим варевом. Дальше три, а то и четыре дневных перехода русских войск не было, и о горячей пище всем придётся забыть.

— По два котла на взвод! — донёсся крик вахмистра четвёртого эскадрона. — Здесь драгуны только получают, ты вот куда лезешь, пехота?! — рявкнул он на шустрого егеря.

— А мы чего не люди, что ли?! — обиженно выкрикнул тот. — Небось, тоже хотим жрать! Вы верхом, а мы вообще на своих двоих топали! У меня артель вся голодная!

— Вон туды глянь! — Вахмистр показал ему на горящие костры. — Там мушкетёрские роты по приказу для вас варили. Вот и беги к ним, пока другие всё не расхватали!

— Четыре часа на отдых! — покрикивал майор Самохваловский, когда шёл мимо кружков ужинавших артелей. — Через час после полуночи всем подъём — и снова на дорогу. Велено ускоренным маршем двигаться, так что не рассиживаемся тут!

— О как, в темноте, выходит, погонят, — пришёл к выводу Кошелев. — А ведь дальше у нас горы. Торопится, спешит начальство, видать, есть с чего.

— Так куда мы идём-то? — поинтересовался у унтера Еланкин. — А то вон Тимофей Иванович, я слышал, всё гадал, на Тифлис али, может, к Елисаветполю?

— Да тебе-то не всё ли равно разве, Колька? — фыркнул Ярыгин. — Что туда, что сюда по горным перевалам скребстись.

— В Тифлис бы желательней, Стёпа, — ответил тот, вздохнув. — Там всё знакомое мне уже, треть жалованья получим, и прикупить ве́дую где чего. Да и в баньку сходить к Гоге Хромому, а то как от пса уже смердит.

— Так и в Гяндже, то бишь Елисаветполе, всё тоже есть, — утверждал Ярыгин. — Мы там стояли полком раньше. Всё то, что в Тифлисе на базаре продают, и здесь тоже имеется, только вот вполовину дешевле. И бани не хуже, чем у Гоги. Он, гадёныш, расчувствовал к себе интерес и теперяча гнёт цену. Раньше и за пятак можно было помыться, а теперь без пятиалтынного и подходить даже не вздумай.

— Доскрёбывай, Андрейка. — Кошелев отодвинулся от котла. — Давай, давай, тебе его сегодня мыть.

— Федот Васильевич, так вроде как только позавчера был в готовщиках. — Молодой драгун замер с ложкой. — Яшкина ведь сегодня очередь?

— Ты, Медведев, точно, как медведь, дремучий, — проворчал Чанов. — Сказал тебе старший мыть, чего гоношишься? Давно, может, лещей по затылку не получал? Молодой ещё, чтобы пререкаться! В мушкете у кого на вчерашнем построении прапорщик нагар нашёл? Вот то-то же. Потом из-за тебя весь взвод всё сызнова на солнце перечищал. Так что давай, взял котёл и к речке побёг!

— Второй эскадрон, котлы сдаём! Не тянем, быстрее шевелимся! — послышался крик Сошникова. — Чья артель вовремя не сдаст — на караул потом встанет!

— Медведев, ты ещё тут, что ли?! — рявкнул Кошелев. — Бегом к реке, не хватало из-за тебя ещё в часовые загреметь! Бегом, зараза мешкотная!

Казалось, только приклонил голову Тимофей на войлочный валик, а его уже осторожно трясут за плечо.

— Ваше благородие, Тимофей Иванович, — донёсся, словно издали, голос Клушина. — Вставайте, побудку объявили. Я вам тут в плошке кашки немного принёс, хлеба к ней нет, извиняйте, не смог я найти, только вот если сухарик. Поешьте немного. — И протянул посудину вставшему Гончарову. — Холодная она, конечно, не разогреть из-за этой спешки уже, да и готовили её, надо сказать, так себе. Это ведь не артель Федота Васильевича. Для чужих ведь кашу пехота варила, не для себя.

— Степанович, ты сам-то ел? — проталкивая комок пищи в горло, промычал Тимофей. — Опять ведь скажешь — потом.

— Так да-а, а куда мне торопиться? Мы-то ведь, нестроевые, за вами потом с вьючными лошадьми пойдём, для нас нет такой уж спешки. Да и за старостью потребы в пище уже такой нет, как раньше.

— Да какая там старость, Архип?! — Гончаров поперхнулся и закашлялся. — Ерунда, сорок пять ещё даже не исполнилось!

— Для вас, ваше благородие, ерунда, сорок пять ещё о-го-го как далеко, — вздохнув, заметил дядька. — А вот для меня сорок пять — это уже и очень даже скоро. Для солдата такое, конечно, многовато. Ну да ничего, Бог даст, два годика ещё дослужу — и на покой. Где-нибудь в уездном городишке будочником досиживать.

— Это, выходит, Степанович, тебя уже после двадцати в рекруты забрили? — облизывая ложку, поинтересовался Тимофей.

— Двадцать один год только-только вот стукнул, — поведал Клушин. — А тут новый набор Екатерина Ляксеевна объявила. Как раз уж свадьбу готовились с Глашкой сыграть, с родителями её сговорились. Ну вот и вытянул я жребий с крестом на волостном сходе. Два года до этого ведь уже задумывал женитьбу, да в отходном промысле на свадьбу зарабатывал. В Нижнем, в кожевенной артели Капустникова. Не слыхали о таком?

— Не-а. Не слышал.

— Ну да, до Уфы-то от Нижнего, конечно, далече, — согласился дядька. — А так-то у Капустникова ох и большая артель. Две сотни рублей в ней я скопил. Большие деньжищи! А-а, всё родителям и братьям оставил. — Он махнул рукой. — На что они солдату? А Глаша-то как ревела. Эх… Долгие проводы — лишние слёзы. Ну а там уж вторая турецкая война, потом с ляхами. Ох, заговорил я вас, Тимофей Иванович. — Денщик всплеснул руками. — Собираться вам надо, припозднитесь — опять капитан ругаться будет. Бегите! Я всё ваше приберу и вьюк приторочу.

Тимофей, чуть было не опрокинув плошку с масляным светильником, быстро прицепил к поясному ремню саблю и выскочил из небольшой клетушки во двор. Тут уже гомонили драгуны, седлая коней. Вся улица была забита солдатами, перебежав три дома, он столкнулся в дверях четвёртого с Марковым.

— На двор, на двор, Тимох! — Димка махнул рукой. — Павел Семёнович говорит, тесно и грязно внутри.

— Господа офицеры, здравствуйте, доброго утра пожелать вам не могу, едва-едва только полночь миновала, — произнёс, выйдя из двери вместе с Копорским, капитан. — Для нашего эскадрона получен приказ вместе с казаками и местной ополченческой сотней двигаться авангардом перед основным войском. Идём на Шамхор, именно в Шамхорскую долину через Нахичевань и устремился Аббас-Мирза. Если он туда сможет пройти вперёд нас, ему откроется прямой путь на Тифлис. Да и гарнизон Елисаветполя окажется отрезанным от основных сил и будет тогда окружён, а в нём сейчас от силы только лишь две роты из Троицкого мушкетёрского полка стоит. Сколько они смогут продержаться против двадцати тысяч персов? Строим взводы в походную колонну и ждём команду. Фланкёры в голове идут. Господин прапорщик, — обратился он к Гончарову. — Вы нас не дожидайтесь. Местная сотня пошла, и вы за ними, ополченцы тут все дороги знают, так что за ними старайтесь держаться. Всё, господа, можете идти к своим подразделениям.

— Четвёртый взвод, седлай коней! — крикнул, подходя к тёмной колышущейся массе Тимофей. — В походную колонну по двое, отделение Кошелева в голове!

Перехватив поводья у Клушина, он вставил левую ногу в стремя и запрыгнул на коня.

— Пошли-и! — И чуть ускорился, ведя взвод к выходу из села. — С дороги!

Янтарь сам принял чуть левее, обходя роту егерей.

— Осторожнее! Стопчете! Куда прёте?! — донеслись крики и ворчанье от колышущейся людской массы.

— Рот закрой! — рявкнул ехавший за спиной Тимофея Кошелев. — А то сейчас коней в намёт пустим! В сторону отойди-и!

На выходе из села от караульного поста к драгунам подбежал мушкетёрский унтер.

— Старший кто? — крикнул он, пытаясь разглядеть людей в темноте.

— Прапорщик Гончаров, Нарвский драгунский, — громко назвался Тимофей.

— Младший унтер-офицер Овечкин, Саратовский мушкетёрский полк, — представился пехотинец. — Ваше благородие, местная сотня не стала вас дожидаться, по дороге пошла, вы за ней следуйте. Тут до Делижана путь только один, в сторону никуда с него не свернёте, а до села больше трёх десятков вёрст отсюда, небось, до полудня вам придётся туда ехать.

— Понял, благодарю, братец. Скоро капитан будет эскадрон следом вести, ты доложи ему, что мы вслед за местной сотней двинулись.

— Это само собой, вашбродь. Доложусь. Рогатки убирай! — крикнул он, обернувшись. — Совсем их убирай! Сейчас всё войско из села начнёт выходить!

Конных ополченцев нагнали часа через три в небольшой долине у ручья. Сотней это подразделение можно было назвать с большой натяжкой. Десятков шесть от силы, при холодном оружии из сабель и пик, на разномастных конях и в худой, рваной одёжке. Только лишь у самого сотника виднелся за спиной старенький карабин, у коня же сбруя была неплохая, ничуть не хуже драгунской.

— Давид Сарксян, — с важностью оглядывая подъехавшего русского офицера, произнёс командир ополченцев. — Мой сотня. — Он гордо кивнул на отдыхавших всадников.

— Прапорщик Гончаров Тимофей, — улыбнувшись, назвал себя драгун. — Передовой полковой дозор.

— Почему так долго ехать, бояться темнота, да? — нахмурившись, спросил его сотник. — Мы долго ждать, совсем устать, спать хотеть.

— Как положено ехали. — Тимофей посмотрел ему прямо в глаза. — Почему сами нас не дождались у выезда из села? Вам, местным, дорога эта известная, а для нас она новая, ещё и в ночи.

— Луна светить! — презрительно фыркнул армянин. — Ехать за нами. — И повернулся поправить у коня седло.

— Взвод, полчаса передышка! — ничего ему не ответив, скомандовал Гончаров. — Коней напоить, самим оправиться!

— Ехать! Долго вас ждать! — возмущённо выкрикнул, обернувшись, сотник. — Без вас уйти, потом большой генерал жаловаться.

— Жалуйся, кому хочешь. — Тимофей сплюнул и повёл коня к ручью. — Без вас теперь днём до Делижана доберёмся.

Сарксян что-то возмущённо вопил на своём, но Тимофею уже было не до него.

— Овса пока не задаём! — крикнул он, зачерпывая в ведро воду. — Подковы всем проверить, упряжь оглядеть. Скоро в горы зайдём, чтобы у каждого был порядок.

Шушукались неподалёку ополченцы, ходил, покрикивая в отдалении, их сотник, драгуны же, сделав всё, что было нужно, прилегли.

— Гляди, Васильевич, какая важная птица. — Чанов кивнул на сотника. — Как цапля с карабином туда-сюда снуёт, красуется, нашему командиру дерзил. Может, отдубасить его и карабин отобрать? Хороший так-то карабин, хоть и пошарпанный. Казакам за рубь али за полтину толкнуть можно.

— Дурью не майся, Ванька, — проговорил с досадой Кошелев. — Только вот глаза прикрыл, а тут ты с этим носастым. Нужно будет, так командир его сам осадит, с него, небось, станется. Видишь, ежели терпит, значит, так оно надо. Нам с этими скоморохами ещё несколько дней рядом ехать, дорогу-то нужную только они одни знают.

— Взвод, подъём! — разнеслась громкая команда. — Походный порядок тот же, оружие держать наготове!

— Ну вот, а ты, Васильевич, дремать хотел, уже глаза прикрыл. — Вставая, Чанов потянулся и пошёл к своему стреноженному коню.

Ехали без остановки до рассвета. Впереди двигалась ополченческая сотня, позади неё, шагах в ста, следовали драгуны. На утренний отдых Сарксян расположился основательно. У более пологого берега речки запылали костры, и запахло мясным духом.

— Мясо разогревают, у них уже готовое в седельных торбах ехало, — сообщил, сглатывая слюну, Еланкин. — Может, и нас тоже угостят?

— Ага, конечно, угостят — водой из реки, — хмыкнул Ярыгин. — Доставай сухари из саквы, Колька. Переходим на привычный походный порцион.

Драгуны быстро перекусили и потом отдыхали на расстеленных попонах, армяне же веселились, кричали, бегали по берегу — в общем, вели себя свободно и, похоже, продолжать путь пока не собирались.

— Давид, ехать нужно, — сказал сотнику Гончаров. — До подхода войск нам Делижан нужно проверить, вдруг там неприятель.

— Тимо, садись баран кушать, вино пить. — Тот похлопал около себя по земле. — Не спешить, хорошо отдохнуть, хорошо поспать, потом ехать. Перс далеко, я его не бояться и ты не бояться.

— Спасибо, поели уже. Поехали, Давид, солнце ещё не сильно печёт, сейчас хорошо ехать, — привёл он ещё один довод.

— Мы не ехать, мы отдыхать. И ты отдыхать, ждать нас.

— Ну как хотите, ешьте, спите, — буркнул Тимофей. — Генерал подъедет, сам ему потом объясняй, почему тут встали. Взвод, по коням, уходим!

Около двух часов драгуны ехали в одиночку, потом их нагнала сотня Давида. Старший её проехал мимо русских в мрачном молчании. В Делижан отряд зашёл около полудня, неприятеля здесь и в окрестностях не было, и Тимофей дал своим людям длительный отдых. Далее было трое суток перехода по горам, дороги везде были узкие, и идти приходилось спешившись. На четвёртый день отряд спустился в долину к развалинам старинной крепости.

— Гетабак. — Молодой десятник из ополчения показал на них рукой. — Шамхор скоро-скоро. — Он махнул на север. — Один день всего Шамхор идти.

— Тигран, а тут ещё дороги на юг есть? — поинтересовался Тимофей. — Нахичевань, Карабах, Шуша? Дороги?

— Аё, да. Старинный дорога Воскешен[15]. Идти от Гелам[16] в Шамхор. Очень трудный дорога, кругом горы, плохо ходить. Наш дорога хорошо.

— А сколько до неё ещё, до этой дороги? — поинтересовался Тимофей.

— Солнце там быть. — Десятник показал на небо. — Немного вниз уйти, и потом поворот на дорога. Полдня пройти, вечер не наступить, и быть поворот. Там дальше дорога хороший, ногами не ходить, садиться на конь и ехать.

— Часа три али около того до поворота, похоже, осталось, — предположил стоявший рядом Кошелев. — Поспешим, вашбродь?

— Поспешим, — не стал возражать прапорщик. — Вот там мы и заночуем.

Отряд прибавил хода и ещё до наступления вечера вышел с узкой дороги на более широкую. Здесь можно было уже действительно ехать верхом. Армяне оседлали коней, Давид, что-то им прокричал, и они, подстегнув их, понеслись вперёд.

— Надоело ногами идти, вон как припустились, — кивнув вслед сотне, заметил Чанов. — Стой, стой, не балуй! — Он погладил фыркавшего коня. — Ещё немного — и на ночлег будем вставать, а там и накормлю, и напою тебя.

— В колонну по двое, ружья держать при себе! — крикнул, перехватывая поудобнее мушкет, Тимофей. — Вперёд! — И тронул поводья. Где-то неподалёку и должен быть тот поворот на заброшенную дорогу, про который рассказывал Тигран. Вдруг впереди, в отдалении, хлопнуло несколько выстрелов, и он остановил Янтаря.

— Стреляли вроде, вашбродь? — проговорил, поравнявшись с ним, Кошелев. — Не может же гром быть? Небо чистое. Ну точно, вот ещё бахнул.

Напрямую из-за поворота выскочила ополченческая сотня. Армяне в панике неслись сломя голову в сторону драгун.

— Взвод, спешиться! — рявкнул Тимофей. — Вправо к скале принять! Стопчут!

Мимо, подняв пыль, проскакивали один за другим всадники, и вот уже на дальнем дорожном конце показались их преследователи.

— Драгуны, в две шеренги! — заорал Гончаров. — Штыки на мушкеты надеть! Первая шеренга, положение с колена, вторая — стоя! К бою готовьсь!

«Персы! Сколько их там?! Может быть, тысяча? Наскочат, и даже сабли не нужны, просто так стопчут!» — била в голове тревожная мысль, а руки уже сами делали такую привычную работу. Гранёный штык защёлкнут на дуле, большой палец взвёл курок замка, а открытый правый глаз уже совмещал мушку с прорезью целика. Три десятка русских кавалеристов перегородили узкий дорожный проход и готовились принять бой. Возможно, последний.

Услышав топот позади, Тимофей обернулся. Не хватало ещё обойти их с тыла! Но нет, это спешивался десяток ополченцев.

— Тимо, мы стоять с вами, мы с русский! — крикнул Тигран. — Куда нам стоять?!

— С пиками в первую шеренгу! — воскликнул Тимофей. — Не давайте им смять нас!

Вот уже отчётливо видны черты лица первого всадника, пора бить.

— Взвод, целься! Первая шеренга, огонь!

Громыхнул короткий злой залп, и на камни древней дороги упало несколько сбитых пулями всадников.

— Вторая шеренга, огонь!

Ещё залп. И сразу пятеро вылетело из сёдел. Вздыбились и рухнули вместе с ними две передние лошади. Несколько нёсшихся по дороге коней натолкнулись на их и на людские тела, две, калеча ноги, рухнули прямо со своими всадниками, одну вынесло на обочину, и она, слетев вниз, расшиблась о камни.

— Из пистолей без команды — бей! — рявкнул Тимофей, выхватывая свой из кобуры. Выстрелы грянули частой россыпью. У половины из взвода по примеру командира уже был свой личный пистоль в кобуре, а у многих из первого отделения и вовсе даже по два. Кто-то успел вытащить его из ольстреди и засунуть за пояс, так что за два десятка шагов до шеренг куча битых людей и коней только увеличилась. В ответ от остановившихся перед ней всадников хлопнуло три неприцельных выстрела, после чего они развернули своих коней и поскакали прочь.

— Всем перезарядиться! — рявкнул Гончаров. — Мушкеты с пистолями заряжай!

Прошло несколько минут, и, забравшись на большой валун, он оглядел подступы. В большой куче лежали убитые люди и животные, стонало несколько раненых, била копытами в агонии лошадь. Неприятеля в боевых порядках нигде видно не было.

— Тигран, сколько до поворота на ту Воскешенскую дорогу? — крикнул с валуна Гончаров. — Далеко?

— Нет. Мало-мало ехать, совсем мало. Скоро дорога, очень близко.

— Похоже, что неприятель уже подходит к повороту, — догадался Тимофей. — А это был его передовой дозор, точно такой же, как и мы. По количеству людей как раз сходится, их тут около сотни было. Вот и нас, если с ополченцами считать, столько же. Около пары десятков они сейчас здесь потеряли, сколько-то ранеными уехало, так что осеклись. Но ещё немного времени пройдёт, и, если основные силы выйдут на этот тракт, они перекроют нам путь к Шамхору. Нужно рискнуть, — принял он решение, спускаясь на дорогу. — Братцы, осматривайте лежащих, чуть в сторону оттащите крайних, чтобы проход у скалы освободить. Всё найденное оружие кладите сюда.

Минут через десять перед ним лежала пара десятков самых простых сабель, кинжалы, пики, луки и дюжина пистолей, даже шесть кавалерийских ружей с коротким стволом.

— Французской системы карабин. — Тимофей поднял самый ухоженный. — Этот мы себе пока забираем и все пистоли, кроме вот этих двух. — Он толкнул ногой самые грязные и замызганные. — Тигран, сюда подойди! — поманил десятника. — Забирай пять ружей, они твои, и эти два пистоля. В куче покопайся и разыщи к ним приспособы, пулелейки и шомпола, а также запас патронов. Только побыстрее.

Армянин, вытаращив глаза, замер, как видно пытаясь осмыслить сказанное русским.

— Я брать? — наконец пролепетал он недоверчиво.

— Да-да, обшарпанное всё, конечно, но уж какое есть. Ребятки мои ещё кинжалы себе заберут, а сабли нам ни к чему, лишняя только тяжесть.

— Это брать? — всё не мог тот поверить своим ушам. — У меня нет такая деньга платить.

— Ничего платить не нужно, — хмыкнул Гончаров. — Это наш боевой трофей, а как у нас говорят: что с бою взято, то свято. Не побоялись, не бросили нас, вот вам и награда за верность и храбрость. Братцы, никому ничего не нужно? А то я союзникам отдаю.

Двое драгун ещё забрали по кинжалу, и Тимофей прошёл по очищенному от трупов коней и людей проходу.

— Трое раненых было, вашбродь, — доложился Плужин. — Воды им дали, оттащили в тенёк, чего теперь с ними дальше делать?

— Перевязь чистую оставьте, пусть они раны себе сами перетянут, — приказал прапорщик. — У нас на это времени просто не будет. Допросить бы кого-нибудь, да ведь тоже некогда. Нам бы, Демьян Ерофеевич, к повороту поспешать, а мы тут время теряем.

— Ваше благородие, перс оглушённый ожил! — раздался крик Чанова. — Эй, дуст, нам шана чист?[17] Ну-у! Ты немой, что ли? Нам шана чист?!

— Форуг, — пролепетал тот, глядя со страхом на здоровяка.

— Вот молодец, получается, не немой, — сделал вывод Чанов. — Салам, Форуг. — Он похлопал его по плечу. — Шамо ба забан руссо?[18]

— Не. Фарси.

— Только по-персидски калякает, — крикнул Чанов. — А я более по-ихнему и не понимаю.

— Пленный — это хорошо, — порадовался находке Тимофей. — В генеральском штабе обязательно знающий язык человек найдётся. Так, взвод, слушай меня сюда, — повысил он голос. — Драгуны Чанов и Сазонов везут пленного навстречу нашим. Тигран! Дай на охрану вот этому человеку ещё пару своих. Все остальные идём по дороге. Дотемна у нас часа три ещё точно есть, нужно попробовать оседлать выход с той дороги, по которой персы двигаются.

Шли настороже. По пути попадались частые кровавые следы, а в одном месте лежала павшая лошадь.

— Грудь пулей пробило, истекла, бедолага, — осмотрев её, сделал вывод Кошелев. — Совсем тёплая.

— Так время-то всего ничего прошло, — отметил Кузнецов. — А ведь капли ещё и дальше видны.

— Значит, не одна она простреленная была, — вглядываясь в песок, проговорил Блохин. — Может, и с кого из всадников кровенит.

— Тимо, я очень спасибо тебе, — произнёс, подойдя сзади, Тигран. — Мой человек из десяток весь спасибо тебе сказать, по-русс говорить не может, я за всех сказать.

— На здоровье, — хмыкнул Гончаров. — Только у меня одно условие, Тигран, к тебе есть. Закон — орэнг, указ. Понимаешь?

— Айо. — Тот кивнул. — Понимать. Слушать.

— Это мой личный дар тебе и твоим людям, Тигран, за вашу верность и храбрость. — Тимофей погладил ствол карабина. — Давиду их не отдавать. Это твоё личное оружие и оружие твоих людей. Если отдашь, большая обида будет! Понял?

— Да, я понять. Паргеватрум — награда, мой награда, не Давид.

— Всё верно, паргеватрум, — улыбнувшись, подтвердил Тимофей. — Ну что там, чисто?! — крикнул он отошедшей на пару сотен шагов к следующему повороту тройке Ярыгина.

— Всё спокойно, вашбродь! — отозвался Степан. — С полверсты отсель всё просматривается, ничего подозрительного там не видать!

Через короткий промежуток времени, пройдя пару вёрст от места боя, Тигран показал на боковой съезд.

— Воскешен дорога. Очень старый дорога, мало-мало ходить. Шамхор большой дорога. — Он показал на ту часть хорошего тракта, что уходил на восток. — Перс с плохой дорога от Гелам на хороший заходить.

— Есть следы, ваше благородие! — крикнул, забежав на старинную боковую дорогу, Ярыгин. — И копытами набито, и капли крови опять же тут есть. Свеженькие совсем, липкие.

— Капли крови — это хорошо, — отметил Гончаров. — Значит, дозор персов именно сюда заскакивал, а не на Шамхор унёсся. А это что? — Он посмотрел, сощурив глаза, на Лёньку.

— Что-о? — Тот сморщил лоб, пытаясь понять мысль друга.

— А то, что главные силы персов ещё не вышли к Шамхору отсюда. — Гончаров кивнул на поворот. — Куда разбитому дозору отскакивать? Только к ним, под защиту.

— А ведь и верно! — обрадованно воскликнул тот. — А я сразу и не догадался. Это что же получается, что мы успели неприятелю дорогу забежать?

— Забежать-то, может, и успели, а вот сможем ли её перекрыть? — проговорил озабоченно Плужин. — Нас тут с армянами три с половиной десятка всего. А ну как персы цельной тысячей вдруг попрут?

— Есть риск, — согласился с опытным унтером Тимофей. — Но и ты пойми, Ерофеевич, не придержи их здесь, прорвутся они в Шамхорскую долину, и все жертвы тогда напрасны. Там им прямой путь на Елисаветполь и Тифлис.

— Это да-а, негоже так, — выразил согласие Плужин. — Чего делать-то будем, вашбродь?

— Буду думать, — проговорил Тимофей, оглядывая окрестности. — Вы пока обустраивайтесь. Лёнька, возьми своих, пробеги на сотни три-четыре шагов по этой боковой дорожке, оглядись там, — попросил он друга.

— Менее четырёх десятков с тиграновскими, ну ещё пусть беглецы Давида подъедут, — прикидывал свои силы Тимофей. — Хотя толку-то от них. Всё равно только лишь четыре десятка ружей получается. Как ими большой отряд удержать? А наши до утра точно не успеют сюда подойти. Тигран! — Он поманил рукой десятника. — А по горам этот поворот можно как-то обойти?

— Не-е. Горы сильно большой, скала совсем голый, идти — падать, только тут ходить. — Он показал рукой на старинную дорогу и Шамхорский тракт.

— Ла-адно, уже хорошо, обходного пути, выходит, здесь нет, — нахмурившись, пробормотал Тимофей. — Так как же перекрыть этот боковой проход? — И он посмотрел на скалу. Крутая, а на саженей десять залезть всё равно на неё можно, тем более тем, кто в горах как у себя дома. — Тигран! — опять обратился к армянину. — В твоём десятке ведь храбрые воины?

— Самый храбрый, — не стал тот отрицать очевидное.

— Вот и я так думаю. По-моему, если у тебя будет сотня, то и она вся будет самая храбрая. Нужно подсказать генералу. Посмотри сюда, друг. — Гончаров показал на нависающую над боковым проходом скалу. — Если самый храбрый армянский воин залезть сюда и скинуть много камней вниз, то проехать на конях будет невозможно. Да и ногами перебежать не так-то просто. Справитесь?

— Очень голый скала. — Тот шмыгнул носом, оглядывая её. — Трудно лезть, упасть умирать.

— Ну ладно, не можете, значит, мы сами, — как можно более равнодушным тоном сказал Гончаров. — Давид придёт, может, и у него храбрые воины найдутся.

— Мой десяток самый храбрый воин! — в сердцах воскликнул Тигран и пошёл к своим людям.

— Командир, чего надумал? — полюбопытствовал прислушивавшийся к разговору Кошелев.

— А чего тут можно ещё придумать? — пожав плечами, задал вопрос Тимофей. — Только лишь один завал. Помнишь, после того дозора из Амамлов в сторону Апарана как удачно им персов накрыли и задержали? Тут, конечно, скалы покруче, но у нас и умельцы есть. — Он кивнул на активно жестикулировавшего около своих людей Тиграна.

— Неужто смогут залезть? — с сомнением проговорил, оглядывая отвесную скалу, Кошелев.

— Эти смогут. Вот увидишь.

И действительно, погалдев, семеро из десятка Тиграна подошли к скале, внимательно её оглядели и, захватив с собой верёвки, начали карабкаться наверх.

— Ваше благородие, за пять сотен шагов по дорожке неприятеля не видно, — доложился вернувшийся из разведки Блохин. — Кровавый след ушёл дальше. А чего это у вас тут? — спросил он, кивнув на карабкавшиеся вверх фигурки.

— Проход тебе завалить сюда хотели, надоел ты всем, — ответил ему Ярыгин. — Да больно уж шустрым оказался.

— Не, ну правда, братцы?! Ну скажите, — протянул обиженно Лёнька.

— Завал. — Чанов кивнул на боковой проход. — Чего не понятного-то?

Вскоре со скалы сорвался один, другой камень, а вот с грохотом, поднимая пыль, посыпалась их целая лавина. Через полчаса выезд со старинной дороги был перегорожен завалом шириной шагов в сто. Не спеша, опираясь на навязанные ранее верёвки, спустились сверху и смельчаки, все семеро.

— Какие вы молодцы, Тигран, самые храбрые воины, — похвалил десятника Тимофей. — Держи, это тебе как их командиру подарок. — Он протянул отложенный ранее и самый лучший карабин. — А свой можешь другому передать.

Темнело. Обходя и оглядывая подступы к дорожному повороту, Тимофей определял место для стрелковых позиций. Лучше всего было расставить людей на самом завале, на его более высокой части. Отсюда удобнее всего простреливались подступы со стороны старинной дороги, да и коннице персов в этом месте никак не удалось бы прорваться на тракт наскоком.

— Взвод, слушай мою команду! — крикнул Тимофей. — В три шеренги становись!

Две минуты — и перед ним замер строй. Причём слева к нему пристроился и десяток Тиграна.

— Братцы, — оглядывая шеренги, произнёс Тимофей. — Этот завал за моей спиной считайте нашим личным фортом. Неприятеля за него нам пускать никак нельзя, иначе все труды и жертвы наши и вся кровь наших товарищей будут напрасны. Иначе погибнут от нашествия персов тысячи местных жителей, тех, кто доверился нам, а ещё и погибнут с ними те малые сотни и роты русской армии, что сейчас охраняют мирные провинции за нашей спиной. Если устоим мы до утра, ну и ещё хотя бы немного, — с улыбкой проговорил прапорщик. — Если мы удержим наш, этот вот драгунский, форт, значит, честь нам и слава. Значит, всё не зря. А там уж и полк со всеми войсками на подмогу подойдёт.

— Уде-ержим, вашбродь, чего не удержать-то?! — пробасил стоявший в первой шеренге Кузнецов. — Правда ведь, братцы?

— Уде-ержи-им! — грянуло три десятка глоток.

— Уде-е-ержай, — протянул Тигран, и в ответ ему раздался дружный хохот.

— Так, ты вот здесь устраивайся, Лёнька, а я тут буду. — Кошелев показал удобное место. — Отсюда обзор лучше для наших штуцеров.

— Да какой там обзор ночью?! — удивился Блохин. — В темноте-то.

— Ну не скажи, луна вон восходит. — Кошелев кивнул на небо. — А луна для ночного стрелка всегда первый помощник.

Так же как они, распределялись по насыпи и все драгуны с армянским десятком.

— Сколько факелов наготовили? — спросил Плужина Тимофей.

— Две дюжины, ваше благородие, — осторожно проливая остатки масла на льняной лоскут, доложил унтер. — Более никак не получится, ни дерева тут хорошего не найти, ни зелья горючего не намешать. Баклажка масла была конопляного, топлёного сала с кулак да у Кошелева фляга с крепким хмельным. Вот всё, что было, в дело и пошло.

— Ну хоть столько, — вздохнув, проговорил Тимофей. — Мало, конечно. Пороха сколько собрали россыпью?

— Его-то около пуда точно нашли, — ответил Ерофеевич. — Вот он рядом на парусину высыпан. Из патронов не нужно ещё высыпать?

— Нет. Патроны для стрельбы будут нужны. Так, подставляйте вёдра, — обратился он к двум стоявшим рядом драгунам. — Давай, Стёпа, насыпай, только осторожно.

Ярыгин, сопя от усердия, горстями всыпал порох в два кожаных водопойных ведра и потом завязал у каждого горловину.

— Думаете, сработает, вашбродь?

— Надеюсь, — последовал ответ командира. — А теперь пошли потихоньку за насыпь. Я там уже приглядел удачное место.

Через несколько минут за полсотни шагов от позиций драгун раздался его голос:

— Лёнька, Васильевич, видите нас?

— Слабо, словно бы тени! — крикнул в ответ Блохин.

— А вёдра у ног?

— Не-а, не вижу, — откликнулся Блохин.

— И я не вижу, — донёсся голос Кошелева. — Сливается всё с вами, вашбродь.

— Ла-адно, — проговорил Гончаров и переставил вёдра. — А как теперь?

— Во-о, а вот теперь вроде заметно, что-то такое темнеет от вас сбоку, Тимофей Иванович! — прокричал Кошелев. — Да-да, видать, не шибко, конечно, хорошо, расплывчато и мелко, но всё же видать.

— Видно, видно, — подтвердил и Блохин. — Слабенько, но видно.

— Ладно, когда факелами штуцерникам подсветят, ещё лучше они смогут разглядеть, — накладывая сверху на вёдра камни, произнёс Тимофей.

— А камни для чего? — полюбопытствовал Ярыгин.

— Чтобы разлёт осколков был гуще, — ответил прапорщик.

— А-а, вот почему вы и в вёдра сыпануть их заставили, — понял драгун. — Так я бы тогда побольше бы наложил?

— Нет, достаточно. — Тимофей обложил с боков и сзади два стоявших рядом ведра и, отойдя, оглядел. — Хорошо стоят, надёжно. Не должны свалиться.

— Так подпёрли ведь — не упадут, — сказал Ярыгин. — А сейчас чего?

— А сейчас ждать, Стёпа, — ответил командир. — Ждать и надеяться, что до утра не полезут, а уж там и наши, глядишь, подтянутся. Дай-то Бог, чтобы эти приготовления впустую были и насмерть нам драться тут не пришлось.

С гор веяло холодом, и ночные часы тянулись медленно. Завернувшись в бурку, Гончаров привалился к камню и, проверив, надёжно ли прикрыт вощёной тряпицей ударник, задремал. Так же как и он, отдыхала большая часть отряда, только лишь очередники караульные не сводили глаз с подступов к осыпи.

— Васильич, Васильич! — Блохин тихонько толкнул дядьку.

— Чего, чего такое?! — встрепенулся тот, пытаясь вскочить.

— Да тихо ты! — Лёнька оттянул его вниз. — Стук идёт по дороге, как будто копыта цокают. Послушай.

Кошелев приложил ладони к уху и замер.

— Точно, копыта стучат, — наконец проговорил он шёпотом. — Командира разбудил?

— Да я тебе только. Вдруг, думаю, почудилось.

— Буди скорей, — буркнул Кошелев. — А я Илюшку толкну, пущай он своё отделение сам дальше поднимает.

Вскоре весь отряд изготовился к бою. Цокот множества копыт в ночи слышался всё громче, а вот в лунном свете вдали стали видны какие-то тени.

— Похоже, опять дозор, — прошептал Тимофей, всматриваясь в темноту. — Не основное войско, осторожничают уж больно.

Действительно, не доехав до начала осыпи с полсотни шагов, конный отряд остановился и несколько минут стоял молча, как видно прислушиваясь и оглядываясь, потом послышалась приглушённая команда на чужом языке, и вперёд выбежало с десяток фигур.

— Бьём конных, — напомнил сидевшим рядом стрелкам Гончаров. — Передать по цепи — огонь по дальней цели. Эти никуда не денутся, мы их потом тоже приберём.

Щёлкнули взводимые курки, и Тимофей навёл ствол на стоявший в отдалении конный отряд. В темноте мушка сливалась с целиком, поэтому стрелять приходилось больше наугад.

— Внимание! Огонь!

Ослепительные огненные вспышки озарили подступы к осыпи, громыхнул раскатистый залп трёх с половиной десятков стволов, а из темноты донеслись крики и ржание.

— Заряжай, не медлим! — рявкнул прапорщик. — Не можешь увидеть — бей на звук! — Пальцы на ощупь делали привычное дело, сердце едва ли ударило двадцать раз, и вот мушкет опять готов к бою. «Бам! Бам! Бам!» — гремели выстрелы. В огненных отсветах он разглядел отбегавшую от россыпи тень и послал в неё пулю. Ещё одна перезарядка, выстрел — и Тимофей дал команду осмотреться. — Никто не заметил — в ответ стреляли? — крикнул он, выйдя из-за валуна.

— Никак нет, ваше благородие, — послышалось от цепи. — Ни одного выстрела с той стороны не заметили.

— Попали, нет ли в кого? — спросил сидевший неподалёку Хрисанов. — А то пуляли, пуляли в темноту.

— Конечно, попали, слушай сам, Яшка, — доколачивая тугую пулю в ствол штуцера, уверенно заявил Блохин.

И действительно, с той стороны, откуда появились непрошеные гости, донеслись крики и стоны.

— Так проверить бы? — возбуждённо проговорил молодой драгун. — В прошлый раз вон сколько интересного нашли. Мне бы тоже кинжал не помешал.

— Сиди, щеня, — осадил его Кошелев. — Полезешь, а тебе в темноте этим вот кинжалом по горлу. Жди команду, без команды служивому ничего не положено делать. Глядишь, и проживёшь подольше. А пока, коли такой шустрый, в караульных от отделения побудешь.

Время шло, а желающих проверить оборону русских всё не было. Стоны и крики стали как будто глуше. Горячка боя начала спадать, и Тимофей опять стал впадать в дрёму.

— Идут! Идут! — встрепенулся он от голосов караульных. Луна сегодня была на стороне драгун. За две сотни шагов удалось разглядеть перемещавшуюся по дороге чёрную массу.

— А вот это уже не просто дозор, — процедил, всматриваясь в даль, Тимофей. — Выбивать нас идут, братцы. К бою готовьсь! — крикнул он, взводя курок. — Расстояние до цели две сотни шагов, первый выстрел залпом, потом бьём по собственному прицелу и сноровке! Це-елься! Огонь!

Оглушительно громыхнуло, и он начал перезарядку. В этот раз до завала неприятель не добежал, осыпал его пулями и в спешке отступил. Уже издали грохнули последние выстрелы, и всё стихло.

— Осмотреться, перезарядиться, командирам отделений проверить своих людей! — крикнул Гончаров.

— Первое отделение — все целы! — донёсся доклад от Кошелева.

— Второе отделение, Никитину каменной крошкой щёку посекло, кровенит, но стрелять не мешает! — доложился Кузнецов.

— В третьем все целы! — долетело от Плужина.

— Гляди-ка, хорошо мы им наподдали, — порадовался Блохин. — Может, не сунутся более?

— Ну да, в темноте да в укрытии сидим, с нами только и сближаться для рукопашной, — озабоченно проговорил Тимофей. — А так они у нас на открытом месте как на ладони. Ещё хорошо то, что не знают они, сколько нас. Днём бы разглядели и всей массой задавили. Сунутся, Лёня, обязательно сунутся, им этот проход как воздух нужен, они сюда чуть ли не целую неделю по высоченным горам шли. Представь, сколько натерпелись.

Следующую атаку персы начали уже под утро. Теперь они вели себя по-другому. Издали, на предельной дальности начали палить из ружей, сами при этом к завалу не приближались. Пули гудели и били по камням, впрочем не причиняя спрятавшимся за ними людям вреда. В ответ изредка постреливали только лишь русские штуцерники, всем остальным господином прапорщиком было приказано не высовываться.

— Хитрят, мудрят персы, — проговорил Тимофей, выглянув из-за своего валуна. — Чую, задумали чего-то.

И правда, стрельба с той стороны резко прекратилась, и издали послышался топот копыт.

— Они чего, на конях, что ли, решили сюда заскакивать? — Блохин замер с поднятым зарядным молоточком. — Это что за дурь?!

— Заряжайся, Лёнька, и не спеши пока стрелять! — пристраивая удобнее мушкет, проговорил Тимофей. — Вот и пришёл твой с Васильичем звёздный час, готовьтесь. Взвод, по коннице залпом огонь!

Громыхнуло, и стрелки начали спешную перезарядку.

— Первое отделение, свои факелы кидай! — крикнул Гончаров, проталкивая пулю в ствол. — Стреляй точнее, ребята, сейчас они наверх полезут!

Действительно, спешиваясь у лежащих в начале осыпи камней, персидские всадники бросились вперёд. Но одно дело было лихо скакать на коне, другое — перебегать по тёмному завалу. Навстречу им в сполохах от выстрела летел свинец, и они падали, падали на эти камни, окрашивая их в красный цвет. Не выдержав, повернул назад один, за ним второй всадник, Тимофей уже торжествовал было победу, как вдруг из-за дороги вынырнула плотная масса воинов.

— Хитрые, сволочи! — прорычал Тимофей, срывая зубами бумагу патрона. — Двумя волнами накатили!

Затравку в замок, закрыть крышку, заряд в дуло ствола. Шомпол резко протолкнул пулю, и, отжав курок, он с лёта выстрелил в ближайшего врага.

— Штыки надеть! — рявкнул Гончаров что было сил. — Из пистолей бей! Блохин, Кошелев, стреляйте! — И схватил лежавшую на камнях первую пару пистолей. «Бам! Бам!» — он разрядил их в напиравшую густую толпу.

«Их уже не остановить! — мелькнула в голове отчаянная мысль. — Вот и всё, Дима-Тима, хана тебе! Что для этой толпы три-четыре десятка противников?»

— Бам! Бам! — ударило два штуцерных выстрела, и в огненном сполохе громыхнул оглушительный взрыв. Свистнули камни, калеча людей, и Тимофей словно бы своей кожей почувствовал испуг и неуверенность врага.

— Драгуны, в штыки! — крикнул он, выскакивая из-за валуна. — Коли их, братцы! Ура! — И кинулся вперёд.

— Ура-а! На штык! Ура-а-а! — Три десятка драгун ринулись вниз на оторопевших персов. — Ура-а! — Неслись с ними и восемь ополченцев.

— Бам! — Тимофей выстрелил в ближайшего врага из пистоля и, скинув его на камни, перехватил удобнее мушкет. — На! — Резкий рывок — и штык пробил грудь перса. Вынырнувший сбоку Тигран полоснул его соседа саблей и прокричал что-то на своём. Отбиваясь от нападавших, персы начали пятиться, здесь на узком, заваленном камнями пространстве их численное преимущество начало играть против них, не давая как следует развернуться и ударить.

Удар штыком, рывок мушкета на себя, разворот, удар прикладом, цевьё резко вперёд — и гранёный клинок с хрустом пробил очередное тело. Предсмертный хрип, вой, звон сабель, одиночные пистольные и ружейные выстрелы, крики «Ура!», «Алла-а!» — всё слилось в единый страшный хор войны. Развернувшись, вопя, персы бросились в панике прочь от этой осыпи и от грозных людей, которые, словно страшные дэвы[19], убивали их с яростью в ночи.

— Стоять! Стой! — крикнул Гончаров, останавливая преследование. — Назад, на завал! Всем назад!

Переводя дыхание и озираясь, драгуны с армянами потянулись по камням обратно на позиции. По пути собирали брошенное оружие, своих раненых и убитых. После переклички выяснилось, что этот бой стоил отряду дорого. Погибло четверо драгун, пятеро было ранено. Пало двое из десятка Тиграна, трое его ополченцев получили ранения.

— Следующую атаку нам уже не пережить, — перевязывая руку Балабанову, утверждал Тимофей. — Вроде бы крепко затянул. — Он проверил узел. — Пролей ещё немного сверху, Васильевич.

— Последние капли остались, Тимофей Иванович, — произнёс, тряся флягой, Кошелев. — Всё ведь почти на факельную смесь ушло.

— Хотя бы чуть-чуть, — попросил Гончаров. — Тогда Елистратке на сутки этой перевязи хватит. Ладно, дальше сами раненых обихаживайте, пойду я на позиции.

— Иди-иди, Иванович, — произнёс Кошелев. — Мы тут дальше сами.

— Ну что, Демьян Ерофеевич, спокойно? — спросил он у привалившегося к валуну унтер-офицера.

— Да вроде спокойно, ваше благородие. Калечные только ихние шибко кричат, но так ведь завсегда после всех штурмов бывает.

— Это да-а, бывает, — со вздохом согласился Тимофей. — Факелов не жалейте, Ерофеич, кидайте их к подножию чаще, пусть со стороны видят, что мы настороже. Так-то до рассвета совсем немного осталось.

Солнце ещё не поднялось над вершинами гор, а сумрак уже рассеивался, вот и его оранжевый диск выплыл с той стороны, куда уходила главная дорога. На дальнем конце той, что караулили драгуны, стало видно какое-то шевеление.

— Персы мелькают, вашбродь, — сообщил Плужин. — Близко не подходят, издали перебегают.

— Разведка, скорее всего, — предположил Тимофей. — Оглядываются, смотрят, где обойти можно, а ведь никак не обойдёшь, только лишь опять всем скопом напропалую лезть.

— И ведь полезут? — спросил ветеран.

— Да конечно полезут, Ерофеевич, — не сомневался прапорщик. — Аббас-Мирза прикажет, ещё как полезут, иначе сам знаешь: секир башка. Вот подойдут главные его силы, сам он выспится, осмотрится и даст приказ.

— Ну пусть лезут, встретим, — проговорил Плужин, укладывая на камни два трофейных ружья. — Повоюем, ваше благородие, напоследок?

— Повоюем, Ерофеич, — улыбнувшись, пообещал Тимофей. — Только ты уж не спеши себя раньше времени хоронить.

— Я в плен не дамся, — проворчал ветеран, отжимая курки у двух пистолей. — Я уж лучше с оружием в руках.

— Ваше благородие, Тимофей Иванович! — донёсся голос Кошелева. — С нашей дороги отряд показался.

— Не видно кто, Васильевич? — Тимофей привстал с камня.

— Далеко! — откликнулся тот.

— Наши? — предположил Гончаров. — А вдруг это персы обошли? Всех раненых сюда, к завалу, несите! — принял он решение. — Если что, будем круговую оборону держать!

Прошло несколько минут, и из-за поворота в сторону завала выскочили два всадника.

— Да это же Ванька Чанов с Сазоновым, — крикнул, опуская ствол штуцера, Блохин. — Ванька, Ванька, сюда!

— Эге-ей! — Тот помахал рукой, подскакивая. — Ваше благородие, с подмогой я! — крикнул он, спешиваясь. — Там за мной весь наш эскадрон скачет и казаки, и армянская сотня, а скоро и весь авангард сюда подойдёт. Я бы и ночью прискакал, да их высокоблагородие не разрешил, велел пленного караулить, пока их превосходительство его не допросит.

Мимо завала далее по главному тракту в сторону Шамхорской долины тянулись колонны с пехотой, артиллерией и обозами, вся конница прошла уже часа три назад. На занимавших оборону егерей и драгун посматривали и двигались дальше. Дольше всех приковывал к себе взгляды рукотворный курган из камней с крестом наверху.

Вот показалась и свита главнокомандующего.

— Гончаров! — Отъехавший от неё подполковник Подлуцкий махнул рукой. — Строй своих людей!

— Взвод, в две шеренги становись! — крикнул Тимофей, показав рукой слева от себя. — Тигран, своих четверых тоже сбоку ставь! Поправились, стряхнули пыль! Взвод, равня-яйсь, смирно! — рявкнул он, увидев подходившего генерала. — Ваше высокопревосходительство, взвод второго эскадрона Нарвского полка по вашему приказанию построен. Докладывает прапорщик Гончаров!

— Здравствуйте, драгуны! — Остановившийся в трёх шагах генерал строго оглядел строй.

— Здравжелаемвашвысокпревосходительство! — прокричали драгуны.

— А эти почему тут? Я сказал только драгун строить! — Тормасов кивнул на замерших в конце грязных ополченцев.

— Я приказал, ваше высокопревосходительство! — выкрикнул Тимофей, глядя на султан перьев генеральской шляпы. — Из союзной конной сотни Сарксяна только этот десяток не бросил, с нами остался. Командир его Тигран первым в их строю стоит. Половину убитыми и ранеными они потеряли.

— Ну пусть стоят тогда, — глухо произнёс главнокомандующий, и султан перьев дёрнулся. — Сотника Сарксяна с командиров снять, перевести в ополченцы. Этого самого Тиграна в сотники.

— Слушаюсь. — Стоявший подле генерала офицер с полностью золотым горжетом[20] преклонил голову.

— Молодцы, драгуны! — Тормасов оглядел стоявших перед ними. — Не подвели, удержали позицию. Благодарю вас за службу!

— Рады стараться, вашвысокпревосходительство! — рявкнул строй.

— Сто рублей им, Владимир Сергеевич, выдашь. — Генерал кивнул на шеренги. — А прапорщику запись с благодарностью в послужной список. Для следующего чина пригодится. Поехали. — И, развернувшись, пошёл к коням.

— Взвод, вольно! — крикнул Гончаров, выдыхая.

По дороге прошёл арьергард, и капитан Кравцов дал команду сниматься с укреплений.

— Как же это так, ваше благородие, персов отбили, людей положили, большие силы на подмогу пришли, а мы уходим, поворот этот неприятелю отдаём? — наклонившись и придержав коня, спросил у Тимофея Кошелев.

— Стратегия, Федот Васильевич, что же тут поделать? Мне самому обидно этот политый нашей кровью драгунский форт оставлять. А что поделать? У главнокомандующего ведь свои планы. Ему главное — перекрыть персам выход в Шамхорскую долину и постараться разбить их в одном большом сражении.

— Так ведь и тут можно, у этого поворота их бить, как вот мы, только большими силами? — проговорил, подъехав вплотную, Лёнька.

— А вот встревать в разговор старших чином нехорошо, драгун Блохин, — сделал замечание, усмехнувшись, Тимофей.

— Виноват, ваше благородие! — рявкнул тот. — Извинение просим.

— Ну вы сами посудите, братцы, разместить всю армию в горах ведь невозможно, — продолжил излагать Гончаров. — Ну никак не смогут все войска в этой теснине долго стоять. Запереть её, конечно, можно крепким заслоном, но только зачем? Персы тогда пойдут другой путь искать к долине. А так пусть они этот завал растаскивают, дорогу расчищают, потом всё одно по нашим же следам и пойдут. В Шамхорскую долину начнут спускаться, зайдут, а тут уже мы, к бою изготовленные, их поджидаем. Если дураки, значит, сунутся, вот тут-то генерал Тормасов все силы на них-то и бросит, и поверьте мне, обязательно разобьёт. Не было ещё такого случая, чтобы персы нас в открытом бою одолели, и не будет. И они это знают. Так что поглядим.

— О как, стратегия! — Кошелев поднял вверх указательный палец. — А ты, Лёнька, только в разговоры старших горазд лезть да под ногами путаться! Отъедь-ка чуть назад, в свой ряд.

Персы в открытое сражение с русскими силами в Шамхорской долине не вступили. Наследный принц поспешно отступил обратно за Аракс, изрядно утомив свои войска гонками по горам. В новый набег он решился пойти только через месяц окружной дорогой через Карабахское ханство, но в сорока верстах от Елисаветполя был опять перехвачен конным авангардом Тормасова и опять поспешно отступил в горы, после чего уже окончательно отошёл к Эривани.

Осенью стороны приступили к обсуждению условий будущего перемирия, войска же стояли в полной боевой готовности. От персов можно было ожидать всякого, поэтому русские посты раскинулись от Карского пашалыка Османской империи на западе и до границ с Персией у Каспийского моря на востоке.

Второй эскадрон Нарвского драгунского полка вместе с двумя ротами егерей из семнадцатого с середины октября перекрывали дорогу, идущую с севера от Шуши в Тебриз. Место было важное, тут у Аракса сходились пути из Тифлиса, Эривани и Карса, а также из восточных прикаспийских ханств и Персидской империи. Поэтому на валах возведённого у реки форта всегда стояла в боевой готовности полная рота егерей, а рядом находился спешенный полуэскадрон драгун. Остальные силы располагались в приличном по местным меркам селе и должны были в случае тревоги прийти на помощь товарищам.

— Вот, а ты, небось, даже и не поверил мне, когда я говорил, что ты далеко пойдёшь. — Одиноков потрепал по плечу Тимофея. — Только и сам я не чаял, что в офицеры сможешь выйти, думал, только в вахмистры, а тут вон, гляди-ка — целый господин прапорщик. Рад, искренне рад!

— Спасибо, Пётр Александрович. — Гончаров сделал поклон головой. — За советы ваши и за ваше доброе отношение благодарю. Я ведь, признаться, вас часто вспоминал, слышал про штаб-офицерский чин и про орден Святого Георгия.

— Да уж, жаркое в прошлом году дело было, — вздохнув, произнёс майор. — Думали, уж и не сможем в ледяную стужу через горы и целую армию неприятеля прорваться, но с такими командирами, как полковники Котляревский и Лисаневич, можно хоть в огонь, хоть в воду. Разметали мы персов и вырвались из ледяной ловушки. Жалко Карягина сейчас нет, порадовался бы Павел Михайлович за своих егерей. Помнишь, какой отчаянный рейд был в пятом году? Вот уж тогда действительно славно повоевали.

— Так точно, помню, господин майор, — с улыбкой произнёс Тимофей. — Разве же такое забудешь?

— Ладно, ты заходи ко мне в гости, я вон в том доме квартируюсь. — Он показал на приличный каменный особняк. — Там и штаб наш гарнизонный. Кофе попьём. У меня, кстати, для тебя подарок будет, ты ведь знатный книгочей. Знакомец из штабных из столицы занятную книгу привёз. Ну да не буду до поры до времени секрет раскрывать. Вот придёшь и сам всё увидишь.

— Спасибо, Пётр Александрович. — Тимофей поклонился старому знакомому. — На сутки к посту заступаю. Если позволите, сменюсь и к вам зайду.

— Очень хорошо, буду ждать. — И штаб-офицер, козырнув молодому прапорщику, направился к выстроенной неподалёку роте егерей.

— Ваше благородие, взвод проверен, в строю двадцать девять душ. — Кошелев кивнул на замершие шеренги кавалеристов. — Вернувшиеся вчера из полкового лазарета Балабанов с Казаковым тоже здесь. Проверил, службу нести могут, оружие обихожено, кони в полном порядке.

— Хорошо, спасибо, Васильевич. Выходим к форту на смену первому и второму взводам.

Вечер и ночь в дежурстве на укреплённом посту прошли без происшествий. Часовые егерей жгли костры, освещая подступы, и перекрикивались. Третий и четвёртый взводы поделили ночь пополам. Поручик Зимин по праву старшинства взял себе первую смену, расседлав и стреножив коней, поужинав, драгуны Гончарова спешили выспаться.

— Ваше благородие, вставайте. — Клушин осторожно потряс за плечо Тимофея. — Поручик ругается, говорит, наше время давно наступило.

— Степанович, ты-то что тут делаешь?! — недовольно проворчал Тимофей. — Ты со мной и на караул теперь будешь ходить? А кто за квартирами взвода в селе будет смотреть?

— Так там Медведев с этим, с Егоркиным из раненых, что у нас на долечивании, вот они и присмотрят, не беспокойтесь, не брошено там ничего, — парировал дядька. — А я тут уже на костерке чайку заварил, душистого, с местной бодрящей травой. Сейчас хлебнёте его — и уж спать так не захочется.

Чай понравился. Драгуны, испив его, накинули на коней вальтрапы с сёдлами и затянули подпругу. Проверили затравку в замках мушкетов — не отсырела ли и, сменив третий взвод, присели к кострам. Теперь в случае тревоги им нужны были считаные секунды, чтобы быть готовыми к бою.

— Октябрь, — задумчиво произнёс Кошелев. — У нас уже на Покров снег выпадает, а тут вот днём словно бы летом солнце палит. Скоро у нас в деревнях капусту рубить будут, девок начнут сватать и свадьбы играть, хорошо.

— Днём-то оно, да, жарко, а ночами сейчас вона как холодает. — Ярыгин вынул из кучи дров две толстые ветки и подкинул в костёр. — Всё равно осень, на то она и есть осень — холодная пора. Небось, уж не заморозит, как в прошлые зимы, нас начальство, до декабря ещё, загодя, на квартиры в Тифлис возвернёмся? Чего слышно об этом, Тимофей Иванович?

— Приказано, пока переговоры с персами не завершились и пока они не ушли к себе за перевалы к Тебризу, стоять на постах, — ответил прапорщик. — Иначе для чего же мы с ними столько времени в догонялки играли да за Аракс отгоняли?

— Это да-а, подождать, конечно, надо, — не стал спорить Чанов. — А то это те ещё хитрованы, бумагу с нашим амператором подпишут, печать на нею приложат, а как только мы окраину оголим — шасть сюда опять и начнут всё тут рушить.

— Лишь бы здесь на зиму не остаться, — проворчал Ярыгин. — А то забудут про нас, и кукуй тут до весны. А ведь нам на рождественские уже две трети недоданного жалованья будет положено, а ну как зажилят или обсчитают интендантские?

— Рыжий, тебе только вот два с полтиной премиальных дали, а ты всё бухтишь, о жалованье хнычешь, — подколол товарища Чанов.

— Так и больше было бы, ежели бы армянам не давали, — проговорил тот и спрятался за Ванькину спину.

— Ты договоришься сейчас, елдыга[21], — рявкнул Кошелев. — Они с нами под одними пулями и клинками были, всё правильно, что их одарили, вернее служить будут. А ты ну-ка сходи коней проверь. Иди-иди, чего там за Чанова прячешься?!

— Сказать уже ничего нельзя, как рыба молчать только нужно, — бормотал себе под нос Ярыгин, перехватил поудобнее мушкет и потопал от костра.

— Ох и болтун, ох болтун! — Васильевич покачал головой. — Вот так всегда, кто-нибудь да обязательно будет в артели такой егозистый. Герасима хоть того же вспомните… Царствие небесное рабу Божьему… — забормотал он и перекрестился.

Миновал полдень, потом был обед. Обиходили неспешно коней. Движения по тракту почти никакого не было, проехали на ослах несколько местных, да прокатили гружённую дровами большую арбу два вола. Погонщик продал за гривенник пару хороших вязанок, и она со скрипом потянулась дальше в селение. Стоять у форта нужно было ещё от силы часа три, потом должна была подъехать смена. Со стороны Шуши прискакала сотня союзных татар. Командир её Али был хорошо знаком Тимофею, и, пока всадники поили коней, они с ним хорошо поговорили.

— Скоро домой, Тифлис? — Сотник махнул на север. — Перс уйти домой, Тебриз, перс рядом нет, я хорошо знать. Посольство из Тегеран приходить, важный бумага от шах привезти, с улыбкой, весело обратно уходить. Мой брат с ним охрана быть, я знать.

— Хорошая весть, Али, спасибо тебе, друг, — поблагодарил его Тимофей. — Значит, и правда скоро на квартиры нам собираться. Как дорога на Шушу, чистая?

— Чистый, — заверил тот, вскакивая в седло. — Мало-мало люди ходить. Один только обоз с купец идти в Ахар. Десять, нет, десять и ещё два повозка и два раза по десять конь с вьюк и ишак идти. Бумага с собой. Проверить, ничего интересный в обоз нет. Скоро он тут быть. Мы дальше ехать. Будь здрав, Тимэй! — крикнул он Гончарову и, подстегнув коня, ускакал со своей сотней к селу.

— Будь здоров, Али. — Прапорщик махнул ему вслед.

Обоз услышали издали, скрипели оси повозок, слышались покрикивания погонщиков и ржание лошадей. Очередь дежурить на дороге была у взвода Гончарова и молодого подпоручика из егерей.

— Сто-ой! — крикнул Тимофей, подняв руку. — Старший каравана кто?!

— Я старший, господин, Зульяр! — Невысокий сухонький дядечка в запылённых чалме и халате выбежал навстречу. — Караван: Ахар, Тебриз, Сараб идти! — перечислял он, зажимая пальцы на руке. — Деньга большой русский человек платить, он важный бумага давать. — И протянул свёрнутый в трубку лист с проставленной на нём чернильной печатью. — Купец Ахар, Тебриз, Сараб сколько сказать, столько деньга и платить, потом хорошо по урус земля ходить. Белый царь любит купец, никого не обижать. Пропускать начальник, нас Шуша проверять, вся повозка смотреть.

— Подателем сего, персидским купцом из Тебриза Зульяром, и следующими с ним купцами Гейдаром, Галибом и Миладом заплачены все положенные пошлины… — зачитывал составленную чиновником Кавказского наместничества бумагу Тимофей. — Так… беспрепятственно… ага… десять повозок… Плохо, Зульяр. — Он покачал головой. — Никак не могу я тебя пропустить, будем всё проверять и смотреть. Внимание, взвод! — повысил Гончаров голос. — Первое и второе отделение — к повозкам! Осмотреть их! Третье отделение стоит, наблюдает с оружием наготове. Господин подпоручик, мы на досмотр! — крикнул он командиру взводу егерей.

— Да ладно, чего там глядеть, если там бумага с печатью? — возразил тот. — Они в Шуше всё до нас выправляют.

— Зачем глядеть?! Всё хорошо платить, дорогой бумага в Шуша получать, подарок давать! — причитал, семеня ногами рядом с Тимофеем, купец. — Жаловаться большой господин.

— Будем проверять, Зульяр, у тебя в бумаге написано десять повозок, а тут на самом деле целая дюжина. — Гончаров показал на караван. — Ты что же это, за две повозки пошлину не заплатил? Белому царю пошлину недодал? Это нарушение! Арестовывать тебя буду. Тюрьма бросать. Понял?

— Не надо тюрьма, — побледнев, заблеял купец. — Я ошибаться считать, я сейчас всё тут заплатить. — И полез в карман.

— Не нужно ничего. Если в повозках всё хорошо и ничего запрещённого в них нет, обещаю — я тебя и так отпущу. Но коли у тебя бумага с нарушением составлена, значит, имею полное право для досмотра. Глядите лучше, братцы! — крикнул он подошедшим к арбам драгунам. — В первую очередь оружие смотрите и порох. Запрещён вывоз хлебного вина, соли, бадьяна, крашеных мехов, парчовой ткани с золотом и серебром и вещей со священными изображениями.

Купец, замолчав, сопел, стоя за спиной у Тимофея, а тот оглядывал караван с обочины. Всё как обычно: у каждой арбы один-два погонщика или хозяина товара. Вьючные лошади связаны по две или три друг за другом. В каждой такой цепочке по одному погонщику. Все обозные в грязных, рваных одеждах и сами чумазые. Ну да, путь долгий, пыль, грязь, зола и гарь от костров, поневоле испачкаешься.

— Чего такое в мешке? А ну показывай! — донёсся голос Ярыгина у задней повозки, и Тимофей направился к ней. Проходя мимо той арбы, которую досматривал Кошелев с Хрисановым, вскользь пробежал взглядом по паре обозных и пошёл дальше. Что-то зацепило его сознание, что-то привлекло, но вот что, он и сам не понял, отходя.

— Как зовут? Откуда?! — донёсся голос Федота Васильевича.

— Я Галиб, господин. — Купец в замызганном халате и войлочной шапке на голове поклонился. — Из Тифлис в Ахар ехать, ткань овца торговать. Русский ткань хорошо покупать, потом её в Ахар хорошо продавать.

— Вашбродь, у него тут в кожаном мешке ещё один! — донёсся голос Ярыгина. — А вот в ём порошок какой-то серый. Мычит что-то хозяин, но вот никак я не могу его понять.

«Галиб из Тифлиса в Ахар ехать», — словно прошелестели в голове слова купца. Что-то привлекло его в этой паре, но вот что? Тимофей уже почти откинул в сторону сомнения, пройдя две повозки. Ещё немного — и можно будет про этого Галиба навсегда забыть. Грязное лицо, очень сильно чумазое, пожалуй, грязнее всех. Сам стоит какой-то расслабленный, спокойно всё объясняет Кошелеву на довольно приличном для местных русском языке, вот только когда он мимо проходил и посмотрел на него, подобрался и что-то мелькнуло в его глазах, сузил он их, что ли, свои светлые серые глаза. «Серые глаза! — словно бы током ударило Тимофея, и он замер на месте. — Ну конечно, серые глаза!»

— Джава-а-ад, а ведь твой дядя сказал, что ты вообще не говоришь по-русски? — крикнул, разворачиваясь, Тимофей. — И зачем ты взял другое имя и так сильно вымазался? Всё равно у тебя за ухом белая кожа!

— Бам! — грохнул выстрел, и Хрисанов Яшка, что стоял перед купцом, сложился пополам.

Двое кинулись от арбы в сторону Аракса. Один из них метнул разряженный пистоль в Блохина и рассёк ему кожу головы. Следом за ними бросился бежать Кошелев. Вот он встал и поднял мушкет.

— Живыми брать! — рявкнул Тимофей, обегая дядьку. — Не стрелять!

Тот, что был повыше, развернулся и выпалил из пистоля.

— Бам! — ударил в ответ выстрел из мушкета, и оба стрелка рухнули на землю.

— Стой, Джавад, Галиб или как тебя! — крикнул Тимофей. — Стой! Всё равно не уйти!

До реки было шагов пятьдесят, доберись беглец до неё и бросься в воду, как знать, если не утонет, у него будет шанс скрыться. Вокруг горы, а совсем рядом чужая земля.

Тимофей настигал. Ещё немного — и можно будет врезать прикладом беглецу в спину, а тут и ребята подскочат.

— Merde! C’est un fils de pute![22] — Беглец обернулся и поднял пистоль со взведённым курком.

«Это конец, — понял Тимофей. — С семи-восьми шагов не промахиваются».

— Бам! — грохнул выстрел, и у него перехватило дыхание.

— А-а-а! Merde! Comme c’est douloureux![23] — Беглец опустился на колени и взвыл, перехватив здоровой рукой свою простреленную руку.

— Степаныч, ты?! — крикнул Тимофей.

На берегу Аракса стоял с дымящимся мушкетом денщик, а у его ног было водопойное ведро.

— Да я только Янтаря напоить, — пробормотал денщик, опуская ствол. — Вашбродь, вы целы?

— Целый. — Тимофей подскочил и отбросил сапогом от подранка разряженный пистоль. — До исподнего всё с него снимите! — приказал он подбежавшим драгунам. — Осторожнее только, у него с собой ещё оружие может быть. Опасный, скорпион.

— Кто такой, как зовут, откуда?! — крикнул он, нависнув над раненым. Но тот только лишь выл от боли и шипел. — Сапоги тоже стягивайте! — потребовал Тимофей. — Унтер-офицер Плужин! — Он махнул рукой. — Берите троих своих, ока́жете этому помощь, перевя́жете и потом находитесь рядом неотлучно, как караул. Стои́те рядом с ним до тех пор, пока я не прикажу вам лично смениться! И чтобы с его головы волосок даже не упал! Ерофеич, я тебе серьёзно говорю — головой за него отвечаешь! — Он посмотрел дядьке в глаза. — Головой!

— Есть! Слушаюсь, взять под караул, ваше благородие! — Унтер вытянулся по стойке смирно.

— Одёжу и обувь этого ко мне! — приказал драгунам Гончаров и пошёл к тому, что лежал неподалёку без движения. Следом за ним семенил с мушкетом в руке Клушин. — Степанович, как же ты так удачно тут оказался? И ведь прямо в руку умудрился попасть.

— Так Янтаря напоить нужно было, вашбродь, — пролепетал денщик. — А без ружья-то я никуда и не хожу, приучен ужо к этому с рекрутов. А так-то раньше во фланкёрах у меня и штуцер был, изрядно я из него пострелял, а тут всего-то ничего до того, который с пистолем был. Хорошо, не пальнул он в вас сразу, манерно эдак его вытянул.

— Да-а, спасибо тебе, Архип Степанович, выходит, спас ты меня, — проговорил Тимофей, останавливаясь подле лежавшего.

— Готовый он, ваше благородие. — Сидевший рядом на корточках Ярыгин приподнялся. — Прямо в сердце ему Федот Васильевич угодил, а уж потом и сам упал.

— Что с ним?! — Тимофей вскочил на ноги.

— Всё, ваше благородие. — Степан опустил глаза. — Помер он. Похоже, уже при последнем вздохе в убивцу своего стрелял, рука не дрогнула.

— Одежду и обувь этого ко мне! — рявкнул Тимофей и побежал к кучке драгун. Те, пропуская, расступились, и он упал перед лежавшим на спине Кошелевым на колени.

— Не дышит он, ваше благородие, — шмыгнув носом, просипел Чанов. — Мы уж сами ему глаза прикрыли. А там и Яшка лежит у дороги. Представился, бедолага.

— Васильич, Васильич. — Стянув каску, Тимофей опустил голову. — Чуть-чуть ведь совсем до покоя, до мирной жизни тебе оставалось. Берём его, ребята. Понесли к дороге.

Обхватив тело, вшестером донесли его до уже накрытого попоной Хрисанова и положили рядом. На дороге в это время царила суета, подбежавшие егеря и драгуны выкидывали всё из повозок и вьюков, сами караванные сидели кучкой на земле и испуганно таращились на обозлённых русских.

— Господин подпоручик, ещё пистоли в ящике! — крикнул егерскому офицеру один из его людей. — Новые, в масле все!

— А тут, похоже, порох в мешке! — донеслось от другого егеря.

— Ваше благородие, а одёжу-то этих куда? — спросил подошедший с ворохом вещей Ярыгин. — Это вот от того, кого Васильевич подстрелил. — Он бросил всё на землю. — А там вон и того, за кем вы бежали, тоже сюда несут.

Тимофей на глазах у стоявших рядом драгун взрезал подклад у халата и всё прощупал, затем вспорол пояс, взрезал подошву у чувяков и оторвал их.

— Чудит Иванович, — прошептал Блохину Еланкин, поправляя на голове Лёньки перевязь. — Видать, с душевного расстройства это у него. Потемнел вон весь, изрубит, наверное, всех татар.

— Затягивай, крепче узел, Колька, — проворчал Блохин. — Их благородие знает, что делает, не сумлевайся.

— Теперь другого одёжу давайте! — крикнул Тимофей и начал перебирать внутренний подбой у поданного халата. — Та-ак, а ну! — И, взрезав кинжалом подклад, резко рванул ткань. Из прорехи на землю выпало несколько сложенных листов бумаги.

— Монсеньор Клермон Жан-Луи-Поль-Франсуа, — выхватил он из текста. — Написано на французском, жаль, не выучил я этот язык. Ладно, кому нужно — прочитают. Чернильная синяя печать, подпись, расшифровка: Маре, Юг-Бернар[24]. Видать, высокого птица полёта нам попалась. Так, а это что у нас? — На разворачиваемых листах стояли колонки цифр. — Шифр. А вот это совсем интересно. — На нескольких были явно расчерченные схемы крепостей или военных укреплений. Кое-где из указанных тут же названий можно было даже понять их местоположение. — Амамлы, форт, всё верно. — Тимофей кивнул. — Тут мы стояли. Гляди, как хорошо, правдоподобно укрепления изображены. Так, а вот нового ретраншемента у реки-то и нет, значит, ещё до его постройки гадёныш этот форт рисовал. Гюмри тоже форт и Артик. Гянджа, Шуша, Шемаха, Баку, Тифлис — это уже крепости. Крестики, как видно, пушки, а рядом цифры, возможно гарнизон.

— Сюда пленного давайте, — сказал он Кузнецову. — Илья, помогите Плужину! Всем в сторону отойти!

— Ну что, Жан-Луи-Поль, поясните мне на милость, к кому вы везли сии бумаги? — Тимофей показал развёрнутые схемы. — И не нужно упираться, я всё про вас уже знаю. Советую быть откровенным, это в ваших же личных интересах.

Сидевший на земле пленный, поглаживая перебитую пулей руку, только лишь сморщился и отвернулся.

— Ладно, время тратить на вас мы не будем, кому нужно — разберутся. А вот и начальство.

Со стороны села к посту скакали поднятые по тревоге первый и второй взводы вместе с командиром эскадрона.

— Гончаров, что у вас тут за стрельба?! — крикнул, спешиваясь, Кравцов.

— Здравия желаю, господин капитан. — Тимофей козырнул. — Шпиона поймали. — Он кивнул на сидевшего на земле раненого. — Помните, под Амамлами купеческий караван проверяли, там ещё один подозрительный человек был? Вот опять он здесь, только уже под другим именем и в другом караване шёл. Когда понял, что его опознали, начал со своим подручным отстреливаться и убегать. Двоих моих людей убили, гады. Его подручного мы пристрелили, а этого подранили. И вот что у него в подкладке халата ехало. — Гончаров подал найденные листы. — Тут и схемы крепостей, и расписано, сколько где пушек установлено и какой гарнизон. Ну а это его документ на предъявителя, как я понял. — Он подал капитану бумагу с печатью. — Ну и в повозках оружие с порохом ещё нашли.

— Я есть подданный Французский империй! — выкрикнул, глядя зло на стоявших рядом русских офицеров, раненый. — Вы не иметь право задержать меня! Мой император и ваш сейчас есть союзник! Я требовать уважительный к себе отношений! Вас всех казнить! — И зашипел от боли, оглаживая перевязанную руку.

— Хорошие вы союзники, — пробегая глазами текст, скривился Кравцов. — У меня брат вот только недавно под Аустерлицем погиб. А вы, месье, есть шпион, а таких принято расстреливать или вешать на месте, вы ведь даже и под определение военнопленного не попадаете. Так что уж лучше помолчите, а то я действительно вас своим драгунам отдам, поглядите, как они на вас смотрят. Так, Тимофей, я его забираю. — Он кивнул на француза. — Повезём в Шушу, там как раз генерал Портнягин сейчас со своим штабом стоит. Решит, что дальше с ним делать. С тебя, как только сменишься, подробный рапорт. Марков! — позвал он прапорщика. — Со своим взводом забираешь весь этот караван, со всем его барахлом, и гонишь его в село, там до приезда губернского чиновника всё в арестный амбар выгружаем. Молодец, Гончаров! Хорошее дело — шпиона задержать. Такая птица никак не меньше полноценного батальона весит.

Капитан с пленным уехал, а на душе у Тимофея была пустота. Только что он потерял двух товарищей, тех, с кем разделял кров и пищу, кто прикрывал его спину в штыковом бою и в лихой сабельной рубке. Потерял не в атаке или отбиваясь от превосходящих сил неприятеля, а при проверке грязного и вонючего купеческого каравана.

— Подсяду, Иванович? — подойдя, тихо произнёс Лёнька.

— Садись. — Тимофей подвинулся, и тот, потрогав обмотанный полотняным бинтом лоб, примостился рядом на камне.

— Вот и я тоже думаю, ну как же так? — угадав настроение друга, глухо произнёс Блохин. — Ведь в Тифлис уже хотели на квартиры отходить, мы даже закуп с Васильевичем на дорогу задумали. А теперь вот никуда он уже не уйдёт, будет тут с Яшкой под крестом заваленный камнями вечно лежать. На кой оно нам надо, тут, вдали от Рассеи, кровь свою проливать и жизни класть?

— А кому, как не нам, Лёнь? — Тимофей повернулся к нему.

— Как это? — не понял тот.

— Ну, кто, как не мы, не солдаты империи на её задворках, будем кровь лить? — спросил Гончаров.

— Так а на кой они нам, эти самые задворки? — задался вопросом драгун. — Я ещё понимаю, Рассею-матушку там, на её, на свойской земле защищать, ну да, это, конечно, империя. А тут-то зачем, на чужой нам земле?

— И тут, Лёня, уже империя, — вздохнув, негромко произнёс Тимофей. — И сотни тысяч, даже, может, и миллионы людей, которые сейчас за нашими спинами, они тоже её подданные. Не будем мы их защищать здесь, значит, враг потом придёт к Днепру и Волге. Империя, Лёня, должна быть сильной, тогда она сбережёт своих людей, даст им покой и порядок. Станет она слабой — начнётся хаос, а потом придёт враг, и погибнут миллионы. Поэтому мы и проливаем тут свою кровь, друг, мы, её солдаты. Всё не напрасно, Лёня, поверь мне, всё не напрасно…

К девятому октября 1808 года Эривань была обложена со всех сторон войсками осадного корпуса генерал-фельдмаршала Гудовича. Всюду строились укрепления, возводились фортификационные линии и устанавливались артиллерийские батареи. Но безопасность всей этой блокадной линии не была обеспечена до тех пор, пока Хусейн-Кули-хан находился в непосредственной близости у реки Гарничай. Задавшись целью мешать осаде, он то подходил к Эривани со своей кавалерией и разбивал фуражирные партии, то снова скрывался в Ведисском ущелье. Гудович решил разбить или прогнать его за Аракс, для чего был сформирован отряд из двух рот пятнадцатого егерского полка, четырёх эскадронов нарвских драгун и пары сотен линейных казаков под общим командованием подполковника Подлуцкого. Позже к отряду присоединились семьсот человек татарской конницы под началом генерал-майора Орбелиани.

На рассвете семнадцатого октября Подлуцкий как снег на голову обрушился на лагерь Хусейн-Кули-хана. К сожалению, из-за несогласованности действий не все силы нападающих начали атаку одновременно, поэтому неприятель хоть и с большими потерями, но всё-таки успел бежать за Аракс, оставив в руках у русских обоз и даже собственную канцелярию хана. Полагая, что поражение, нанесённое врагу Подлуцким, сделает защитников Эривани более сговорчивыми, Гудович отправил очередное письменное послание с предложением о почётной сдаче крепости. На что получил категорический отказ от её коменданта. В это самое время были получены сведения о присоединении к Хусейн-Кули-хану большого отряда Фарадж-Улах-хана и о выдвижении неприятельской конницы из-за Аракса. Дабы не допустить её выхода в тыл корпусу, Гудовичем был усилен стоявший на Гарничае обсервационный отряд Подлуцкого. В это самое время, исполняя предписание главнокомандующего, генерал Небольсин выступил из Карабаха с отрядом в три тысячи человек при девяти орудиях в сторону Нахичевани, и двадцать седьмого октября у селения Карабаба он выдержал нападение целой армии Аббас-Мирзы. У неприятеля было три тысячи пехоты, десять тысяч конницы, двенадцать полевых орудий и шестьдесят фальконетов. В более чем четыре раза превосходили русских враги, но у нас были Лисаневич, Котляревский и те солдаты, которые били неприятеля под началом Карягина, и участь боя была решена. Аббас-Мирза, желая отрезать русский авангард от главных сил, повёл атаку в обход его флангов. Этим неудачным манёвром, видя ослабленный центр противника, не преминул воспользоваться полковник Лисаневич. Он сам перешёл в наступление и стремительно атаковал наиболее слабый участок боевого расположения персов. Последние оказались между двух огней. С одной стороны их громил Лисаневич, а с левого фланга повёл в атаку егерей Котляревский. С правого же показались главные силы русских под началом самого Небольсина. Персидскую армию охватила паника, и она ринулась в сторону Нахичевани. Небольсин продолжал непрерывное преследование и первого ноября при содействии преданного нам нахичеванского хана Ших-Али-бека взял город без боя, где и остановился, занявшись обеспечением своего отряда продовольствием и фуражом, а также восстановлением порядка в области.

Первая часть программы генерал-фельдмаршала Гудовича была исполнена. Нахичеванское ханство вошло в состав Российской империи, и её жителям было объявлено, что «…не только сам город, но и вся область поступает отныне и на вечные времена в подданство русского императора». Старшинам, духовенству и народу как новым подданным и соотечественникам было предложено безо всякой боязни и в полной уверенности в своей безопасности вернуться в свои жилища, сохранять верность России и прервать любые сношения с неприятелем.

А между тем на главном театре военных действий — эриванском, где и должна была решаться участь всей кампании, дела продолжали идти далеко не лучшим образом. Время шло, приближалась зима, а гарнизон даже и не помышлял о сдаче. Гудович же посылал одно за другим письма, пытаясь устрашить коменданта крепости. Тот же отвечал ему всё с большей дерзостью. Положение осадной армии начинало принимать серьёзный характер. Рассчитывать на добровольную сдачу не оставалось никакой надежды, продолжать же осаду становилось с каждым днём всё более затруднительным ввиду позднего времени года. Плохо снабжённые войска уже начали терпеть большую нужду в продовольствии и фураже. Зима в этом году началась раньше обычного, и глубокий снег, завалив ущелья и перевалы, прервал всякое сообщение с Грузией. Казалось бы, за два месяца осады многое уже было сделано. Гарнизон крепости ослаблен, стеснён и понёс большие потери, а часть укреплений в Эривани была разрушена. Сами осаждающие горели желанием наконец-то покончить с долгим и изнурительным сидением в осадных траншеях. Словом, всё предвещало верный успех штурма, но Гудович и при этих условиях потерпел неудачу. В ночь с шестнадцатого на семнадцатое ноября русские войска провели подготовку к штурму, и в пять часов утра по сигналу пушечных выстрелов их колонны ринулись на приступ. Враг не дремал. Мгновенно десятки светящихся ядер разогнали тьму в предместьях, со стен полетели факелы и промасленные горящие бурки. А потом ударил град свинца из пушек и ружей. Штурмующие колонны понесли ужасающие потери, никогда прежде персы не были так искусны в картечном и стрелковом бою. Сказался год тренировок под командой западных советников и поставленное Францией, а потом и Англией оружие. Колонна полковника Симоновича, понеся огромные потери, залегла во рву. Колонна майора Новицкого ворвалась на стену и даже вошла в город, но все её старшие офицеры были убиты, резерв был задержан картечью в крепостном рву, и она была отброшена персами обратно в предместье. Третья и четвёртая колонны из-за коротких лестниц вообще не смогли взобраться на стены и, потеряв всех своих начальников, в беспорядке отступили. Первый приступ был отбит быстро с потерей не менее четверти корпуса. Гудович дал отбой, и войска, отступив, заняли те же места, на которых только что стояли перед штурмом. Гудович объяснял неудачу тем, что в крепости оказались пушки, стрелявшие картечью, «чего персияне никогда не делали, также были фугасы и бомбы…». Тем не менее он вновь послал коменданту и всему эриванскому обществу требование о сдаче, уверяя, что готов предпринять и второй, и третий штурм, невзирая на потери, и что он скорее сам ляжет под стенами, нежели оставит крепость. Но на последнее у него не хватило решимости, а повторять приступ уже было не с кем. Войска были приведены в страшное расстройство. Один только Тифлисский полк, шедший на штурм в составе полутысячи нижних чинов, возвратился назад со ста девяноста четырьмя бойцами, в остальных полках потери были столь же чувствительны. Особенно велики они были среди офицерского состава, идущего всегда на острие атаки. Две недели ещё Гудович не снимал осады, но получив известие, что выпавший в горах снег окончательно прервал сообщение с Тифлисом, отдал команду к отступлению. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое ноября все больные и раненые были собраны к главному лагерю, и тридцатого войска пошли на север. Идти по горным перевалам приходилось по пояс в снегу, при страшных вьюгах и морозе. Люди, не имевшие при себе тёплой одежды, гибли в таком количестве, что только за первые шесть дней пути убыль отряда превзошла тысячу человек. Сам фельдмаршал жестоко простудился и получил сильнейший ревматизм, от которого потерял один глаз.

Отступая от Эривани, Гудович послал приказ и Небольсину оставить Нахичевань и отступить к Елисаветполю, дабы не быть отрезанным от главных сил. Первого декабря русский отряд, взяв с собой всех тех жителей, которые пожелали переселиться в российские пределы, вышел из города. В этот же день в него ворвалась конница Аббас-Мирзы, после чего отряды персов ринулись за русскими, а основные их силы поспешили к Карабаба, дабы отрезать им путь отступления. Три дня до Карабахского хребта шёл русский отряд, отбиваясь штыками от назойливых преследователей и борясь со страшными трудностями похода по горам в разгар суровой зимы. Поздно вечером третьего декабря Небольсин подошёл к селу Карабаба, и здесь все увидели, что проход на хребет занят огромной тридцатитысячной армией Аббас-Мирзы. Окружённый со всех сторон превосходящими силами врага мрачно стоял бивак у заснеженных гор. Видя бедственное положение своих людей и осознавая невозможность на другой день пробиться по снегу с обозами, генерал приказал всё сжечь. Ночью подул резкий ветер, поднялась сильная метель, мороз крепчал, и, даже несмотря на горящие в течение всей ночи повозки, насмерть замёрзли шесть десятков солдат. Но вот догорел и последний костёр разбитого обоза. Войска встали в ружьё и молча двинулись вперёд, пробиваясь через вражеские ряды, преграждавшие единственный путь. Персы, решившие истребить отряд Небольсина, дрались отчаянно, но у русских был выбор: победа или смерть. Стремительно бросился вперёд Троицкий мушкетёрский полк, но неприятель выдержал удар. Тогда Небольсин ввёл в дело егерей Лисаневича, и бой закипел с новой силой. Целый день взаимные атаки следовали одна за другой. Наконец уже под вечер егерям удалось прорвать центр неприятеля, и персы дрогнули, боясь быть отрезанными от Нахичевани. Началось паническое бегство. Пять вёрст преследовали противника разъярённые русские. Ожесточение было столь велико, что пощады не давали никому, в плен никого не брали, и сотни переколотых штыками персов отмечали на снегу кровью путь бегства тридцатитысячной армии Аббас-Мирзы. Три тысячи против тридцати… Один русский воин против десяти врагов…

Дорога через горы была открыта, и восьмого декабря Небольсин наконец вступил в Шушу. Так окончился Эриванский поход Гудовича, покрывший славой одних и пошатнувший боевую репутацию других. Высокомерию фельдмаршала был нанесён жестокий удар. Расстроенный физически и нравственно, он просил государя уволить его от должности. На этот раз просьба маститого фельдмаршала была уважена, и указом Сенату от пятого марта 1809 года граф Тормасов Александр Петрович был назначен ему преемником.

Неудачный исход персидской войны Гудовича совершенно подорвал наш авторитет в Закавказье. Настаивать на проведении границ по Куре, Араксу и Арпачаю перед Персией после двукратной неудачи под Эриванью мы, конечно же, теперь не могли. Не было у русской стороны и достаточной осведомлённости о планах персов, об их желаниях и возможности. Будут ли они искать с нами мира или же готовятся возобновить войну? Такой же неопределённостью отличались и наши взаимоотношения с Османской империей. Полгода шла активная переписка Санкт-Петербурга и Тегерана. В это самое время англичане, оттеснив французов, всеми силами препятствовали заключению мира между двумя державами. Под влиянием британского эмиссара Гарфорда Джонса тегеранский двор выработал широкую программу враждебных действий против России, по которой предполагалось заключить мир с Турцией и вторгнуться в наши пределы одновременно с двух сторон. В тылу же у нас предполагалось поднять восстание горских народов на всём протяжении Кавказа от Чёрного и до Каспийского моря. С этой целью османские эмиссары появились в Абхазии, Гурии, Имеретии, Мингрелии и среди горцев Западного Кавказа. Агенты же Персии наводнили мусульманские провинции на Восточном Кавказе.

Русские дипломаты и только зарождавшаяся военная разведка смогли получить доступ к нужным сведениям и проинформировать Санкт-Петербург о планах неприятеля. Баба-хан и Мехмед-Али-хан предполагали вторгнуться в российские пределы со стороны Карабахского ханства в направлении Елисаветполя и Шемахи с дальнейшим выходом на Тифлис, а также к Баку и Дербенту. Наследник престола Аббас-Мирза должен был наступать со стороны Эривани в сторону османского Карса и, соединившись с турками, затем ударить совместно на Тифлис с западной стороны. С февраля под Тебризом начала собираться огромная армия из конницы и пехоты, часть которой, не менее чем в десять тысяч, к этому времени уже была вооружена и обучена современному бою западными инструкторами.

Выступая перед войсками, повелитель Персии уверил их, «что не повернёт узды своего движения, пока русские не будут выгнаны из Иверии», то есть за пределы Кавказа.

Стало ясно, что вторжения неприятеля не избежать, и Тормасов двинул большую часть имевшихся у него сил на юг, где они были расположены вдоль всей границы от Чёрного до Каспийского моря на укреплённых постах. Сам же с ударным корпусом расположился посредине, дабы успеть выдвинуться и усилить любое из направлений.

Шестнадцатого июля 1809 года трёхтысячный авангард Мехмед-Али-хана перешёл границу и внезапно напал на амамлинский пост, но был отбит и скрылся в Ортнавском ущелье. Через четыре дня, усилившись конницей Хусейн-Кули-хана эриванского, неприятель опять предпринял атаку на Амамлы и Бекант, но и на этот раз потерпел неудачу и отступил в горы. На следующий день подошли главные силы Мехмед-Али-хана. Желая сломить сопротивление русских, он в течение двух дней, двадцать второго и двадцать третьего июля, настойчиво повторял нападения одновременно на все посты: Гюмри, Артик, Бекант и Амамлы, но всюду встречал стойкий отпор русских гарнизонов. Особенно упорным был бой под Артиком, продолжавшийся с раннего утра и до вечера, окончившись тем, что, отбив все атаки, батальон Тифлисского полка под командованием майора Севарсемидзе бросился в штыки и обратил персов в бегство. Видя невозможность сломить сопротивление русских и не найдя у них слабое место в обороне, Мехмед-Али-хан, понеся за время боёв огромные потери, был вынужден отойти за реку Абарань.

Тем временем и Аббас-Мирза стягивал свои силы к нашей границе восточнее в намерении ударить через Карабах в сторону Елисаветполя. Получив это известие, генерал Небольсин двадцать четвёртого июля выступил из своего лагеря на реке Тертер и быстро двинулся к Араксу, чтобы встретить здесь персов на переправе. Этот манёвр расстроил первоначальные замыслы Аббас-Мирзы, но в то же время подал ему мысль обойти Небольсина и, пользуясь большим промежутком, образовавшимся между ним и Тормасовым, стоявшим у Думанис, прорваться в тыл русским через Нахичевань и Шамхор. Пять дней персидское войско шло по трудным горным дорогам, и двадцать девятого июля приблизилась к Шамхорской долине. Но тут, к великому своему удивлению, персы увидели войска Тормасова, уже поджидавшего их на равнине. Александр Петрович же, получив донесение от Портнягина о движении неприятеля, разгадал его планы и в четыре усиленных перехода опередил наследника персидского престола, перекрыв ему путь. Потеряв несколько сотен конницы в стычках, Аббас-Мирза поспешно отступил обратно за Аракс. Таким образом, июльская попытка персов вторгнуться в наши пределы одновременно по двум направлениям через Памбак и Карабах закончилась полной неудачей. Но это не отняло у них надежды, и в середине августа Аббас-Мирза снова перешёл Аракс и вновь кружной, горной дорогой мимо озера Севан вышел к Елисаветполю, остановившись в урочище Ах-Булах. Извещённый об этом Тормасов, стоявший в это время на притоке Куры реке Акстафа, поспешил к Елисаветполю. Персы намеревались было занять позицию на пути русской армии у Шамхора, но одного только появления русского авангарда под командованием генерал-майора маркиза Паулуччи было достаточно, чтобы они поспешили скрыться в горах. Видя невозможность овладеть Елисаветполем врасплох, Аббас-Мирза отошёл к Эривани. Одновременно с этим Мехмед-Али-хан предпринял поход в сторону османского Карса через Памбакскую область. Ему навстречу выдвинулся отряд полковника Печерского в девятьсот сорок два человека при трёх орудиях. Выступив двадцатого августа, после трудного двухдневного перехода, он пришёл в лорийскую степь, но персов здесь уже не застал. Последние, узнав о подходе русских, разграбили восемь селений борчалинских татар и бежали обратно в свои пределы.

Так окончилось и второе вторжение неприятеля, после чего персидское правительство, проверив Россию на крепость военной силой, вновь приступило к ведению мирных переговоров. Почти одновременно Тормасовым было получено два письма: от великого визиря Мирзы-Безрюка и от Аббас-Мирзы. Первый из них, призывая Аллаха в свидетели, что, «кроме дружелюбия и доброжелательства, никакой другой цели не имеет», уведомлял генерала, «что Персия не переменяет желания своего приобрести мир с Россией и расположена послать в Санкт-Петербург своих полномочных послов с тем, чтобы там трактовано было о положении границ, а здесь оные не были бы назначаемы, потому что они (персы) таковое требование считают для себя весьма оскорбительным».

Такого же рода предложения заключались и в письме наследника персидского престола.

Тормасов напомнил обоим, что они сами «разорвали дружеские сношения, вступив неприятельски в наши границы, в то время когда посланный нами с объявлением о постоянном и искреннем желании Его Императорского Величества восстановить мир с Персией по её предложениям находился в Тавризе…».

Пушки на время замолчали, настало время «скрестить шпаги дипломатам». В следующем, 1810 году война будет продолжена и завершится только лишь через три года полным разгромом Персии и заключением Гюлистанского мира. А в это время русский солдат, разбив турок в Румелии, отбросит полчища западных завоевателей от Москвы и, пройдя всю Европу, выйдет на границу с Францией.

Слава русскому солдату!

Конец книги. Продолжение следует.

Ссылка на сообщество Бу́лычева Андрея Владимировича ВК: https://vk.com/writerbulychev

Гласис (фортификационный термин) — земляная насыпь за контрэскарпом рва, треугольного профиля, непосредственно примыкающая к внешнему краю — гребню контрэскарпа, рва укреплений. В полевых укреплениях высоту и скат гласиса делали так, что он способствовал уничтожению ближайшего мёртвого пространства, подводил противника под огонь и маскировал укрепление.

Я говорю немного по-английски (англ.)

Где и кто обучал тебя языку? (англ.)

Я был в прислужниках у сына помещицы, его учили, вот и я нахватался (англ.)

Кивер — военный головной убор из твёрдой кожи, с развалистой или прямой тульёй и плоским верхом цилиндрической формы, с козырьком, подбородным ремешком, часто с гербом и украшением в виде султана.

Репеёк — воинский знак отличия в виде выпуклой овальной пластины. Разновидность кокарды.

Да-да, господин, я иду, иду! (азерб.)

Господин что-то хотел? (азерб.)

Ordu — войско (азерб.)

Süvari — конница (азерб.)

Да-да, хорошо! (азерб.)

Спасибо, ата! (азерб.)

Ярыга (устар. рус.) — пьяница, беспутный человек.

Комильфо (от фр. comme il faut — «как нужно» или «как должно быть»)

Варденис (арм.)

Озеро Севан (арм.)

Эй, друг, как тебя зовут? (фарси)

Ты говоришь по-русски? (фарси)

Дэвы — сверхъестественные человекоподобные существа, имеющие вид великанов. Присутствуют в тюркской (азербайджанской, башкирской), иранской, славянской, грузинской, армянской, мифологиях, в зороастризме — злые духи.

Полностью золотой горжет соответствовал чину полковника.

Елдыга (ст. — рус.) — ворчливый.

Дерьмо! Сын проститутки! (фр.; соответствует русскому «сукин сын»).

Дерьмо! Как больно! (фр.)

Государственный секретарь и доверенное лицо Наполеона. Один из руководителей внешней разведки Франции в 1807–1814 гг.