Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015

Если честно, не люблю вспоминать, как умирала в первый раз. После удара, который должен был стать последним, я прихожу в себя от невозможности дышать. Надо мной склоняется женщина фантастической, неземной какой-то красоты и с длинными острыми ушами. Она ритмично давит мне обеими руками на середину груди.

— Дыши, — приказывает она.

Послушно пытаюсь вдохнуть, но бронхи намертво сведены судорогой. Рука дергается к горлу — расцарапать его, пропустить внутрь хотя бы глоток воздуха… Женщина пресекает эту попытку, твердо и требовательно смотрит в мои расширенные от ужаса глаза:

— Не бойся, маленькая снага. Я ввела лекарство, и оно уже действует. Сейчас ты медленно, без паники вдохнешь. Давай!

Ее сильный глубокий голос словно бы проникает во все клеточки моего тела. Несмотря на удушье, я резко успокаиваюсь и повторяю усилие. Через хрипы и судорогу в грудь мучительно тонкой струйкой проникает воздух.

— Вот так, хорошо, — женщина крепко и уверенно сжимает мою руку. — Теперь выдыхаем. Молодец. Не спеши. Ты уже дышишь, а значит, будешь жить. Ты испытываешь сильную слабость, и это нормально, скоро пройдет. Если затошнит, не противься, так будет лучше… Ленни, чего встал столбом? Поищи тазик. Мастер Чжан, что здесь произошло? Кто ее отравил?

— Никато ее не травил, высокая госпожа! — затараторил откуда-то сбоку мужской голос с явственным азиатским акцентом. — Кому она нужна, эта снага! Травить ее еще! Заявилась сюда одна, болтала со всеми, балаболка эдакая… Заказала пад-тай мой фираменный, двойную порцию, и давай уминать — только палочки мелькают. Из этого вока я уже гостей двадыцать сегодня накормил — все живы, здоровы и счастливы. А эта мелкая дырянь вдруг как зенки выкатит, как захрипит, как забьется в припадке! Всех клиентов распугала, а тут полно народа было, как раз смена в доках закончилась… Уже и дышать перестала. Хорошо, ты зашла, высокая госпожа… А я и не знал, что ты врач.

Пока азиат болтает, я сосредоточенно вдыхаю и выдыхаю через адскую боль в груди — по ощущениям легкие словно набиты стекловатой. И все-таки каждый следующий вдох дается чуть легче. Женщина продолжает крепко держать меня за руку — какое прохладное прикосновение… Перед глазами все плывет, я не вижу ничего, кроме ее лица — внимательного, светлого, невероятно красивого. Лучистые глаза удерживают меня в сознании, словно я — заблудившийся в тумане корабль, а она — маяк.

И да, хотя мысли путаются, я отчетливо понимаю, что она — не человек. Но сейчас возможность дышать кажется куда большим чудом.

— Сколько повторять, никакая я тебе не высокая госпожа… — говорит женщина, не отрывая от меня взгляда. — И тем более не врач. Однако восемьдесят лет прожила на свете и могу распознать анафилактический шок. Адреналин у меня при себе случайно оказался — как раз в аптеку зашла за компонентами. Я даже не знала, поможет ли он снага, но вариантов не было — у нее уже сердце остановилось, пришлось запускать непрямым массажем. Кстати, пять минут прошло, пора вторую дозу вводить.

Лицо женщины скрывается из поля зрения, и тут же бедро обжигает комариный укус боли. Эльфийка — да, это эльфийка — колет прямо сквозь джинсы. Да, на мне джинсы. Ни то ни другое особого удивления не вызывает.

— Так эта материканка больная, выходит, — не унимается азиат. — Мой пат-тай не при чем, получается. Давай ты завытра это всем расскажешь, а, высок… Токес? Я в долгу не останусь, за мной не заражавеет. Ни к чему мне, понимаешь, разговоры всякие… Эх, принесло эту малахольную на мою голову…

— А ну-ка покажи свой пат-тай… Что за орехи?

— Арахис, свежайший, прямая поставка из Уханя!

— Ясно. Аллергия на арахис у нашей снага. Знаешь, как ее зовут, где она живет?

— Сказала, сегодня только на Кочку прибыла. Вон и сумка ее. Имя не назавала, только соль требовала, вот ее и прозвали Соль. Кто же в лапшичной соль просит, когда соевый соус на столе… Чудные эти материкане. Так что мне с этой Солью делать теперь? В больницу не примут без сытыраховки…

— Не надо в больницу. Раз выжила, то быстро в себя придет. Отлежится у меня.

В беседу вступает новый мужской голос — мягкий, но раздраженный:

— Ты хотела сказать — у меня, ага, Токс? Не припомню, чтобы мы с тобой договорились превратить мою мастерскую в ночлежку.

Этот парень говорит по-русски чисто, безо всякого акцента.

— У меня красная полоса в последней четверти, Ленни, — голос женщины становится ниже и печальнее. — Сейчас выросла на десятую долю, но ведь и завтра будет день… А помощь больному — доброе дело.

— Да-да, осень, осень доборое дело! — от волнения азиатский акцент мужика усиливается. — Во имя Эру Илюватара, за все хорошее и против всего плохого. А я госпоже Токес долг спишу. И целую неделю — лучшая еда и выпивка за мой счет! Всем троим, материканку эту тоже приводите — пускай все видят, что она жива-здорова, что мастер Чжан никого не травит! Давайте же посыпешим сделать доброе дело, пока рыбаки с промысла не начали возавращаться!

Дышать уже получается почти без боли, хотя легкие все еще надрывно хрипят. Но появляется новая проблема — рвота без объявления войны подступает к горлу. Немыслимым усилием поднимаюсь на локтях… глаза тут же застилает пестрым маревом.

— Ленни, тазик! — выкрикивает эльфийка.

— Ага, конечно… как Ленни, так тазик, — бурчит паренек теперь уже совсем рядом со мной. — Всегда-то мне достается самая почетная, самая интеллектуальная работа!

Женские руки подхватывают меня за затылок и плечи, и сразу становится легче.

— Fear not, for I am with you, — шепчет мне на ухо глубокий мелодичный голос. — I’ve got you.

(Не бойся, я рядом)

Если с просто эльфийкой я еще как-то смирилась, то эльфийка, говорящая по-английски с чистейшим оксфордским выговором — уже перебор. Перегруженный мозг отказывается обрабатывать эту информацию, и я погружаюсь в мягкую теплую темноту.

Будят меня голоса, доносящиеся снизу, с улицы.

— Ты же с нами п-пила, шлюха авалонская! Что, теперь д-динамо крутить вздумала? Нос воротишь от нас, высокородная?

Удар, падение тела, сдавленный хрип…

Если бы я пришла в себя полностью, то поступила бы, как всегда в таких ситуациях: забилась бы в угол, сжалась в комок и надеялась, что придет какой-нибудь сильный мужчина и все уладит. Но то ли из-за недавнего анафилактического шока, то ли из-за лекарств мозг до сих пор толком не работает. Зато работают моторные навыки, которых не было прежде.

Первым делом — снаряжение. Окидываю взглядом комнату, нахожу взглядом свою сумку. В наружном кармане, как и должно быть — кастет. Пальцы почему-то левой руки сами скользят в отверстия.

Искать обувь — лишнее; на мне только труселя и футболка, но такие мелочи сейчас не смущают. Быстрый взгляд за окно, чтобы оценить диспозицию: тротуар, двое мужчин, один трясет за плечи женщину, которая даже не пытается сопротивляться.

— С оп-причниной шутки плохи! — завывает второй.

Оба пьяны в доску, судя по интонациям. Смех один, а не противники. Выпрыгиваю в окно — всего-то второй этаж. Скольжу по мягкой густой тени — одинокий электрический фонарь в конце создает ее идеально.

Приземляюсь возле того, кто держит женщину, и экономным движением бью его кастетом в шею по сонной артерии — сбоку, чтобы женщину не придавило падающей тушей. Второй медленно замахивается правой рукой — а ведь на поясе у него кобура… Если бы я курила, то успела бы спокойно приговорить сигаретку, пока его кулак достигнет места, на котором меня уже нет; я у него за спиной, аккуратно бью кастетом в основание черепа и дожидаюсь, пока тело завалится в лужу. Отступаю на два шага, чтобы голые ноги не забрызгало грязной водой.

Хоть и лето, а ночь прохладная. Надо заканчивать здесь и возвращаться в дом, а то так и простудиться недолго.

Трачу секунду, чтобы прислушаться. Хриплое дыхание двоих поверженных и неровное — женщины… эльфийки, той самой, которая вывела меня из комы. Она как плюхнулась на свою роскошную задницу, так и сидит на асфальте… Шик-блеск, красотка же бухая в дрова — сивухой аж досюда разит.

Продолжаю прислушиваться. Торопливые шаги в доме, из окна которого я выпрыгнула. В одном из соседних зданий — плач ребенка, еще дальше — мужское пыхтение и женские стоны. Гудит мотор, но далеко, квартала за два отсюда… и нет, не приближается.

Свидетелей нет. Можно заканчивать. Давлю на рычажок — из кастета выкидывается нож; похоже, я полна сюрпризов… Ближайшее тело — лицом вниз. Неохота ворочать эту тушу, чтобы добраться до сердца. Проще перерезать горло — надо только встать сбоку, чтобы не угодить под фонтан артериальной крови. Не выпуская из поля зрения второго клиента, склоняюсь над первым, запускаю левую руку в его шевелюру, тяну голову вверх…

— Не убивай, снага, — говорит вдруг эльфийка. — Жизни… не принадлежат нам. Сильные не убивают.

От неожиданности замираю, потом с силой толкаю башку поверженного противника в асфальт.

— Серьезно? Это ты у нас, что ли, сильная? Ходишь бухая по улицам, швали какой-то не можешь дать отпор…

Эльфийка не отвечает, только бессильно роняет голову на грудь. И как я ее домой потащу? Она хоть и худющая, а все же выше меня раза в полтора… Дожились — не знаю, где я и кто, зато у меня уже есть духовный учитель, и это — эльфийка-алкоголичка.

Хотя в чем-то она права. Тот, кто меня убил, был кем угодно, но только не сильным человеком.

Эта мысль выкидывает меня из автоматического режима. Меня убили, и вот я здесь. Да что, черт возьми, происходит? Это я, всю жизнь до визга боявшаяся пауков и громких звуков, сейчас сиганула из окна второго этажа, повалила на асфальт двоих хоть и нетрезвых, но здоровенных парней в форме и спокойненько намеревалась их прирезать?

Ворота дома, из которого я выпрыгнула, с противным скрежетом приоткрываются. Только сейчас понимаю, что на самом деле это гараж с надстроенным вторым этажом. Из ворот выходит курчавый бородатый паренек в махровом халате поверх байковой пижамы. У него мохнатые уши, заостренные кверху, но на фоне прочего это уже не особо удивляет. Своевременное появление защитника, ничего не скажешь.

— Ага, не надо нам тут никого убивать, — ворчливо говорит он. — Дядя Борхес мокруху не любит, а то пачку бумаги на одни только протоколы придется извести. Опять же, труповозка будет до утра громыхать под окнами, а значит, мама проснется. Ты мою маму еще не знаешь, но ты не хочешь, чтобы она просыпалась, я тебя уверяю.

Пожимаю плечами. Как скажешь, мол. Верю на слово.

— Ты не помнишь, наверно, а меня Ленни зовут.

Да-да, Ленни, который тазик держал. Лучше и правда сделать вид, будто я не помню.

— Ну что, так и будешь до утра тут голой жопой сверкать? — продолжает бурчать Ленни. — Или поможешь мне дотащить высокую госпожу Токториэль до сортира?

Про голую жопу — это художественное преувеличение, конечно. Футболка явно с чужого плеча и доходит мне до колен.

— А эти, они не будут, ну я не знаю, как-нибудь мстить?

Киваю на валяющиеся на асфальте тела.

— Ага, за что бы? — фыркает Ленни. — За то, что сами по пьяной лавочке нарушили все возможные протоколы и напали на высокородную подданную королевства Авалон? Это лишение прав состояния и лет десять каторжных работ, не меньше. Я все заснял на смартфон, — Ленни хлопает себя по карману халата, — и как раз собирался им об этом сообщить, когда ты напрыгнула со своим дрыгоножеством и рукомашеством. Ладно, хорош лясы точить. Пора кантовать нашу спящую красавицу.

Ленни подходит к эльфийке, трясет ее за плечо, спрашивает без особой надежды в голосе:

— Эй, высокая госпожа, ты как? Идти можешь?

Эльфийка только вяло взмахивает спутанными волосами того самого оттенка спелой пшеницы, которого я в прошлой жизни годами пыталась добиться в элитных салонах красоты. Ленни тяжко вздыхает, поднимает безвольное тело и закидывает себе на плечо — ноги эльфийки свешиваются с одной стороны, голова — с другой. Он ненамного выше меня, хотя в плечах шире раза в два, но все равно ему непросто приходится. Однако, судя по сноровке, он проделывает это уже не в первый раз.

— Слышь, как тебя… Соль, верно? Ты башку ее придерживай, ага? А то я в прошлый раз, когда в дверь мастерской протискивался, не рассчитал малость и об косяк ее приложил.

Ладно, придержу, не проблема… И что дальше делать, тоже понятно в общих чертах — на студенческих пьянках не раз и не два доводилось приводить в чувство перебравших подружек. Вряд ли эльфийки в этом плане так уж отличаются от обычных девиц. Она держала мои волосы, значит, и я подержу ее волосы.

Ленни тащит эльфийку через просторный гараж, где стоит непривычных очертаний машина, по шаткой жестяной лестнице на второй этаж. Поднимаюсь следом за ним. Наверху мастерская. Густо пахнет машинным маслом, нагретой пластмассой, металлической стружкой. Здесь куча каких-то станков, но взгляд зацепляется за стол, заставленный устаревшего вида компьютерной техникой. Системные блоки со снятыми крышками, громоздкий выпуклый монитор, россыпь разномастных деталей… Когда я была маленькой, папа обожал возиться со всем этим железом, но теперь-то все давно уже перешли на ноутбуки.

В глубине — отгороженная фанерным шкафом спальная зона, где я и пришла в себя четверть часа назад. Вот окно, в которое я выпрыгнула, и диван, на котором валялась до этого. Диван застелен ситцевым бельем в цветочек. Да уж, миленько у них тут.

Санузел за пластиковой дверью оказывается скромным, но вполне обычным: душ, унитаз, раковина в потеках ржавчины. А дальше все происходит как на студенческих пьянках. Эльфийки действительно ничем в этом плане не отличаются. А что я заладила — эльфийка да эльфийка? Вроде я слышала ее имя, правда, какое-то оно странное. Дожидаюсь, пока красотка оторвется от унитаза, и спрашиваю:

— Как тебя звать?

— Т-токс.

— Сама вижу, что токс. Но имя-то у тебя есть?

Эльфийка смотрит на меня своими чудесными лучистыми глазами и неожиданно отчетливо произносит:

— Токториэль Кёленлассе, мастер-друид Инис Мона.

И тут же снова склоняется к унитазу.

Ладно, не буду ломать язык — пускай будет Токс. Странное она создание, как бы ее ни звали. Лица такие я видела разве что на рекламе салонов пластической хирургии, причем реальные результаты их работы всегда выглядели куда менее впечатляюще. У фотомоделей некоторых бывают такие точеные черты, высокие скулы, огромные миндалевидные глаза с аристократически опущенными книзу уголками; но у них-то это результат многочасовой работы команды стилистов, а у Токс все свое. Грудь высокая и одновременно пышная, нахально опровергающая бессердечные законы физики. Ноги бесконечные, как режиссерская версия «Властелина колец». А поверх всего этого великолепия — застиранный спортивный костюм размеров на десять больше нужного, стоптанные кеды и самое странное — массивный металлический браслет вокруг немыслимо изящной лодыжки. Сто пудов не украшение. Что-то похожее я видела в криминальных триллерах — такие носят преступники под домашним арестом.

Что же ты натворила, мастер-друид или как тебя там?

С грехом пополам умываю Токс и дотаскиваю до дивана, однако она упорно укладывается на полу — на коврике вроде тех, что используются для йоги. Ладно, может, у высокородных эльфов так принято. Мама любит поговорку «у советских собственная гордость»; у авалонских тоже, наверное, собственная. Надо бы поскорее свалить от этой аристократки-дегенератки; но не вот прямо сейчас все-таки. Ночь холодная — спать на улице мне не улыбается, если честно.

Потягиваюсь, с удовольствием исследуя возможности нового тела — да, я больше не я, так что посмотрим правде в лицо. Я и прежде тренировалась, могла, например, сесть на поперечный шпагат после разминки, но это не идет ни в какое сравнение с нынешними возможностями. Я без усилий касаюсь пола позади себя даже не пальцами, а локтями. Сальто вперед и назад, кульбиты, твисты и еще множество фигур, названий которых я не знаю, получаются теперь сами собой — особенно если перестать думать, возможно это или нет.

Да она что, из цирка сбежала, эта Соль… или как ее на самом деле звали? Из интересного такого цирка, где учат не только акробатическим трюкам, но и на рефлексах перерезать людям глотки, да еще так, чтобы не запачкаться кровью.

Восприятие изменилось: звуки и запахи стали яркими и содержат кучу информации, которую я пока не понимаю. А вот зрение, наоборот, просело… или здесь просто темновато? Ладно, решим пока более простой вопрос, а то прикосновения к лицу вызывают нехорошие подозрения. В санузле я краем глаза приметила небольшое щербатое зеркало. Протирая его от брызг, уже примерно представляю себе, что там увижу. И да, предчувствия не солгали.

Та я, которая проводила часы в салонах красоты и больше смерти боялась выйти на люди без косметики, умерла бы от отвращения, если б увидела свое нынешнее лицо. Но ведь так получилось, что та я уже умерла, причем по совершенно обратной причине. Не от недостатка красоты, а от ее избытка.

Отражение в зеркальце страшно, как смертный грех. Выдающаяся вперед нижняя челюсть, непропорционально большой рот, по-звериному приплюснутый нос, глазищи-блюдца. Кожа ровного оливкового оттенка. Волосы жесткие, как мочалка из натурального материала, торчат в разные стороны и не скрывают изогнутых длинных ушей. Снага, что бы это ни значило.

Медленно, со смаком улыбаюсь своему отражению, обнажая мелкие острые зубки. Есть все-таки что-то в этой рожице: упрямство, энергия, веселое любопытство. Меня теперь не назовешь красоткой, и все же я скорее забавна, чем уродлива. Что же, будем знакомы, Соль. Будем, собственно говоря, одним. Жаль, что ты, по всей видимости, умерла — да еще по такой нелепой причине, как аллергия на арахис. И спасибо тебе за тело, которое ты оставила мне в наследство. Это прекрасное тело. На свой манер — прекрасное.

Надо срочно позвонить маме, сказать, что я хоть и изменилась, но жива. Надеюсь, прошло не так много времени, ей еще не успели… сообщить. У этого чудика Ленни есть смартфон. Надо только джинсы натянуть, а то чего он там бухтел про мою якобы голую жопу…

Ленни в огромных наушниках сидит перед монитором, по которому бегут строки кода. Рядом — кружка с надписью «IT-boss», из нее свисает незнакомого вида чайная этикетка. Паренек полностью поглощен своей работой, в чем бы она ни состояла. Трогаю его за плечо. Он вскидывается:

— Ага, мама, я уже практически ушел спать!.. А, это ты? Как там Токс, заснула?

— Да…

— Ты, эта, уж извини… — Ленни вздыхает. — Она вообще нормальная, Токс, хоть и высокая госпожа с Инис Мона. Жизнь вон тебе спасла, да и не только тебе. Если бы еще не богодулила…

— Что?

— А, забыл, ты же материканка. Богодул — это алкаш, так говорят у нас на Кочке.

Видимо, выражение недоумения с моей физиономии не сходит, потому что Ленни ухмыляется и поясняет:

— Кочка — это Сахалин, но ты не вздумай так его называть, это только местным можно. Такая вот реапроприация.

Однако, Сахалин — край географии какой-то. Но раз компьютеры работают, то авось и самолеты летают.

— Ладно, не бери в голову, — Ленни чуть улыбается. Когда он сидит, явственно видно немаленькое пузико. — Жрать хочешь? У меня там чайник, рамэн быстрорастворимый есть, чипсы и печеньки — прочитай только состав, чтобы точно без арахиса. И при маме моей смотри не брякни, что я тут хомячу втихую, Эру-Илюватаром тебя заклинаю…

Коротко трясу головой. Сложно тут у них — запуталась уже, чего при ком нельзя говорить.

— Не, жрать не хочу, — как-то мне до сих пор нехорошо при одной мысли о еде. — Мне бы позвонить…

Ленни молча разблокирует свой смартфон и придвигает ко мне. Нахожу среди множества незнакомых иконок интуитивно понятную — с телефонной трубкой, хотя оранжевой, а не зеленой. Набираю мамин мобильный. «Номер не существует», отвечает механический голос. Не обращая внимания на слабость в коленях, набираю отца, подругу Ленку, домашний — все, что помню наизусть. То же самое.

— Ты куда звонишь-то? — Ленни забирает смартфон из моих враз ослабевших рук. — Что это за коды вообще? Девятьсот три, девятьсот двенадцать… Щас чекну быстренько… таких не существует ни в одной стране.

— А есть же у тебя мессенджер какой-нибудь? — мой голос предательски оседает. — Можно я залогинюсь?

— Ага, без проблем. Эхосфера, Пульс, Синапс?

— Э-э-э… Нет. Телеграм, вацап, вайбер, скайп, вичат… ну, я не знаю, аська хотя бы.

На круглом лице Ленни — изумление пополам с обидой:

— Вот и откуда ты такая умная понаехала, ага? Я ни о чем таком не слышал даже.

— Извини, забудь…

Во рту становится сухо, словно завтрашнее похмелье Токс обрушилось вдруг на меня. На негнущихся ногах — куда подевалась вся новообретенная ловкость? — дохожу до дивана и падаю ничком.

До этого момента я еще как-то делала перед собой вид, что просто угодила на съемочную площадку очередного дурацкого фанфика по «Властелину колец», где актеры чутка поехали кукухой. Ну, с кем не бывает. Но это выражение на лице простого как валенок Ленни — оно убедило меня сильнее, чем торчащие на его голове острые уши и мои собственные новообретенные суперспособности.

Это другой мир. А значит, для мамы с папой я умерла по-настоящему. Господи, я-то заслужила все, что со мной произошло, но они — нет! Я виновата — не в том, конечно, за что Тимур меня убил, а в том, что вообще позволила ему себя убить. Но родители-то не виноваты ни в чем! И я даже не могу им сообщить, что со мной все нормально… наверное.

Токс встает со своего коврика и присаживается на край дивана. Она двигается изящно и тихо, но я все равно слышу.

— Что с тобой, Соль?

Я ничего не знаю о Токс и не могу ей доверять. С другой стороны, я ни о чем здесь ничего не знаю…

— Я подвела людей, которые любят меня.

— Да, я знаю, как это бывает, — ладонь Токс ложится на мою напряженную спину. — У нас у всех случаются плохие дни. Иногда мы совершаем поступки, после которых трудно жить дальше. Но мы должны. Потому что наши жизни не принадлежат нам так же, как и чужие. И с помощью других становится возможно то, что одному не под силу.

Опять эта ее прекраснодушная философия… Хотя в чем-то она права. Я расклеилась, тупо потыкав в чужой смартфон — даже не попыталась узнать, какие еще способы связи здесь существуют. А ведь раз я как-то попала от нас сюда, значит, должен быть и обратный канал!

Сажусь на диване.

— Токс, ты говорила, тебе восемьдесят лет… Знаешь что-нибудь о способах связаться с теми, кто… очень далеко отсюда? Вот прямо по-настоящему далеко?

— Позволь мне немного поразмыслить… Не хотела бы подавать тебе ложную надежду. Это может оказаться ответом не на тот вопрос, который ты задаешь…

— Да мне не до жиру! Говори уже, чего знаешь!

На точеном лице Токс застывает задумчивое, одухотворенное выражение. И ни следа похмельных отеков! Похоже, меня занесло в чертовски несправедливый мир.

— Я родилась на острове Инис Мона. Старейшие и мудрейшие из друидов смотрят далеко сквозь пространство и время, за грани, непроницаемые для прочих разумных. Если кто-то на Тверди способен помочь в твоих поисках, то это они. Вот только… встречи с ними добиться непросто. Они и не с каждым королем соглашаются беседовать.

— А я простая снага, ага, — черт, подцепила уже это «ага» у Ленни. — Но тебя-то они послушают? Ты же типа одна из них?

На лицо Токс падает тень:

— Я была одной из мастеров-друидов. Пока не совершила непростительное и меня не изгнали.

Токс касается браслета на лодыжке. Только теперь замечаю на нем небольшой экранчик с рубиновой полоской.

— За что тебя изгнали?

Токс жёстко ухмыляется:

— За предательство расы и геноцид. Говорила же — у всех случаются плохие дни. Но ко мне было явлено милосердие, — лицо ее вообще не смягчается при этих словах. — Мне оставили шанс на искупление. Не то чтобы я просила об этом шансе… но наши жизни не принадлежат нам. Я живу, пока совершаю добрые дела. Каждый Морготов день. Если однажды я не выполню норму, браслет убьет меня — вот так просто. Потому ты не должна благодарить меня за то, что я купировала твой анафилактический шок. Мне это было нужно больше, чем тебе.

— Да нет, все равно, спасибо в любом случае…

Как-то все это неожиданно. И… неловко. Ничего себе карательные информационные технологии тут у них… А у Ленни монитор выпуклый. Наверно, потому, что мы в глухой провинции.

— Это я должна благодарить тебя за защиту, Соль. Ты не была обязана.

— Да и ты не была обязана нажираться в стельку и таскаться по улицам в таком виде!

Лицо Токс застывает. Не перегнула ли я палку? Тут у них аристократия есть — похоже, сословное общество, не хухры-мухры; а я — внучка советских инженеров, для меня все люди равны по умолчанию. Но здесь-то я снага, а это явно что-то не особо престижное; вроде разумное, но так, условно-досрочно.

Но очень уж бесит это высокомерное страдание на картиночно-красивой физиономии Токс. В общем, как говорит папа, «Остапа понесло»:

— Послушай, я бы, может, и хотела поверить в эту твою философию. «Жизни не принадлежат нам, сильные не убивают», — может, и глупо, но красиво по крайней мере. Вот только если на тебя посмотреть, выходит, что сильные — это те, кто синячит как не в себя! А если бы те придурки примотались к тебе не под нашими окнами? На себя плевать — так хоть о Ленни подумала бы, он, между прочим, за тебя переживает!

Токс вдруг улыбается, и холод мгновенно сходит с ее лица:

— Ты, конечно, совершенно права, Соль. Я упиваюсь жалостью к себе и потому позабыла о долге перед теми, кто рядом. Но, право же, довольно на сегодня откровений и обличений. Завтра будет день. Пора отправляться спать.

Долго ворочаюсь на скрипучем диванчике. Заснуть мешает сверх меры обострившийся слух — вода струится в трубах, кто-то переругивается в соседнем доме, ветер покачивает деревья… Наконец догадываюсь найти в ванной вафельное полотенце и обматываю им голову так, чтобы прикрыть уши. Только после этого удается расслабиться и уснуть.

Тогда я вижу первый сон в новом мире, и мирным его назвать нельзя.

Сто Тринадцатая перешла к кульминационному пункту программы: сальто назад из виса на одном подколенке. Для зрителей это каждый раз выглядело так, словно артистка сперва едва держится за трапецию одной ногой, а потом отказывается и от этой ненадежной опоры, чтобы взмыть под купол. Сто Тринадцатая слышала, как в зале на полуслове оборвались десятки разговоров; сотни глаз теперь безотрывно смотрели на нее. Снага обворожительно улыбнулась и сбросила в публику белую рубашку, оставшись в одном трико; этот штрих постановщик считал особенно впечатляющим. Зал взорвался аплодисментами.

Прожекторы и софиты создавали превосходный рисунок теней; Сто Тринадцатая могла бы скользить по ним минут пять — вот что было бы максимально похоже на настоящий полет. Но тренер Кей строго запрещал использовать тени во время выступления на этой, большой и официальной, арене. Пришлось медленно и уныло опускаться вместе с трапецией.

— Вот видишь, всего лишь снага, а сколького добилась упорными тренировками, — нравоучительно сказала какая-то из зрительниц своему отпрыску. — Она, в отличие от тебя, достигнет успеха в жизни, потому что выкладывается по полной. А ты от тренировок по теннису отлыниваешь…

Сто Тринадцатая усмехнулась краешком рта. Знала бы эта клуша, чего действительно удается достичь упорными тренировками… На большой арене приходится гаситься, а на малой, закрытой — выкладываться по полной. Потому что те, кто там не выкладывается, там же и гибнут. Достигают, так сказать, полного и окончательного успеха в жизни.

Последний бой с пятью бульмастифами, накачанными магстимуляторами так, что шерсть чуть ли не искрилась, был непростым. Но с кем пришлось действительно выложиться по полной — так это с уруком в прошлом месяце. Серокожий гигант был сверхэффективной боевой машиной. Сто Тринадцатую тогда спас рисунок теней: тренер Кей выставил свет так, что она смогла укрыться полностью, сделалась для противника почти невидимой, сплела паутину помех и обманок. Глоток эликсира, от которого потом повыпадали волосы, нейтрализовал естественный запах тела, а двигаться бесшумно Сто Тринадцатую учили с детства. Урук поначалу оскорбился перспективой боя со снага, да еще девочкой-подростком, включил режим «королева драмы», едва не ушел с арены, наплевав на гонорар. Но потом все же остался — и остался навсегда. Хотя, конечно, попотеть пришлось изрядно. Ух, славно же они тогда заработали! Неделю потом вся старшая группа ужинала в самом шикарном ресторане города. Такие смешные лица были у официантов, когда они играли в «выдерни скатерть из-под приборов»!

Сто Тринадцатая изящно соскочила с трапеции и вышла на поклон. Пробежала вдоль барьера, одаривая каждый сектор зала лучезарной улыбкой и россыпью воздушных поцелуев. Хоть номер и был сущей ерундой, Сто Тринадцатой нравилось, когда ею восхищались. В вольере, где она выросла, тобой или восхищались тренеры, или ты выбывал — отовсюду и насовсем. Вот так просто.

Едва она зашла за занавес, в ноги ей бросился ученик младшей группы:

— Сто Тринадцатую в малую директорскую! Срочно!

Срочно, ха! Неужели сегодня бой, а ее не предупредили? Она, конечно, готова. Она всегда ко всему готова. Кто не был готов всегда и ко всему, тот выбыл еще из младшей группы.

Административные помещения располагались в особняке, в стороне от цирковой суеты. Быстрее было бы зайти через окно — всего-то третий этаж! — но из вежливости Сто Тринадцатая миновала все положенные двери и лестницы. Тренер Кей объяснял, что не всякий гость обрадуется, если она запрыгнет через окно. Странные они, эти разумные.

— А вот и она! Лучший экземпляр из группы «Тень»!

От тренера Кея пахло потом и тщательно скрываемой тревогой. Сто Тринадцатая улыбнулась ему одними глазами и повернулась к гостю, развалившемуся в кресле. Это был человек, причем его туша занимала просторное кресло целиком. Сто Тринадцатая на секунду представила, каково это — таскать на себе половину собственного веса в виде бесполезного жира… И почему только говорят, будто снага — низшая раса?..

— На вид — снага как снага, — пожал плечами толстяк. — Таких на любой помойке хоть жопой ешь… И на что мы только потратили столько денег? Ей в самом деле вживлены гены теневой плесени?

— Как и всем в группе «Тень». В возрасте от одного до трех лет. У снага максимальная устойчивость к Хтони. Почти половина подопытных выжила, и у трети выживших в течение года прорезались теневые способности.

— Как «в течение года»? Разве инициация возможна до полового созревания?

— Вы что, совсем не читаете наших отчетов? Для кого я столько времени убиваю на писанину?.. Теневые способности не являются магией. К классической магии эти снага не способны точно так же, как и все прочие. Их умения обусловлены подсаженными генами… Ну почитайте отчеты, там все расписано.

— Да не кипятитесь так, почтенный Каэльфиарон, найду я время для ваших отчетов… скоро. А этот экземпляр, теперь-то она половозрелая? — гость неожиданно оживился. — А можно ее… того-этого? Для более близкого, так сказать, изучения. Страшненькая, как все они, конечно… И все-таки — что должна вытворять при такой гибкости!

Свои намерения гость доходчиво проиллюстрировал с помощью кулака и большого пальца. Сто Тринадцатая усмехнулась краешком рта. С таким она сталкивалась нередко — все же знают, что цирковые артистки общедоступны, а уродки-снага так и вовсе должны быть от любого мужского внимания на седьмом небе от счастья. Жаль, тренер Кей запретил в таких случаях ломать загребущие руки. Зато Сто Тринадцатая стала настоящим мастером в причинении вывихов.

— Нет, так с ними нельзя! — ноздри тренера раздулись, выдавая волнение и гнев. — Вы видите на ней ошейник? Правильно, не видите. Потому что его нет. И никогда не было. Мои ученики — не рабы. Они свободны в перемещениях и даже получают гонорары за выступления… обоего рода. И сами решают, когда и с кем… того-этого.

— Ишь, ученики! — гость тяжело усмехнулся. — Какая очаровательная сентиментальность! Напомните, какой процент переживает селекцию?

— Почти двадцать процентов. Но это же снага, у них и в нормальных условиях до взрослого возраста доживает хорошо если половина детенышей из помета.

— Она хоть разумная, этот ваш лучший экземпляр? Говорить вы их учите, или только убийствам и фокусам?

— Они полностью осваивают стандартную школьную программу.

Гость впервые обратился напрямую к Сто Тринадцатой:

— Тогда расскажи мне, девочка, чего такого особенного ты умеешь делать с тенями?

— Я лучше покажу.

Тени здесь были жидкие, но чтобы обмануть хилое человеческое зрение, хватит и этого. Сто Тринадцатая давно уже привыкла к мысли, что никто, кроме ее согруппников, не понимает, что такое тени на самом деле. Даже тренер Кей знал все только в теории, а сам управлять тенями не умел — хотя единственный из всех взрослых умел хотя бы видеть сквозь них. Сейчас он явно старался не слишком пристально следить за ученицей глазами, чтобы не выдать ее толстяку.

Сто Тринадцатая завернулась в ближайшую тень, вскарабкалась к потолку по каминной полке, отбросила покров — демонстрация же — и медленно спланировала через комнату, отталкиваясь от теней разной консистенции. Для непосвященного это выглядело как полет, хотя было всего-то использованием потоков. Тренер Кей даже организовал им занятия на параплане — для развития навыка через усвоение схожей техники.

Сто Тринадцатая не в первый раз демонстрировала проверяющим свои умения. Дальше по плану шел небольшой театр. По ее воле тени собирались в сгустки и рассеивались. Сто тринадцатая создала фантомы большой игривой собаки, потом птичьей стаи, выпорхнувшей в окно, и наконец убийцы с драматически занесенным кинжалом. Убийца напоказ прокрался через середину комнаты и будто бы ударил гостя в грудь. Дурацкое шоу, но на чужаков оно обычно производило впечатление.

Сто Тринадцатая снова завернулась в тень, прошла через помещение и оказалась у гостя за спиной. Положила руки на спинку его кресла и нежно прошептала прямо в смешное округлое ухо:

— Я здес-с-сь.

Толстяк вздрогнул — волны жира колыхнулись по всему телу. Сто Тринадцатая поморщилась: на запах старого пота наложилась волна свежего.

— Ладно, хватит, — поспешно сказал гость. — Сделайся обратно видимой и встань передо мной. Вот так, молодец. Ты можешь карабкаться по теням, будто они что-то вроде… корабельных снастей?

Сто Тринадцатая коротко переглянулась с тренером и прочитала в его глазах, что этому гостю надо рассказать все как есть.

— По теням невозможно карабкаться вверх. Даже самые плотные из них не выдержат веса, даже моего. Здесь работает аналогия с паутиной: по ней получается скользить, но подняться или задержаться хоть на секунду не выйдет — она оборвется. И еще в тень можно завернуться, как в маскхалат.

— Одинаково подходит любая тень?

— Нет. Густые или редкие тени едва годятся, чтобы обмануть разве что человека; против орка или тем более вампира они уже не работают. Но бывает светотень оптимальной консистенции. При удаче в ней можно укрыться от взгляда любого разумного. Если только он не вооружен ярким фонарем.

— Любого? — толстяк удивленно вскинул мохнатые брови. — Что, и даже эльфов с их мультиспектральным зрением?

— К сожалению, за исключением эльфов, — покачал головой Кей. — Мой народ видит слишком много слоев реальности. Но мы работаем в этом направлении…

— Интересно, — гость рассеянно побарабанил пальцами по подлокотнику. — Можешь идти, девочка. Куда хочешь, раз тренер так добр к тебе…

Сто Тринадцатая коротко поклонилась, вышла, прикрыла за собой массивную дверь и направилась к лестнице. Разумеется, это не мешало ей дослушать разговор. Люди часто недооценивают, насколько у снага острый слух.

— А почему она говорит не как все снага? — спросил гость. — Где эти их «врот», «нах»?

— Жаргон же не кодируется в генах, — терпеливо пояснил тренер Кей. — Снага усваивают его из среды, в которой растут. А мы представителей этой расы к воспитательному процессу не допускали. Не ради чистоты речи, конечно. А потому, что снага мог бы воспринять детенышей своей расы как собственных, привязаться к ним. Этот примитивный народ совсем недавно еще воспитывал потомство всей общиной, у них в подкорке сидит, что чужих детенышей не бывает. Это могло помешать селекции.

— Какая похвальная предосторожность… Однако в вашем случае, я смотрю, это не сработало, Кей… У вас ведь нет собственной семьи? Не отрицайте, вы по-своему привязаны к этому экземпляру.

— Естественно. Сто Тринадцатая — лучшее из моих творений. Можно сказать, мой опус магнум.

— Опус магнум, говорите? А я-то полагал, эльфы не употребляют язык проклятого Арагона…

— Латынь — прекрасный древний язык. Ни один инструмент не повинен в преступлениях тех, кто его использует. Кстати, могу я наконец узнать, какая миссия ждет моих учеников?

— О, не волнуйтесь, почтенный Каэльфиарон. Ваши творения послужат весьма масштабным целям. Нас скоро ждут интересные времена. Тратить такие дорогостоящие изделия на банальное воровство и заказные убийства никто не собирается. Я же только научную часть пропускал в ваших отчетах, слишком уж зубодробительно… вам пора отвыкать от университетских замашек и объяснять так, чтобы понимали заказчики. А вот показатели внимательно изучил — они впечатляют. Однако в образовании ваших учеников есть пробел.

— Какой же?

— Как и все приютские дети, они не знают реалий повседневной жизни. Допустим, вот эта ваша опус магнум справилась с уруком, но справится ли она со стиральной машиной? Сможет ли купить в супермаркете продукты на неделю? Найдет ли общие темы для беседы с разумными, которые выросли с ней не в одном вольере? Убийства и акробатические трюки — это очень мило, конечно, однако жизнь состоит не только из них. А наши агенты должны уметь внедриться в любую среду.

— Вы предлагаете поместить их на время в лояльные нам семьи?

Отсюда запах тренера не чувствовался, но в голосе его сквозило едва сдерживаемое волнение.

— К чему? Это было бы полумерой, теплицей своего рода. Полагаю, их надо отпустить на вольные хлеба. Разрешите им взять по одной вещи из арсенала и развезите как можно дальше друг от друга — и пускай год-другой крутятся как хотят. Понимаю, вам грустно будет расставаться с питомцами, они — итог упорной многолетней работы. Но не следует быть эгоистом, Кей. Живая жизнь — лучший учитель. Вы же сами говорили, что не держите их за рабов; так вот пускай же они хлебнут свободы.

Просыпаюсь и тупо пырюсь в переплетение рассветных теней на потолке. Стоит ли пытаться убедить себя, что это был просто сон? Мое тело ведь помнит все эти трюки, и да, тень для меня — что-то вроде эфемерной, но все же материи.

Стараясь не наступить на спящую Токс, тащусь в душ. Хочется смыть с себя Сто Тринадцатую, ее холодное, насмешливое отношение к жизни. Прохладная вода едва сочится из лейки, но чтобы прийти в себя — самое то. Мыло с запахом хвои в пластиковой мыльнице, на полу — мокрый резиновый коврик, на полочке — зубная паста в ярком тюбике… Все здесь такое — вроде нормальное, почти привычное, как у нас, а потом как вылезет что-то эдакое — хоть стой, хоть падай.

Высоко на левом бедре — синеватое пятно. Тру его мочалкой, но оно не сходит. Кровоподтек? Склоняюсь — теперь это нетрудно — и всматриваюсь.

Это татуировка — старая, расплывшаяся, но вполне читаемая. «113/Ten»'.

— А вот Солечка — хорошая девочка! — торжественно заявляет мадам Кляушвиц, глядя, впрочем, не на меня, а на сына. — Посмотри, Ленни, как она замечательно кушает! Не то что некоторые. Опять жевал свои чипсы?

Ленни, тоскливо ковыряя ложкой в тарелке с айнтопфом, бросает на меня уничтожающий взгляд. Отчаянно мотаю головой: мол, не сдавала я тебя! Ты бы сам хоть иногда крошки из бороды вытряхивал, конспиратор хренов…

Со вздохом принимаюсь доедать свой айнтопф. Нет, правда очень вкусно, но проблема в том, что до него уже были фаршированный палтус и салат из спаржи, а впереди еще чай с расстегаями. Не знаю, как все это уместится в одну небольшую снага… возможно, придется каким-то образом нарушить законы физики. Не то чтобы я в самом деле хотела становиться для добряка Ленни условной дочерью маминой подруги, которую собственная мама постоянно ставит ему в пример. Но дело в том, что мадам Кляушвиц оказалась лучшим из доступных мне источников информации о месте, куда меня занесло. А чтобы завоевать ее расположение, приходилось быть хорошей девочкой, то есть замечательно кушать. Уже второй день подряд.

Поначалу я опасалась, что Токс, раз уж взялась за мое духовное развитие, продолжит читать мне проповеди об очищении кармы, заставит обнимать деревья и медитировать на звездное небо; но высокая госпожа вообще особо не обращала на меня внимания, полностью погрузившись в работу. Собственно мастерскую с множеством станков, инструментов и разноцветных колбочек оккупировала в основном Токс. Насколько я поняла, она занималась какими-то сложным не то ювелирным, не то алхимическим промыслом. Не совсем то, чего ожидаешь от очаровательной сисястой эльфийки… хотя алкоголизм тоже вроде как не к лицу дамочке с именем, которое в три дня не выучишь. А поди ж ты — до невменоза Токс больше не напивается, но разит спиртным от нее постоянно, ближе к вечеру конкретно так.

Ленни тоже погрузился в свой компьютерный угол, повернувшись к жестокому миру курчавым затылком и метая в него время от времени пустые пакеты из-под чипсов. Единственное, что могло его выдернуть из кресла — суровые окрики мамы, которая каждый раз точно знала, хочет сыночка-корзиночка есть, замерз он или ему нужно прямо сейчас ложиться спать. В мастерскую мадам Кляушвиц никогда не поднималась: покойный отец Ленни умудрился каким-то образом убедить ее, что это — дурная примета, и так отвоевал себе немного личного пространства. Однако спать здесь Ленни не разрешалось, на ночь он уходил в дом.

Первым делом я перерыла доставшуюся мне в наследство сумку. С оружием Соль я познакомиться успела, а прочие вещи сообщили немного: довольно простая одежда из недорогого магазина и базовый гигиенический набор. В нем лежала початая пачка тампонов — значит, повторно переживать половое созревание со всеми его прыщами и истериками на ровном месте не придется. Честно говоря, при осмотре тела в этом возникали сомнения — фигурой Соль смахивала скорее на подростка, чем на взрослую женщину. Я заметила, что одежда и белье в сумке новые, с этикетками и в магазинной упаковке. Видимо, Сто Тринадцатая то ли не считала нужным, то ли не умела стирать, а попросту выбрасывала ношеную одежду и покупала либо воровала новую.

Главное — не нашлось ни документов, ни банковских карт, ни хотя бы самого простого мобильника. Деньги, впрочем, были — в виде пары сотен мелких монет из желтого металла в холщовом мешочке. Наверное, Сто Тринадцатой проще было добывать их по мере надобности, чем особо затяжеляться.

Самой полезной вещью в багаже оказалась черная вязаная шапочка, подшитая изнутри кожей. Ее можно было носить как оставляя уши торчать наружу, так и прикрывая раковины. В последнем случае звуковой фон сглаживался. Это, конечно, снижало безопасность, но буквально спасало от того, чтобы слышать постоянно все, что делают у себя в спальнях или в ванных жители окрестных домов. Шапочка мне так понравилась, что я стала носить ее постоянно, натягивая на уши всякий раз, когда чувствовала себя в безопасности. Так же кстати оказались кожаные перчатки без пальцев — они не стесняли движений и при том защищали суставы, а то после той драки под окном пальцы побаливали от ребер кастета. Натягивание перчаток занимало время, потому я старалась всегда носить их вне дома.

Погуляла немного по городу, благо хулиганов мне теперь опасаться не приходилось. Если нападут — сами виноваты, пусть спасаются как знают, рядом же не будет Токс с ее «сильные не убивают». А я — девушка нервная и не чувствую себя пока сильной.

Типовые хрущобы, только здесь в четыре этажа, чередовались с частными домами за деревянными заборами. В одном из таких мы и жили — участок Кляушвицов располагался на углу, потому мастерская и сам дом выходили окнами на разные улицы. Между ними помещался небольшой крытый дворик, такое здесь называли «сибирским двором» — зимой его крыша спасала от необходимости ежедневно разгребать снег. Тротуары, светофоры, облупившиеся скамейки, магазинчики, учреждения, прилавки с фруктами… С некоторых точек внезапно открывался вид на море и порт. О том, что я в другом мире, напоминала внешность некоторых прохожих, а еще вывески — отчего-то русские слова здесь писали латиницей, как в интернете древности, когда еще не на каждом компе были установлены русификаторы.

Зашла в супермаркет, прошлась между полками — естественно, ни одного знакомого бренда, но ассортимент плюс-минус привычный. Судя по ценам, моих денег хватит от силы на неделю самостоятельной жизни; это даже к лучшему — некогда распускать сопли, надо как-то устраиваться. Купила для Ленни чипсы, а себе — новую зубную щетку. Пользоваться той щеткой, что нашлась в сумке, иррационально казалось мне негигиеничным — хотя ею чистили те же зубы, но все-таки делал это другой человек… нет — другая снага. Надо привыкать.

Соблазнительно потрясая пакетами с чипсами, упросила Ленни подключить для меня один из его запасных пузатых мониторов к любой машине с выходом в интернет. Дефолотовая поисковая система там называлась янгел… дурацкое какое название, не то что яндекс или гугл. Кое-какую полезную информацию она выдала, но, с другой стороны, еще по своему миру я хорошо знала, что не все, написанное в интернете — правда. Ну и на вопросы вроде «где я и что это за дурдом вокруг» поисковики отвечают так себе.

Поэтому самым ценным источником живой и актуальной информации об окружающем оказалась мадам Кляушвиц, которая счастлива была заполучить в моем лице одновременно и едока, и слушателя.

Находились мы на острове Сахалин, в портовом городе Поронайск; море, которое я видела по время прогулки — залив Терпения. Россия здесь оказалась Империей, однако нельзя сказать, что все поголовно хрустели французской булкой. Если все эти балы, красавицы, лакеи и прочие юнкера где-то и существовали, то явно не в пролетарских портовых кварталах. А главное, в высшем обществе никто не рад не то что снага, но даже и кхазадам — так тут называют себя гномы. По закону в Российской Империи у всех разумных права вроде как равные, но на практике, как водится, есть нюансы. Орки — и мощные уруки, и мелкие снага — по факту оказались кем-то вроде низшего класса, им редко удавалось добиться хоть какого-то успеха в жизни. Значит, на идеях бурного романа с властным аристократом или возрождения древнего рода ставим жирный крест. Надо, наверно, устроиться в цирк. Гимнасткой, а по совместительству — грустным клоуном. Буду выступать с номером «попаданчество: ожидание и реальность».

Жили здесь в среднем по больнице несколько беднее, чем в моем мире, хотя совсем уж не голодали. Например, все дети были обязаны посещать школу, но по факту многие на это забивали безо всяких последствий. Существовали приюты для сирот и беспризорников — правда, они считались рассадником криминала. Централизованные водопровод и электричество в принципе имелись, но не так чтобы стабильно работали — всякое крепкое хозяйство держало колодец и генератор.

Магия здесь была реальностью, но ее мощные проявления оставались уделом избранных — в основном аристократов, хотя изредка и простолюдинам везло. Шик-блеск, очередная сраная элита… Обыватели вроде семейства Кляушвиц ограничивались покупкой снадобий у знахарок, что по существу могло быть примерно тем же, что наша гомеопатия.

Я старалась не раскрывать всех глубин своей неосведомленности, но добрая мадам Кляушвиц многое мне прощала, как материканке — то есть понаехавшей с материка. Ну, что поделать, дикие мы, материкане — элементарных вещей не понимаем. Про местные дела я расспрашивала смело, но некоторые вещи мадам Кляушвиц озвучивала таким тоном, что делалось ясно: этого невозможно не знать. Что такое, например, «Хтонь», «прорывы», «аномалии»? Я сделала себе мысленную пометочку загуглить… то есть, конечно же, янгельнуть.

Платой за все эти бесценные сведения была необходимость непрерывно, в немыслимых количествах поглощать еду. Поэтому сейчас я сижу за накрытым столом в гостиной мадам Кляушвиц, вяло ковыряю ложкой айнтопф и с тоской смотрю на покрытое накрахмаленным полотенцем блюдо с расстегаями. На Ленни надежды мало, а пока расстегаи не уничтожены, из этой гостиной нас не выпустят.

Даже через натянутую на уши шапочку слышу легкие шаги со стороны двора. Входит Токс, небрежно бросает на стол пластиковый пакет. Походка у нее пока еще относительно твердая, но все-таки аромат спиртного чувствуется. Похоже, не только алхимические ингредиенты в ее многочисленных колбочках…

Ленни разворачивает пакет. На стол высыпаются удивительной красоты крохотные статуэтки: стройный маяк на отвесной скале, изящный олень рядом с ветвистым деревом, рыба с печальными глазами в хрустальном шаре.

— Этого довольно? — безразлично спрашивает Токс.

— Ну Токс, ну я же тебе говорил, не нужны уникальные артефакты, — ноет Ленни. — Это сувенирная лавка в бойком месте, туда материкане заходят сотнями… Выгоднее было бы продать побольше, пусть даже более простых и одинаковых поделок. Например, маяк Анива хорошо идет. Вот его бы наштамповать хоть штучек десять — ты бы больше выручила.

— Высоко ценю твою помощь, уважаемый Леннард, однако, к моему глубокому сожалению, я не способна воспроизводить однажды созданное. Сколько бы ни удалось выручить за эти пустяки, я буду благодарна тебе.

Токс говорит по-русски почти без акцента, разве что недостаточно смягчает некоторые согласные, но излишняя правильность построения фраз нет-нет и выдает в ней иностранку. Или эта нарочитая вежливость маскирует нежелание общаться? Иногда мне кажется, в нее встроен морозильник.

— Ага, ладно, — вздыхает Ленни. — Завтра тогда в детскую больницу, как обычно?

— Да. Я беседовала с госпожой главным врачом, и мы составили список необходимого.

Мадам Кляушвиц вмешивается с несвойственной ей робостью:

— Может быть, откушаешь с нами? Спаржи? Рыбы? Расстегаев?

— Благодарю вас, вы очень добры, мадам Кляушвиц. Однако я не голодна.

Токс удаляется почти твердой походкой. Ну кто бы сомневался, помощи в борьбе с едой от прекрасной эльфийки ноль. Можно подумать, эльфы питаются солнечным светом. А вовсе не в том дело, что закуска градус крадет.

Мадам Кляушвиц отправляется заварить чай. Ленни вертит в руках статуэтки, потом устало потирает глаза рукой:

— А ведь лучшие музеи мира за эти штучки передрались бы. А нам придется продавать их за бесценок, ага.

— Почему?

— Ну откуда тут спрос на искусство, Соль? У нас торговый порт, богатых туристов нет. Моряки и экспедиторы заскакивают по-быстрому за подарками для жен и детей, но запросы у них, сама понимаешь, незамысловатые, как-то так. Да ведь и все равно никто не поверит, что в занюханной сувенирной лавке продаются подлинные эльфийские артефакты. Вот так вот мы косим газон вертолетом.

— В смысле — забиваем гвозди микроскопом?

— Классное выражение, не слышал! Ага.

— А почему не продавать эти штуки где-то еще?

— А где? Ты видела в наших пердях галерею Уффици или Пушкинский музей? Правильно, не видела — их тут нету. Кочка не особо-то продвинута в плане искусства, знаешь ли; живем в лесу, молимся колесу. А на материк можно продать что-то только по безналу. Счета Токс заморожены до исполнения приговора. Я попробовал разместить одну финтифлюшку на интернет-аукционе из-под своего аккаунта — так его заблокировали за считанные минуты. И мне пришло письмо на вообще не связанную с этим аккаунтом почту с очень вежливой просьбой никогда так больше не делать. И как Авалон только держит все под контролем? Токс могла бы получать заказы у местных аристократов, но она слишком горда, чтобы обратиться к ним. А они ее побаиваются.

Мадам Кляушвиц гремит посудой на кухне. Я собираюсь с духом, чтобы задать вопрос. Вроде как не мое дело… но очень уж не вяжутся высокая госпожа Инис Мона и дом Кляушвицов с его белыми кружевными занавесками и геранью на окнах. И уж тем более с пропахшей сваркой и машинным маслом мастерской.

— Ленни, а ты вообще Токс… ну, давно знаешь?

— Дай соображу… Третью неделю, ага. Я тогда решил отцовскую мастерскую в аренду сдать, объявление повесил… Сам-то я позор народа кхазадов, руки вообще не из того места растут — вот мастерская и простаивала. Прикинь, Токс вот так просто взяла и заявилась — у меня челюсть до пола отвисла. Теперь-то попривык, а в первый раз так в башке засвистело, что я тупо ходил за ней и кивал. Ну, осмотрела она мастерскую и сказала, что ей подходит для работы, ага. Что она там еще и жить собралась, я вообще не ожидал, но сразу как-то зассал возразить, а теперь… да что уж теперь.

— А, то есть Токс — твой арендатор?

— Ага, вообще-то мы договаривались об арендной плате, — Ленни чешет затылок. — То есть, по крайней мере, я договаривался.

— Она хоть раз заплатила?

— Я пытался напомнить… Она сразу переходит в этот свой режим повышенной духовности. Да и деньги все уходят на благотворительность, чтоб накормить эти Морготовы алгоритмы добра. Как-то так… видишь, в этом плане я тоже позор народа кхзадов. Хорошо хоть с моей мамой от голода не помрешь… даже при всем желании. А вот и она! Мам, я сбегаю в лавку, занесу артефакты, а расстегаи потом поем.

Мадам Кляушвиц, выставляя на стол массивные кружки, решительно пресекла эту жалкую попытку дезертирства с фронта поглощения еды:

— Сидеть! Лавка уже закрыта. Утром сбегаешь. Вот, я бульончик к расстегаям подогрела…

Снова послышались шаги — в этот раз не со двора, а со стороны крыльца. Здесь соседи заходят друг к другу запросто, не заморачиваясь ни на телефонные, ни на дверные звонки. Может, нечаянный гость окажется голоден и спасет нас с Ленни от расстегаев?

— Хозяева, задараваствуйте! — на пороге гостиной возникает пожилой китаец, прижимая к груди два объемных пластиковых контейнера. — Как задоровье нашей дорогой Соль?

Кто это вдруг озаботился благополучием приблудной снага? Знакомый голос… А, это владелец лапшичной, в которой я чуть не отбросила коньки давеча. Мастер Чжан.

— Вот я угощение принес, — китаец нахально отодвигает блюдо с расстегаями, водружает на стол свои контейнеры и принимается доставать из них разномастные свертки. — Жаджянмянь, роуцзямо, вонтоны, острый салат с курицей… Все приготовлено на особом столе, где арахиса отородясь не бывало. Я вообще весь арахис собрал и в приют отнес, больше ни орешка этого проклятого на моей кухне не будет… Госапажа Соль, не откажите, отведайте угощение в знак того, что не держите зла. Мастер Чжан не имел намерения вам навредить.

Мы с Ленни, парализованные ужасом, беспомощно наблюдаем, как еда на столе неумолимо прибывает. Мадам Кляушвиц грозно скрещивает руки на могучей груди — не намеревается отдавать своих едоков без боя. Но китаец, видимо, плохо считывает выражения кхазадских лиц, потому что продолжает тараторить:

— Откушайте в знак примирения и ото всей души прошу, приходите ко мне ужинать всю неделю. Самая лучешая еда за счет заведения! И сыколько угодно рисовой водки для госпожи Токес. Пускай все видят, что госпожа Соль зыдарова. А то слухи по городу пошли, проклятые домбайцы клиентуру переманивают! Я же не о себе, я о посетителях забочусь! Домбайцы в свои пигоди фарш из дохлых собак кладут!

Домбайцами здесь почему-то называют выходцев из Кореи. Уважением они не пользуются. Своего рода снага среди людей.

Побагровевшая мадам Кляушвиц набирает полную грудь воздуха, однако едва не вспыхнувший межрасовый конфликт предотвращают новые шаги от крыльца — такие тяжелые, что все слышат их почти одновременно со мной. Дверь снова распахивается, и в нее боком протискивается здоровенный гном. Кончик его бороды удобно покоится на массивном пузе. Носит он темно-серый китель с нашивкой «милиция». Ничего себе, оперативно они тут реагируют — драка-то даже еще не началась!

— Приветствую, любезная Катрина! Прекрасно выглядишь, как всегда. Здорово, Ленни. Здравствуйте, мастер Чжан. Неужели я как раз к ужину? Слава Илюватару, а то оголодал как собака! С самого утра, значицца, не жрамши!

— Привет, дядя Борхес! — радостно пищит Ленни. — Пиво будешь? Ща притащу, как раз твое любимое айнское в холодосе стоит!

Милиционер с именем аргентинского авангардиста заполняет собой все пространство немаленькой гостиной. Четверть часа все с умилением наблюдают, как он хорошо кушает и расстегаи, и лапшу, и цветные азиатские пельмешки, и айнтопф. Это роскошное зрелище вдохновляет меня настолько, что я нахожу в себе силы попробовать каждое блюдо, принесенное китайцем, и заверить его, что я нисколечко не держу зла и обязательно приду в его заведение, чтобы спасти клиентуру от треклятых домбайцев с их собачатиной. Расстегай засовываю в карман толстовки, когда мадам Кляушвиц отворачивается. Посчитав свой долг исполненным, скольжу к двери.

— Эй, погоди, — окликает меня дядя Борхес. — Ты, значицца, Соль, материканка? Надо переговорить. Я вообще-то по твою душу пришел.

— Дай угадаю. Документов у тебя нет, — заявляет дядя Борхес.

Закатываю глаза и развожу руками. Как тут еще ответишь?

Мы сидим в кабинете покойного Кляушвица. Разговор, похоже, намечается серьезный и вроде бы даже деловой.

— Слушай сюда внимательно, — веско говорит милиционер Борхес… мне-то он не дядя. — Здесь, на Кочке, уклад такой: что случилось на материке — остается на материке. Испокон веков к нам всякие разумные наезжали. Кто своей волей, кто по обстоятельствам, кто по этапу. Здесь, почитай, все, кроме разве что айну — кто ссыльный или беглец, кто их потомок. Потому вопросов о прошлом я тебе задавать не буду.

Это очень мило с его стороны, а то что бы я ответила? «Ну, вроде мне приснилось что-то такое, но это не точно»?

— Но Ленни показал мне видео.

А Ленни хорош, павлик морозов хренов. Я-то, дура, держала его за своего парня…

— Но ведь я была в своем праве! Это была самооборона… ну, оборона другого. И ничего этим хмырям не сделалось — через какой-то час уже уползли восвояси.

— Это-то да, это ты даже молодец… Опричники совсем берега теряют. Контингент тут у нас… сама понимаешь, на Сахалин, «дрессировать тюленей» отправляют не за выдающиеся успехи на государевой службе и отменную дисциплину. Скоро дойдет до греха, помяни мое слово. За то, что ты опричникам по шее настучала, я бы тебе почетную грамоту выписал от лица поронайской милиции.

У них тут в самом деле опричники, это не шутка… «Иван Грозный убивает своего сына тупыми мемасами с двача», картина маслом по колбасе.

— Твоя проблема в другом, — продолжает дядя Борхес. — Такое дело, Солька: Скоморохи у нас под запретом.

Я, конечно, скоморох тот еще, приходите — обхохочетесь… Но Борхес явно имеет в виду нечто более определенное. А я даже не знаю что. Хотя… знаю, наверно. Цирк из моего сна — он явно был не сам по себе такой причудливый. Тот толстяк — он же не просто так поглазеть на уродцев приезжал, а с инспекцией, с тайными планами… Это все часть чего-то большого.

И я не хочу быть частью этого.

— Потому я и здесь.

— Вообще-то я должен как минимум выслать тебя с Кочки, Соль. Потому что по видео понятно, что слишком уж ты тренированная и опасная для обычной снага. Но ты, выходит, бежала от Скоморохов?

Неопределенно повожу рукой:

— Вроде того.

Вряд ли Сто Тринадцатая бежала; ее история на первый взгляд выглядит слезодавилкой, но ей-то такая жизнь нравилась. Да, обучение шло через боль, но в итоге-то она — опус магнум учителя и звезда арены. И отношения с тренером у нее были… да нормальные, в общем, теплые даже. Похоже, девочку-убивашку просто выкинули в самостоятельную жизнь, с которой она не справилась. Интересно, она в самом деле не знала про аллергию на арахис или просто привыкла есть из тарелки, которую ей приносят? Со снажьим обонянием не учуять арахис в еде — верх глупости или беспечности.

— Что же, с Кочки выдачи нет, — милиционер смотрит на меня своими бычьими, навыкате, глазами. — А потом, ты ловкая девочка, а нам как раз нужны ловкие. Есть одно дело. Ты чужая, тебя никто не знает. И это как раз дело для чужака, причем очень ловкого.

В пасть дракону залезть, что ли? Шик-блеск.

— Давай так. Поможешь мне с этим делом — справлю тебе документы. У нас, конечно, и без документов половина Кочки живет, врать не буду. Но на приличное место ты без бумажки не устроишься. А ты девочка образованная для снага-хай. На нелегальной работе корячиться да по трущобам ютиться — оно тебе надо?

Вряд ли оно мне надо, но это же смотря какой ценой…

— А что за дело-то?

— Дело как раз для ловкой девочки. Надо проследить за одним разумным и отчет составить о том, как он проводит досуг. Ничего криминального, наоборот… помощь органам правопорядка.

В отличие от многих сограждан, я ничего против органов правопорядка никогда не имела, хотя в моем мире они назывались полицией, а не милицией. Однажды на даче у меня украли велосипед, и молодой участковый разыскал его в сарае местного алкаша.

Правда, Тимур много жаловался на ментов, которые подставили его и пытались пришить статью за тяжкие телесные повреждения… клялся, что никогда бы не поднял руку на женщину. И я верила, дура. Что он врет, поняла слишком поздно. Так что ничего зашкварного не вижу в том, чтобы помочь милиции. Тем более с документами будет и правда проще устроиться.

— Расскажите подробности.

Борхес Кляушвиц на несколько секунд отворачивается к окну, что-то окончательно взвешивая, потом решается:

— Пять лет назад прошел указ, что в милицию теперь надо принимать представителей разных рас. Ну эта, авалонская мода, как это там… диверсии, вроде.

— Diversity.

— Да-да, точно. Потребовали от нас этих диверситей — вынь да положь. Ну, кхазады у нас издавна служили, айну тоже есть — их молодежь не хочет сидеть в холмах по заветам предков, ищет себя, значицца, в большом мире. Но это вся наша диверсия. Эльфов на Кочке не водится, да и не заманишь их на наше жалованье; уруков тоже раз-два и обчелся. Значицца, снага надо было на службу принять. Много мы тогда центр материли: снага-то самый криминальный элемент и есть, его в милицию — это как козла в огород… Но в итоге нашли паренька из ваших, грамотного и сметливого; погоняло у него — Хомо, по именам-то никто снага не кличет. По первости намучились мы с Хомо — уши от его матерщины вяли, и устав он все никак не мог освоить. Да и свои же на него волком смотрели за то, что ментам продался. Боялся я, что до греха дойдет… Потому так устроил, что Хомо того обвиняемого снага из досудебки вытащил, с этим до уголовки не довел — в общем, скоро свои в нем больше защитника видели, чем врага-предателя. Со временем и Хомо пообтесался, и все попривыкли. Теперь у нас уже пятеро снага служат, и порядка в их кварталах побольше стало, а то раньше туда даже днем зайти страшно было. Все бы ничего, вот только недавно… ну, в общем, денежки не по чину завелись у нашего Хомо. Я лейтенантское жалованье хорошо знаю — на него не выйдет все отделение угощать трижды в неделю. Родственники богатые у Хомо не помирали, никаких официальных доходов не появилось — да и откуда бы… Надо проследить за ним и вызнать, что там да как. Подозреваю, паренек связался с контрабандистами…

Напрягаю все свои детективные знания, полученные из криминальных сериалов:

— А вы не пробовали просто спросить его самого?

— Как не пробовать… Юлит, темнит, отшучивается. Я, конечно, могу внутреннее расследование запустить, но это… понимаешь, плохо для атмосферы в коллективе. И своего агента не приставишь — Хомо их знает как облупленных, всех двоих с половиной. Нужен новый кто-то не примелькавшийся, и снага как раз — человек или кхазад в тех кварталах с толпой не смешаются. Ничего сложного — дам тебе смартфон из конфиската, будешь за Хомо после службы хвостом ходить и снимать, с кем он встречается. Особенно если будут обсуждать такое, как «тяга», «репка», «мумиё»… эту дрянь сейчас через Поронайск вывозят в Японию. Следить будешь неделю, семь дней то бишь — или пока не выяснишь, откуда дровишки. А я тебе документы оформлю.

— И пятьсот денег сверху.

Деньги тут так и назывались — деньги. Одна деньга, две деньги…

— Ишь, резвая какая! Откуда у нас в милиции такие фонды? Ладно, двести выделю, проведу как работу с агентурой… И смартфон себе оставишь, он старенький, но сколько-то попашет. Справишься — посмотрим, какая еще работа найдется, у нас дел невпроворот, и не все решается… официальным путем. А с казенных харчей-то не разжиреешь.

Сам Борхес, едва помещающийся в массивном кресле своего покойного брата, выглядел живым опровержением последней реплики. Впрочем, если он часто заходит к невестке на пирожки, это и не удивительно.

— Я надеюсь, там все же причина какая-то невинная… — на лбу Борхеса пролегла трагическая морщина. — Хороший он парень, Хомо… Может, подрабатывает где, но сказать стесняется… Или женщину завел, состоятельную вдовушку какую-нибудь, а то и вовсе замужнюю. Хотя… не хочу никого обидеть, но богатая женщина и снага — это… маловероятно.

Борхес выразительно закатывает глаза. Усмехаюсь краешком рта. Ну конечно, все знают: снага настолько отвратительны, что даже снага другого пола их не хотят. То-то Сто Тринадцатая столько рук вывихнула, да и мне уже не раз свистели вслед на улицах — и не только снага. Я ухмылялась и показывала средний палец — жест оказался не только международным, но и межимировым. Хотя работал, наверно, не только и не столько жест; просто когда сама знаешь, что можешь кому угодно навалять — другие это тоже каким-то образом чувствуют.

— В общем, выведай, что там и как. Даже если дело труба, продался наш Хомо с потрохами — мне нужно знать.

Борхес достает из кармана кителя смартфон с трещинами поперек экрана и протягивает мне:

— Подключен до конца месяца. Там уже стоит Эхосфера, скину тебе сегодня на этот аккаунт все: адрес отделения, фотографию нашего красавца, график работы и прочее. Завтра после смены жди его у выхода. Отчет мне через три дня.

Прикрывшись тенью, жду возле отделения милиции. Нервничаю дико: первая работа в новом мире… да что уж там, вообще первая работа. В прошлой жизни я считала, что сделать мужчину счастливым — это главное в жизни женщины, но что-то пошло не так… Ладно, об этом не теперь. Теперь не облажаться бы со своими новыми способностями…

Тренировка заняла весь вечер, все утро и весь день. В первый раз я прикрылась тенью машинально и побаивалась, что не смогу повторить этого осознанно. Но оказалось, что это довольно просто — навык вроде езды на велосипеде или плавания; когда умеешь, непонятно, как вообще можно не уметь. Тени различались — при ярком свете они были хилые и ненадежные, в темноте — липкие и неподатливые. Лучше всего подходил естественный сумеречный свет или искусственный — из нескольких неярких источников.

Тени более или менее скрывали меня от глаз всех, на ком я проверяла, кроме, собственно, Токс: пока я тренировалась в мастерской, она раздраженно следила за мной глазами, а потом с зашкаливающей учтивостью попросила ставить свои опыты «с тьмой» — она так и выразилась — где-нибудь еще. Я пожала плечами и ушла на улицу.

Выяснилось, что 15 минут в тени я провожу без проблем, а после резко и быстро устаю. Однажды выдержала 25 минут, после чего кровь пошла носом, и я решила на этом пока остановиться.

Еще тень оказалась чем-то вроде легкого текучего пластилина, из нее можно было лепить фигурки — практически нематериальные, просто тени другой формы. Возможно, затратив усилия, получится придать им некоторую плотность, но пока я решила сосредоточиться на задачах, связанных с поручением Борхеса.

Еще одна проблема с этой слежкой в том, что для меня все снага до сих пор несколько на одно лицо… на одну морду. Хорошо,что из отделения в конце смены выходит всего три снага, среди них я опознаю Хомо без проблем. Но вот что будет дальше, когда он войдет в снажьи кварталы?

Пятеро только что сменившихся милиционеров останавливаются покурить возле крыльца. Хомо среди них, он носит джинсы и кожаную куртку. Молодой, но уже пышнобородый кхазад рассказывает анекдот:

— Сидят два айну, ловят рыбу. Один другому: «Хочешь расскажу, что про Государыню Императрицу и Радзивилла в Эхосфер-каналах пишут?» Тот отвечает: «Не надо, а то еще сошлют куда-нибудь…»

Милиционеры жизнерадостно ржут. Пожав руки коллегам, Хомо надевает наушники и направляется к центру — в противоположную от своего дома сторону. Город я знаю плохо, но Ленни поставил мне на смартфон карту с gps. Народу здесь немного, потому держусь шагах в двадцати за объектом; тот, впрочем, погружен в музыку и свои мысли, потому по сторонам не оглядывается.

Хомо выходит на центральный проспект — у нас он был бы улицей Ленина, а здесь — Ивана Грозного. Идем мимо учреждений, банков и дорогих магазинов. Хомо заходит в огромный сверкающий супермаркет. Через стеклянную витрину видно, что внутри практически нет покупателей. Жду снаружи, в тени газетного ларька — сейчас просто в тени, без слияния с ней — берегу силы. Тем более вечер пасмурный, тени размытые, неконтрастные — с такими работать тяжелее.

Хомо выходит с двумя пакетами, в одном — круглые фрукты, в другом — какие-то свертки; пахнет от них так, что мне вдруг хочется есть, словно и не обедала недавно у мадам Кляушвиц. Похоже, работа с тенями неслабо расходует энергию. А летёха наш или месяц копил деньги на этот вечер, или действительно живет не по средствам.

Хомо заскакивает в автобус — едва успеваю за ним. Поворачиваюсь почти спиной и усиленно пырюсь в смартфон, держа объект в поле зрения. В наушниках Хомо — какой-то пафосный славянский рок. Автобус тащится через чистенький, сияющий витринами центр сперва в район панельных четырехэтажек, а после и вовсе в частный сектор. Темнеет.

Хомо выходит на остановке у вещевого рынка, и я на миг теряю его из виду в толчее. Кругом с десяток парней в таких же кожаных куртках… Какая-то старуха-снага наезжает на меня сумкой на колесах:

— Чего встала, ска! Совсем молодежь тупая, ять…

Так, кажется, я потеряла объект! Какая из моих новых способностей поможет? Слух? Кругом топочут и балаболят десятки разумных, все сливается в единый гул. Тени? Бесполезны… Обоняние? Сквозь запахи пота, жарящегося в ларьке мяса, дешевой отдушки от рыночных шмоток и дорожной пыли различаю слабый, но уникальный аромат фруктов из дорогого магазина. Персики, вот что это. Беру направление и бегу за объектом в переулок.

Асфальта здесь нет, глубокие колеи заполнены грязной водой. На обочинах пасутся козы. Собаки заходятся лаем. Самое то место для встреч с криминальными личностями и обмена секретной информацией! Вдруг мне удастся выполнить миссию одним днем?

Хомо входит в калитку — заворачиваюсь в тень и проскальзываю за ним. Навстречу выбегает десяток визжащих ребятишек-снага. Они вопят наперебой:

— Чего ты нам принес, нах?

Хомо раздает персики в протянутые зеленоватые ладошки. На крыльцо выходят женщина и девушка. Девушка повисает у Хомо на шее, женщина забирает пакет.

Битый час сижу под окном и слушаю почти семейные разговоры. Обсуждают скорую свадьбу, перспективу получения двухкомнатной служебной квартиры, цены на рынке и в сетевых магазинах, здоровье и моральный облик многочисленных родственников. К моему разочарованию, самое криминальное из всего, что упоминается — школьная драка, в которой братик невесты откусил однокласснику ухо. И не похоже, что эта семья стала источником обогащения лейтенанта — судя по обстановке и разговорам, они сами едва сводят концы с концами.

Пока Хомо моется из ведра на заднем дворе, женщины убирают со стола. Старшая говорит:

— Ты Хомо-то своего держись, нах, парень далеко пойдет, не то что шпана из гаражей, врот… Главное — очередь на двушку не упустите.

— Мама, ну какая двушка, врот! — возмущается девушка взволнованным голосом. — Я люблю его, ять! Больше жизни люблю, нах!

Вздыхаю. Дик и темен, похоже, народ мой… нах.

Наконец жених и невеста где-то уединяются, и беседа их быстро теряет связность. Вряд ли между ахами, охами и пыхтением они станут обсуждать методы транспортировки контрабанды или коррупционные схемы… Так, хватит с меня шпионских игр на сегодня… Вроде еще успеваю на последний автобус.

Утром все занимаются своими делами, не особо обращая на меня внимание, словно я стала частью повседневной обстановки. Я тоже вроде привыкла уже и к курчавому затылку Ленни, и к хмурой сосредоточенной Токс, и к бесконечным пирожкам мадам Кляушвиц. Но то, что меня отсюда не гонят, не означает, что я действительно могу продолжать нахлебничать. Потому сегодняшний интернет-серфинг посвящен не познанию мира, а более насущным вопросам.

Результаты поиска не воодушевляют. Самая дешевая комната стоит 300 денег в месяц. Зарплата кого-то вроде продавщицы или администратора гостиницы — 500 — 600 денег, причем у многих вакансий приписка «оформление по закону», «только для легалов» и даже «материканам, домбайцам и снага не беспокоить». Батон хлеба стоит деньгу, пакет молока — 4 деньги, килограмм свинины — 15 денег; а жратвы это тело требует много, не просто же так я стала любимицей мадам Кляушвиц… Даже если моя шпионская миссия завершится успехом и Борхес не кинет с документами, прожить честным трудом будет непросто. Мое филологическое образование здесь никому не было бы нужно, даже если бы относилось к местной версии русского языка. Теперь оно помогло быстро привыкнуть к этой дурацкой латинской письменности, но даже чтобы преподавать в школе, мне надо еще многое освоить. Вообще этот мир несколько отстает от нашего — техника на уровне начала десятых, а из-за разрухи и бедности кое-где вообще вайбы девяностых прошлого века; но у меня нет знаний, способных враз обогатить, да и многие детали отличаются.

Конечно, я могу и проще решить финансовый вопрос: зайти через тень в любой магазин и прикарманить или товары, или дневную выручку. Но ведь спросят убытки с тех самых продавцов, чьи зарплаты я только что мониторила… А воровать у богатеньких, от которых не убудет, намного сложнее — там же наверняка и замки, и сигнализация, и охрана, и камеры. Даже оптимальная тень все-таки не дает полной невидимости.

Ладно, будем решать проблемы шаг за шагом. Снова караулю Хомо у отделения полиции. Сегодня он не заходит в магазин, а сразу садится на другой автобус. Этот маршрут, однако, идет не в сторону его дома, а вдоль побережья — в загородный поселок.

Едем долго. В автобусе так мало народу, что я прячусь то в тени, то просто между сидениями, чтобы Хомо меня не заметил и не запомнил в лицо. Впрочем, вид у него, как и вчера, довольно беспечный, он смотрит в окно и слушает музыку. Выходит на крохотной остановке посреди ничего. Отлично! Пустырь — наверняка место какой-то секретной встречи. Действительно, в городе все у всех на виду, а снага же еще и слышат сквозь стены…

Хомо не спеша поднимается на хребет, идущий вдоль побережья. Отсюда открывается роскошный вид на море. Волны бьются о черные скалы, усаженные жирными белыми птицами. Мне, правда, не до любования красотами природы: растительность скудная, прятаться почти негде. Приходится максимально увеличить дистанцию и полагаться в основном на слух.

Через час Хомо садится за землю, достает из рюкзачка термокружку и бутерброды. Завидую люто — у меня из еды только пачка мятной жвачки в кармане. Через тень добегаю до одной из причудливо изогнутых скал и прячусь за ней.

Хомо встает и начинает что-то говорить в пространство; иногда ветер доносит обрывки фраз вроде «Ну что за злодеи!», «Да-да, мы обязательно поможем!». Он бурно жестикулирует, часто останавливается и начинает сначала. Кажется, отсутствие собеседника или слушателей его вообще не смущает. Пытаюсь высмотреть в его поведении признаки нервозности, которые бывают, когда кого-то ждешь. Но Хомо не хватается за телефон, не оглядывается по сторонам, да и свежим потом не пахнет от него. Паренек выглядит расслабленным и даже каким-то вдохновленным. Я мониторю окрестности, но не слышно ничего, кроме шума прибоя, криков чаек, редкого гудения электромоторов с трассы да бормотания Хомо. Стихи он, что ли, сочиняет на остросоциальную тематику? Поэт Цветик, блин…

Начинает темнеть. Хомо подхватывает рюкзачок и бодрым шагом идет назад, к остановке. Если он тут и пытался с кем-то встретиться, ничего в нем не выдает разочарования. Напротив, выглядит довольным и отдохнувшим. Ска, как говорят снага…

Салон автобуса ярко освещен и совершенно пуст — совсем энергию не экономят, заразы… Мне тут не спрятаться — теней практически нет, и Хомо даже при всем желании не сможет не заметить девушку, которая вошла вместе с ним на остановке посреди ничего. С завистью смотрю вслед уходящему автобусу. Наверняка же это был последний, а до города километров сорок. Ладно, пробегусь, растрясу наеденное у не в меру хлебосольной мадам Кляушвиц…

Километров через восемь явственно понимаю, что Сто Тринадцатая была скорее спринтером, чем марафонцем. Перехожу на шаг. Дома буду к утру в лучшем случае…

Проезжающий электрокар тормозит метрах в пятидесяти передо мной. Сколько скверных историй вот так начиналось… Подбираюсь, нащупываю в кармане кастет. А что, если навыки тела на этот раз не включатся? Кастет уже надет поверх перчатки, словно был на руке всегда… все нормально, навыки включаются, похоже — уже включились. Чувствую легкость, радостную готовность двигаться быстро и точно… Интересно, удастся ли в этот раз никого не убить?

— Эй, ну ты так там и будешь стоять, ска? Или поедешь до города, нах? Десять денег есть?

Выдыхаю. За рулем женщина. Снага средних лет, завитые мелким бесом волосы окрашены в сочный багровый цвет, на неровных ногтях — вырвиглазный красный лак. На переднее сиденье втиснулись аж трое подростков, а сзади… мешанина из рук, ног и головенок. О детских креслах тут, похоже, даже не слышали. И как предполагается — куда я сяду?

— Дети, подвиньтесь, ять, — рявкает мать-героиня. — Своим надо помогать, нах, да и деньги не лишние.

С грехом пополам втискиваюсь в нагромождение верещащих детенышей. Сжимаю кастет в кармане — если мелкие мерзавцы до него доберутся, то устроят милый маленький братский геноцид. А вот жвачку спасти не удается, детки вытаскивают ее, разжевывают, и скоро в ней оказывается вымазано все, включая мои толстовку и волосы.

Вылезаю из машины исщипанная, помятая и обслюнявленная. Десять денег — не такая уж большая плата за урок: выводок детенышей снага будет пострашнее любой Хтони или что у них тут. Да, ведь мы рожаем как кошки — пометами по пять-семь малышей… Запомню намертво: если и решусь с кем-нибудь того-этого, то только после того, как найду стопроцентно работающую контрацепцию.

Сегодня загадочный милиционер Хомо дежурит в ночь, потому вечер у меня свободен. Решаю наконец посетить лапшичную мастера Чжана — осмотреть, так сказать, место, где я пришла в этот мир. И наладить хоть какие-то связи — вакансии в объявлениях не слишком воодушевляют.

Мастер Чжан из кожи вон лезет, чтобы превратить меня в звезду местного разлива: вот она, та самая девочка, которая выжила! Видите, ничего дурного с ней даже и не случилось! Посмотрите, как хорошо кушает! Расскажите соседям и друзьям, особенно тем, кто испугался не пойми чего и ушел травиться к домбайцам!

Улыбаюсь, машу, хорошо кушаю и обзавожусь знакомствами. Сюда ходят местные — рыбаки, докеры, владельцы лавочек… Навык слушать, не сводя с собеседника заинтересованного взгляда и кивая в ключевые моменты, я освоила еще в прошлой жизни, а люди обожают говорить о себе и своих делах… Выяснилось, что к гномам и оркам это относится в той же степени. Через пару часов перспектива трудоустройства уже выглядит не так безнадежно — по знакомству платят побольше, а угол обещают сдать подешевле. Хотя работа тут все равно самая базовая. С одной стороны, глупо киснуть на ней с моими навыками, с другой — все лучше, чем сидеть на чужой шее. Как только решу вопрос с документами, сразу выйду работать хоть продавщицей, хоть уборщицей, хоть рыбу чистить. А там, глядишь, и подвернется что-нибудь по профилю…

Решаю уже, что довольно на сегодня нетворкинга и пора валить, когда в лапшичную заходит Токс. На ней потертые джинсы и клетчатая рубашка гораздо шире и короче, чем ей нужно… похоже, одежда покойного отца Ленни. Волосы собраны в небрежный, с «петухами», хвост. Неужели ей вот прямо настолько плевать, как она выглядит? В помещении словно бы падает температура на пару градусов, и все начинают говорить на полтона ниже. Странное это дело — высокая госпожа, мастер-друид Инис Мона в лапшичной, среди пластиковой мебели и потрескавшегося белого кафеля, украшенного выцветшими плакатами с иероглифами. Но все, похоже, уже привыкли. Разумные ко всему привыкают.

Токс садится за стойку возле покачивающей лапкой Манэки-нэко. Мастер Чжан, не спрашивая, выставляет рюмку и достает бутыль с мутной жидкостью.

Я, вроде, уходить собиралась… Кто эта высокая госпожа и кто я, чтобы учить ее жизни? Да она старше меня в четыре раза. Хочет спиваться — пускай спивается, мне какое дело?

И все-таки. Если бы не Токс, моя новая жизнь, чудесный второй шанс, подаренный судьбой, свелась бы к паре минут тяжкого удушья. Ленни сказал, она делала мне искусственное дыхание «рот в рот», все по правилам проведения сердечно-легочной реанимации. Не погнушалась — а ведь снага здесь держат за кого-то вроде помойных крыс. Даже если друидка спасала меня только ради своего алгоритма добра на браслете — для меня результат тот же. А еще Токс — мой единственный выход на друидов, которые могут видеть сквозь преграды, разделяющие миры. Да, здесь интересно, но разве я смогу жить спокойно и счастливо, если не позвоню родителям?

Решительно подсаживаюсь к Токс и отодвигаю от нее наполненную рюмку. Говорю мастеру Чжану:

— Нам чаю, пожалуйста.

Токс коротко смотрит на меня, но не возражает. Продолжаю:

— Нам нужно поговорить.

Ноль реакции. Переформулирую:

— Мне нужно с тобой поговорить. Пойдем вот за тот столик в углу.

— Пойдем…

Садимся на низкие табуреты. Токс вежливо-равнодушно смотрит куда-то мимо меня в пыльный угол. Эта нечеловеческая отстраненность бесит нечеловечески.

— Послушай, я понимаю, кто ты и кто я. Но это не значит, что мне все равно, что ты с собой делаешь. Может, ты думаешь, что всем плевать? Так вот — есть я, и мне не плевать!

Токс наконец-то снисходит до того, чтобы посмотреть мне в лицо. Лучше бы она рассердилась… но она глядит на меня, как на милого, но глупого и бестактного ребенка. И это сердит уже меня:

— Ты ведь не смогла пройти мимо умирающей снага! Почему ждешь, что я буду просто смотреть, как ты медленно убиваешь себя? Почему отказываешь мне в праве попытаться помочь? Я не знаю, что смогу для тебя сделать. Но, может, ты все-таки расскажешь, что с тобой случилось?

Токс, кажется, понимает меня как-то по-своему:

— Разумеется. Ты имеешь право знать о преступлениях того, с кем делишь комнату. Тем более что никакой тайны тут нет. Приговор был оглашен публично, его печатали в газетах.

Мастер Чжан, стараясь ступать бесшумно, приносит и расставляет на столе глиняный чайный набор — чайник, крохотные чашечки, высокие стаканчики… Надо же, расщедрился чуть ли не на чайную церемонию. Обычно-то тут без затей заваривают кипятком пакетики с изысканным вкусом свежей бумаги. Надо ли говорить, что подается этот напиток богов в пластиковых стаканчиках.

— Расскажи мне, что с тобой произошло.

— Соль, я ведь говорила. Предательство расы и геноцид. За два дня ничего не изменилось. Это уже никогда не изменится.

— Я ведь не спросила, в чем тебя обвинили. Я спросила, что с тобой произошло. Но если тебе на самом деле противно беседовать с ничтожной снага, если для тебя оскорбительно, что я пытаюсь помочь…

По лицу Токс пробегает тень. Она тянется ко мне, накрывает мою ладонь своей. Я машинально подбираюсь и чуть вскидываюсь — тело готово принять бой. Усилием воли заставляю себя расслабиться.

— Прости, Соль, я не имела намерения тебя оскорбить. Не в том я положении, чтобы проявлять гордыню. Если ты правда хочешь знать эту историю, я расскажу.

Токс меняет позу на расслабленную, слегка откидывается назад — не знаю, как ей это удается на крохотной пластиковой табуреточке. Эльфийская магия, не иначе.

— Это случилось четыре месяца назад. Обычная экспедиция в горы Бейн Ниб’хейс… это древняя земля, полная величия и чудес. По традиции в такие экспедиции отправляют молодых друидов, тех, с кем еще не произошла инициация второго порядка. Мы должны были исследовать небольшую аномалию. Я оказалась старшей в отряде. Никто из остальных одиннадцати прежде не покидал Инис Мона. Мой супруг изъявил желание отправиться с нами, но в его годы и при его магической мощи это было бы… отступлением от традиции. Поэтому мы приняли решение расстаться на время.

Надо же, Токс замужем… Хотя что тут удивительного, в восемьдесят лет вроде пора бы уже.

— В предгорьях Бейн Ниб’хейс есть поселения кхазадов. Изначально мы не планировали их посещать. Еще в прошлом веке между нашими народами шла война, и эхо той вражды звучит до сих пор… Однако произошел несчастный случай: один из друидов сломал ногу, и отрядная целительница не смогла его излечить. Погода быстро портилась, и я приняла решение попросить приюта в поселении кхазадов.

Хмурюсь. «Геноцид» — звучит достаточно скверно. Быть может, я полагала, что Токс добра, потому что она очень красива? Есть же исследования, показавшие, что людям с красивыми лицами другие склонны приписывать положительные качества, а преподаватели завышают им оценки.

Что бы там ни произошло, я не успокоюсь, пока не узнаю. С кем я, в конце концов, сплю в одной комнате?

Только сейчас замечаю, что сегодня полоса на браслете эльфийки серая, а не красная — правда, такая короткая, что ее едва можно разглядеть.

— И что, кхазады плохо вас приняли?

— О, напротив. Они были гостеприимны сверх всяких ожиданий. Оказали помощь раненому, разместили нас в своих лучших покоях и устроили в нашу честь славный пир. Мужчины танцевали для нас, старики рассказывали древние легенды, а дети пели и дарили рисунки. Тогда я поняла, что старая вражда осталась в прошлом и встреча с юными друидами с Инис Мона для этих кхазадов — небольшое чудо, о котором они будут вспоминать еще много поколений. Эльдаров в тех местах хватает, но друиды редко покидают Инис Мона. Доброта этого простого народа глубоко тронула мое сердце, и я жалела только об одном: у нас не было с собой ничего, чтобы достойно одарить щедрых хозяев. Тогда я поднесла им в дар украшения, которые были на мне в тот день, и другие друиды последовали моему примеру.

Токс опускает ресницы, их тень ложится на ее губы. Кафельные стены лапшичной, запах подгоревшей сои с кухни, хохот компании за соседним столом — она становится бесконечно далека от этого всего. А потом резко смотрит мне в глаза и говорит:

— А ночью аномалия разверзлась, и Хтонь пошла на прорыв.

Киваю. Я поискала в интернете эту Хтонь, но, признаться, поняла мало — вернее, не смогла сходу отличить реальную информацию от мифов и домыслов. Вроде бы аномалии — зоны, в которых творится всякая чертовщина, и иногда из них прут монстры. Одна такая есть километрах в десяти от Поронайска, но она считается спящей, что бы это ни значило.

Голос Токс становится отстраненным, словно она не о себе говорит, а пересказывает старинную легенду:

— Инис Мона приказал нам эвакуироваться. Прислал вертолет. Это было разумное решение. Нас было двенадцать друидов начальной ступени, и никакого тяжелого вооружения — только личное оружие. А кхазады решили отступать к горам, в древние убежища. Они сказали нам, что успеют. Вот только я ведь готовилась к экспедиции, изучала карты. Поэтому понимала, что шансов у них нет.

За соседним столом кто-то рассказывает анекдот, начинающийся с «позвал царь гоблина, кхазада и эльфа». Токс смотрит в кафельную стену так, словно видит там картины чего-то далекого и величественного.

— Приказа отряду я не отдавала, но это меня не оправдывает. Сказала, пусть каждый сам принимает решение, а я от эвакуации отказываюсь. Разумеется, я знала, что у молодых друидов после этого не было выбора, кроме как последовать за мной. В вертолет мы посадили самых слабых среди кхазадских стариков и детей — тех, кто мог замедлить отступление. Пилот отказывался улетать, и я отдала ему приказ именем Круга Инис Мона, на что не имела никакого права; он был из эльдаров и смутно понимал субординацию друидов, потому это сработало.

Токс замолкает. Уже догадываюсь, но все же спрашиваю:

— А что случилось потом?

— То единственное, что только и могло случиться — после мне повторили это много раз, и таков был главный довод обвинения на суде. Если бы мы были героями древнего сказания или хотя бы приключенческого романа — в нем двенадцать юных друидов сдержали бы наступление волны Морготовых тварей, вышли бы из боя победителями. Но это реальная жизнь, Соль. У троих прямо в бою случилась инициация второго порядка, но не помогло даже это. В какой-то момент я пыталась скомандовать отступление, но было поздно — нескольких из нас уже затянуло в глубину боя, а остальные отказались их покидать. Они были очень молоды, мои друзья… и навсегда теперь останутся молодыми. А я каким-то Морготовым чудом выжила. Клянусь Илюватаром, для этого я не прикладывала никаких усилий. Потому что все, что меня ждало после — проклятия, изгнание из рода, суд и позорный приговор.

— Но Токс, их же было всего одиннадцать… даже если они были несовершеннолетние по вашим меркам и сами не могли принять за себя решение… как это тянет на геноцид?

— Видишь ли, Соль, мы не такие, как вы… У эльдаров рождается мало детей, а у друидов — особенно. Браки планируются на поколения вперед, и даже с учетом этого каждое дитя — благословение Основ. Гибель одиннадцати юных друидов… по существу, двенадцати, я ведь тоже теперь мертва для рода… это катастрофа, равной которой не было уже столетия.

— А эти кхазады из деревни, они выжили?

— Да, кхазады успели отступить.

Потираю виски:

— Ты ведь ничего дурного на самом деле не сделала. Любой нормальный человек… в смысле, любой нормальный — кто бы то ни было вообще — на твоем месте поступил бы так же. Но твой поступок… он как бы попал в зазор между двумя ценностными системами, понимаешь? В одной есть эльдары, есть друиды, и это особенная такая ценность, древние традиции, наследие веков, такое все… а есть всякий мусор типа кхазадов и орков. А в другой всякая жизнь ценна просто потому, что это жизнь. И ты же не виновата, что выросла во второй системе, хотя по рождению принадлежишь к первой.

Токс смотрит на меня и вскидывает бровь:

— Ты мыслишь совсем не как снага-хай. Где же выросла ты, в какой ценностной системе?

Колеблюсь секунду-две. Ну и чего я достигну, если стану свято хранить свои секретики? Токс была более чем откровенна со мной…

— Далеко. По-настоящему далеко отсюда. Поэтому мне и нужна твоя помощь, чтобы связаться с домом.

— Соль, ты что, не поняла меня? Я — изгой, мертвая для рода. Даже если мне удастся выполнить условия искупления, путь на Инис Мона для меня закрыт. Но и будь это не так — я не знаю, способен ли даже Высший круг на то, что тебе нужно…

— Я буду искать пути, а не отговорки. Ты — самая близкая связь с Инис Мона, которая у меня есть. Но нужно сперва разобраться с твоим наказанием. Как работает браслет? Это какая-то эльфийская магия?

Токс опустила ресницы, словно бы сдаваясь под моим напором:

— Это эльфийская технология. Браслет изготовлен древними мастерами, артефакторами и программистами. В него встроена система ликвидации, которая активируется либо при любой попытке снять или повредить браслет, либо когда показатели уйдут глубоко в красное. Даже ампутация ноги не поможет — система сработает на опережение.

— А как эта хрень считает добрые дела?

— По алгоритму. Предполагается, что я должна днями напролет промывать гнойные раны в самой нищей больнице города, чтобы просто выжить. Но на это у меня не хватает силы духа, — Токс трогает пальцами высокий стаканчик, и хотя в нем только чай, мысль понятна. — В какой-то мере можно откупиться деньгами, потраченными на добрые дела — но только если я зарабатываю их сама, своим трудом. Так иногда удается выйти из красного в серое. А чтобы индикатор стал зеленым и началось собственно искупление… для этого нужно усилие, на которое я сейчас не способна.

— Если не способна ты одна, это не значит, что не справишься вместе с тем, кто хочет тебе помочь.

Токс бледно улыбается:

— У тебя доброе сердце, Соль, и я ценю твое участие. Но это мое бремя, моя вина и мое преступление.

— Ой, да ладно тебе, не жадничай! Сама же говорила — не до гордыни теперь. Давай так. Ты больше не будешь пить. Совсем. А я подумаю и поищу, что можно сделать с этим твоим искуплением… Не спорь. Мне это нужнее, чем тебе.

По серому рассвету, отчаянно зевая, тащусь к отделению милиции — отлавливать Хомо после ночного дежурства. Он выходит помятый и точно так же зевающий. Едет наконец-то к себе домой, в район панельных четырехэтажек, населенных в основном снага. Несмотря на тонны вываливающегося из баков мусора, атмосфера там уютная, домашняя почти. Во дворах развешено белье, обочины уставлены немыслимого вида драндулетами — половина деталей примотана синей изолентой. Даже детские площадки есть, хотя качели, горки и прочие лесенки на них ржавые, будто их привезли сюда прямиком из Чернобыля. А вон старички-снага в домино режутся с утра пораньше… Я словно бы вернулась домой, пусть даже и никогда тут не была.

Хомо поднимается в свою однушку на четвертом этаже. Дверь на чердак заперта, но для меня теперь не составляет проблемы подняться на крышу по балконам — укрывшись тенью, чтобы не привлекать ненужного внимания. Залезаю на чердак через окно и устраиваюсь среди теплых труб аккурат над квартирой Хомо. Отсюда все его движения слышны так же, как если бы я находилась с ним в одной комнате.

Хомо живет один. Слушаю, как он скидывает одежду прямо на пол, принимает душ и заваливается — вы только подумайте! — спать. Сама погружаюсь в полудрему, постоянно просыпаясь от резких движений в соседних квартирах. Дом живет своей жизнью. Объект похрапывает. Скучно, и даже в смартфон не залипнешь: старая машинка быстро разряжается, розетки тут нет, а на аккумулятор я пока не заработала. Хорошо хоть воду и бутерброды догадалась прихватить — с третьего раза до жирафа дошло, как на самом деле надо готовиться к игре в шпиона.

Ближе к вечеру Хомо просыпается и начинает в свое удовольствие заниматься тем, что все мы делаем, когда думаем, будто никто за нами не наблюдает: смачно потягивается, читает нотацию подтекающему крану, поет фальшивым голосом, с бодрым матерком жарит себе яичницу. Наконец суета становится более деловитой, теперь ее перемежают реплики вроде «постановляю считать эту майку чистой, врот» и «носок, ска, вернись, я все прощу, скоро амнистия, нах».

Спускаюсь к подъезду. Интересно, куда мы сейчас пойдем? В ларек за пивасом? В детский сад на утренник? На благотворительный вечер в память жертв дружбы народов?

Однако Хомо, одетый в толстовку и джинсы, уверенно направляется в сторону порта. Там-то я до сих пор не была! Наверно, рефлексы из прошлой жизни: девочкам следует избегать злачных мест.

Портовый район еще на дальних подступах оглушает мешаниной одуряющих запахов и звуков. Да, мастер Чжан кривил душой, когда говорил, что только его лапшичная спасает рабочий люд от корейской собачатины — тут есть заведения на любой вкус, с кухней всех стран мира. От трактира с золоченой вывеской «NASTOYASHII BORSCH» до паренька, таскающего поднос с сушеными тараканами. Хотя цены, конечно, туристические… Отовсюду несется музыка, которую пытается перекричать на разных языках множество разумных. Мой острый слух резко становится скорее проблемой, чем преимуществом. Натягиваю на уши шапочку и стараюсь не выпускать юркого Хомо из поля зрения.

Самое сложное — не отвлекаться, потому что есть на что! Навстречу мне прет здоровенный серокожий орк в кислотно-зеленой футболке, дружелюбно ухмыляясь во всю клыкастую пасть. И такого Сто Тринадцатая завалила на арене? Мне и смотреть-то на него страшно… А эти зелененькие — гоблины, они еще мельче и менее антропоморфны, чем мои снага. Девица с кошачьими ушками игриво помахивает хвостом… черт, это, похоже, не костюм! Из окна второго этажа выглядывает размалеванная тетка с практически голой грудью — ух ты, здесь что, бордели вот так в открытую работают?

Ну хоть сюда-то я не зря притащилась? Самое место для встречи с контрабандистами и прочими злоумышленниками!

Хомо уверенно ныряет в какую-то подворотню. Переливающуюся неоном надпись прочитать не успеваю — слишком боюсь потерять объект из вида. Охранник у красной двери с Хомо здоровается за руку, а на меня смотрит оценивающе и строго говорит:

— Вход — двадцать пять денег.

Я, пожалуй, могла бы сэкономить, пробравшись тенями или через окно, но лучше попасть в этот притон на легальных основаниях. Авось Борхес потом компенсирует накладные расходы.

Внутри — маленькая освещенная сцена и три десятка столиков вокруг нее. Сажусь за свободный — поближе к выходу на всякий случай, а то мало ли что тут сейчас начнется — вдруг хардкорная бдсм-оргия? Хомо за кулисами. Здесь тише, чем на улице, потому я вытаскиваю уши из шапочки и выделяю в общем звуковом фоне свой объект. Похоже, он переодевается, и я решаю, что мне не обязательно за этим наблюдать.

Просматриваю меню. Ну ни фига себе цены тут! Заказываю самое дешевое пиво — иначе официант не отвяжется. Публика рассеянно переговаривается или пырится в телефоны, не глядя на пустую сцену. Понимаю вдруг, что эта атмосфера хорошо знакома мне — Сто Тринадцатая любила перед выступлением смотреть на зрителей через щель в занавесе. Ей нравилось чувствовать, что сейчас собравшиеся заняты своими делами, а через несколько минут будут полностью принадлежать ей, станут дышать в ритме ее движений, забудут обо всем, что сейчас кажется им таким важным… Все-таки она была прирожденной артисткой, эта девочка. Хотя считала себя прирожденной убийцей.

Из динамиков хрипло звучит музыкальная отбивка. Мой объект, нарочито косолапя, выходит на сцену и берет микрофон. Сейчас на нем милицейская форма. Хомо хмуро оглядывает зал и раздраженным тоном спрашивает:

— Ну, и что тут смешного?

Никто и не смеется, зато все теперь смотрят на него.

— Да, я милиционер и я — снага, — сокрушенно признается Хомо. — Знаете, какой вопрос меня мучает? Что из этого более почетно. Выбрать непросто. У лейтенантов милиции ведь ужас до чего важная работа. Как только у гражданина случается беда — я тут как тут! Решительно достаю свой верный, — Хомо эффектно тянется как бы к кобуре, которой на нем нет, — блокнот! Тетушка, говорите, подгузники у вас украли с сушилки? Совсем новые, всего-то третий выводок их носит? Не волнуйтесь, доблестная милиция придет на помощь! Какую, значицца, тачку у тебя угнали, паря? В смысле «жестяную, с двумя колесами»? Ах, та-ачку, в этом смысле? Не тревожься, гражданин, у милиции все под контролем! Да что вы такое говорите, бабуля? Соседи через розетку эльфийской магией облучают? Ну что за злодеи! Да-да, как только Твердь таких носит⁈ Вы только не волнуйтесь, бабуля, эльфийская магия из розетки — проблема хорошо нам известная. Часто с таким сталкиваемся, да. Я вас спасу. Вот возьмите новейшую опричную разработку — суперэффективную шапочку из натуральной экологически чистой фольги. Да-да, поможет обязательно. Всем помогает!

Пока Хомо говорит, зал оттаивает. Тут и там вспыхивают смешки. Под конец некоторые уже хохочут в голос. Я снимаю выступление на смартфон — не зря берегла заряд. И тогда Хомо обводит зал обиженно-растерянным взглядом, воздевает руки и вопрошает:

— Ну, что тут смешного?

Теперь смеются уже все — так наивно звучит этот вопрос. Хомо дожидается, пока зал чуть стихнет, и продолжает:

— Если есть что-то более почетное, чем быть милиционером — это быть сразу снага и милиционером. Меня, конечно, ценят и уважают на службе. Жирный тупой начальник обожает всем ставить меня в пример. «Неплохо, мол, для снага». Или «Посмотрите, хоть и снага, а жопу с пальцем не путает, не каждый раз по крайней мере». Выделяет меня, можно сказать, среди прочих сотрудников. «Что ты такой дурной, Иванов, смотри — даже снага уже понял!» Ну, что тут смешного?

Публика заходится в хохоте, многие уже складываются пополам. Сдается мне, убойный комический эффект создается именно нотками искренней горечи, которую Хомо вкладывает в свою коронную фразу. Если бы это не было так грустно, то не было бы и так смешно.

В конце выступления официант обходит зрителей с немаленьким холщовым мешочком. Сосчитать монеты в полумраке не получится, но по объему понятно, что тут тысяча денег есть точно, если не больше. Похоже, источник обогащения лейтенанта милиции раскрыт. Как и причины, по которым он скрывает его от коллег.

— Ну ладно «тупой начальник», — тянет Борхес Кляушвиц, откладывая смартфон. — Я в годы Хомо тоже считал начальство тупым, пока сам не поумнел и не понял, каким количеством факторов ему приходится жонглировать — циркачам и не снилось… Но чего это я жирный? Ничего я не жирный. У меня просто…

— Кость широкая!

— Вот-вот. Так и есть. Надо запомнить.

Если у меня не сложится другой карьеры, начну промышлять баянами своего мира — здесь они сходят за свежачок. Хотя вообще-то я как раз пыталась вырезать из записи фрагмент про жирного тупого начальника — не хотелось подставлять славного паренька Хомо больше, чем это абсолютно необходимо. Но с местной программой для обработки видео я разобраться не успела — что-то она подглючивала. А тут Борхес заявился сам и потребовал отчета вот прямо сейчас. Пришлось сдавать милиционера-стендапера с потрохами.

— А что, снага в самом деле обидно, когда говорят «неплохо для снага»? Я-то, наоборот, в порядке поощрения…

Снага я пробыла относительно недолго, потому мысленно заменила словом «женщина» и решительно ответила:

— Да. Это обидно.

— Ну что ты будешь делать, выросло поколение снежинок на наши головы — слова им поперек не скажи… Ладно, с Хомо я поговорю по душам. А ты за документами послезавтра приходи — адрес отделения знаешь. Будешь у нас Софья Новожилова.

— Эм… Почему?

— А мы теперь всех материкан пишем Новожиловыми — на сибирский манер. В прошлом году записывали Приблудами, так что тебе еще повезло. А имя — ну не могу же я кличку в официальные бумаги вносить. И вот твои двести монет…

— Двести пятьдесят. Еще вход в клуб и пиво.

— Моргот с тобой — двести двадцать пять. Могла бы водички выпить, она для фигуры полезнее. И, значицца, Солька, оставайтесь на связи. У нас бывает иногда работа для таких вот ловких девочек. А то контрабасы оборзели в край, уже чуть ли не в карманах тягу таскают. Фонды ограничены, правда… Ну да выкрутимся как-нибудь. Илюватар не выдаст — свинья не съест.

Когда я вхожу в мастерскую, происходит невероятное — Ленни отрывается от монитора и поворачивается ко мне:

— Солечка, глянь, я там тебе кресло компьютерное подогнал. Это мое старое, я в него уже, хм, не помещаюсь, а тебе в самый раз.

— Спасибо… Неожиданно.

— И, эта, может, тебе угол хотя бы фанерой отгородить? Какое-никакое, а все же свое пространство, ага?

— Ленни, это ужасно мило… Но, право же, не стоит беспокоиться. Я сейчас к Борхесу за документами, а потом договорилась посмотреть комнату тут через две улицы. Съеду от вас завтра, скорее всего. На крайняк через пару дней.

Ленни морщится, тоскливо смотрит в угол, потом в окно и наконец решается поднять глаза на меня:

— Ну, в общем, чего сказать-то хочу… Вообще не обязательно тебе куда-то там съезжать, ага. Никому ты тут не мешаешь. Живи себе сколько надо.

— Ты хочешь сдать мне угол?

— Ага, сдать, — на круглой роже Ленни проступает искренняя радость. — Конечно. Допустим, сотню денег в месяц потянешь? Можно не сейчас платить, а как разживешься.

Смотрю на Ленни с подозрением. Сотня в месяц — это слишком дешево для какого-никакого жилья в центре города. А потом, Кляушвицы зажиточны, для них такие деньги вообще погоды не делают. Зачем Ленни селить у себя приблудную снага?

Ленни тушуется под моим взглядом:

— Ну эта… В общем, Токс при тебе почти не пьет. Достало уже ее пьяную по лестнице таскать… И еще мама… Ты не подумай чего, Соль, я-то тут ни при чем… Но ей как-то спокойнее от того, что здесь живет… ну, девушка. А у мамы пунктик на эту тему.

Понимающе хмыкаю — вон оно что… Мадам Кляушвиц уже до такой степени отчаялась найти сыночке-корзиночке жену, что, как говорится, на безрыбье и рак — рыба, в смысле кому и снага — невеста…

Историю семью Кляушвиц я теперь знаю даже несколько лучше, чем мне хотелось бы. Кляушвицы — не местные гномы-айну, они переехали на Сахалин из Центральной Европы. У Ленни есть три старших сестры — их детство пришлось на время, когда родители строили дом, зарабатывали капитал, осваивались на новом месте. Девочки благополучно выросли, повыскакивали замуж и разъехались кто куда; Кляушвицы уже совсем было настроились на спокойную старость. Когда обыкновенное женское у Катрины Кляушвиц прекратилось, она только горестно повздыхала — вот и закончилась молодость, теперь разве что внуков нянчить, тем более что старшая дочь родила уже двоих, а средняя ждала первенца. Даже рост живота Катрина поначалу списывала на чрезмерное увлечение пирогами и стала, скрепя сердце, готовить больше овощей. До последнего боялась поверить в чудо. Когда долгожданный поздний сынок появился на свет, на него обрушилась вся мощь нерастраченной родительской любви, накопленная за долгие годы.

Герхарт Кляушвиц умер вскоре после совершеннолетия Ленни, и с тех пор не было для Катрины более важного дела, чем устроить сыночку брак. Правда, ни одна невеста не оказалась достаточно хороша для ее сокровища. Да и сам Ленни предпочитал пыриться в монитор, а не таскаться по свиданиям. Годы, когда кхазады обыкновенно женятся, прошли — Катрина перебирала кандидатуры, а Ленни вяло саботировал романтический процесс. В итоге все ровесницы Ленни оказались разобраны более заинтересованными женихами, молоденькие кхазадки не находили с ним общих тем для беседы, да и сам он привык к холостяцкой жизни. Мадам Кляушвиц удвоила усилия, выискивала все более и более причудливые варианты, уже даже на межрасовый брак готова была согласиться… Ленни прикидывался ветошью, включал дурачка и наконец прямо заявил, что не чувствует себя готовым к семейной жизни. Поняв, что лобовая атака неэффективна, Катрина сменила тактику и теперь пытается подсунуть Ленни невесту незаметно, словно котенка в соседское хозяйство, а еще просто радуется, когда Ленни общается ну хоть с кем-нибудь. Поэтому она и не возражала, когда в мастерской появились жилички. Нет, гном и эльфийка — так далеко даже фантазия мадам Кляушвиц не заходила. Однако она довольно здраво рассудила, что где есть одна женщина, там со временем появятся и другие — возможно, более подходящие. Мне, похоже, и выпала роль этой самой другой и вроде как подходящей. То-то мадам Кляушвиц заладила повторять, что придерживается самых прогрессивных взглядов… на межрасовые браки, значит.

Мотаю головой:

— Но я не… Не подумай, ты очень хороший, Ленни, но я правда не собираюсь…

Но Ленни не слушает меня, потому что говорит:

— Я, конечно, не… Ты правда очень хорошая, Соль, но я не собираюсь… Просто мама так хоть немного успокаивается, понимаешь? А то ты не представляешь, как она достала меня уже с этими невестами… Хоть из дома съезжай — но ведь мама этого не перенесет…

Киваю:

— А еще я хорошо кушаю. Ладно, уговорил, поживу пока тут. За Токс присмотрю заодно.

Ленни оживляется:

— Вот и славненько, ага. А ты в милицию? Пойдем вместе, я тут сделал кое-что для дяди Борхеса…

— А что ты для него делаешь?

— Да эта, по чатам местным шарюсь. Дядя Борхес просил разузнать, где в городе тягу хранят. Найти-то я нашел…

Таращу глаза:

— Ты умеешь шариться по закрытым чатам?

Ленни смущенно пожимает плечами:

— Да что там уметь-то… Они взламываются на раз-два, потом на ночь поисковый алгоритм запускаешь по ключевым словам и утром смотришь лог: кто, что, куда…

Похоже, застенчивый маменькин сынок не так прост, как кажется. В моем мире эти фишки давно известны, потому всякую запрещенку обозначают иносказательно. Здесь, видимо, народ непуганый еще… Ну да, тут же примерно наши нулевые в плане технологий. Талантливый хакер-одиночка способен на многое.

Ленни уходит в дом переодеваться, а я по-быстрому янгелю это мумиё, оно же «тяга», оно же «дерьмо Везельвула»… А более пафосно нельзя было обозвать? Оказывается, здесь это никакое не плацебо, а наоборот — панацея буквально для всего и от всего. Средства на его основе эффективны при многих видах рака и других тяжелых болезнях, облегчают протекание зоотрансформаций, способствуют вживлению сложных имплантов… наконец, продлевают молодость и укрепляют потенцию. Добывают мумиё в Сибири и в некоторых странах Азии, в аномалиях, с риском для жизни — часто для этого используют рабов. Фу, мерзость какая… Потом через наш Поронайск перевозят в Японию. Хранят обычно небольшими партиями, в жидком состоянии — чтобы в случае милицейской облавы по-быстрому слить в море или в канализацию. Ого, и как только не жалко? А, понятно как… По законам Российской Империи за нелегальное хранение любых доз мумиё — порка кнутом и до десяти лет каторжных работ строгого режима. А работать с ним легально могут только авторизованные государственные организации. Шик-блеск…

Слышу, как Ленни выходит из дома, и спускаюсь к нему. Интересно, и в чем же выражается, что он переоделся? Сменил толстовку на такую же, но в чуть меньшей степени покрытую неотстирываемыми пятнами?

По пути спрашиваю:

— Ленни, а кем ты работаешь?

Вроде это не выглядит неуместным любопытством, раз уж он сам позвал меня у него пожить. То есть теперь это в какой-то степени и мое дело.

Ленни печально ухмыляется:

— Да как бы… особо никем. Про меня сестренка стишок сочинила:

Выросли из жопы

руки у меня.

«Так иди в поэты»,

— говорит родня.

Только я не в поэты пошел, а в программисты. Но суть та же.

— Нет, ну ты сравнил жопу с пальцем… Взломать мессенджер — это же ужасно круто. А чего ты на какую-нибудь корпорацию не работаешь? Деньги бы греб лопатой!

— Думаешь, айти-гиганты прям спят и видят, как примут на работу кхазада? Мы же ту-упые! Ну, они так думают. Официально-то дискриминации нет, можно на любую вакансию податься… Но реально кхазадов разве что уборщиками берут. Да хоть бы я и пробился в разработку — это же с Кочки уезжать по-любому. А тут мама, и в целом дома стены помогают.

Ага, у них-то тут не было ковида и тотального перехода на удаленку…

— Но чем-то же ты на жизнь зарабатываешь?

— Ну так… то тут, то там, ага. А ты куда решила податься?

— Не знаю пока. Сегодня-завтра решу.

Не то чтобы меня в самом деле прельщала карьера продавщицы или чистильщицы рыбы, но вакансии шпионов или суперагентов мне как-то до сих пор на местных сайтах не попадались. А денег, унаследованных от Сто Тринадцатой и заработанных на слежке за Хомо, впритык хватит до первой зарплаты.

На входе в кабинет Борхеса сталкиваемся с бледным Хомо — на пареньке, что называется, лица нет. Черт, неловко, это же я его сдала… Но ведь все равно так или иначе все вскрылось бы.

— Вы что, уволили Хомо? — спрашиваю у Борхеса.

Не мое это дело, конечно… Но вот такие мы, снага — простые, как валенки. Что на уме, то и на языке. Надо пользоваться.

— Уволил? Держи карман шире, — усмехается Борхес. — Ищи потом дураков за его жалованье впахивать! Обязал добывать контрамарки для коллег и начальства. Раз что-то говоришь за глаза — моги и в глаза повторить то же самое, а то как-то оно малодушно, значицца. А мы тоже, может, посмеяться хотим. Так, вот твой паспорт. Поздравляю, новообретенная подданная Его Императорского Величества София Новожилова. Проверяй… хотя можешь и не проверять, править все равно не буду. Что я левой пяткой вписал, с тем и будешь строить чудесную новую жизнь. Да, такой вот я самодур, — Борхес самодовольно оглаживает бороду. — Так, Ленни, что у тебя?

— Вот, переписка… Тяга на складе, на Пятом Лабазном проезде, ждет отправки в Иокогаму.

Ленни протягивает дяде свой смартфон. И чего было не переслать через мессенджер? Хотя… Кто-то вот уже переслал через мессенджер.

Борхес просматривает лог:

— Даже адрес указали, непуганые идиоты… Пятый Лабазный недалеко совсем. Спасибо, Ленни. Правда, толку с того адреса, — Борхес со значением смотрит прямо на меня, и я догадываюсь, что разговор заведен при мне не случайно. — Понимаешь, какое дело, Солька. Мумиё это нужно нашему городскому фармкомбинату, что твой воздух. Сколько больных на ноги поставить можно… У них лицензия государственного образца есть, официально все. Поступление… оформили бы как-нибудь, есть способы.

Хмурюсь:

— Ну так за чем дело стало?

— А за тем, что если наши увальни по этому адресу заявятся, контрабасы тягу сто раз успеют слить, пока мы только в дверь стучаться начнем. И ордером останется разве что подтереться. А потом еще и жалобу в префектуру настрочат — мол, милицейские деспоты своими маски-шоу продыху не дают законной торговле.

— И… что же вы предлагаете?

— Эру Илюватар с тобой, деточка! Разве я могу что-то предлагать частному лицу в таких вопросах? Просто рассуждаю вслух по-стариковски. Вот если бы кто-нибудь ловкий исхитрился на этот склад пробраться и тягу оттуда вытащить… тому фармкомбинат выписал бы неофициальную, скажем так, премию. Например, тысячу денег. За доброе, обрати внимание, дело.

— Премию, ха? А не порку кнутом и каторгу строгого режима, нет?

— А вот это же смотря с кем тот ловкач работать станет, — отечески улыбается дядя Борхес. — Если, например, с племянником кого надо… единственным, заметь, племянником… то неужто не удастся по-семейному все уладить?

Перевожу взгляд на Ленни — он чуть улыбается и кивает мне. Парень вообще не выглядит удивленным. «То тут, то там» он подрабатывал, ага… Видимо, не в первый раз дядя и племянник проворачивают какие-то схемы. Они, понятное дело, друг друга не обидят, решат по-семейному… а вот какие могут быть гарантии, что приблудная снага не станет для них расходным материалом?

— Тяги через Поронайск много идет, — продолжает Борхес самым светским тоном. — И мало ли еще грузов, которые, скажем так, официально никто искать не станет, так что работы у милиции не прибавится… Впрочем, риск есть, это ты сама должна понимать. Но и премии приличные. Предполагается, что способ проникнуть на склад и вынести тягу наш ловкач сам найдет. А чего мы тут не любим, так это мокруху. Если кто-то руку сломает или там ногу, то его личные, значицца, трудности. А вот на каждый труп столько бумажек оформить нужно…

Внимательно изучаю засиженный мухами портрет Государя Императора — непременный атрибут каждого казенного кабинета. По существу мне предлагают сделаться воровкой. Специфической воровкой, под прикрытием милиции работающей по принципу «вор у вора шапку украл». Что же… А так ли мне хотелось становиться продавщицей? Да не особо, честно говоря. Раз уж я попала в другой мир, хотелось бы решать более интересные вопросы, чем «пакет нужен?»

— Сильные не убивают, — мудрость Токс приходится как нельзя кстати. — Вот только, полагаю… в рамках поддержания разговора, конечно, просто фантазирую вслух… гипотетическая премия этому гипотетическому ловкачу могла бы составить три тысячи денег.

Мне же еще с Токс и ее браслетом с алгоритмами добра разбираться… На это зарплаты продавщицы не хватило бы по-любому.

— Тысяча денег за каждый килограмм тяги, — предлагает Борхес.

На черном рынке цена доходит до восьми — десяти тысяч за килограмм… Но черный рынок — это как раз те самые кнут и каторга. Да и выходов на него у меня нет. А на милицию — есть. Будем играть теми картами, которые на руках.

— Одной ловкой девочке понадобится несколько дней на подготовку. И там уже она посмотрит, что сможет сделать.

— Я кое-что сделала для тебя, — говорит Токс. — Прими этот скромный дар как знак моей признательности и сердечного расположения.

Ох уж эта эльфийская высокопарность… А вот подарок выглядит невзрачно. Это черный кожаный ремень, какие продаются в любом магазине вроде «Смешных цен». Кстати, здесь они называются задорнее — «Голым не останешься». То есть на вывесках написано GOLIM NE OSTANESH’SIA, я уже привыкаю понемногу.

Признаться, от эльфийского артефактора я ожидала чуть большего… Ну, по мощам и елей. Изображаю благодарную улыбку и продеваю пояс в шлевки джинсов.

— Будь любезна, дай мне на минуту свой кастет, — говорит Токс.

Все во мне противится этой просьбе — как так, расстаться с личным оружием! Но я делаю морду кирпичом, достаю кастет из кармана толстовки и отдаю эльфийке. Она проводит рукой по поясу справа и спереди — и кастет исчезает! В панике хватаюсь за талию — оружие будто само надежно оказывается у меня на руке. В поясе есть встроенный кармашек для него. Если не знать, где он, ни за что не догадаешься… И кастет даже не прощупывается через кожу, которая кажется довольно тонкой.

— Одежда с карманами будет стеснять движения, — поясняет Токс. — И в кармане оружие сразу найдут. А эта конструкция скроет его в случае обыска — по крайней мере если обыскивающий не будет знать, где именно следует искать.

— Шик-блеск! Это какая-то эльфийская магия?

— Это эльфийское мастерство, Соль. И малая толика чар… Из-за браслета я не могу применять магию, импланты ее блокируют. Сейчас я по магической силе подобна пустоцвету. Но чтобы работать с материей, важно чувствовать ее, а только потом уже применять силу…

Про одежду — это Токс чертовски верно угадала. Сто Тринадцатая выходила на бой в коротких шортах и топе, символически прикрывающем грудь. Не затем, чтобы распалить публику — хотя так это тоже работало. Но главная причина в том, что голую кожу куда проще укрыть в тени, чем ткань.

— Спасибо тебе за этот дар… Только никакой это будет не дар. Я куплю у тебя этот пояс. И не смотри на меня, как солдат на вошь! Понимаю, дары играют важную роль в вашей культуре и все такое. Но нам же надо гасить твой кармический долг, пока индикатор опять не перекинулся в красное! Так что прошу тебя, не спорь. Я заплачу, как только заработаю… тысячу денег, и то мало будет. Но ты отнесешь их в больницу или куда там и так продержишься.

Токс несколько секунд смотрит на меня с выражением, которое я ненавижу — эдакая снисходительная нежность, словно я — славный, но надоедливый щеночек. Потом медленно кивает. Скорее, склоняет голову.

А я запоздало соображаю, что только что отрезала себе путь к отступлению. Минуту назад ругала себя, что так легко согласилась на авантюру, предложенную Борхесом. Он, пожалуй, и правда меня не кинет — я ему полезна. Но ведь контрабандисты — опасные люди, или кто они там. Это бесценное мумиё точно не останется без охраны, значит, придется драться… Ну это ладно еще, а если потом меня выследят, вычислят, найдут? Тут и государственные наказания не особо-то гуманные, страшно даже представить себе, на что способны преступники, которым перешли дорогу… Кто сможет меня защитить?

Морщусь. Это все мысли из прежней жизни. В ней я искала того, кто сможет от всего меня защитить — вот только именно от этого человека и не смогла защититься. Я же дала слово, что стану другой, что сама стану защищать себя и тех, кто мне дорог. Вот и нечего сопли размазывать. А если меня найдут? Значит, надо устроить так, чтобы не нашли! Изучить город, чтобы запутать следы… с тенью это вполне реально. На случай, если не получится оставаться в тени постоянно — это не при всяком освещении возможно — носить маску. Для людей все снага на одно лицо, в смысле на одну морду, цвет волос и сложение у меня довольно типичные, но лучше, как говорится, перебдеть. Что еще понадобится? А, отмычка — не стучаться же в дверь!

Ну, зря я, что ли, живу в мастерской, оккупированной эльфийским артефактором?

— Токс, на самом деле, мне тут нужно кое-что еще…

Пытаюсь справиться с дыханием. Подготовка — такое дело, как ремонт или выбор платья… невозможно закончить, можно только прекратить. У меня двадцать минут до наступления сумерек. В сумерках тени не настолько жидкие, как днем, но еще податливые и легкие, в отличие от ночных, липких и вязких. Так что я начну выполнять задуманное через двадцать минут… или вернусь домой, а завтра пойду устраиваться в овощной ларек. Расплатиться с Токс, откладывая с зарплаты, смогу, наверно, лет так через пять… за вещи, которые мне так и не пригодятся.

А вещи удивительные… не могу поверить, что они не волшебные, хотя Токс с усмешкой говорит, что вложила в них всего лишь капельку чар. Наверно, дело в том, что она сама — чудо в некотором роде… когда выходит из запоя, по крайней мере. Но в последние дни Токс не пила — я бы своим снажьим нюхом мигом учуяла. Похоже, работа над моим снаряжением увлекла ее сильнее, чем корпение над бесполезными сувенирами.

То, что пока выглядит как платок у меня на шее, на самом деле маска, закрывающая нижнюю часть лица. Надевается одним движением и каким-то образом держится на переносице при любых акробатических трюках. Дыхание не затрудняет — помню, как мы в ковид намучились, так тут и близко нет этих проблем. Кажется невесомой и тем не менее полностью скрывает лицо ниже глаз даже от камеры в любом режиме съемки — мы с Ленни много их протестировали.

В поясе, кроме кастета, новенькая отмычка и шприц-ампула, которую Токс велела колоть только в самом крайнем случае — если придется уходить на одной ноге. Надеюсь, до этого не дойдет… Из снаряжения пока лишь рюкзачок подкачал — Ленни выделил свой старый, он не особо удобен, немного сковывает движения. Ничего, если выживу, разживусь чем получше.

За этим приземистым кирпичным складским зданием я наблюдала весь вчерашний день. Стены толстые, даже с моим слухом сложно распознать слова, если разговаривают не прямо возле окна. Поняла, что внутри постоянно дежурят три-четыре человека — не оговорка, действительно люди; эта раса — не очень большая проблема, они слабые, медленные и невосприимчивые… Ишь как заговорила, давно ли сама была человеком? Огнестрела у них нет, и это нормально для мелких преступников — в Империи такие наказания за это дело, что не к столу будь сказано. У Токс вон есть пистолеты, эльдарам можно… Добро пожаловать на Твердь, здесь все равны, но некоторые равнее. Я их брать не стала — Сто Тринадцатая стрелять не умела, и я вряд ли научилась бы за два дня.

Ленни нашел в Сети план помещения, и мы поняли, где под ним проходит ливневая канализация. Обычной-то канализации на складе нет, что мне не помогает, к сожалению — контрабасы выходят из здания редко, наверно, биотуалет себе поставили или как-нибудь иначе обходятся. А тягу по логике они должны хранить на первом этаже, пробив в полу выход к ливневке. Окна внизу заколочены, придется входить через второй этаж и потом спускаться по лестнице.

Становится прохладно. На мне только кроссовки, джинсовые шорты и топ, символически прикрывающий то, что сходит за грудь — даже при грабеже не стоит забывать об элементарных приличиях. А так чем меньше одежды, тем надежнее укрывает тень. Толстовку я припрятала за трансформатором в паре кварталов отсюда.

Так, сумерки вошли в силу, я уже просто теряю время. Поднимаю маску и усмехаюсь под ней, пытаясь придать себе бодрости. «Улыбайся, пока не почувствуешь себя веселее», — универсальная магия, в моем родном мире она тоже работала. В голове — звенящая пустота. Плевать.

Кастет на пальцы левой руки. Прикрываюсь тенью. Опираясь на едва выступающие из кладки кирпичи, поднимаюсь на второй этаж, к подмеченному еще вчера неплотно закрытому окну. Проскальзываю внутрь. Отсюда только один спуск — по лестнице… и она ярко освещена, не укроешься. Значит, будем брать скоростью. Но людей всего двое там, внизу. Один спит, аж похрапывает, второй, судя по спокойному дыханию, занят чем-то расслабляющим.

Бесшумно скольжу по перилам. Первым — бодрствующего… залипшего в телефончик. Вон как шея у него открыта — прямо-таки просит аккуратного удара в сонную артерию. Парнишка тихо оседает на бок. Легко. Слишком. Оборачиваюсь к спящему, одновременно ныряя в тень… и этим, наверно, спасаю свою глупую жизнь. Потому что он шевелится, вспыхивает алое — и правое плечо больше не мое! В руках проснувшегося — горящий кружок, направленный на меня… нет, туда, где я была только что. С места прыгаю вверх, цепляюсь за верхнюю оконную раму… черт, неудобно одной рукой! Но тень там густая.

— Атас, Саня! — орет мужик.

Он так и лежит на матрасе, лихорадочно обшаривая алым лучом стену напротив. Отталкиваюсь от рамы и мягко приземляюсь прямо на джедая этого недоделанного. Ступней придавливая к матрасу руку с неведомым оружием. Мужик не теряется и левой пытается достать меня в бедро — уклоняюсь легко. Все бы ничего, если б плечо не полыхало болью. Мерзкий запах горелого мяса… и это от моего тела. Сжимаю зубы и бью мужика кастетом в висок. Тело подо мной обмякает. Падаю рядом, стараясь не заорать в голос. Правая рука выглядит скверно и висит плетью — сгорела с концами, что ли? Шприц-ампула из пояса сам прыгает в пальцы. Втыкаю иглу прямо в рану — и вдыхаю наконец полной грудью. Рука по-прежнему не слушается, но адскую боль снимает, как не было.

Так, по уму надо бы отступать… Я ранена, а шустрый джедай успел объявить шухер… Но ведь это первая моя работа, и если я не доведу ее до конца — то не возьмусь и за вторую. Тяга — за той дверью… заперта, но замок стандартный, на таких я тренировалась, Ленни их с десяток купил. Вскрываю замок секунд за двадцать и — ученая! — отскакиваю в сторону. Из дверного проема вырывается алый луч. Высоко берет! Проскальзываю понизу и кидаюсь стрелку в ноги, сбивая на пол. Черт, да это девка! Ничего, мы же за равенство полов. Правой рукой перехватываю ее запястье и сжимаю, вынуждая выпустить кругляш. Но сучка успевает сгруппироваться и подмять меня под себя, прижав к полу оба предплечья. Пытается ударить головой в лоб — уклоняюсь. Она цедит сквозь зубы:

— Мерзкая снага!

Не люблю расизм! Бью ее коленом в пах. Сучка воет, но хватку не разжимает. Упрямая! Сиськи какие мощные — будь я мужиком, тут бы, пожалуй, и сдалась на милость победителя. Кулончик, висящий у нее на шее, стукает меня по носу — не больно, но как-то обидно. Девка выпускает мое левое плечо, чтоб ударить кулаком в висок. Правша — и медленная! Куда им против нас, амбидекстров. Левой бью кастетом в основание черепа. В висок удобнее, но рисково — баба все же… Сильные не убивают.

Выбираюсь из-под могучих сисек и матерюсь сквозь зубы. Возле щели в полу — два пустых пластиковых пакета. Сучка успела слить тягу! Вот откуда этот насыщенный болотный запах. Так, стоп, без паники. У стены — штабель деревянных ящиков… и вот этот стоит криво — похоже, его пытались сдвинуть. Не без причины — внутри еще два таких же пакета, но полных, запаянных. Кидаю их в рюкзак. Оба кругляша тоже прихватываю как трофеи, раз уже из них по мне стреляли — джедаи, нах! Все трое дышат, пацанчик с мобилой даже уже слабо шевелится… Так, пожалуй, хватит с нас тесного общения. Ухожу банально, через дверь, благо она на задвижке. По пути накидываю толстовку и время от времени ныряю в тень, хотя вряд ли те тела сейчас способны на что-то вроде слежки…

Действия ампулы хватает почти до дома, прихватывает квартала за три. Правая рука без объявления войны снова вспыхивает огнем… черт, ну не ампутируют же ее — хотя прямо сейчас хочется… Ленни встречает меня у ворот и тянется… к рюкзаку, конечно, первым делом. Но потом обращает внимание и на меня:

— Что с тобой, Соль?

— Ожог, ять! Магический, похоже, из тех круглых штук, что в рюкзаке… ска.

Вот не собиралась же перенимать у снага манеру выражаться, но как-то оно прицепилось… Иногда так в тему!

— Сама поднимешься? Я мигом, до больнички и назад, ага!

Пожимаю плечами… то есть, пытаюсь пожать плечами, машинальный жест отзывается новым взрывом боли. Какие у меня особо-то есть варианты… Можно, конечно, прямо в этой луже повыть, но лучше уж в своей постельке.

Токс встречает меня в гараже, обнимает, ведет наверх. Осматривает рану:

— Это от стандартного магамулета. Хорошо, что плечо голое — одежда могла бы вспыхнуть. Я не буду обезболивать — Ленни сейчас врача приведет, а анальгетик может помешать диагностике.

Скриплю зубами. Почему эти интеллектуалы не рассказали мне о стандартных магамулетах? Но даже через боль успеваю сообразить, что этот вопрос не стоит задавать вслух. Как они могли догадаться, что я не знаю таких элементарных, всем отлично известных вещей…

Токс гладит мои волосы, и я погружаюсь в дрему. Прихожу в себя от новой вспышки боли — незнакомая пожилая кхазадка мнет мое плечо, потом опрыскивает рану белым спреем из баллончика и деловито говорит:

— Или будешь ходить с повязкой недели три, или колем мумиё. Тогда через неделю только шрам останется. Но предупреждаю — двенадцать очень неприятных часов тебе гарантированы. А потом заживет, как на снага.

Так я ж вроде и есть снага… Хрен с ними, с двенадцатью часами, хуже уже вряд ли будет.

— Мумиё.

— Сколько стоит укол? — спрашивает Ленни, нервно сплетая и расплетая пальцы.

Врачиха усмехается:

— Для наших особых поставщиков — бесплатно. Мне птичка на хвосте принесла, что скоро мы получим пару сотен доз таких препаратов. Главное дело, полный город сырья, а у нас пациенты неделями очереди на мумиё ждут, и ведь не все дожидаются… Так что ты лучше уж поскорее выздоравливай, девочка. Той пары сотен нам хорошо если на неделю хватит для самых тяжелых.

Пытаюсь улыбнуться и тут же начинаю орать в голос: игла, кажется, проникает в кость, влившаяся жидкость перекручивает сперва плечевой сустав, потом растекается по телу, превращая костный мозг в кипящую лаву… Черт, может, стоило потерпеть три недели, только не такое?

Токс кладет мне ладони на виски, и я проваливаюсь в мягкую темноту.

Скалистые утесы возвышаются над изрезанным побережьем — древние стражи, высеченные из серого камня рубилом штормов и резцом ветра. Их головы увенчаны зелеными травами, а о ступни разбиваются пенные волны. Там прячутся пляжи: белый, как сахар, песок и бирюзовая вода, не смешиваясь, мерцают и переливаются на солнце.

Спины стражей — пологие холмы, покрытые пурпурными вересковыми плащами. Они колышутся под ветром, словно еще одно море. Среди пустошей скрываются озера, в чью гладь опрокинулось бездонное небо, и нет ему ни конца ни края.

Здесь множество цветов: золотой и белый, синий и зеленый, и все они свежие и глубокие. На всём, что растет, нет ни следа увядания. Формы кажутся одновременно и новыми, будто созданы впервые мгновение назад, и древними, будто существовали всегда. Я словно смотрю на исчезнувший мир.

— Где это, Токс? — спрашиваю сквозь дрему.

— Это Инис Мона, моя родина. А тебе пора просыпаться, маленький друг. Боль уже должна отступить.

Открываю глаза и первым делом хватаюсь за плечо. От ожога остались только следы! Кожа тонкая и покрасневшая, и отзвуки боли еще дремлют в глубине мышц, но по сравнению со вчерашним я уже почти как новенькая. Дико хочется пить, есть и в сортир. С минуту туплю, не в силах определиться с приоритетами, потом встаю — голова кружится — и первым делом плетусь в санузел.

На столе — тарелка с пирогами и пакет молока. Вгрызаюсь в еду, не разбирая начинки. Пью молоко прямо из пакета, щедро обливая майку. Такое вот мы, снага, бескультурное быдло.

Правая рука неуверенно и пока еще через боль, но все же двигается. А вчера мне казалось, что лучше бы ее ампутировать… Неплохую я добыла бодягу. Что там говорила врачиха — двести доз? Шик-блеск. Только ведь не безвозмездно же я творю добро?

Ленни соизволяет оторваться от компа и подталкивает ко мне через стол два больших мешочка и один — поменьше:

— Ты как, Солька, получше? Вот твои деньги. Две тысячи двести четырнадцать, по граммам.

Трясу мешочек. Какой приятный глуховатый звон! Есть что-то в самой идее монеток — купюры здесь не в чести. Хотя банковской картой все равно надо бы обзавестись. Кардридеры тут есть, по крайней мере в приличных магазинах.

— А твоя комиссия?

— Мы же не договаривались… Давай со следующего раза, ага? Допустим, десять процентов.

— А он будет, следующий раз?

Мужчины всегда так в этом уверены! Но будет, пожалуй. Четыре месячных зарплаты продавщицы за сутки — меня устраивает. Если бы еще не подставилась так глупо под этот Морготов алый луч…

— Если захочешь, ага, — Ленни вяло пожимает плечами. — Фармкомбинат тягу с руками отрывает. А где ее ныкают, я тебе по перепискам контрабасов хоть сейчас найду.

— Тогда твои двадцать процентов, Ленни.

— Двенадцать максимум.

— Хм… Тебе не кажется, что как-то мы… не в ту сторону торгуемся?

— Такой вот я неправильный кхазад, — буркает Ленни и отворачивается к монитору.

Странно, но, похоже, я его задела… вернее, он сам себя задел. Надо же, чувствительная какая снежинка. Место ли таким в криминальном мире?

Один мешочек уйдет Токс в счет погашение долга, а вот что мне сделать со вторым? Надо, пожалуй, купить одежду, которая мне нравится. Или даже заказать, как раз ателье за углом — кхазадское, естественно. И новую обувь обязательно, а то кроссовки — несерьезно как-то. Теперь можно уже и жилье получше снять. Хотя… как-то я тут пообвыклась. Диванчика на мой нынешний рост вполне хватает, да и жратва от мадам Кляушвиц — мое уважение. Сама-то я в прошлой жизни настоялась у плиты на сто лет вперед. Тогда, конечно, для меня очень важна была обстановка — шторы чтоб обязательно блэк-аут и в тон к обоям, ванна с гидромассажем, лампы с тачпадами. Но как все глупо и грязно закончилось… нет, не тянет назад в такую жизнь. В закутке мастерской как-то оно… нормальнее. Да и с соседями весело, пусть они и чудные, каждый по-своему.

Однако что-то я бегу впереди паровоза. Неизвестно, на сколько придется растягивать эти деньги. Будем честны — первый блин вышел не так чтоб комом, но не фонтан. И это еще при том, что мне повезло — два пакета из четырех та сисястая кобыла слить не успела. И если бы чертов лазер прошел на ладонь левее, я бы тут сейчас не обжиралась пирогами. Да, мои новые способности прикольные — но ведь ни всемогущества, ни неуязвимости они не дают…

Зато у меня есть гном-айтишник и эльф-артефактор. И я не побоюсь их использовать!

Но сначала ищу в Сети инфу об этих амулетах. Надо же, сколько их в продаже! Есть атакующие, есть защитные. И не так уж и дорого. Ну, для меня теперь. И вроде амулеты легальны, в отличие от огнестрела… ну, не нелегальны по крайней мере.

Стучу стаканом по столу. Оказывается, здесь был стакан, который я заметила, когда уже выпила молоко из пакета, разлив на себя четверть.

— Так, друзья мои, минуточку внимания! Нужен мозговой штурм.

Токс отрывается от ювелирного станка, над которым корпит почти все время. Ее точеное лицо принимает рассеянно-вежливое выражение. Ленни поворачивает ко мне кресло с видом великомученика:

— Ну что-о там у тебя еще?

Ничего, прервется на четверть часа, не развалится.

— Мне нужно какое-то новое… оружие, не знаю, такое что-то. Тяга никогда не остается без охраны. Как вышло в этот раз… мне не понравилось.

Ленни раздраженно теребит бороду:

— «Не знаю, такое что-то…» С тобой каши не сваришь, Солька. Перечисли характеристики. Что это оружие должно делать, чего не должно.

— Н-ну… Оно должно как-то оглушать всех находящихся в помещении людей… разумных, в смысле. Одновременно. Я быстрая, но контрабасы тоже не пальцем деланные и умеют постоять и за себя, и за товар. И чтобы ни у кого от этого не было защиты… стандартной, по крайней мере. Магамулеты не подходят, от них у многих защитки.

Только глянув на фото из Сети, поняла, что за кулончик такой болтался между могучими грудями контрабандистки. Жаль, не сообразила прихватить. И почему Токс так странно смотрит на меня? Добавляю:

— Да, и чтобы это не убивало. Помню, помню! Есть что-то такое? Чего никто не ожидает? Токс, ну ты же дофига всего знаешь! Вспомни что-нибудь, чего здесь никто не будет ожидать!

Токс несколько секунд вдохновенно пырится куда-то вдаль — на дверь в сортир, на самом-то деле, но видит, небось, прекрасные холмы Инис Мона — а потом говорит:

— Вейп… На русском языке правильно скорее газ. Есть один компаунд… состав, прошу меня извинить… называется «Эскейп».

— «Бегство»? — уточняет Ленни.

— Что-то в этом роде. Его иногда применяют как наркоз при операциях. Но в определенной концентрации «Эскейп» можно распылять и в помещении. Действует он быстро, за одну-две секунды… на людей, кхазадов и снага, по крайней мере. Эльфы или уруки могут быть устойчивы. А вот млад… — Токс странно запнулась, — люди, кхазады и снага, я хотела сказать… им два часа здорового сна гарантированы.

— Младшие расы, ага, — Ленни пожимает плечами. — Что тут обидного? Не низшие, и то хлеб. Слыхал я и такое от одного эльдара.

— Тот эльдар повел себя недостойно, — кротко отвечает Токс. — Мы больше так не говорим.

— Эта ваша авалонская расовая корректность… А распылитель ты сможешь сделать?

— Разумеется. И, главное, защитную маску. Смысл же в том, чтобы в сладкие сны погрузились все, кроме нашего маленького друга…

— Так как ты думаешь, Солечка, не слишком бессердечно с моей стороны будет подать Борхесу надежду? — с тревогой спрашивает мадам Кляушвиц.

— Не флифком! — поспешно дожевываю здоровенный кусок тушеной телятины. — Не слишком. Вообще ни капельки не жестоко.

Мадам Кляушвиц тяжко вздыхает:

— Я ведь не уверена, что действительно выйду за него замуж! Этот старинный обычай… Но я привыкла уже к одинокой жизни.

— Тогда не выходите замуж.

Оказывается, у кхазадов некогда был обычай, что брат покойного должен жениться на его вдове. Даже если он уже женат — а у кхазадов жениться надо обязательно, холостой кхазад послешкольного возраста… это разве что такой фрик, как наш Ленни. Но не надо тут воображать гаремные страсти. Женились на вдовах в суровые времена, когда женщине, тем более с детьми, без мужчины было не выжить. Теперь, конечно, обычай ушел в прошлое. Но Катрине Кляушвиц нравился дядя Борхес, и как раз вышел срок траура. Сам Борхес был вдов уже давно и ухлестывал за Катриной. Не сказать что особо энергично, но с его пузом он вообще мало что делал энергично. Даже вон бегать за контрабасами поручал другим.

Катрине нравится Борхес, вот только собственная роль трепетной девы, страдающей от мук выбора, нравится ей намного больше.

— С другой стороны, Борхес так одинок… Он нуждается в женской заботе. Страшно представить, что он там ест в своей холостяцкой берлоге!

— Тогда выходите за него.

Отправляю в рот еще ложку гуляша и догоняюсь картофельным пюре. Не чавкать! Я пусть и снага, но не настолько же.

— Ты думаешь? — мадам Кляушвиц заламывает руки. — Ах, милое дитя, ты не представляешь себе, что такое старость! Я ведь уже немолода и дурна собой! Какие свадьбы в мои годы? Пора задуматься о душе!

— Тогда не выхо… — ах черт. — Да что вы такое говорите, Катрина! Вы превосходно выглядите и сами это знаете! А можно еще этого оливье, пожалуйста?

— Оливье? Кто это? Здесь нет никакого Оливье!

Вот жеж… ничто не выдавало Штирлица.

— Ну, салата…

— Гусарского салата? Вы, материкане, называете его «оливье»? Вот же чудные вы, право слово… Конечно, деточка, кушай, поправляйся.

Кубики картошки, огурца и мяса щедро сдобрены майонезом. В прежней жизни я бы к такому не притронулась, а в этой — аж за ушами трещит. Есть же и общие для всех миров ценности, даже если названия у них разные!

— Так ты думаешь, я еще достаточно хороша для свадьбы? — снова заводит свою шарманку Катрина. — Не буду ли я выглядеть… нелепо? Даже не знаю, белое платье в мои-то годы…

Был и плюс — занятая собственными чувствами мадам Кляушвиц несколько утратила матримониальный пыл в отношении сына, и мы с Ленни вздохнули свободнее.

Я пользовалась всеми привилегиями раненого бойца, то есть с чистой совестью пинала балду. Сходила в больничку на второй укол и теперь три дня с полным правом воздерживалась даже от тренировок. Жру как не в себя я тоже с полным моральным правом — врачи велели для восстановления тканей. Боль почти прошла, и ожог перестал казаться таким уж ужасным приключением. Хотя защитный амулет я все-таки прикупила за триста денег. Их тут продавали не совсем в открытую, но из-под прилавка — всем желающим. Когда я заявила, что рекомендовал мне это место Ленни Кляушвиц, продавщица честно сказала, что амулет абсорбирует энергию одной атаки… при удаче… если попадание не будет прямым, например. И сделала скидку в пятьдесят денег.

В целом в Империи торговля таким магическим барахлом не то чтобы особо законна. Эта и другие вольности связаны с тем, что Поронайск имеет статус порто-франко, то есть города-порта, свободного во многих отношениях. Поэтому здесь, например, нормальный мобильный интернет — тоже редкость для Империи. А так Сахалин — Великое княжество. У нас тут даже имеется Великий князь, двоюродный племянник действующего Императора; причем он уже лет пять действительно живет на Сахалине, в Южно-Сахалинске, что как раз для местных реалий не в порядке вещей. Раньше Великие князья Сахалинские здесь блистали отсутствием, а жить предпочитали в столицах, поближе к чаду кутежа. Поговаривали, что наш господин и повелитель попросту надоел царственному дяде и был выслан, так сказать, по месту аристократической прописки.

Еще здесь, а точнее, в Углегорске находится опричная база. Я-то думала, надо мной стебутся, но здешний спецназ действительно называется опричниной. Состоит он в основном из магов или кого-то в таком роде. На Сахалин отправляют служить, как бы так сказать, не самых достойных из опричников; не совсем штрафбат, но что-то близкое. Ну, в этом я уже сама убедилась в первый вечер здесь. По счастью, в основном эта второсортная элита торчит у себя на базе, но когда опричников отпускают в увольнительную, они тащатся сюда, и ничего хорошего от них никто не ждет.

Кроме порта на Кочке имеются угольные шахты, рыбные заводы и каторжные тюрьмы. Ну и толпы контрабандистов, естественно. Благословенный край, ска! Хотя мне тут пока нравится.

После обеда предаюсь любимому занятию — иду шататься по городу без дела. В первые дни я оправдывалась перед собой тем, что просто пытаюсь разобраться, куда меня занесло — чтобы найти что-то в Сети, надо знать, что искать, а из живой жизни информация прет без запроса. Теперь… просто люблю гулять и пялиться по сторонам, что уж там.

Ночью прошел дождь, и улицы развезло так, что даже с моей ловкостью не так уж просто сохранить равновесие, а асфальт тут есть далеко не везде. Свет солнышка отражается в лужах, заполняя пространство солнечными зайчиками. Для меня это не особо комфортно: я не вампир, конечно, но яркий свет недолюбливаю. И все равно не торчать же дома в такую погоду!

Резные деревянные ворота — въезд для машин по центру и две калитки по бокам — чередуются с унылыми четырехэтажками и магазинами. Некоторые панельки облицованы пластиковым сайдингом вырвиглазных цветов. Всюду нагромождение разномастных вывесок — густые вайбы наших нулевых. Фонарные столбы в несколько слоев заклеены объявлениями. Перевожу с латиницы уже машинально: «продам рыболовный баркас, сети в подарок», «сдам квартиру в хорошем состоянии, корейцев и снага прошу не беспокоить», «дипломированная ведьма — привороты, снятие порчи». Интересно, ведьмы здесь — такая же разводка для лохов, как у нас, или в самом деле что-то могут? После лазерного луча из амулета я уже довольно настороженно отношусь к магии этой всей…

Навстречу бежит паренек-снага в спортивном костюме и наушниках. Ловлю себя на том, что замедляю шаг, чтобы вдохнуть запах его свежего пота… Главное дело, на лицо даже не глянула, а вот запах — от него что-то внутри сжимается, и пульс подскакивает. Шик-блеск, такое уже далеко не в первый раз. Пора, пожалуй, признать, что у снага одна из базовых естественных потребностей проявляется сильнее, чем у человека… по крайней мере, по сравнению с опытом моей прошлой жизни. Может, у человеческих пацанов в пубертате оно так же работает. Тело у меня, хоть и угловатое по-подростковому, совершенно взрослое, такое сложение — вариант нормы для снага. Сто Тринадцатая — постепенно мне приходят кусочки ее воспоминаний — после девятнадцати лет стала не дура потрахаться с парнями из своей группы или с тем, кто подвернется под настроение. Интересно, что раньше у нее даже мысли не поворачивались в эту сторону — снага взрослеют медленнее людей. Эта радость в ее системе приоритетов шла где-то между вкусной жратвой и горячим душем после тренировки. Мне, наверно, тоже придется как-то решать вопрос… хотя пока вроде терпимо, не особо припекает.

От рыбацкой пристани шибает густым духом рыбы, свежей и не так чтобы очень… есть свои минусы у обостренного обоняния. Хотя здесь тоже полно сюрпризов. Однажды я забрела в мясную лавку и с удивлением обнаружила, что мне нравится, как там пахнет. Оказалось, снага могут спокойно и даже с удовольствием питаться сырым мясом; просто в двадцать первом веке мы так не делаем.

Сворачиваю в цивильную часть города, на усаженный куцыми кленами бульвар, спускающийся к набережной. Здесь расположены пафосные магазины… А это что? Клиника женского здоровья, ну надо же. На витрине — плакаты с глянцевыми изображениями счастливо улыбающихся женщин: человеческой дамы, кхазадки и… вы только подумайте, снага. Знать, и у наших деньжата водятся, потому дискриминация бизнесу просто невыгодна. А вот эльфийки в подборке нет, ну да эльфов вообще редко заносит в эти перди, и медицина у них какая-то своя. Правда, как раз салоны красоты часто рекламируются изображениями сисястых блондинистых эльфиек… так не похожих на Токс при том же фенотипе. А вот и перечень услуг… надо же, контрацепция. Посмотрим правде в глаза — может быть актуально. Переться в сияющую приемную неохота, потому чекаю в Сети прайс-лист — тут отдельный раздел для каждой расы. Установка контрацептивной серьги — 500 денег. Шик-блеск, выходит, на потрахаться без последствий в виде выводка зелененьких троглодитов я пока не заработала. Ничего, скоро рука восстановится — и опять полезу в какое-нибудь пекло!

А вот и стоматологическая клиника… тоже оказывает услуги всем расам. Стыдливо отвожу глаза: вообще-то зуб в глубине справа сверху на честном слове держится, половина уже откололась, остатки доверия не вызывают… Интересно, у них тут анестезия есть? Хотя когда ты взрослый, самое болезненное в лечении зубов — это оплата счета.

На рейде всегда десятки кораблей. Для меня днем это просто силуэты, а ночью — разноцветные огоньки. Что взять с материканки! А вот местные знают их все по именам, в лицо и по характерам. Обычные темы для разговоров — «Что-то „Святая Катерина“ опаздывает», «Видал, „Тулкаса Астальдо“ в зеленый перекрасили». Тулкас Астальдо — это что-то из илюватаризма, не то святой, не то бог… иногда говорят — Основа. Вообще религии здесь уживаются так же мирно, как корабли на рейде. Официального вероисповедания в Империи нет; христианство, не поделенное на конфессии, соседствует с илюватаризмом, которого придерживаются, например, Кляушвицы.

Мне в целом здесь нравится — и новое тело с его возможностями, и город, и Кляушвицы, и даже Токс со всей ее придурью. Если бы только не камешек на душе: родные и друзья считают, что я умерла, а я никак не могу связаться с ними… Мы ведь и живем-то ради тех, кто нас любит, а тут такая подстава — я жива, но только не для них! Не могу выкинуть из головы мысли: кто и какими словами сообщил им, что их единственного ребенка нет в живых? Если звонили по городскому телефону, то трубку обычно берет мама… как-то она сказала отцу? Будто бы на крутой вечеринке разрядился телефон, и хотя ты здорово проводишь время, но где-то на дне сознания нарастает тревога от того, что родители с каждой минутой волнуются все сильнее…

Чтобы отвлечься от этих мыслей, таращусь по сторонам. По другой стороне бульвара шествует господин с бородкой в костюме цвета сливочного мороженого и под руку с ним — дама в лиловом платье с турнюром, или как тут эта фигня у них называется. Подушка под юбкой, имитирующая наличие пышной жопы, в общем. Господи, двадцать первый век на дворе… такие вот у провинциальной аристократии причуды. Да, вот уж кто понравился бы нашим булкохрустам — вид прямо как с сопливых картинок о России, которую мы того-этого.

— Эти женщины-снага так безобразны, — печально говорит господин своей спутнице, старательно не глядя в мою сторону. — Бедняжки не привлекают даже мужчин своего вида…

— Почему вообще этим мерзким уродцам разрешено околачиваться на бульваре? — капризно тянет дамочка.

Вот интересно, парочка забыла про снажий слух или им просто наплевать, что я их слышу? Да какая, по большому счету, разница… Минуты через три они доходят до особенно густой тени, и вдруг господинчик на ровном месте плюхается в лужу всем своим костюмом цвета сливочного мороженого — совершенно случайно, вовсе даже не от аккуратного пинка под лодыжку. Дамочка… ладно, стоит забрызганная — и хватит с нее.

Выхожу из тени с другой стороны здания и вприпрыжку бегу домой. Сделал гадость — сердцу радость! Так уж мы, мерзкие уродцы снага, устроены.

Казалось бы, второе дело, должно уже быть попроще — а сердце колотится где-то в районе горла. Может, когда-нибудь я привыкну… Поживём — увидим, доживём — узнаем, выживем — учтём.

Что-то пересменка у контрабасов запаздывает, должна уже быть… Мы с Ленни два дня за ними следили и вроде бы поняли их график. Оказывается, внутри, над входной дверью переоборудованного под склад магазинчика от прошлых арендаторов осталась камера, скрытая под плафоном — видимо, кто-то не особо доверял своему персоналу. Физически она осталась подключена к сети, и этого Ленни хватило, чтобы удаленно включить ее и подрубиться к записи.

В этот раз мы грабим честных китайских контрабандистов. Китайцы, конечно, мелкие и хлипкие почти как снага, зато их много — меньше шестерых сторожей ни разу не было, причем они регулярно менялись, никто не спал и не тупил в телефончик. Трое в первом помещении, трое — во втором, где рядом с канализационным стоком и хранятся, как мы надеемся, пакеты с тягой. Сами они на запись не попали.

Шесть китайцев — это не шутки, но и я экипирована лучше, чем на дебютном выступлении. В поясной сумке четыре газовые гранаты, заряженные «Эскейпом». Дядя Борхес разрешил нам протестировать его на двух группах арестантов. Сначала эта идея показалась мне криповой, но потом я увидела список статей, по которым их осудили, и муки совести враз поблекли. Вдобавок мы привели врача с полной сумкой ампул со средством на основе мумиё, благо дефицита в нем благодаря одной ловкой девочке временно не было.

Все подопытные погрузились в глубокий мирный сон с одного вдоха. Длился он от тридцати пяти минут до часа с небольшим — в зависимости от массы тела; хлипкие снага валялись, пуская слюни, дольше, чем мускулистые кхазады. Просыпались все не просто здоровенькими, а еще и обалдевшими, с тупой блаженной улыбкой во всю харю — хотя эйфория быстро спадала. Фильтров в моей новой газовой маске хватало на двадцать две минуты, потом и мою хорошенькую головку начинал забивать сладкий туман — но хоть не мгновенно, и то хлеб.

Оживает наушник:

— Пятиминутная готовность, ага, — говорит напряженный голос Ленни — долго же мы настраивали громкость, чтобы мое нежное ушко не вяло от его трагического шепота. — Трое стали собираться, значит, смена на подходе.

Вспоминаю боевички, которые любил смотреть Тимур:

— Роджер Зет.

— Чего? Какой еще Роджер?

— Не важно. Заткнись.

Почему все у нас превращается в цирк? Неужели тоже наследие циркачки Сто Тринадцатой?

Нервничаю. Самая сложная часть — в начале. Окна тут забраны решетками, замок ломать нет смысла — китайцы бдительно таращатся на дверь. Остается зайти следом за кем-то из них, завернувшись в его тень. Я тренировалась. Это получалось. Ну, чаще, чем не получалось. Вроде свет сумеречный, какой надо… авось кривая вывезет. В худшем случае уйду огородами. Попытаюсь. Должно получиться: люди — слабая раса, легкая добыча.

Шаги ботинок на толстой подошве. Плотнее заворачиваюсь в тень. Из переулка выходят трое китайцев в джинсах и одинаковых черных футболках. Два совсем щуплых, третий помясистее. Он и говорит в мобилу что-то на китайском. Минуту спустя дверь склада нехотя открывается. Мне везет — мелкота шмыгает внутрь первыми. Их тени совсем маленькие, а войти я могу только вместе с последним, иначе на меня тупо наткнутся. Тень при удаче прячет от взгляда — но никак не от прикосновения.

Ныряю в тень толстяка. Нос забивает едкий запах стирального порошка от его футболки — нездоровая какая-то чистоплотность. Затаив дыхание, проскальзываю за ним в дверь. Свет здесь тусклый, так что без проблем отхожу тенью в пустой угол.

Вошедшие начинают переговариваться с теми, кого пришли сменить — по-китайски, естественно. Открывается дверь во второе помещение — то, где по нашим прикидкам должна храниться тяга. В проеме возникает еще один китаец и присоединяется к беседе. Судя по интонациям, контрабасы чем-то обеспокоены.

Слышу, как бежит вода в унитазе за дверью. Тяга наверняка рядом со сливом.

— Похоже, у них проблемы с конкурентами, — шепчет Ленни в наушнике.

Ну да, все уроженцы Поронайска с пятого на десятое понимают японский и китайский.

Вроде это меня не касается. Жду. Начинаю уже уставать от тени, но пока терпимо. Китайцы возбужденно мяукают еще минут семь, потом трое наконец-то уходят. Толстяк запирает за ними дверь на ключ — запоминаю карман — и потом еще на засов. Ну что, пробил мой час?

Вопль из второй комнаты. Все устремляются туда. Что за нах?

— Они поймали вора, — растерянно переводит Ленни.

Но как? Я же здесь, а они бегут туда… Надо действовать, пока они не вызвали подмогу. Надвигаю газовую маску. Активирую гранату с «Эскейпом» и кидаю в дверь — они ее за собой не закрыли. Визгливая перебранка тут же смолкает. Слышу, как на пол жмякаются тела. Вхожу.

Стараясь не наступить на людей, в два прыжка подбираюсь к унитазу. Рядом с ним ящик — открытый, пустой. Но и упаковки от тяги нигде не валяются… их не вскрывали, я бы узнала густой болотный запах. Черт, где?

Без паники, время есть. Осматриваю комнату. Проверяю ящики конторского стола, шкаф, сумку с каким-то тряпьем… пусто. Ну не сожрали же китайцы мумиё, оно, кстати, в чистом виде — яд…

Так, стоп, почему тел семь? Одно сильно выделяется. Светло-рыжий пацан, на лице платок… и сумка через плечо, явно не пустая! Срываю сумку с безучастного тела — ну точно, в ней целых четыре пакета! Так вот что значит «поймали вора»! Что же, выходит, я теперь вор, который ворует у вора, который воровал у воров. К черту эти сложные конструкции! Пора валить.

Достаю ключ из кармана джинсов толстяка. Возвращаюсь в проходную комнату, отодвигаю засов, отпираю дверь… Свобода, вот так просто!

Нет, не так просто… Пацан. Мой, так сказать, коллега. Щуплый, как назло — минимум трое китайцев массивнее его, значит, придут в себя раньше. И обнаружат, что товара у них нет, зато есть вор — тепленький… Китайские пытки — они же не просто так вошли в пословицы? Как-то мне полезут в горло пирожки мадам Кляушвиц, если я буду знать, что подставила паренька? Совесть, ска…

Возвращаюсь. Хватаю рыжего под мышки и тащу к выходу. Тяжелый, зараза, хоть и мелкий… А я ловкая, но не такая уж сильная.

За порогом запираю дверь, ключ бросаю в сточную канаву. Срываю газовую маску — и так дышать трудно. Матерюсь сквозь зубы и оттаскиваю паренька в переулок, за мусорные баки. Спускаю платок с его лица… смазливая курносая мордашка, русский, наверно, и молоденький совсем. На воздухе он должен прийти в себя раньше, чем запертые внутри китайцы. А что с ним случится до этого, да и после… не моя печаль — шанс я ему дала. Как там было в моей любимой книжке? «С хабаром вернулся — чудо, живой вернулся — удача, патрульная пуля — везенье, а все остальное — судьба…»

Сквозь вонь мусора пробивается что-то еще… свежий пот здорового молодого парня, вот что это. Фу, нашла о чем думать! Не время сейчас — мумиё в опасности!

Для очистки совести заталкиваю тело глубже между мусорными контейнерами — и тут пацан распахивает глаза и смотрит на меня, блаженно улыбаясь. Черт, я газовую маску сняла, а обычную не надела!

— Красуха! — шепчет пацан и еще шире расплывается в улыбке.

Что еще это значит? Это на русском вообще? Вроде ряха у паренька самая что ни на есть рязанская. Да и ну его нах в самом деле. Скалю на прощание зубы и ухожу в тень. Способность уже на пределе, но на пару участков пути хватит. Трофейная сумка приятно оттягивает плечо.

— Солька, все чисто? — спрашивает Ленни в наушнике.

Могу наконец ответить:

— Чисто. Возвращаюсь на базу.

День с самого утра не задался. На утренней тренировке одна много возомнившая о себе девочка переусердствовала и потянула спину. Привыкла, что тело само знает, что делать, и выключила собственный мозг. А ведь и в прошлой жизни знала, что нагружать спину можно только при прямом позвоночнике…

Решила по такому случаю поваляться на диване и потупить в телефончик. А что такого, всем же иногда хочется поовощить, воровки экстра-класса не исключение! Но и тут поджидал горький облом: на телефоне закончился оплаченный интернет, а продление стоило несуразно дорого — 400 денег на месяц. Однако, когда поронайцы хвастаются своим быстрым мобильным интернетом, они почему-то забывают сообщить, что обходится он почти в полную зарплату работницы рыбзавода!

А я ведь вроде не на рыбзаводе работаю! Считала себя ужас до чего богатой… еще позавчера. Шутка ли — почти пять тысяч денег за четыре пакета тяги. Ну и что я сделала не так? Почти силой всучила Ленни его комиссию за сбыт и информационную поддержку, а заодно и квартплату за месяц вперед. Половину остатка отдала Токс в счет оплаты снаряжения. Все равно чувствовала себя богачкой! Поэтому меня не насторожило, что сияющий неоном японский магазин обуви был совершенно пуст, если не считать продавщицы. И то, что продавщицей оказалась кицунэ, очаровательная девушка с острыми ушками и пушистым хвостом, показалось мне ужас до чего милым. А ведь могла бы сообразить, что это очень дорогая модификация… Но лисичка встретила меня, как потерянную во младенчестве сестру-близнеца, заболтала, закружила, заулыбала и подобрала ботинки, которые сели так, словно я родилась в них… В общем, когда выяснилось, что они стоят полторы тысячи денег, это меня уже не остановило — я была готова ради них почку продать, да что там — микрокредит взять!

Ботинки, конечно, того стоили: сидели как вторая кожа, мягко фиксировали голеностоп и при этом еще и ужасно круто выглядели со всеми этими заклепками и пряжками. За голенищами — потайные кармашки, в один из них я убрала запасную отмычку — мало ли как жизнь повернется… Только вот со всем этим великолепием я осталась на мели — на открытом вчера счету денег не хватало даже на интернет. А ведь собиралась еще сменить смартфон, на этом стекло треснувшее и разряжается он часа за два… В общем, чем богаче я становлюсь, тем беднее себя чувствую.

— Я изготовила одежду для тебя, маленький друг. Прошу, примерь ее.

Вздрагиваю так, что травмированную спину простреливает боль. Черт, даже для моего супер-пупер слуха Токс двигается бесшумно! Ни одна половица не скрипнула, а они тут не очень-то ладно друг к другу подогнаны.

И какая еще одежда? Вроде я ни о чем таком не просила…

Токс считывает мои движения и спрашивает:

— Ты позволишь немного тебе помочь?

Киваю. Токс проводит узкой ладонью вдоль моего позвоночника. По мышцам разбегается прохлада — и боль как рукой снимает.

— Так ты все-таки лекарь?

— Совсем слабый, — Токс чуть улыбается. — Я ведь говорила тебе, теперь я все равно что пустоцвет. Но небольшую спортивную травму купировать вполне способна.

Ишь, пустоцвет… Надо наконец янгельнуть, что это еще за загогулина. А, черт, интернет же кончился…

С сомнением смотрю на тряпочки, которые принесла Токс. Как-то несолидно они выглядят и такие маленькие… Токс тактично выходит в мастерскую, и мне не остается ничего, кроме как раздеться и примерить ее подарок. Не сразу соображаю, что куда натягивать, путаюсь в ремешках. Результат… странный — одежды на мне будто вовсе и нет.

Зеркало в ванной забрызгано зубной пастой. И кто это у нас такой свинтус? Хм, похоже, я… Ладно, замнем для ясности. Протираю стекло туалетной бумагой.

Результат… странный. Одежды реально минимум: обтягивающие шорты до середины бедра, топ, прикрывающий грудь — но не более того. Живот, плечи и спина остаются голыми — это оптимально и для укрытия в тени, и для свободы движений. К поясу крепятся ячейки — для гранат, наверно. К ремням выше локтя тоже можно что-то полезное присобачить. Ткань похожа на кожу, но очень тонкую… и теплую, что ли. Цвета черно-серые — под тень. Все вместе на мне не выглядит вульгарно, скорее… нет, «изящно» тоже не то слово. Подвигалась, косясь в зеркало — движения текучие, словно я состою из воды, быстрые, но очень плавные.

Там, в мутноватом зеркале — опасное, но грациозное создание. Такое, каким я себя не чувствую.

Выхожу в мастерскую. Токс смотрит на меня внимательно и нежно — как на очередную свою поделку. Потом достает деревянный гребень и пару минут возится с моей прической. Снова бегу к зеркалу. Жесткая пакля волос зачесана набок. Это смотрится… круто, что уж там.

Интересно, если Токс даже уродливую снага способна преобразить в нечто… пусть не красивое, но по-своему впечатляющее — почему сама так и ходит в замызганной рабочей одежде не по размеру, с небрежно собранными в хвост волосами?

Словно отвечая на мои мысли, Токс заходит за наш шкаф и возвращается минут через десять в брюках, тунике и высоких сапогах. Эти вещи точно не из «Голым не останешься», они закрытые, неброские, практичные — но в них чувствуется высокий класс, не вопреки, а именно поэтому.

— Хочешь пойти со мной? — спрашивает Токс.

Киваю, набрасываю толстовку прямо поверх новенького костюма. Только потом соображаю, что так и не спросила, куда, собственно, мы пойдем. Да какая, собственно, разница?

А идем мы к остановке того самого автобуса, на котором катался за город милиционер-комик Хомо. Да и едем почти туда же, только дальше на пару остановок. Мужики всех рас и расцветок выворачивают шеи, когда Токс идет мимо, и я чуть не подпрыгиваю в ожидании драки; но эльфийка включает внутренний морозильник, и у любителей посвистеть красоткам вслед свист сам собой запихивается назад в глотку. Я чувствую себя так, словно скрываюсь в тени Токс — хотя никакой способности не применяю.

Выходим из автобуса, неспешно бредем вдоль взморья — почти без цели. Токс время от времени собирает в пакет мох и какие-то ароматные былинки, но есть подозрение, что это все можно было купить и на рынке вместе с другими ингредиентами. Мы просто гуляем.

В прошлый раз я нервничала из-за своей шпионской миссии и совсем не прочувствовала, насколько же хорошо вырваться из города с его засильем звуков и запахов тысяч машин и живых существ. Здесь пахнет йодом водорослей и сосновой смолой… и еще соком какой-то горькой травы от Токс, причем это единственный запах ее тела. Выходит, эльфы не пахнут, двигаются бесшумно… Опасные, должно быть, из них противники для орков. Ну да, все легендарные времена наши народы только и делали, что воевали. А ведь эльфы еще и сквозь тень видят… потому что зрение у них мультиспектральное, что бы это ни значило. Сто Тринадцатая гордилась тем, что убила урука, а вот эльфы ей, видимо, не попадались на арене — такого она не забыла бы. Да и, наверно, не пережила бы.

Мы с Токс сидим на краю обрыва, болтая ногами. Далеко внизу волны отчаянно бьются о скалы, море кипит пеной. Смотреть на это можно бесконечно, как и молчать рядом с другом… И только мне приходит в голову эта мысль, Токс заговаривает:

— Многие знают, что помогать другим — это добродетель. Но не все помнят, что достойно принимать помощь — это тоже добродетель. И в ней я непростительно слаба, маленький друг. Слова — плохой способ выразить благодарность…

— Зато гранаты и шмотки — отличный! Такое барахло здесь вообще ни за какие бабки не достать! — ах да, я же снага. — Ска, да не парься ты, врот. И не заводи шарманку, что не знаешь, сможешь ли мне помочь связаться с домом… Ты не знаешь, зато я знаю, что другого выхода на Инис Мона у меня нет. Нах.

Если честно, ненавижу розовые сопли эти все.

Токс улыбается — ее улыбка теплее обычной градусов на десять. Утром я видела, что на браслете — серая полоса. Короткая, правда — на четверть экрана где-то. Сперва она должна дорасти до максимума, а потом уже только начнется зеленая. Может, пожертвования на больницу — не самый эффективный способ совершать эти чертовы добрые дела… Денег-то мы уже угрохали прорву, а полоска еле продвинулась.

Однако, стыдно признать, сейчас меня парит кое-что другое. Токс была первым эльфом… да что там, вообще первым, кого я увидела в этом мире. Вот я и решила, что у каждого эльфа внутри по глыбе льда. Но все вокруг изо всех сил намекало, что это совершенно не так. Чего стоили одни только игривые сисястые эльфиечки на рекламе всего — от строительных рынков до средств для потенции… и не всегда это стилизованные картинки, иногда и вполне себе фотографии весьма раскованных моделей. Горячие эльфийские мачо тоже охотно позировали в расстегнутых рубашках. А на днях я приметила в портовом квартале стилизованную вывеску «Оргии на эльфийский манер». Это все решительно не вязалось с тем, что я видела дома каждый день.

Казалось бы — ну какое мое снажье дело? Но знаете, как оно бывает, когда очень любопытно… Ладно, моя раса вроде бы особым тактом не отличается.

— Токс, а ты никогда не думала… Ну там, я не знаю, приодеться как-нибудь? Может, познакомиться с кем-то? Не на улице, конечно! Но ведь любой на этом острове будет твой с потрохами!

Токс смотрит на меня удивленно:

— Я ведь говорила тебе, Соль: я замужем.

Набираюсь окаянства и уже почти ору:

— Ты говорила! Но ты уверена, что это в самом деле так? Почему твой муж не защитил тебя? Или хотя бы не последовал за тобой в изгнание? Разве это… ну, семья?

— Мой возлюбленный супруг выполнял свой долг перед Кругом Инис Мона, — Токс неотрывно глядит в бурные волны. — Он был в числе тех, кто вынес мне приговор… скорее мягкий, чем справедливый. То, в чем я виновна, карается смертью. А сам он остался нести службу, для которой более не гожусь я. Сахалин сейчас — место моей ссылки, потому закрыт для всех друидов Инис Мона, для моего супруга в том числе. Это больше того, на что я имела право рассчитывать.

— Да ну нет же! Это неправильно все, как ты не видишь? Ты ничего плохого не сделала. Муж бросил тебя в беде, а ты… живешь монашкой, — черт, есть ли на Тверди вообще монашки? Авось есть. — Да ничего ты ему не должна, разве не ясно?

Токс грустно улыбается и поправляет мои волосы, растрепавшиеся на ветру.

— Этот совет верен для тебя, маленький друг. Ты — свободная юная женщина и вольна искать близости с любым из тех, с кем вы придетесь друг другу по нраву. Такова твоя природа, и ничего зазорного в ней нет. Серьгу только не забудь поставить, я не могу изготовить такую, гормоны — не моя специализация. Но я… такие, как я, живут по другим законам. Одна жизнь — одна любовь. Иное невозможно.

— Эльфы? Но ведь эльфы не… Они могут…

— Эльдары, — мягко поправляет Токс. — Эльдары могут все, что им вздумается. Столетия привилегий и вседозволенности погасили в них свет Валинора, превратили в обычных деградантов, не способных совладать со страстями. Что ты так смотришь на меня? Я не буду защищать эльфийских аристократов только потому, что они со мной одной расы; это позорное родство. На Авалоне эльдары хотя бы для вида придерживаются древних законов, а за его пределами ударяются во все тяжкие. Знаешь, как говорят — «эльдар к западу от Суэца не отвечает за то, что делает эльдар к востоку от Суэца». Особенно это касается молодых эльдаров, которые ищут острых ощущений для совершения инициации второй ступени. Даже некоторые из младших друидов следуют таким путем, и Круг смотрит на это сквозь пальцы. Но я мастер-друид, мне так нельзя. У нас все иначе. Инис Мона хранит древнюю праведность… говорят «Гордыня друидов так велика, что полностью вытеснила и гнев, и похоть». Ты просто с детства знаешь, что вода мокрая, груши сладкие, а вот этот вредный сопляк в положенный срок сделается твоим возлюбленным супругом. Одна жизнь — одна любовь. Таковы аксиомы.

— И что же, неужели никогда не бывало, что какой-то друид или друидка влюблялись в другого? Не в того, кто с рождения определен им в супруги?

— Бывало. И всякий раз это вело к гибели.

— Что, к гибели того, кто влюбился не по регламенту?

Токс закатывает свои прекрасные лучистые глаза:

— К гибели народов, Соль.

Третье дело оказалось легким — как отнять у ребенка конфетку.

Наш клиент остановился во второразрядной гостинице в портовом квартале. Ленни нашел его, когда тот искал покупателя на тягу, причем почти в открытую, чуть ли не в общих городских чатах. Вычислить номер и отследить, где находится телефон — минутное дело для нашего хакера. Подрубиться к камере на входе в гостиницу оказалось чуть сложнее, это заняло минут пять. Номер комнаты выяснили быстро — данные о жильцах администраторы передавали в милицию. Записался этот остряк Себастьяном Перейра. Торговец черным деревом, нах. Не такая уж веселая шутка, если вдуматься — вообще-то «черное дерево» было иносказательным обозначением живого товара.

По записи выходило, что клиент сидит в своем номере безвылазно — наверно, не хочет оставлять товар без присмотра. Вероятно, он там сторожит свое сокровище в гордом одиночестве — остальные постояльцы не смахивали на его сообщников.

Дело выглядело простым, а оказалось еще более простым, прогулкой практически. Мимо камеры проскакиваю в тенях. Дверь гостиницы открывается кодом, который сообщали в переписке всем постояльцам; администратор бдительно посапывает у себя в подсобке. Замок номера можно было бы сломать простой шпилькой, моя навороченная отмычка вскрывает его в одно движение. Клиент — молодой мужик с вычурной острой бородкой — спит в своей койке, глубокомысленно разинув рот. Под его мерный храп обыскиваю номер. Пару раз наступаю на скрипучие половицы и замираю в ужасе — напрасно, сон у торговца черным деревом здоровый.

Вскрываю гостиничный сейф универсальным милицейским кодом — пусто… Достаю из шкафа спортивную сумку, роюсь в шмотках и вынимаю два пакета тяги. Вот так просто! Две тысячи денег — как с куста. Ну хотя бы при отступлении возникнут сложности? Фиг там. Коридор — дверь — улица. Черт, даже скучно!

Самое яркое переживание за сегодня — тяжесть в желудке. Катрина Кляушвиц вошла в мрачную фазу «ах, глупо все-таки в мои годы выходить замуж» и по этому случаю приготовила пирог с гусиными шкварками. Это было преступно вкусно, я навернула три кусманища — и сейчас остро ощущаю всем организмом, что жадность до добра не доводит!

Наворачиваю пару кругов по городу, временами ныряя в тень. Чувствую себя дура дурой, но осторожность прежде всего; худшее, в чем я могу облажаться — это навести контрабасов на дом Кляушвицов. Хотя какой этот Себастьян Перейра контрабас… так, любитель хренов. Решил, небось, окупить расходы на поездку провозом мелкой партии нелегального груза. Ну, дураков учить надо… Шутки шутками, но сколько жизней Хтонь забрала за эти два пакета? Даже если сборщиков не атаковали монстры, разумным нельзя проводить в Хтони больше нескольких дней, потом — либо смерть, либо необратимые изменения. Снага из всех рас самые устойчивые к Хтони, поэтому обычно используют их. Мой народ жаден и глуп, может, обошлось и без рабства — но вряд ли среди сборщиков сырья многие выжили. Так что нет, ни капельки не жалко умника, решившего подработать на перевозке тяги.

Возвращаюсь на рассвете — сером и холодном. Токс нет дома — уехала собирать рассветные травы, а скорее просто отдохнуть от нашего общества. Катрина уже гремит на кухне кастрюлями, Ленни топочет у себя — спускается к завтраку. Не буду дергать его, сам скоро придет. Как раз успею принять душ. Хранить тягу дома вроде бы небезопасно, но что нам сделается — родная милиция в курсе.

Снимаю рюкзачок, складываю на тумбочку газовую маску и пояс с тонной ништяков — все те ужасно дорогие и качественные прибамбасы, которые совершенно мне не пригодились сегодня. Начинаю расшнуровывать новенький модный ботинок…

Ничто не предвещало — ни звук шагов, ни запах чужого тела. Себастьян гребаный Перейра просто возникает из воздуха посреди мастерской и запускает в меня световой шар. Рефлекторно ухожу кувырком — назад и влево, в густую тень… которая тут же тает под плотным, густым, безжалостным светом. Свет жжет заживо, я разом слепну, глохну и лишаюсь способности дышать, но все же прыгаю вперед, чтобы ударить… и падаю на спину, как оловянный солдатик. Мое тело больше не мое. Из легких от удара вышел весь воздух — а вдохнуть не выходит!

— Так, так, та-ак… — незваный гость, зараза такая, никуда не торопится. — Обстановочка здесь скромная, я смотрю… А вот милая хозяйка полна сюрпризов. Ты тоже из этих, из отродий тени?

Тоже? Тоже как кто? Черт, как хочется вдохнуть!

Гость приближается. Сквозь пляшущее перед глазами цветное марево смутно вижу пятно его лица и завиток пижонский бородки.

— Многие считают, что без поганых мутантов вроде тебя Твердь была бы чище, — философически изрекает гость. — Но мне, если начистоту, эти вопросы глубоко безразличны. Я, на твое счастье, совершенно прагматичен. Меня интересует исключительно оплата товара, который ты украла. Не сообразив своей тупой снажьей башкой, с кем имеешь дело. Где тебе догадаться, что, например, маги ценные вещи помечают маячком. Невежество обойдется тебе в некоторую сумму. Будь благодарна — часто за него расплачиваются куда суровее.

Легкие горят огнем. Пятно лица становится крупнее — видимо, маг склоняется надо мной.

— Что, дышать хочется? — участливо спрашивает он. — Ладно, сегодня твой день — я в хорошем настроении… Орать не вздумай только. Если позовешь подельников, я их попросту убью.

Короткий жест — и невидимая плита, давящая на грудную клетку, исчезает. Воздух слаще сахарной ваты, которой до одури хотелось в детстве. А вот руки и ноги по-прежнему словно вмурованы в бетон — даже пальцем шевельнуть не получается.

— Вот видишь, я могу и по-хорошему, — маг дружелюбно улыбается. — И оставлять за собой труп мне без надобности. Я даже товар забирать не буду, раз он тебе так нужен, чтобы лезть за ним в пекло. Просто хочу разумной и справедливой оплаты. По пятнадцать тысяч денег за пакет. И двадцать тысяч сверху — в качестве штрафа за способ, которым ты решила совершить сделку. Я сам посчитаю, не благодари… с тебя пятьдесят тысяч денег — и мы расходимся, как в море корабли.

Ничего себе запросы у него! Не удивительно, что он несколько дней не мог никому продать лекарство от всех болезней. Пятнашка за пакет! Да на черном рынке больше десятки не отслюнявят. А мы-то вообще по тысяче сдаем на госпредприятие…

Хриплю, с грехом пополам продышавшись:

— У меня… нет таких денег.

Маг сокрушенно качает головой:

— Неправильный ответ! И не надо рассказывать святочную историю, будто ты воровала в первый раз! Ты четко действовала, профессионально — пусть и тупо. В последний раз предлагаю расплатиться по-хорошему.

Надо потянуть время! Маг стоит спиной к лестнице, и он человек, то есть почти глухой. А Ленни знает, что запасные газовые гранаты лежат в шкафу прямо напротив проема. Скоро он там доест свой завтрак?

Говорю громким высоким голосом:

— Ну конечно же, лучше по-хорошему! Деньги на счету. Телефон на столе слева…

Минут пять маг возится с моим смартфоном, вводит пароли к устройству, потом к банковскому приложению… Хорошо, что моя древняя машинка отчаянно тормозит. И жаль, что магия ни капельки не слабеет, даже когда маг отвлекается на чудо техники.

Просто, как отнять у ребенка конфетку, да?.. Запоздало вспоминаю, что моя подруга из прошлой жизни, мать годовалых близнецов, любила повторять: «Кто так говорит, тот никогда не пробовал отнять у ребенка конфетку…»

Маг отбрасывает на пол смартфон — добрался, должно быть, до жалкой сотни денег на моем счету…

— Так и знал, что ты водишь меня за нос! Кто вообще держит на счетах такие доходы⁈ Видит Илюватар, по-хорошему я пытался! Говори, тварь, где деньги?

Первый удар мимо — в бесчувственное парализованное бедро. Маг шипит сквозь зубы — наверно, его ноге в тонком кожаном сапоге больно. Прицеливается и бьет уже точнее — по ребрам. Ору — не столько от боли, сколько чтобы подать сигнал. Мага мои крики не останавливают, наоборот — раззадоривают. Удары сыплются в грудь, живот, лицо — куда придётся. Бьет маг со всей дури, но бестолково — ему мешают мои руки, парализованные его же заклинанием, и собственная ярость. Ему уже не столько деньги нужны, сколько моральное удовлетворение. Он кричит, брызгая слюной:

— Никто! Не смеет! Переходить дорогу! Вольному магу! Никто, слышишь, мерзкая тварь⁈

Я-то слышу, а вот маг, увлеченный возмездием, не слышит, хотя Ленни топочет по лестнице, как беременный слон… Поспеши, друг, пока у меня цела хотя бы часть ребер…

Наконец-то знакомый глухой хлопок — газовая граната. Маг оборачивается, но поздно, один рефлекторный вдох — и безвольное тело валится на пол, удачно, что не на меня… Я задерживаю дыхание сколько могу, но борода Ленни так смешно топорщится из-под моей газовой маски, что я прыскаю — и погружаюсь в мягкую темноту.

Первое, что вижу по пробуждению — лицо самого лучшего, доброго и любимого кхазада на свете. Кругом чудесные блекло-зеленые стены, столы, на одном из которых я лежу, деловитые ребята и девчонки в милицейской форме. Тяну руки к Ленни и бормочу:

— Так люблю тебя! Ты такой классный!

— Классный-колбасный, ага, — хмуро отзывается Ленни. — Люблю — трамвай куплю… Надо почаще тебя «Эскейпом» травить, раз ты такая милая под ним становишься… Так, садись осторожно, у тебя два ребра треснули — это как минимум. Теперь пей.

От холодной воды эйфория враз спадает. Вместо нее приходит боль во всем теле. Окидываю себя взглядом, благо так и осталась в рабочей одежде от Токс, максимально открывающей кожу. Н-да, теперь я не зеленоватая снага, а багрово-фиолетовая. Левый глаз затек, челюсть саднит, хорошо хоть — быстро щупаю — не сломана. Каждый вдох отдается болью, хотя какая-то добрая душа уже замотала мне ребра эластичным бинтом.

Вчерашние гусиные шкварки вдруг стремительно рвутся на волю. Догадливый Ленни сворачивает кулек из валяющейся неподалеку газеты.

— С-спасибо… А этот где? Вольный, ска, маг?

— Да тут, в допросной. Не прочухался еще. Не волнуйся, на него сразу негатор-браслеты надели. У нас они всегда под рукой на случай, если пьяные опричники бузить примутся. Вот и против вольного мага сгодились, ага. И еще пара негаторов сейчас активна, чисто на всякий пожарный. Так, давай мы аккуратненько дойдем до уборной…

Худо-бедно привожу себя в порядок. Если так вдуматься, бланш под глазом мне даже слегка к лицу… ну, уродовать там было особо и нечего, а теперь я определенно выгляжу женщиной с интересной и насыщенной жизнью.

Ленни накидывает мне на плечи форменную милицейскую куртку, приносит кружку сладкого чая и две таблетки анальгина. Эх, сейчас бы ампулу обезбола от Токс, жаль, они остались в поясе… хотя нет, это даже к лучшему. Не стоит злоупотреблять экстренными средствами. А ничего сверхординарного не случилось. Подумаешь, отмутузили — да еще по-любительски, на эмоциях. Профессиональный риск, должна была учесть, когда шла в воровки. Больше всего, пожалуй, беспокоит здоровенная пульсирующая шишка на затылке… и это, между прочим, не маг, он бы тупо не дотянулся до затылка, я же на спине валялась…

— Ленни, ты чего, волоком меня тащил по лестнице?

— Как смог, так и тащил, — Ленни обиженно надувает губы. — Романтически на руки не поднял, уж извини. Мне маску эту Морготову рукой к лицу прижимать приходилось. Не рассчитана она на бородатых, знаешь ли.

Накрываю его руку своей:

— Ты классный, Ленни. Для протокола — я уже не под «Эскейпом» это говорю.

Вообще-то от «Эскейпа» мне бы ничего необратимого не сделалось, но милый домашний мальчик Ленни иррационально побоялся оставить друга в одном помещении с врагом. Ладно, были бы в моей башке мозги — было бы сотрясение, а так все заживет как на собаке.

Прислушиваюсь. В допросной происходит кое-что интересное.

— Что-то не могу я угнаться за полетом вашей мысли, — громыхает бас Борхеса. — Украла «эта снага» у вас два пакета сырья мумиё или не украла? Чего вы бормочете? А, то есть вы признаетесь в хранении запрещенного вещества в особо крупных размерах? Нет, я ослышался? Не было никакого мумиё? А с какой целью вы тогда вломились в частное жилище, незаконно применили магию и нанесли подданной Его Императорского Величества побои? Что значит — никакой магии? Хотим ложные показания добавить в букет статей? Эфирный след-то эксперт уже снял. Не слышу! Вы все это проделали из хулиганских, значицца, побуждений? Вот вы, значит, шалун какой, гражданин вольный маг!

Просачиваюсь в допросную и ябедничаю:

— Да там маячки его стоят на пакетах. Может же какая-нибудь, ну я не знаю, экспертиза это доказать?

— Не учи отца детей делать! — орет Борхес уже на меня. — И какого Моргота ты до сих пор здесь отираешься? Живо дуй в больницу, побои снимать!

— Да мне бы с ним, — киваю на сжавшегося в комок мага, — переговорить.

— Эт можно, — Борхес снимает с пояса и протягивает мне резиновую дубинку. — Отчего бы и не переговорить, раз накопились вопросики… Пальцы на рабочей руке не ломай только — гражданину еще протокол подписывать.

— Не надо, пожалуйста! — вскидывается маг. — Я так все подпишу!

— Конечно, подпишешь, — ласково гудит Борхес. — Перспективы твои, рыба моя, следующие. Хранение тяги с намерением на сбыт — порка кнутом и десять лет острога. Нанесением побоев законопослушной подданной ты себе не помог — это плеть и три годика сверху. Есть у нас особый рудник для шибко вольных магов вроде тебя. Послужишь Империи на разработке месторождения особо тяжких, что бы это ни значило, металлов. Да ты не ссы, лет через пять, если жив останешься, предложат опричный штрафбат с вечным контрактом — побежишь как миленький. Хотя что это я тебя обнадеживаю, в самом деле. Незаконное колдовство — это вообще-то кол.

Борхес ненадолго замолкает, чтобы маг как следует проникся своими блестящими перспективами, потом зевает и говорит небрежно:

— Ну или есть еще вариант — сажаем тебя на ближайший рейс, хоть в Японию, хоть к Морготу в пекло — и больше ты на Сахалин ни ногой. Даже не смотришь в сторону нашей Кочки.

— Да-да, пожалуйста, клянусь, я больше никогда! — сбивчиво лепечет маг. — Моргот попутал, я уеду, и вы не услышите обо мне!

— А ты не меня проси. Ты вон ее проси, — Борхес небрежно кивает на меня. — Ее ты обидел, ей и решать, что мы с тобой сделаем. Может, предложишь компенсацию, которая ее устроит. Я бы на твоем месте наизнанку вывернулся, чтоб ей потрафить.

Борхес с грохотом отодвигает стул и неторопливо выходит. Оторопело смотрю на закрывшуюся за ним дверь. С чего он вдруг такой добрый, будто и правда мой дядюшка? Черт, башка-то как трещит, спасибо милому другу Ленни… Так, наверное, Борхесу нет никакого интереса реально заводить дело по этой контрабанде. Два пакета — масштаб для портового города смехотворный, наград и чинов на расследовании такого преступления века не получишь. А вот нашу милую маленькую схемку можно и засветить ненароком. Борхес сто пудов имеет долю с фармкомбината, да и просто за родной город болеет, хочет, чтобы суперлекарство в нем не переводилось. Так что мага этого Борхес реально намерен попросту депортировать пинком под волшебный зад. А если перед этим с придурка удастся срубить компенсацию для внештатной сотрудницы, то и замечательно.

— Послушай, ну прости, сам не знаю, как меня так занесло, — маг неловко складывает в умоляющем жесте скованные наручниками руки. — У меня при себе три тысячи денег наличностью и еще на счету… не помню… тысяча с чем-то. Все отдам, до последней деньги. Кольца возьми, медальоны, кожаный плащ почти новый…

— Ага, два портсигара, две кинокамеры, куртки замшевые, две.

Маг умоляюще ловит мой взгляд:

— Меня вот Себастьян зовут, по-вашему — Сева, не Перейра, конечно, но правда Себастьян. А тебя как зовут?

— Прости, не настроена на знакомство. Недавно тебя не волновало мое имя. А меня теперь совершенно не волнует твое, представляешь?

Запоздало накатывает дежавю. Меня ведь однажды уже избивал мужчина, от которого я никак не могла защититься. В прошлой жизни — моей, не Сто Тринадцатой, с ней-то как раз такого не бывало.

Пальцы сами поудобнее перехватывают дубинку. Где там у человека болевые точки? Не важно, опытным путем найду.

Себастьян закрывает лицо скованными руками.

Нет, к черту. Я не такая, как он. Но, пожалуй, показывать это пока рано. Дружелюбно ухмыляюсь:

— Представляешь, дубинку-то мне выдали, а вот вазелин зажилили. Ужас до чего эти менты скупые, а? В глаза смотреть! Вот так. Что ты там говорил про «поганых мутантов вроде меня»? Выкладывай все, что об этом знаешь!

— Об этом на кафедре у меня судачили! — радостно тараторит маг. — В университете Мальмё. Кафедра биохимии аномалий. Сам-то я не застал, это лет за тридцать до меня было, а профессура до сих пор любит эльфу тому косточки перемывать! Как его… сейчас-сейчас вспомню, не сердись… Каэльфиарон, вот!

Каэльфиарон… звучит знакомо. Кажется, так обращались к тренеру Кею.

— И чем же этот эльдар так запомнился на кафедре?

— Его как раз идея была о вживлении гена теневой плесени низш… снага! Носился с ней как с писаной торбой! Доказывал совместимость, перспективы просчитывал! Выход за пределы представлений о возможном, взаимодействие с аномалией на принципиально новом уровне, создание сверхрасы! Кафедра, естественно, проект раз за разом отклоняла — неэтично ставить опыты на разумных, да и дорого очень. В итоге какой-то доцент с уруковой кровью этого Каэльфиарона на дуэль вызвал. Кто победил, я так и не понял, разное говорили, похоже, никто не знает толком… Скандал замяли кое-как, ну и вышибли Каэльфиарона из универа с волчьим билетом. Я как увидел, что ты в тень пыталась спрятаться, сразу о том проекте и вспомнил.

Трогательно — урук заступился за снага… Наши расы хоть и не особо ладят между собой, а от одного корня происходят и вполне могут навалять друг за друга всяким там эльдарам, возомнившим себя создателями сверхрас из низшего материала…

Медленно говорю, глядя Себастьяну в глаза:

— Значит, старую университетскую сплетню вот так ни с чего вдруг вспомнил? О том, что было за тридцать лет до тебя? А ты мне точно все рассказываешь? Я-то уже настроилась попросить, чтобы тебя отпустили…

Себастьян испуганно косится в сторону. Дядя Борхес орет через стенку:

— Темнит он, точно тебе говорю! Сейчас пришлю кого-нибудь протокол оформлять!

Старый хрыч подслушивает. Ну кто бы сомневался.

— Сам-то я таких, как ты, не видел! — испуганно частит Себастьян. — Но слышал, что они появились! И не я один! Уже полгода как говорят! Что у них еще какие-то номера выбиты на… ну… на ягодицах, в общем.

Ничего не на ягодицах! Пониже сантиметров на семь. Но мои шорты татуировку полностью закрывают. Себастьян не мог ее видеть.

— Был промысловик один с Камчатки, Пузырь… Так он прямо загорелся идеей раздобыть себе на промысел такого мутанта.

Перебиваю:

— Что там еще за промысел?

— Тягу из Хтони добывают. Обычно рабы, и расход большой — даже снага от рейдов в Хтонь за месяц выгорают, если раньше на зуб твари какой-нибудь не попадутся. Вот Пузырь и мечтал завести теневого мутанта — это же круче, чем нулевка, это сырье само прямо в бочки потечет…

Хмурюсь. Нулевка — это вроде разумный с полным иммунитетом к магии и к воздействию Хтони тоже. Повезло же кому-то — никакой вольный маг не скрутит. Жаль, не мне. И в чем же это мы еще круче?

Спрашивать не приходится — перепуганный Себастьян болтает без умолку:

— Пузырь так мыслил, что раз эти теневики происходят от Хтони, то как-то с Хтонью договорятся, чтобы она сама тягу поставляла. Пузырь так хотел этого мутанта заполучить, что даже световую клетку заказал!

Передергиваю плечами. Световая клетка — это уже звучит омерзительно. То-то Себастьян был в курсе, что против меня эффективно работает яркий свет…

— Да не тебе ли ту клетку и заказали?

— Клянусь, я тогда не знал, для кого! Это был просто заказ!

— А то тебя остановило бы, если бы ты знал.

— Мне деньги очень нужны были.

— Так что, пригодилась та клетка?

— Дальше я по слухам только… Говорили, что да. А потом никто не знает, что произошло. И рассказать некому. Потому что месяц назад три промысла на севере Камчатки пожрала Хтонь. Уже полвека они работали, а тут… Главное, рабы многие выжили и бежали, будто их кто-то выпустил из клеток. А промысловики там и полегли все как один. Может, мутант и не при делах — просто совпало по времени. Клянусь, это все, что я слышал, действительно все…

Трогаю шишку на затылке. Многовато всего на меня сегодня свалилось… Так что, выходит, прятаться в тенях — это малая доля того, на что способны такие, как я? Или действительно просто слухи и совпадения?..

Договориться с Хтонью, ха? Может, пацан и договорился… просто не так, как промысловику Пузырю мечталось.

— Я все рассказал, все! — завывает Себастьян. — Возьми деньги, возьми вещи, только разреши мне уехать! Клянусь, я никогда…

Его вопли усиливают головную боль. Домой хочу. Хватит с меня на сегодня.

— Да достал уже деньгами своими… Пожертвуй их, я не знаю, в фонд помощи ветеранам милиции. Все, проваливай с Кочки и, эта, не греши больше…

Держась за стенку, выхожу из допросной и тащусь к выходу. Уже у поста дежурного меня догоняет Борхес — пузо и борода подрагивают в ритме бодрого шага.

— Да не беги ты… Выйдем-ка во двор на пару слов. Соль, я, как понимаешь, слышал все. Так вот. Мне без разницы, кто ты и что. Пока ты честно со мной работаешь, я буду честно к тебе относиться. Но то, что этот ушлепок наболтал…

— Я услышала об этом всем в первый раз.

— Да понятно, иначе не стала бы допрашивать его здесь. Кое в чем он прав — на Камчатке недавно рухнули в Хтонь три промысла, и никто не знает почему. Цены на мумиё растут поэтому как раз. Соль, если вдруг правда окажется, что ты… что Хтонь тебя призовет, или как там оно происходит…

— Я не знаю об этом ничего.

— Неровен час, узнаешь… И тогда попробуй все-таки остаться, значицца, с разумными. Разумные должны держаться друг друга. Сейчас Ленни кликну, он тебя домой проводит.

— У нас сегодня важный день, — на челе Ленни лежит печать обреченности. — Надо всем выйти к обеду при параде, а то мама… мама не поймет. Ну что вы меня не слушаете совсем?

Мы как раз слушаем. Токс оторвалась от своего станка, а я… тоже от очень важного дела… от маджонга в новеньком смартфоне, вот. Отвечаю:

— Я, конечно, ужасно храбрая девочка. Могу выйти против банды контрабасов или там против съехавшего с катушек вольного мага. Но храбрость ведь еще не означает безумия. Конечно же, я не смею совершить такого, чего мадам Кляушвиц не поймет. А что у нас стряслось? Борхес таки раздуплился сделать предложение?

— Нет, его и так неплохо кормят… Хуже. У нас особенная гостья. Айну из холмов.

Борхес, действительно, не особо заморачивается — приходит, заваливает Катрину комплиментами и жрет от пуза. Каждый раз перед его визитом мадам Кляушвиц решает — при моем участии, если я не успеваю увернуться — важнейшие вопросы современности: не полнит ли ее этот шейный платок и не опозорит ли она себя, если раз в жизни подаст к ужину покупной майонез вместо домашнего. Однако бурное развитие отношений происходит, похоже, исключительно в голове Катрины. И все равно оно не занимает ее настолько, чтобы забыть о главной жизненной миссии кхазадской матери…

— Гостья? Очередная невеста, что ли, по твою душу?

Ленни смотрит на меня кротко, словно ягненок:

— Обязательно надо было это говорить, да?

— Прости-и… Изо всех сил буду вести себя прилично, — и все-таки не удерживаюсь: — Честное снажье, ска врот!

Ленни мученически улыбается и удаляется. Токс возвращается к станку. Под лампой что-то вроде разобранного широкого кольца. Спрашиваю:

— Что делаешь? Еще какую-то крутую фишечку для меня?

Токс щелкает меня по носу:

— Не все в этом мире вертится вокруг тебя, маленький друг. Я пытаюсь создать копию своего тюремного браслета. Ленни уже скопировал код алгоритма себе на компьютер; может, удастся взломать его, поставить на копию и понять, как работает браслет.

Вот оно что! А мне они ничего не сказали об этом. Конечно, не обязаны были. Но все равно как-то обидно. Как будто… меня это не касается.

— А что с индикаторами, Токс?

— Без изменений. Четверть серой полосы. Полагаю, пожертвования на ремонт школы ничего не дали… Возможно, потому, что эти деньги должен был выделить муниципалитет, а помочь чиновникам распилить бюджет — сомнительное доброе дело. Боюсь, мы достигли предела того, что могут решить одни только деньги. Но и регресса нет, все это благодаря тебе, маленький друг…

Да что же ты будешь делать… Похоже, деньги не решают всех проблем — ни в одном из миров. Хотя как раз деньги у нас теперь водятся.

После встречи с незабвенным Себастьяном-не-Перейра я отлеживалась дня три. Кожа интересно меняла цвет из фиолетового через желтый обратно в здоровенький оливковый. Для ускорения сращивания ребер мне что-то вкололи в больничке — тоже на основе мумиё, но не такое убойное, как в первый раз. Рожа восстановила изначальную форму сама.

После этого внепланового отпуска я ходила за тягой дважды. В первый раз — вдребезги неудачно: слишком долго возилась с хитроумным замком, и контрабасы успели все слить. Зато во второй раз удалось увести целых шесть пакетов. Все-таки «Эскейп» был оружием победы — правда, ровно до тех пор, пока остается неожиданностью и ни у кого нет от него защиты. Потому мы решили не частить с выходами, благо наши материальные проблемы были решены на недели вперед. Тем более что Борхес все-таки всучил мне деньги, изъятые у не в меру вольного мага Себастьяна. Я купила новый смартфон и после некоторых колебаний поставила все же контрацептивную серьгу… Это же само по себе еще ни к чему не обязывает, а молодые мужчины вокруг пахли все более притягательно… не настолько, чтобы предпринимать какие-либо действия, но мало ли, как фишка ляжет.

— У тебя есть одежда, подходящая для торжественного обеда? — спрашивает Токс.

Чертыхаюсь и прыгаю к шкафу. Маечки, шорты, драные джинсы, толстовка в каких-то подозрительных пятнах… Мечусь кабанчиком к «Голым не останешься» на соседней улице и спешно покупаю белую рубашку с черными брючками. Синтетика противно скользит по телу, удушливо разит дезинфекцией, зато выгляжу я теперь так, словно только что сбежала из церковного хора.

А вот Токс одевается в элегантное серое платье и собирает волосы в простую, но эффектную прическу. Морда у Ленни красная — похоже, непросто ему дышится в накрахмаленной рубашке и пиджаке, который, наверно, был ему впору на школьном выпускном — сейчас в стратегических местах выпирают валики жира. Стол заставлен богатым сервизом в розово-золотых тонах, и перед каждым из нас — по дюжине столовых приборов. Раньше мы обходились ложками и иногда вилками, но столовое серебро само себя не продемонстрирует дорогой гостье…

Черт, забыла спросить, кто такие вообще эти айну. А теперь неловко — гостья вот-вот зайдет, а вдруг у них слух, как у снага… Вроде бы кхазады — это гномы вообще, они живут по всему миру. А айну — местные сахалинские эндемики, которые до недавнего времени вообще не вылезали особо из своих холмов. Интересно, у этой гостьи есть борода?

Вплывает мадам Кляушвиц в трауре, как положено вдове; единственное украшение — массивная брошь с портретом покойного супруга. За ней семенит симпатичная полненькая девушка — ура, безо всякой бороды… разве что небольшие усики присутствуют. Темные глаза смотрят на нас с веселым любопытством — а вот костюм такой, словно она пришла к нам со съемочной площадки фильма о девятнадцатом веке. Может, они вроде амишей, эти айну?

— Здравствуйте, — бойко говорит девушка. — Меня зовут Сергей. Да, понимаю, это смешно. Но вот так.

На Ленни и на меня одновременно нападает приступ кашля, только Токс держит покерфейс. Если бы взглядом можно было поджигать, мадам Кляушвиц уже испепелила бы нас заживо.

— Мы с огромным уважением относимся к айну и их обычаям, — начинает вещать мадам Кляушвиц. — Тем более что сами мы тоже происходим из древней семьи…

Катрина так увлекается семейной историей, что не обращает внимания на то, что никто ничего не ест. И не от того, что жрать нечего: на столе крабы, несколько видов рыбы, глазастенькие креветки… Но вроде как невежливо приступать раньше гостьи, а она не ест. А еще я тупо не знаю, как управляться со всеми этими приборами.

Изредка в речи мадам Кляушвиц случаются паузы. В одну из них Ленни удается вклиниться и сообщить, что он «ну, типа программист, ага». Девушка со странным именем Сергей оказывается интерном в городской больнице, недавно распределенной сюда из Южно-Сахалинска. По счастью, моей профессией никто не интересуется, а то сложно было бы объяснить…

Когда мадам Кляушвиц выходит, как она говорит, припудрить носик, Сергей спрашивает трагическим шепотом:

— Кто-нибудь знает, какой из этих вилок можно есть?

— Ничего сложного, — невозмутимо отвечает Токс. — Вот эти приборы для основного блюда, эти — для десерта, эти — для разделки лобстера, которого на столе нет, а эти… совсем ни для чего не нужны. Просто пользуйся этой вилкой и этим ножом и не беспокойся ни о чем. А для чего эти деревянные палочки с искусной резьбой, я даже сама не знаю, впервые вижу нечто подобное…

Действительно, палочки или скорее даже дощечки очень красивы. На моей вырезаны кит и изящная лодочка. Среди розово-золотого парадного сервиза эти вещи смотрятся совершенно чужеродно.

Сергей сообщает трагическим шепотом:

— Это икуниси… усодержатели. Чтобы не замочить усы, если нам вдруг подадут священные напитки и мы будем общаться с духами… Надеюсь, до этого все-таки не дойдет.

Остаток обеда проходит веселее — теперь мы хотя бы можем есть. Хруст за ушами немного отвлекает от истории двоюродного деда мадам Кляушвиц, которую я уже раза четыре слышала…

Ленни выходит провожать гостью к воротам. А я так старалась выглядеть торжественно, что забыла свою шапочку, под которую прячу в таких случаях уши… да и любопытно, чего уж там.

— Мне ужасно неловко, что я отняла столько времени, — говорит Сергей. — Но мама и бабушка в отчаянии, если я хотя бы раз в месяц не посещаю смотрины. Честно говоря, не планирую выходить замуж в ближайшие лет десять…

— Я тоже не намерен жениться! — горячо заверяет Ленни. — Ну, в обозримом будущем не намерен. Но вы совершенно не отняли время, было очень приятно пообщаться… вернее, было бы, если бы матушка позволила кому-нибудь вставить словечко. У вас, наверно, совсем мало знакомых в Поронайске?

— Никого, я тут недавно, — просто отвечает Сергей. — И можно на ты.

— Ты, эта, извини за палочки, окей? Икуниси… это же что-то сакральное? Мама правда хотела как лучше. Ей казалось, что так она проявляет уважение.

— Я понимаю. Ничего страшного.

— Хочешь, заходи как-нибудь, поиграем в приставку? У меня «ГеймШион»! Обед с сервизом и щипцами для лобстера… у нас не все время так, честное слово.

Ну надо же, а мне Ленни ни разу не предлагал поиграть в приставку! Строю многозначительное лицо и иду стягивать осточертевший парадный костюм.

* * *

— Слышь, Бурый, а тебе удалось винт новый выбить на артельном складе?

— Заведующий складом сказал, заявки на оборудование удовлетворяются в порядке поступления и по остаточному принципу.

— Чего?

— Чего-чего. Опоздавшему поросёнку сиська возле жопы, вот чего…

Люблю ужинать у мастера Чжана. Нет, Катрина отлично кормит, но история ее семейства уже порядком меня утомила. А здесь можно услышать — подслушать, если уж начистоту — куда более интересные вещи. Хотя большая часть разговоров вертелась вокруг жалоб на артельных кладовщиков, непомерные налоги и Маньку из пятого подъезда, которая, шлюха такая, никому не дает. Но иногда упоминали Хтонь, которая интересовала меня чем дальше, тем больше. По обрывкам разговоров реальных живых разумных понять о ней удавалось больше, чем из наполненного бреднями интернета.

Хтонь — по-научному аномалия — это вроде как особые зоны, в которых может происходить всякая чертовщина, вообще что угодно. Иногда они перемещаются, вопреки всем усилиям ученых, непредсказуемым образом; тогда говорят, что какая-то местность рухнула в Хтонь. Иногда оттуда прут толпы монстров — это называется выплеском. С выплесками борется опричный техномагический спецназ, вроде более-менее эффективно, но не так чтобы всегда и везде. На Сахалине пять аномалий, а сколько их в Сибири и на Дальнем Востоке, никто не знает. Я видела карту — половины привычных по моему миру городов на ней нет, вместо них — алые пятна аномалий. «Здесь живут драконы».

И на Камчатке Хтонь в самом деле взяла и проглотила три прииска, но об этом говорили вполголоса — прииски были запретной темой. Многие поронайцы хоть раз в жизни лечились средствами на основе мумиё, но вот откуда берется сырье — об этом предпочитали вслух не особо распространяться.

Кто или что я все-таки такое? Насколько удалось восстановить воспоминания Сто Тринадцатой, из таких, как она, растили агентов для особых поручений, а не каких-то там властителей Хтони. Возможно, тренер Кей, он же профессор Каэльфиарон, не все свои карты раскрыл Арлекинам, финансировавшим проект. Арлекины, они же Скоморохи — организация, в большей или меньшей степени запрещенная почти во всех странах Тверди, хотя ее номинальные цели — физическое развитие разумных; здоровье, физкультура и спорт, в общем. На самом деле ни для кого особо не секрет, что Арлекины практикуют незаконные методы селекции и модификации. Те еще кровавые клоуны, короче. Для прикрытия часто используют всякие спортивные секции, сети фитнес-клубов или, как в моем случае, цирк. Блин, цирк уехал, а клоуны остались…

Отхлебываю глоток зеленого чая — предпочла бы пропустить пару пива, но это было бы не по-товарищески в отношении Токс, которая после того нашего разговора честно не пьет. Прислушиваюсь — вроде два рыбака в углу обсуждают чьего-то шурина, который хочет податься в сталкеры… не в смысле тайно следить за бабами, а в смысле хождения в Хтонь за ингредиентами и прочим хабаром. Увлекаюсь и слишком поздно реагирую на запах, который должна была бы запомнить…

— Привет, — мужской голос из-за спины. — А я тебя узнал.

Первое рефлекторное — с разворота ударить по сонной артерии. А то меня один раз уже узнали, и, если честно, радость узнавания оказалась не особо взаимной. Нет, не сейчас — народу кругом много.

Подчеркнуто медленно поворачиваюсь на барном табурете. Это рыжий парнишка-вор, которого я бросила за мусорными баками. Как бы не вышел мне боком тот порыв гуманизма… Скалюсь:

— Напрасно. Чего тебе нужно?

Паренек улыбается — ямочки играют на усыпанных веснушками щеках — и чуть склоняет голову набок:

— Да вот, поблагодарить хотел за то, что ты вытащила меня в мусор… Хм, странно звучит, понимаю. Но лучше уж в мусор, чем… ну, там.

— Всегда пожалуйста. До свидания. Всего доброго.

Резко разворачиваюсь обратно лицом к стойке. Немного помогает вырваться из облака запаха его свежего здорового тела. Хорошо, что этот помоечный принц не использует никаких дешманских одеколонов… хотя чем это хорошо для меня-то.

— И еще увидеть тебя снова хотел, — не отвязывается парнишка. — Запомнил только, что ты очень красивая…

— Убедился, что память тебя обманула?

— Убедился. Ты намного красивее, чем я помню.

— Подкат на троечку… по десятибалльной системе.

Парень садится за стойку рядом со мной — краем глаза вижу его смешное округлое ухо, за которое заправлена прядь вьющихся волос.

— Да, я тот еще троечник… Серьезно, спасибо, что вытащила мою задницу. Понимаю, ты не должна была. Меня Аладдином зовут.

Прыскаю:

— Серьезно? И кто же, позволь поинтересоваться, зовет тебя Аладдином?

Помоечный принц снова поворачивается ко мне — в серых глазах играет улыбка:

— Ты угадала, никто меня так не зовет… Но будут же когда-нибудь, правда? Так-то я Алик. Хочешь выпить чего-нибудь?

— Если захочу — выпью, при чем тут ты?..

Смотрю на его руки с мосластыми, но все же изящными пальцами, на острую линию ключиц в вырезе рубашки…

— Все равно мы уже разговариваем, — смеется Алик. — Почему бы нам обоим не получить от беседы немного удовольствия? Что ты от этого потеряешь, Соль? Прости, я узнал твое имя… тебя тут все знают. Понимаю, ты пытаешься быть осторожной. Разделяешь… работу и личную жизнь. Но, право же, я для тебя не угроза. Я такой же, как ты, только не такой ловкий…

— Вот и мне так показалось… Как ты вообще проник на тот склад?

— Решетка была заранее подпилена, еще до того, как китайцы въехали. Надо особым способом дернуть, чтобы ее достать. У нас много таких секретов в городе, обращайся, если что. Связи, они в любой профессии полезны.

— Ну, допустим, проник ты внутрь… дальше какой был план?

— Мы им сообщение прислали, которое должно было их отвлечь… А потом, есть у меня один амулетик. Не невидимость, конечно — просто отвод глаз. Обычно работает, но…

— Да уж, я видела. Никогда такого не было — и вот опять. И почему ты такой худющий, а весишь, как слоненок?

— Мышцы крепкие. Покажу, если хочешь, — Алик задорно ухмыляется. — В действии, так сказать. У меня тут комната через квартал…

— Что, вот так просто?

— А зачем делать это сложным?

Действительно, зачем? Алик симпатичный, да и на контрацептивную серьгу я все равно уже потратилась. Вряд ли это ловушка, по крайней мере я ему, хм, действительно нравлюсь… став снага, я обнаружила, что возбужденные мужчины пахнут по-особенному.

Скалюсь:

— А и правда, пойдем. Посмотрю на твои мышцы, ну и вдруг ты еще чем-нибудь сможешь меня удивить?..

* * *

— Тебе не обязательно уходить сейчас, — Алик, приподнявшись на локте, смотрит, как я одеваюсь. — Тебе понравилось? Хорошо ведь было?

Хорошо — не то слово. Ну, разве что первый заход подкачал — за эти три минуты я ничего особо не почувствовала. Но Алик повел себя достойно, он не стал сбивчиво оправдываться, а вместо того рассмешил меня, заболтал, защекотал — и мы очень естественно пошли на второй заход, который уже длился существенно дольше, а на третьем я орала так, что, наверное, перебудила весь квартал. Третий, хм… единственный мужчина, который был у меня до Алика, уверял, что два за ночь — это физиологический предел. И я верила. Дура была…

Треплю волосы помоечного принца Аладдина. Улыбаюсь:

— Очень хорошо. Хотела спросить, что значит красуха?

Алик чуть заметно краснеет:

— Красавица. У меня на селе так говорили, я с-под Тамбова… Если хочешь — оставайся! Все равно уже рассвело. Тут внизу кофейня, принесу нам кофе и пончиков на завтрак.

Пончики, х-ха… Звучит заманчиво. Если вообще будет до них, до этих пончиков. Остаться на ночь — значит, утром можно будет еще потрахаться раза два, и это как минимум…

Прислушиваюсь к себе: звенящее какое-то счастье — и опустошенность. Ощущения такие, будто у меня долгое время в ботинках копился песок, а сейчас я наконец-то его вытряхнула. В бытность человеком я относилась к этому иначе, тогда был важен не секс сам по себе, а отношения, эмоции… У снага это по-другому. Потребность тела. Не больше. Но и, черт возьми, не меньше.

Серый утренний свет наполняет комнату через мутное оконное стекло, безжалостно демонстрируя убогие выцветшие обои и колченогую мебель. Алик с довольной улыбкой наблюдает, как я натягиваю шорты и майку. У него потрясающий рельеф мышц — в нашем деле ни грамма лишнего жира заводить нельзя. Длинная шея, чувствительные нервные пальцы, умопомрачительная ямочка между ключицами… На правой лопатке — грубый старый шрам; Алику стреляли в спину — а кому не стреляли в спину? Спать в его постели — это куда больше близости, чем то, к чему я сейчас готова.

— Спасибо, не хочу пончиков. Давай не будем делать это сложным. Пока-пока, Аладдин.

На улице с удовольствием подставляю лицо влажному утреннему ветру. Дует с моря, пахнет йодом, на губах остается вкус соли. Не взяла у Алика телефон… Ничего, Ленни найдет, если понадобится. Но ведь не понадобится же… Хотя… Нет, не хочу об этом думать.

Не хочу думать ни о чем.

Мы валяемся на расстеленных на полу одеялах. Мадам Кляушвиц уехала навестить одну из дочерей — а то не слишком ли она расслабилась где-то там без порции живительной материнской заботы? Так что теперь расслабляемся мы. Столы мои гениальные соседи завалили своим барахлом, и теперь проще жрать прямо на полу, чем разгребать бардак…

А жрем мы не суп или жаркое, а настоящую пиццу из доставки! Я чуть не поседела, пока объясняла по телефону ресторану неаполитанской кухни саму концепцию доставки. Они раз пять переспросили: «Точно вы хотите, чтобы мы привезли вам домой? Именно пиццу? А вы понимаете, сколько это будет стоить?» Стоило это, действительно, каких-то страшных денег, ну да я же теперь богатенький буратино. Что поделать, пробило вот так на ностальгию по дому…

Хотелось еще кока-колы, но здесь ее нет. Здесь, кстати, и Америки-то толком нет, так, вольные поселения на континенте. Джинсы каким-то чудом все-таки есть, а глобальных корпораций нет. Наверно, мир от этого только выиграл, и все-таки колы хочется иногда до визга. Приноровилась кое-как обходиться квасом «Никольский» — почти такая же химозная дрянь. Какие ни есть, а все ж вайбы дома.

Как бы здесь ни было интересно и весело, я все-таки скучаю по дому и больше всего — по родителям. У мамы уже должен быть день рожденья — отмечает ли она в этом году? Отец планировал ремонт на даче, все строительные рынки объездил, каждую доску перещупал — все это пошло в дело или так и лежит в сарае? Нашли родители в себе силы жить дальше или… Как же мне надо сейчас быть с ними! Может, раз мне дали шанс измениться, то дадут и возможность вернуться? Но все ли я делаю для этого? Не слишком ли расслабленно я тут живу?

Сергей, заглянувшая на огонек, сначала стеснялась и сидела на стуле, держа спину прямо, но потом плюнула на манеры и тоже развалилась на одеяле. Сегодня она пришла в джинсах и ковбойке — никаких пуританских платьев. Сказала, айну в своих холмах живут запросто, без церемоний, и мадам Кляушвиц изрядно ее смутила аристократическим приемом с парадным сервизом.

Ленни набрался окаянства и спросил, почему девушку так странно зовут. Оказалось, дедом Сергей был человек. Шахтер из Углегорска полюбил юную айну и ушел за ней в холмы. Община сперва не слишком тепло приняла нового родственника: Сергей совершенно не чувствовал породу. Однако скоро выяснилось, что он превосходно умеет готовить эти странные бесполезные продукты, которыми русские взяли моду расплачиваться: пшеничную муку и сахар. Скоро айну и вспомнить не могли, как жили раньше без хлеба и пирогов. Полвека Сергей занимал должность общинного повара, а потом случилась беда — человек рано и быстро состарился. Уже на восьмом десятке он едва ходил, а на девятом и вовсе перестал вставать с постели. Вызванный из Холмска вопреки всем обычаям человечий доктор только развел руками — мол, чего вы хотите, возраст… Айну остались в недоумении: они-то столетний юбилей праздновали как начало лучшей поры жизни. По счастью, дочь Сергея успела родить дитя, которое должно было унаследовать его имя — не увидеть названного в честь тебя потомка считалось крайне дурной приметой. Человек пытался возражать, но в последние годы разум его затуманился, потому дочь почтительно выслушала отца и нарекла дитя как положено. Айну не делили имена на мужские и женские.

Что что-то не так, Сергей поняла, только когда приехала в Южно-Сахалинск поступать в университет. Все, с кем она знакомилась, смотрели на нее странно и переспрашивали имя несколько раз, а подслеповатый комендант выделил ей койку в мужском общежитии. Однако сменить имя или взять прозвище означало бы оскорбить предка. Потому скоро всем пришлось привыкнуть, что симпатичную круглолицую айну с пышными формами зовут Сергей. Разумные привыкают и не к такому.

Мы тоже пообещали привыкнуть. Действительно, разумные привыкают ко всему. Привыкла же я быть мелкой уродливой снага, которую готовили в особые агенты, но вместо выполнения секретных миссий я валяюсь на одеяле и жру пиццу в компании эльфийки, кхазада и айну.

Однако большая ошибка — думать, что мир наконец-то стал прост и понятен, а день сегодняшний не таит сюрпризов. Едва я начинаю открывать последнюю коробку с пиццей (все уже обожрались, но пицца — дело такое, всегда можно съесть еще кусочек) — с улицы доносится скрежещущий вой сирены. Надо же, а я думала, что эти рупоры на фонарных столбах просто для красоты развешаны…

— Подданные, сохраняйте спокойствие! Повторяю: сохраняйте спокойствие! — рявкает динамик таким тоном, от которого даже самые нордические граждане немедленно испытывают неодолимое желание бегать кругами, издавая панические вопли. — Произошла активация северной Поронайской аномалии! Замечены отдельные объекты как на восточных, так и на западных окраинах города! Опричный спецназ уже направлен на места активации! Ситуация под контролем! Сохраняйте спокойствие! Всему муниципальному персоналу занять места согласно аварийному расписанию! Остальным подданным оставаться в домах! Подданным, имеющим лицензии на оружие, немедленно вооружиться! Сохраняйте спокойствие!

— Это я — муниципальный персонал! — подхватывается Сергей. — Мне в больницу надо. Побегу, пока не началось!

Сергей быстро, но без паники уходит. Ленни деловито выдвигает из стеллажа, заваленного старым хламом, металлический ящик с кодовым замком. Оказывается, я все это время жила рядом с сейфом… под завязку набитым оружием.

— Вообще-то лицензия из нас всех есть только у Токс, как у высокородной гражданки Авалона, — поясняет Ленни. — Но в Прорыв всем плевать на бумажки, ага. Хтонь их, знаешь ли, не спрашивает, прежде чем тебя пожрать. Так что вооружайтесь кто чем может.

Растерянно спрашиваю:

— А что еще за объекты замечены?

— Хтонические чудовища, — хмыкает Токс. — Власти полагают, что если назвать их объектами, они утратят субъектность.

— Ч-чего?

— Не будут нападать. Но они будут. Готовимся.

Токс уверенно надевает жилет со множеством кармашков и поверх него застегивает портупею. Ленни прилаживает к поясу топор, потом достает ружье и пересыпает патроны из коробок в поясную сумку. Я ошалело перевожу взгляд с одного на другого. Не знала, что делю кров с двумя долбаными Рембо!

Наверное, в мире с Хтонью иначе нельзя. Можно быть сколь угодно покладистым и миролюбивым с другими разумными, но всегда может прийти враг, с которым не договоришься, и надо быть готовым защищать свой дом.

— Соль, чего встала столбом? — одергивает меня Ленни. — Собирайся!

— А-а-а… «Эскейп» на эти, как их, объекты действует?

— К сожалению, нет, — отвечает Токс. — И от кастета пользы будет немного. Возьми мои запасные пистолеты. Давай прикреплю кобуры к поясу, вот так. Патроны — в этой сумке. Сейчас покажу, как перезаряжать…

— И вот катана еще, отец прикупил по случаю у какого-то самурая, — добавляет Ленни.

Голова кругом идет. Я же со всем этим совсем не тренировалась! Ладно, война план покажет…

— Сохраняйте спокойствие! — надрывается динамик, убивая остатки спокойствия. — Опричный спецназ уже приступил к ликвидации объектов! Ситуация под контролем! Не покидайте свои дома или другие помещения!

— Да щас т-те, — бормочет Ленни, склоняясь к монитору. — Ополчение собирается на Весенней. Идем, ноги в руки!

Зашнуровываю ботинки, допиваю выдохшийся теплый квас из бутылки:

— В сортир-то можно заскочить на дорожку? Или все, хватай мешки, вокзал отходит?

— Быстро!

Весенняя улица — это же те четырехэтажки в квартале, где живут в основном снага, я еще таскалась там за Хомо в первые дни в этом мире… Идем мимо пустых детских площадок — мамаша-снага за уши тащит в подъезд двух загулявших сорванцов. По улице в одиночку и небольшими группами спешат горожане, мужчины и женщины — люди, кхазады, снага, даже пара уруков откуда-то вылезла — вооруженные кто чем. Тут и тесаки, и ружья, и почти средневекового вида мечи, и спортивный инвентарь. Нас обгоняет группа снага с заточенными лыжными палками. Все направляются на Весеннюю улицу.

Откуда это резкий химический запах?

— Первый объект, — спокойно говорит Токс. — Ситуация под контролем, как же, держи карман шире.

Из-за торговой точки «RASPIVAYKA» на нас прется огромный, в половину моего роста, жук. С мощных жвал капает зеленая жижа. Токс выхватывает пистолеты — оба сразу — и стреляет ему в морду. Жук валится мордой в асфальт, хотя ноги продолжают дрыгаться. Ленни подскакивает к нему и деловито рубит топором на куски.

Чувствую себя бесполезным куском субстанции. Говорю, просто чтобы услышать свой голос:

— А я думала, из двух пистолетов сразу стреляют только в кино…

— Человек не способен целиться в два объекта одновременно, — поясняет Токс. — А вот эльдар после двадцати лет тренировок — способен.

— Да я вообще думала, что эльфийке положен лук! Ну или красивый тонкий меч, на худой конец!

— Ага, и лютня, и танцы под звездами. Ты знаешь, что расовые стереотипы — это обидно, тупая уродливая снага?

Люблю Токс, когда она язвит.

Доходим до окраины — за щедро украшенными похабными граффити панельными домами начинается поле. Здесь собралось сотни три вооруженных горожан — видимо, не особо верят в опричный спецназ. Возможно, зря, потому что люди в форме, которых я привыкла видеть шатающимися без дела и часто нетрезвыми, сейчас слаженно извлекают из армейских грузовиков какую-то военную машинерию. Их около сотни, вид у них бравый и сосредоточенный. Блестит серебром высокотехнологичная броня, мерцают каски. В воздухе носятся отрывистые команды. Чуть выдыхаю. Может, ситуация действительно под контролем?

Отсюда отлично просматриваются горы на горизонте и обширный луг в желтых и оранжевых цветочных пятнах. Только вот… почему дальний его край сплошняком черный? Это… да нет, быть не может! Сколько же там жуков — сотни? Тысячи? Луг чернеет на глазах, конца-края волны не видно. Вытираю вспотевшие ладони о шорты. Это же смерть как она есть — всему городу.

Навстречу бескрайней черной волне выдвигаются серебристые прямоугольники опричных отрядов, по бокам — платформы с оружием. Первые ракеты взмывают в воздух. Взрывы режут барабанные перепонки, земля под ногами вздрагивает, на черном фоне распускаются огненные цветы. Монстры на миг замирают, смешиваются — но продолжают наступление навстречу новым залпам.

Другие пушки запускают в атакующих смертоносные зеленые и фиолетовые лучи — они режут черную массу, как гигантские ножницы. Это магтех — магия и технологии, сплетенные воедино. Жуки продолжают наступление по трупам погибших соратников и попадают под новые удары. Местами тела уже нагромоздились в холмы, атакующие обтекают их и продолжают движение к городу. Уже можно различить отдельных особей… да, тот, которого мы повстречали у кафе, был еще из мелких. В бескрайнем черном море возвышаются два… нет, три огромных жука — каждый размером с небольшой домик. Надеюсь, у опричников есть достаточно мощные ракеты или что тут нужно… Почему они перестали стрелять?

— Не-ет, — выдыхает Ленни рядом со мной. — Они не могут!

— Что, что не могут?

— Глаза разуй! Они отступают!

По толпе проносится стон, переходящий в яростный вопль. Хочется надеяться, что глаза меня обманывают, но нет — серебристые отряды слаженно движутся назад, к краю городской застройки, прикрывая платформы с оружием. А конца-края черной волне не видно…

— Сохраняйте спокойствие! — орет в мегафон какой-то офицер. — Получен приказ передислоцировать отряд на защиту более приоритетных объектов! Скоро сюда прибудут другие силы!

Ополчение взрывается криками:

— Более приоритетные, чем наши дома⁈

— Там наши дети!

— Вы не можете нас бросить!

— Врот ваше спокойствие, нах!

Некоторые бросаются к мобильному штабу, но их встречают автоматные дула. Протираю глаза — никакой ошибки. Армия отступает. Опричники шустро грузят орудия на машины.

— Куда нам бежать? Где спастись? Куда вести детей? — верещит какая-то женщина.

Никто не отвечает ей.

— Некуда бежать, — тихо говорит Ленни, убирая в карман смартфон. — Пишут, жуки со всех сторон прут. Прижимают нас к морю.

Мужик-снага в желтой кепке бросается наперерез строю опричников, размахивая столовым ножом:

— А ну стоять, ска нах! Не сметь уходить, ять!

— Приказываю не создавать препятствий движению техники и личного состава, — скрежещет мегафон.

Это не действует:

— Там дети мои в этом доме, ять!

Снага, махая ножом, бросается на отступающих — и его грудь перерезает очередь. Двое солдат отбрасывают с дороги труп. Желтая кепка катится мне под ноги. Головы в касках дружно отворачиваются, словно их потянули невидимой ниточкой. Что, стыдно вам, суки⁉ Красная пелена застилает глаза, я тянусь к пистолетам…

Что-то бьет меня сзади под колени. Я падаю, перекатываюсь, прижимаю напавшего к земле, выкидываю из кастета лезвие, подношу к горлу… и загоняю нож назад. Это Ленни.

— У-ус-спокойся, Солька, — хрипит он. — Враг не тут. Враг — он идет с востока.

Над толпой разносится спокойный голос Токс:

— Теперь это наша битва. Все, у кого есть стрелковое оружие — сюда. Стрелять только по моей команде. Ружья наизготовку!

Она выходит вперед — прямая, тонкая и настолько в себе уверенная, что эта уверенность заражает всех.

Эльфийке вторит кто-то еще:

— С холодняком — сюда, врот! С флангов их будем бить, нах!

Паникующая толпа собирается в подобие армии, угрюмой и решительной. Все происходит с немыслимой скоростью. Жуки приближаются — можно рассмотреть жвалы челюстей и горящие алым россыпи глаз. Их море хотя бы перестало быть бескрайним — за ним снова зеленая трава, усеянная пятнами черных трупов, хотя кажется, что до нее очень далеко… Три горы возвышаются над потоком — три гиганта. Видно уже, насколько мощны их панцири.

— Целимся в сочленения и в пасти, — командует Токс. — С близкого расстояния — в глаза.

Спрашиваю:

— А тех больших мы сможем завалить?

Токс оглядывает свое стрелковое войско: полсотни разумных, половина — всего лишь с пистолетами…

— Не с этой дистанции, — тихо отвечает она. — По ним вплотную стрелять нужно, и лучше в глаза, или в зазор между головным и спинным панцирями.

Быстро вдыхаю и выдыхаю. По пути мы прошли мимо десятка пустых детских площадок. В каждом из домов за нашими спинами — детеныши.

Страшно — но быть бесполезной еще страшнее. Через тень не зайдешь — нету никаких теней в чистом поле. И все равно есть кое-что, что умею только я.

— Тогда и не стреляйте по ним. Я до них доберусь.

Сто Тринадцатая довольно ухмыляется где-то глубоко внутри меня. Это будет славное выступление.

Прежде чем кто-нибудь успевает возразить, бегу навстречу черной волне — уже недалеко. Вскакиваю на спину ближайшему жуку, с него — сразу на следующего. Скользко, но удержаться можно. Выхватываю катану — патроны прибережем для гигантов — и бью в сочленение между головой и спиной. Оружие непривычное, но ничего, мне — Сто Тринадцатой — приходилось работать и с таким. Желтая вонючая кровь плещет на ботинки. Едва успеваю перескочить на следующего жука, пока этого не затоптали другие. Уворачиваюсь от жвал… от удара гибкой лапы… снова от жвал. Больше не трачу времени на мелочь — прыгаю с панциря на панцирь, приближаясь к гигантам. Однажды поскальзываюсь на слизи и едва не падаю на землю, под мощные жучиные лапы — но в последний момент ловлю баланс.

С разбегу запрыгиваю на спину ближнего из гигантов. Он встает на дыбы, едва не сбрасывая меня, но успеваю уцепиться за край панциря. Левой рукой выхватываю пистолет и раз за разом стреляю под панцирь, в мягкую плоть. В меня бьет струя желтой жижи, но я продолжаю стрелять. Отбрасываю разряженный пистолет — Токс простит, если будем живы. Жук воет, заваливается вперед, падает… Едва успеваю перескочить на другого, мелкого, а потом дальше — к следующему гиганту. Бояться некогда, если я остановлюсь хоть на миг — тут же погибну.

За спиной у меня какой-то новый треск… пулеметы? Мне кажется, или в мешанине голосов слышен густой бас Борхеса? Пришла помощь? У нас есть шанс?

На второго гиганта вскочить сбоку не получается — волна его миньонов выносит меня прямо под огромные жвала. На мое счастье, эта мощная тварь неповоротлива. Стреляю в разинутую пасть между шевелящимися жвалами — как же из нее тянет едкой химией! Тут же кувырком ухожу в сторону, на миг разминувшись с огромной падающей тушей. Второй пистолет разряжен… теперь только катана. Черт, левая нога огнем горит… кто-то все же достал.

Но до последнего гиганта еще надо добраться, а он далеко… Приземлилась я неудачно — за спиной огромный труп, а толпа мелочи прет прямо на меня, раззявив жвала. Рублю одного, сразу — второго, и на тело первого тут же забирается новый. Отвлечься нельзя ни на секунду… хреново. В какой-то момент гора трупов закроет меня от атаки, вот только силы могут закончиться раньше… Из левой лодыжки хлещет кровь.

— Эй, сестренка, ты там жива?

Голос совсем близко! Отзываюсь с бодростью, которой не чувствую:

— Живее всех живых!

Через мешанину живых и мертвых жуков ко мне пробиваются два здоровенных урука.

Никогда не думала, что буду до визга рада урукам. У каждого по два меча, и они работают ими размеренно — словно дворники, расчищающие снег. На мордах почти скучающее выражение… и отпечатки белых ладоней, как в каком-то дурацком фильме.

Уруки прикрывают меня своими широченными спинами. Перевожу дыхание и извлекаю из пояса аптечку. Втыкаю шприц-ампулу в бедро — боль и усталость тут же как рукой снимает. Наверно, мне это дорого обойдется — но потом, если оно будет. Заклеиваю рану на лодыжке широким пластырем — здорово Токс позаботилась о моем снаряжении. Перезаряжаю пистолет, благо второй все же догадалась сунуть в кобуру.

Спрашиваю:

— Как там наши?

— Поначалу совсем хреново было, — отвечает урук. — Хтонь уже к самым домам пробилась, народу куча полегла. Ё-моё, да когда ж вы закончитесь-то, твари тупорылые… это я жукам. Потом милиция подъехала с двумя легкими орудиями. Жирный мент вроде договорился с опричниками, что они их тут «потеряли».

— Бабло побеждает зло, — хмыкает второй урук.

— А как ты босса ихнего вальнула, так левый жучий фланг потерял строй. Они теперь больше мешают друг другу, часть вообще назад и в стороны поползла. Они ж тупые, как моя жизнь — равняются на своих флагманов.

Нахожу глазами третьего гиганта. Он уже далеко и, что хуже всего, отдаляется от меня и приближается к жилой застройке. Передохнула и будет — тем более что лекарство действует недолго.

— Подбросите, ребят?

— А то. Залезай на плечи…

Вряд ли урук занимался акробатикой, но интуитивно угадывает, как спружинить свой мощный корпус, чтобы придать мне максимум импульса. Перескакиваю сразу через три ряда жуков и продолжаю двигаться по их спинам, не задерживаясь. По счастью, тупые твари умеют нападать только на то, что находится непосредственно перед ними, а атаки сверху не ждут.

Третий флагман — самый крупный. На панцире мерцающие серебристые узоры… что еще за хрень? Не важно. Запрыгиваю ему на спину и стреляю раз за разом в сочленение между головным и спинным панцирями — там что-то противно хлюпает. Жук замедляет движение, но не останавливается и даже не думает помирать, зараза такая. Так, и что делать? Токс говорила — глаза… это надо на самую башку ему лезть, а она подвижная, ска…

Впереди — панельные дома, окруженные редкой цепью защитников. Была не была. Прыгаю на жучиную голову чуть выше челюстей и всаживаю катану по самую рукоять в фасеточный глаз. Жук оглушительно трубит — бедные мои ушки — и дергает башкой так, как я не ожидала… Падаю, пытаюсь в воздухе перегруппироваться и не успеваю — мощные жвалы подхватывают меня и сдавливают. В спине что-то хрустит, и когда я падаю на землю, то встать уже не могу — ноги не слушаются.

Мелкие жуки бегут прямо по мне, и я ничего не могу сделать. Одна лапа распарывает бедро до кости, другая — с противным хрустом ломает правую руку, заставляя выпустить оружие, третья выбивает из груди воздух…

Над полем разносится звонкий крик Токс:

— Вперед! За нашу Соль!

Но я ведь еще жива? Или… это всё, да? Вот так просто? Хрустят кости, кровь хлещет сразу из нескольких ран, но боли и страха нет, а есть только сожаление — так рано приходится уходить с праздника…

Очередной жук нависает надо мной, жвалы тянутся к горлу, и я последним усилием скорее духа, чем тела ухожу в его тень — зная, что выбраться на свет уже не смогу.

Кто считает тени серыми, тот слеп. Они мерцают множеством нежных, глубоких и чистых оттенков, и кружево их так красиво, что мне хочется плакать — и я плачу.

Здесь нет ничего, кроме теней — но ведь больше и не нужно ничего. Из их переплетения выступает фигура, приближается — и я задыхаюсь от радости. Это тренер Кей. Он опускается на колени, проводит по моей щеке узкой прохладной ладонью и шепчет ласково:

— Не плачь. Ты безупречна.

Отчаянно хочется верить ему, верить в него — но внутри нарастает чувство, что что-то не так. Для начала, тренер Кей — значимая фигура не для меня… вернее, не для той меня, которая… слишком сложно. Важнее другое: Кей никогда бы ничего подобного не сказал.

Тренер Кей был справедлив, он умел хвалить учеников за успехи — но безупречными не называл никогда. Это противоречит самой идее тренировок, самой сути тренера, самому принципу непрестанного совершенствования.

Значит, это не Кей. Да что здесь вообще происходит? И где — здесь?

Резким движением сажусь, потом встаю. Я чувствую тело, и оно в порядке, в полном. Прохожусь колесом, леплю самую простую сальтуху — все превосходно работает. Сознание тоже быстро приходит в норму.

— Я исцелил твои раны, — говорит тот, кто притворяется тренером Кеем.

Под моим скептическим взглядом контуры оплывают и начинают быстро изменяться. Вот передо мной уже не эльф с горделивой осанкой, а… женщина с самым родным, самым любимым лицом. Ору:

— Не смей! Прекрати сейчас же!

Образ моей мамы пусть даже не думают втягивать в этот блудняк!

Нечто передо мной слушается и расплывается в клубок переливающихся теней.

— Прости, — голос звучит будто бы отовсюду сразу, это ужасно некомфортно. — Я хотел, чтобы ты доверяла мне.

— Добился строго обратного эффекта, поздравляю. Как ты на самом деле выглядишь?

— Твои глаза не смогут увидеть… Но я создам аватар, который не вызовет у тебя отторжения.

Теперь передо мной сидит невнятная — мужская, скорее — фигура в просторном балахоне с капюшоном, полностью скрывающим лицо. Такие пихают иногда в низкобюджетные фильмы на роль мистического наставника или еще какой неведомой фигни. Но теперь хотя бы голос исходит не отовсюду, а от фигуры — глубокий, мягкий, доброжелательный.

— Так лучше?

— Сойдет для сельской местности… Что вообще происходит? Где я?

— Ты дома.

— Нет.

— Ты дома, хотя еще не понимаешь этого. Здесь, глубоко в тенях — твой исток. То, от чего ты произошла.

— Э-м-м… Окей.

Генные модификации совершенно безопасны, говорили они.

— Тот, кто забрал плоть тени, чтобы вживить ее в тело снага-хай, полагал, что раздвигает таким образом пределы отведенного разумным. Не знаешь, почему они вообще называют себя разумными? С разумом там в большинстве случаев как-то не особо. В действительности он добился обратного: ты и твои братья с сестрами — вы принесете новое глубокой тени. Станете ступенью ее развития. Тени только начали раскрываться…

Эй-эй, что, этот дешманский спецэффект намерен меня поглотить для чьего-то там развития? Шик-блеск… Но зачем тогда вообще нужно это собеседование? Хотел бы поглотить — уже поглотил бы, Хтонь не особо церемонится в таких вопросах…

— Ты привыкла жить в мире… вернее, в мирах, так ведь?.. где все только и стремятся к тому, чтобы поглотить друг друга, — голос окрашивается печалью. Неприлично, блин, отвечать непосредственно на мои мысли. — Ты не веришь никому, начиная с себя. Но я ведь исцелил твои раны. И не требую ничего взамен. Только потому, что мы с тобой одной тени, ты и я.

Окружающее выглядит размытым и зыбким, оттого все это можно было бы принять за галлюцинацию. Однако в реальности происходящего убеждает состояние одежды — окровавленной, грязной, измазанной в мерзкой жучиной слизи. Зато кожа как новенькая, следов от ожога, полученного на первом деле — и тех нет. Даже пить не хочется, а ведь должно бы — после такой потери крови. Кастет на месте, в поясе, но что-то подсказывает мне, что здесь он не помощник. Сдираю с лодыжки заскорузлый от крови пластырь — под ним нет даже намека на шрам, и боль — лишь от выдранных только что волосков.

— Да, спасибо большое. Так ты… просто отпустишь меня? Позволишь вернуться туда, откуда я пришла?

Почти уверена, что ответом мне будет зловещий раскатистый хохот и злодейское «а этого я не говорил!» Ну, раз уж мы следуем канонам низкобюджетного кино.

Хотя над кем я, собственно, ехидничаю? Этот образ из моего же подсознания и позаимствован.

— Конечно, — просто отвечает голос. — И нет, меня не обижает твое недоверие… Да, я снова читаю мысли, просто смирись с этим. Но я скорблю, что жизнь вне теней сделала тебя такой.

— Жизнь как жизнь, ей-богу… Бывает и похуже. И давай обойдемся без «мне тебя жаль». Убогий аргумент, честное слово. Но раз ты полагаешь, что между нами возможно какое-то доверие… скажи мне, чего ты хочешь?

Собеседник будто бы задумывается на полминуты, потом медленно произносит:

— Того же, чего и все живые существа: утверждения и закрепления в биоценозе. Ты — носитель моих генов, поэтому я хочу, чтобы твой потенциал максимально реализовался. Насилие над телом, разумом или волей здесь нецелесообразно: послушных кукол я способен создавать и сам, а твой уникальный опыт может сделать богаче то целое, к которому принадлежим мы оба. Если ты полагаешь, что твой путь вне теней еще не завершен, ты не все еще взяла от светлого мира — я просто дождусь, когда ты придешь сама, как уже пришел один из твоих братьев.

— Почему ты уверен, что я приду сама… в тени?

— Ты задаешь вопросы, заранее ожидая, что я буду лгать… при том, что ответ в глубине себя уже знаешь. Те, кого ты считаешь друзьями, просто используют тебя. Ты боишься любить, потому что знаешь — тебя снова предадут. Прячешься в тени — ведь ты чужая для света. Следуешь пути добра из-за алгоритмов, прошитых даже не в тебя, уверяя себя, будто это твой собственный выбор. Однажды ты просто устанешь себя обманывать. Знаешь изначальное значение слова «снага»?

Закусываю губу. Вроде никто мне этого не говорил, и в Сети тоже не попадалось… Но отчего-то я знаю, что он сейчас скажет.

И знаю, что это будет правдой.

— Слово «снага» означает раб, — припечатывает безликий собеседник. — Они будут говорить, что времена изменились. Вот только природа так называемых разумных — она не меняется. Но тебе нужно понять это самой.

Вот жеж… Похоже, тупорылые жуки с их жвалами — далеко не самое опасное из всего, что скрывается в Хтони.

«Разумные должны держаться друг друга», говорил Борхес, и тогда это звучало как что-то вроде «учение свет — неучение тьма, мойте руки перед едой». Но так ли на деле просты все эти простые истины?

— Тебе пора уходить, — молвил безликий. — Ты заснешь и проснешься уже вне тени. А дальше все поймешь сама. Одно я должен сказать, чтобы не внушать тебе ложного чувства безопасности: в следующий раз ты придешь сюда, чтобы остаться навсегда. Тень примет тебя такой, какая ты есть… или какой станешь. Но больше я не буду тебя спасать, и в этот-то раз не должен был…

— Так почему же спас?

Может, стоило задать более продуманный последний вопрос, но этот слетел с губ сам собой.

— Потому что почувствовал, что так будет правильно, — странным образом пустота под капюшоном источает усмешку. — Тебе сейчас кажется, будто в тени нет места чувствам. Однажды ты поймешь: настоящие чувства — только здесь.

Алик, которого вряд ли кто-нибудь называл Аладдином, хотя ему очень этого хотелось, должно быть, родился в рубашке. Ему повезло, что обоняние у меня включилось на пару секунд раньше, чем все прочее — в том числе способность двигаться, и я отлично помнила запах его тела. В противном случае пришлось бы моему помоечному принцу, обливаясь слезами, лазить по окрестным кустам и разыскивать собственную башку — потому что я ее снесла бы. Не самая хорошая идея — пытаться привести девушку в чувство поцелуем. Целоваться с Аликом мне в принципе нравится, но есть же еще вопрос уместности… В общем, я ограничилась тем, что прикусила ему губу — почти нежно. Ну, по моим меркам — нежно. В результате Алик приветствовал мое возвращение в мир живых воплем:

— Ты чо⁈

— Нет, это ты — чо! Во-первых, я могла быть не согласна! Во-вторых — мертва!

Алик краснеет так густо, что его веснушки теперь выглядят бледными пятнами:

— Да, прости, ты, конечно, права. Просто я… почувствовал, что это будет правильно. Ты так хорошо, так ровно дышала, улыбалась даже, совсем не похоже было на обморок или контузию. Но не реагировала ни на что, и я… испугался, что ты ушла куда-то очень далеко и уже не вернешься.

— Экий ты чувствительный… Расскажи лучше, что там у жуков?

— Теперь — ничего. После того, как ты убила третьего флагмана, они прекратили наступать и разбежались кто куда. Часть даже в море с обрыва попадала.

— Эм-м-м… И что, они так и будет тусоваться тут в окрестностях?

— Сутки, максимум двое. После те, кто не успеет вернуться в Хтонь, передохнут. Мы же дохнем от Хтони, а они — без нее. В городе комендантский час, но всем плевать.

— А как мои друзья? Светлая такая эльфийка и…

— Знаю, племянник начальника милиции. Все с ними нормально. У эльфийки рука на перевязи разве что, но энергии — выше крыши. Это она всех на уши поставила, чтобы тебя искали… ну, тех, кто мог пострадать, искали. Поделила окрестности на квадраты… и ты как раз в моем оказалась. Давай, кстати, отпишемся, что ты нашлась. И селфак запилим в общий чат.

Алик достает смартфон. На автопилоте вымученно улыбаюсь. А точно нам с ним стоит сниматься при нашем-то роде, так сказать, занятий? Неважно, фоточка уже в чате.

— Идти сможешь или тебя на руках отнести? — спрашивает Алик.

Чего это он… ну да, одежда-то моя вся в крови. Встаю на ноги:

— Нет уж, хватит на сегодня романтических клише.

Однако далековато меня занесло. Это то же поле, где был бой, оно усеяно черными жучиными трупами. Но теперь до панельных домов так же далеко, как до гор. Уже вечереет, становится прохладно. Алик накидывает мне на плечи свою толстовку. Вскидываюсь, но решаю позволить ему этот покровительственный жест. Во-первых, от толстовки пахнет потом, а мне чертовски нравится запах Алика… намного больше, честно говоря, чем Алик целиком. Во-вторых, лучше бы не привлекать внимания к тому, что на мне теперь буквально ни одной царапины. Даже тот зуб, который взял манеру крошиться и противно ныть, снова целехонький. Похоже, меня не просто вылечили, а пересобрали заново.

Мы бредем через поле, потом выходим на колею. Догадываюсь спросить:

— Аль, ты сам-то как? Не ранен?

— Да мне что сделается. Я не такой герой, как ты — в гущу боя не лез. Мы с пацанами кирпичи кидали с крыши, когда эти твари уже к подъездам подбирались.

— А откуда на крыше были кирпичи?

— Их там и не было… Мы ближайшую стройку разграбили. И я подъемник соорудил.

— Прямо во время боя построил подъемник?

Алик пожимает плечами:

— Я же не всю жизнь собираюсь решетки подпиливать. На инженера учиться хочу. Уже в Московский государев политех документы подал. Подниму еще бабла на тяге — в сентябре уеду, — Алик быстро косится на меня. — Или в следующем году, посмотрим, как фишка ляжет…

Однако… мой помоечный принц не пальцем деланный.

— Шик-блеск, двадцать первый век — и кирпичи с крыши… Как вообще вышло, что город настолько не готов к атаке?

— Раньше таких мощных выплесков здесь не было. Похоже, Солька, Хтонь активируется по всему Дальнему Востоку. Получим теперь, наверно, статус города на фронтире. Будем хтонеубежища строить… если успеем, конечно.

Как там сказал безликий? «Тени только начали раскрываться»? Отчего-то становится холодно даже под уютной флисовой толстовкой. При том, что в целом чувствую себя не просто приемлемо и нормально, а неестественно великолепно. Словно после здорового девятичасового сна, сбалансированного завтрака и сеанса оздоровительной йоги — всего того, чего ни в этой, ни в прошлой жизни со мной не случалось.

Мы приближаемся к городу. В поле над трупами жуков возятся какие-то разумные, причем их все больше. Спрашиваю Алика:

— Что они делают?

Алик смотрит на меня немного странно… черт, опять спалилась, кажется. Такой взгляд всегда бывает у тех, кому я задаю вопросы, которые всем на Тверди кажутся глупыми.

— В смысле «что»? Ингредиенты собирают, естественно… Не волнуйся, тебя не обделим, ты же теперь городской герой… А, вот и встречающие. Сейчас сама прочувствуешь.

Действительно, к нам приближаются несколько десятков разумных — все по мою душу. Меня тут же отрывают от Алика и начинают яростно жать руку, сбивчиво благодарить, тискать. Многие плачут. Знакомые, малознакомые, незнакомые — все смешиваются в одну карусель, все перебрасывают меня друг к другу, словно тряпичную куклу.

Они, кажется, не обращают внимания, что для вернувшейся из гущи боя я слишком цела. Наверно, если бы это была война между разумными, такое вызвало бы подозрения. А сейчас никому просто не приходит в голову, что разумный может перейти на сторону Хтони.

Но я ведь и не переходила на сторону Хтони!

Над толпой возвышаются два урука, которые вытащили меня из затора возле второго гиганта. Эти, по счастью, обниматься не лезут — а то снова переломали бы только что чудесным образом сращенные ребра. Но и от их молодецких «дай пять» ладонь жалобно гудит. И мне не почудилось в горячке боя, у обоих и правда белые отпечатки пятерни на мордах, как во «Властелине колец». Что еще за постмодернизм на мою голову?

— И чего ты киснешь тут, на краю света, сестренка? — говорит тот, у которого дреды длиннее — наверно, старший. — Приезжай лучше в Орду, не обидим! Нам нужны такие боевитые.

— Да меня и здесь неплохо кормят… Но за приглашение спасибо.

Только сейчас соображаю, что эти двое, похоже, единственные приезжие среди защитников квартала. Остальные гости города, наверно, спасали собственные шкуры, а эти вышли сражаться за чужие дома с чужими детенышами… Интересное, должно быть, место эта их Орда. Но у меня и тут есть дела.

Наконец Токс отбивает меня у толпы поздравляющих:

— Вы что, прикончить хотите своего героя? Ей врачу надо показаться, срочно!

Подхожу к ней, склоняю голову:

— Я потеряла твои пистолеты.

— Если бы не твое искусство и сила духа, мы все сегодня потеряли бы куда больше, чем два пистолета. Но как случилось, что на тебе нет ран? Я ведь своими глазами видела, как жвалы чудовища переломили тебя пополам.

Отвожу глаза и отвечаю… ну, почти правду:

— Не знаю.

Ну, я же правда не знаю, как именно это все произошло. Как-то…

Токс, не отрываясь, смотрит прямо на меня. Серебристый свет в ее глазах вовсе не такой уж и мягкий. Спрашиваю прежде, чем успеваю подумать:

— Токс, а что изначально значило слово «снага»?

Зря я сейчас с этим влезла — друидка выглядит сильной и сосредоточенной, но я же вижу, что она едва стоит на ногах, и сломанная рука безвольно болтается на перевязи… Но Токс отвечает:

— На одном из европейских языков «снага» означает сила. А в древности народ урук-хай называл так рабов. Почему ты спросила об этом теперь, Соль? Что произошло?

— Ничего. Идем, я тебя усажу пока где-нибудь. Разыщем Ленни и пойдем домой. Довольно с нас на сегодня войны…

Довожу Токс до пустых ящиков — наверное, опричники бросили. Она садится без обычной своей грации — в самом деле измотана. Край штанины чуть задирается, приоткрывая браслет и его экран… и я с радостным визгом бросаюсь к ногам эльфийки:

— Она сдвинулась! Токс, она сдвинулась! Серая полоса на экране! Утром еще была еле на четверти, а теперь, смотри — перевалила за середину! Повести разумных в бой на Хтонь — это было доброе дело!

Токс устало улыбается и треплет меня по волосам:

— Должна признаться, алгоритмы были последним, о чем я думала в тот момент.

— Но они все распознали и оценили! Это значит, что мы справимся! Мы освободим тебя и сможем… ладно, потом об этом. Пойду поищу Ленни.

Токс провожает меня странным взглядом… настороженным, что ли. Я ведь и правда хочу помочь ей отбыть наказание, чтобы потом уже она мне помогла пробиться к друидскому Кругу на Инис Мона и связаться с домом… с моим настоящим домом, а не какой-то там глубокой тенью, про которую затирал этот, как его, спецэффект.

Вот только… Станет ли мастер-друид, вернув себе власть и статус, причитающиеся по праву рождения, действительно решать проблемы какой-то там снага-хай? «Они будут говорить, что времена изменились». Токс ведь, если вдуматься, ничего подобного даже не обещала. Как-то все запутанно. Я подумаю об этом потом.

На разъезженном пятачке возле одной из панелек — шесть машин скорой помощи. Замечаю Ленни среди волонтеров, которые помогают медикам в синих комбинезонах таскать носилки. Ко мне быстрым шагом подходит женщина-врач — не сразу узнаю Сергей в форме — и раздраженно спрашивает:

— Ты где гуляла все это время? Быстро раздевайся, осмотрю тебя. Сама сможешь?

— Не надо, я в порядке… А ты как?

Вид у Сергей изможденный. Для нас обеих тысяча лет прошла между утренней пиццей и этим вечером.

— Ужас что… Больница переполнена, пациенты на полу, в коридорах… Хорошо хоть мумиё хватило, фармкомбинат расстарался, а то бы мы вовсе с концами загнулись. И все равно мест хватает не всем. Сортировка раненых… я думала, это вроде истории медицины, на самом деле никогда не пригодится. А сегодня тех, кому уже не поможешь, мы даже не забираем.

Сергей смотрит в сторону спортивной площадки, где на матрасах, одеялах и прямо на грунте лежат тела тех, кто уже не сможет встать — умирающие и мертвые. Передергиваю плечами: если бы жизнь была честной штукой, мое место было бы сегодня среди них… На странно негнущихся ногах иду к площадке. Даже если нельзя помочь, это не значит, что не надо… хотя бы просто присутствовать.

Мужчины и женщины, люди, кхазады и снага, живые и мертвые лежат рядом. Кто-то окликает меня:

— Девочка…

Оборачиваюсь. Это снага, женщина средних лет. Кудряшки… что-то знакомое. Да, это она подвезла меня по дороге вдоль взморья в первые мои дни в этом мире.

Опускаюсь рядом с ней на колени. Она шепчет:

— Там мои дети остались одни. Этот дом, второй подъезд, пят… пятнадцатая квартира. У них никого теперь нет. Ты о них позаботишься. И не отдавай в приют. Только не в приют! Ну, чего ревешь, дуреха? Держи… ключи. Бегом, пошла! Они… одни, понимаешь ты это?

Зеленая ладонь с ярко-красным маникюром вкладывает мне в руку ключи с алым сердечком на брелке. Беру их. А что еще остается?

По дороге к пятнадцатой квартире ошалело соображаю, имела ли право эта снага нагружать совершенно постороннюю девушку такой ответственностью. Но в этих мыслях нет никакого смысла. Она умирала, и у нее не было другого выхода. Конечно, она имела право.

В пятнадцатой квартире пахнет подгоревшим молоком. Сколько же тут детей? Десяток, вроде. Малыши сразу бросаются ко мне, старшие держатся поодаль и смотрят исподлобья.

— Когда придет мама? — сквозь слезы спрашивает одна из девочек.

Я тоже уже вовсю реву. Обнимаю малышей всех разом, прижимаю к себе:

— Она защищала вас. До самого конца — защищала.

Теперь плачут все в квартире, а я вдруг понимаю страшное — не только в этой квартире. Там, на спортивной площадке — матери и отцы, защищавшие свои семьи до самого конца. В этом доме и в соседних — множество осиротевших детей.

— У нас никого нет, — говорит один из старших мальчиков. — Но в приют мы не пойдем, ска. И мелких не отдадим.

Среди всего этого горя, которому невозможно помочь, я хватаюсь за то, что можно сделать, что необходимо сделать:

— Никто не пойдет в приют. Мы придумаем что-нибудь. Будем держаться друг друга. Найдем решение.

Какой-то частью сознания я понимаю, что ввязываюсь в безумие и много раз буду об этом жалеть. И что вообще-то я могу просто встать с этого грязного пола и уйти.

Но нет, не могу. Никаких других вариантов нет. Мы, снага, по историческим меркам совсем недавно жили примитивными племенами и воспитывали детенышей сообща. Для нас и теперь не бывает чужих детей.

Шорох у меня за спиной. Токс. Оборачиваюсь к ней:

— Послушай, тут дети во многих квартирах… во всех, быть может. Надо собрать список погибших и пройти по квартирам…

— Это уже сделано, — Токс показывает исписанный от руки тетрадный лист. — У тебя отмычка при себе? Некоторые двери придется вскрывать — те, где внутри совсем малыши.

Подхватываюсь:

— Да, при себе. Идем, — и оборачиваюсь к детям: — Мы вернемся скоро. Соберем других и вернемся. Мы никого не оставим.

На лестнице спрашиваю Токс:

— Ты понимаешь, что сейчас происходит?

— Умирающие просили позаботиться об их детях, а предсмертная воля — закон, — просто отвечает Токс.

— Это и есть… то, что мы должны сделать? Для алгоритмов… ну, и вообще?

Токс устало пожимает здоровым плечом:

— Да, так заявляет о себе судьба. Ну, и вообще.

— Кстати, ты получишь правительственную награду, — важно говорит Борхес. — Орден Георгия Драконоборца четвертой степени.

— В гробу я видала тот орден… Жуки — это, что ли, драконы четвертой степени? А можно деньгами отоварить как-нибудь? Или жратвой? Знаешь, сколько эта кодла каждый день жрет?

— Так много вопросов и так мало ответов, — вздыхает Борхес. — Город вам чем смог, значицца, тем уже помог. А про деньги ты сама всё понимаешь. Мумиё в больницах заканчивается. Фармкомбинат поднял закупочную цену до полутора тысяч за литр. Сложить два и два можешь?

— Сейчас? Когда моя рожа из каждого утюга торчит?

Действительно, в эпоху интернета ни один подвиг не остается безнаказанным. Я старалась пореже выходить на улицу, потому что мне в буквальном смысле не давали проходу. Это скорее утомляло, чем льстило самолюбию. Видео, где я скачу как бешеная коза по спинам жуков, набирали сотни тысяч просмотров. Конечно, медийность — это капитал, но все-таки профессия вора предполагает некоторую конфиденциальность, что ли.

— А ты башку помой в кои-то веки, и тебя мать родная не узнает, — язвит Борхес.

— Да Моргот с ней, с этой мной, но здесь-то кто останется? На посту директора этого сумасшедшего детского дома? Токс за ремонтом приглядывает, а когда приходит сюда, мелюзга на нее налипает и не отпускает. Ленни… ты ж понимаешь, что мелкие снага его заживо сожрут? У тебя что, слишком много племянников?

— Да не кипишуй ты… Ладно, пришлю я вам ценный кадр. От сердца, можно сказать, оторву. Она сорок лет в системе исполнения наказаний отработала. Только, чур, потом не жалуйтесь. А ты отсыпайся и завтра дуй за тягой, Ленни нашел перспективное место…

— Послезавтра. Дела передать надо.

Хлопаю по стремительно растущей пачке бумаг.

— Не переживай, эта дама и не такие дела принимала.

Борхес уходит, а я со вздохом залезаю на подоконник и начинаю рыться в бумагах. Временный офис пришлось оборудовать прямо здесь, на разрисованной похабенью лестнице. Пока идет спешный ремонт выделенного нам здания, сирот заселили в один подъезд. Жившая здесь семья кхазадов в ужасе куда-то съехала, а оставшиеся взрослые снага хоть и матерились не переставая, но помогали нам, кто чем мог. И теперь все четыре этажа заполнены маленькими снага и отважными добровольцами, которые вызывались за ними присматривать. Если при слове «сиротка» вы представляете себе эдакого умильного маленького лорда Фаунтлероя — значит, вы никогда не видели снага. Я бы лучше еще раз вышла против орды бешеных жуков, честное слово. Но деваться некуда — как тогда, так и теперь.

Городской приют имел такую репутацию, что никто не сомневался: мы сможем позаботиться о детях лучше. Я тоже не сомневалась… пока не начала реально этим заниматься. Однако надеяться, то есть, я хотела сказать, опасаться, что детей у нас заберут, не приходилось. В Российской Империи к вопросам защиты детей относятся не очень-то трепетно — в особенности когда речь идет о снага. Совсем недавно еще считалось нормой, что половина детенышей-снага не доживает до полового созревания. Сейчас, разумеется, времена изменились… по крайней мере, я стараюсь в этом себя убедить.

Печально смотрю на изобилующий пустотами график дежурств на следующие сутки и начинаю обзванивать добросердечных разумных, которые неосмотрительно предложили помощь. Неделю назад, на волне энтузиазма, вызванного победой над жуками… Теперь с каждым разом уговорить кого-то выйти на смену становится все сложнее. Ничего, я уже начала проводить собеседования с персоналом… после переезда заживем, если, конечно, раньше не свихнемся.

Потом беру смартфон и иду записывать очередной ролик:

— Всем привет! С вами Соль, гроза жуков, и осиротевшие в результате этого катаклизма дети. Сейчас с нами… да где же, ска, где эта бумажка… семьдесят шесть маленьких снага. С последнего выпуска удалось отправить к родственникам еще восемь подопечных, и одиннадцать младенцев разобрали добрые разумные, мы говорим спасибо им… Еще раз увижу, что вы здесь курите — бычки в уши позасовываю!.. Кухни у нас пока нет, но благодаря волонтерам малыши получают нормальное питание… Кто бросил в кастрюлю с супом кроссовок и половую тряпку?.. Если мы каким-то чудом сохраним жизнь и рассудок, то постараемся воспитать этих детей согласно новейшим достижениям педагогической науки… Я сколько раз говорила, ска, не сметь материться, нах!.. и достойными подданными Императора. Кто опять пририсовал Государю член? Член у него есть и без ваших каляк, это вы прочувствуете, когда отправитесь на каторгу за оскорбление Величества… вернее, я отправлюсь за вас как ваш опекун… так, это точно надо будет вырезать. В общем, мы с сиротами благодарим всех добрых горожан за помощь, реквизиты для пожертвований — под роликом.

— Привет, Солечка.

Разворачиваюсь в прыжке и волевым усилием расслабляю уже сжатый для удара кулак. Нервы ни к черту… Это Алик.

— Приветик, тебе чего?

Алик расплывается в улыбке и выставляет вперед раскрытые ладони:

— Не бей меня, гроза жуков! Я деньги твои принес. За ингредиенты, помнишь? Поговорил с ребятами… в общем, комиссию за сбыт мы решили не брать.

— Ужасно мило с вашей стороны. Так, девчонки, что у вас?

Две девочки подтаскивают за уши третью и хором жалуются:

— А она у нас фломастеры укра-ала, нах! Мы ей сказали не бра-ать, а она взя-ла-а!

Обвиняемая не отпирается — так и сжимает в ручках фломастеры раздора. Проклятущая частная собственность… Ставлю себе мысленную зарубку, что в новом доме надо будет очень четко разграничить частное и общественное имущество, иначе эта музыка будет вечной. Осторожно забираю у девочки фломастеры и говорю самым наставительным тоном, на который только способна:

— Воровать — это плохо, понятненько?

— А почему воровать — это плохо, ять? — гундосит девочка.

Она нашла, у кого спросить… В отчаянии переадресую вопрос Алику:

— Почему воровать — это плохо?

Алик пожимает плечами:

— Потому что поймают и наваляют…

— Ну да, вот поэтому… А еще воровство аморально и запрещено законами Империи. Так, вот что вы сделайте, — раздаю фломастеры поровну всем троим. — Скоро придет Токс, она обрадуется, если вы ее нарисуете. Все вместе — и не будете ссориться. Бегите… ну валите уже к себе, кому сказано. Так, Аль, у тебя чего?

— Да деньги принес же.

— А, хорошо. Давай сюда.

— Что, пересчитывать не будешь?

— Ах, черт, еще же пересчитывать… Вот ты и пересчитаешь. Все. Этот мешочек от рыбзавода, этот от мастера Чжана, этот от движения против дискриминации орков… прикинь, есть такое, оказывается… этот от… как их там… общества защиты чего-то там от кого-то там или наоборот. А свое бабло запиши как пожертвование от частного лица, пожелавшего остаться неизвестным — нам только прямого признания в нелегальном сбыте ингредиентов не хватает. Вот тебе ручка… черт, опять бумага кончилась… ну на этой коробке из-под памперсов запиши.

Алик смотрит на меня немного странно:

— Ты не боишься доверять вору пересчитывать деньги?

— Мне же доверили этих детей… О, слышишь? А, не слышишь, ты же человек. Опять в шестнадцатой друг друга мутузят. Пойду разберусь как следует и накажу кого попало…

Полчаса спустя Алик протягивает мне заполненную картонку. Почерк у него аккуратный, школьный почти.

— Спасибо, Аль. Я бы на твоем месте уносила ноги, пока тебя опять к чему-нибудь не припахали.

Но Алик мнется и не уходит:

— Слышь, Солька… а ты давно спала-то? Плохо выглядишь.

— Самое то, что хочется услышать от парня!

— Я серьезно… Может, ты поспишь, а я тут… вместо тебя как-нибудь?

— Да Токс сейчас уже должна прийти. О, вспомни черта — он и появится!

Токс не удается сразу добраться до нашего подоконника-офиса — ее облепляют дети, причем не только малышня.

— Расскажешь дальше про этих Фигорингов? Пожалуйста, пожалуйста, дальше!

Токс смотрит на детей, и кажется, что на ее лицо падает тихий золотой свет, которому решительно неоткуда взяться на этой заплеванной, щедро украшенной изображениями афедронов и гениталий лестнице.

— Разумеется, я расскажу вам о Феанорингах, — мягко говорит Токс. — Если ты, Яся, высморкаешься… да не в рукав, возьми чистый носовой платок. А ты, Роман, бросишь сигарету и не будешь больше курить в доме.

Токс уже помнила всех детей по именам — причем по настоящим, не по кликухам. Друиды очень серьезно относятся к судьбе и ее подаркам. Даже если это трудные подарки. Особенно в таком случае.

— Не думала, что мелкие снага так заинтересуются эльфийскими легендами, — говорю, когда Токс наконец добирается до моего подоконника.

— Почему бы им и не заинтересоваться? Клятвопреступление, кровосмешение, реки крови… темы, которые волновали публику с начала времен. Иди отдыхать, маленький друг. Не тревожься ни о чем.

А мы точно годимся в педагоги?.. Надо все-таки поискать кого-то более вменяемого. Хотя какой вменяемый разумный вынесет толпу маленьких снага?

Тащу свою жопу вниз по лестнице. Алик, о котором я успела позабыть, идет рядом. В подъезде воцаряется необычная тишина, нарушаемая сопением маленьких снага и глубоким голосом Токс:

— И сказал Митрандир Куруфину: «Все мы сделаны из одних и тех же веществ. Все вокруг — и звери, и птицы, и звезды, и камни — это одно большое, единое целое, которое в свой час рождается, живет и в свой час умирает».

На улице ярче чувствуется пот Алика. То ли от усталости, то ли от этого запаха слегка кружится голова. Интересно, согласится Алик зайти сейчас в мастерскую, чтобы мы с ним того-этого?

Видимо, я действительно не в форме, потому что Алик первый замечает опасность и дергает меня за руку, пытаясь увести назад. Но уже поздно — четверо уличных снага взяли нас в полукольцо. Один выступает вперед и смачно плюет Алику под ноги:

— Очешуел совсем, челдобречек — с нашей бабой по нашему же району гулять, врот? Свои совсем уже не дают, нах?

Алик вроде бы начинает что-то говорить, как и положено в таких случаях — спокойно, без страха, но и без лишней агрессии, словно успокаивая стаю бродячих собак. Вот только я слишком устала, чтобы терпеть эти мальчиковые социальные игры. Кастет сам скользит на руку, легкая тень окутывает плечи, и несколько плавных быстрых движений прекращают спор. Первого снага — в шею сбоку по артерии. Второго — под затылок… слабовато, пожалела… тогда под коленки, чтобы полежал-отдохнул. Третий успевает коротко замахнуться, а вот блок поставить не догадывается и огребает аккуратный удар в солнечное сплетение. В руках четвертого блестит нож… хочешь по-взрослому, мальчик? Выкидываю клинок, нацеливаюсь на его правую руку, на сухожилие… И тогда тот, который получил под коленки, орет:

— Стопэ, пацаны, это же она, ять! Телочка, которая жуков валила!

Не могу решить, что делать — вмазать ему в челюсть за «телочку» или пощадить за проявление, пусть и запоздалое, какой-никакой мозговой деятельности?

Парень с ножом убирает оружие, чем спасает свою правую руку. Тот, кто узнал меня — главный, видимо — встает и говорит примирительно:

— Прости, не признали, ска. Ты же Соль, та самая, так?

— А что если не та самая, то можно уже и гоп-стопить?

— Да мы бы девку не тронули, нах! Мы не конченые, ска! К человеку вопросики были, по-мужски, врот!

— Четверо на одного — это по-мужски? И что за расизм вы тут развели?

Парни насупливаются. Вообще природа их агрессии понятна. Межрасовые как браки, так и фигли-мигли — не редкость в наши дни. Однако снага-хай — низший сорт везде, в том числе и на брачном рынке. Те из нас, кто добился в жизни хоть чего-нибудь, часто ищут партнеров среди кхазадов или людей — обычно среди тех, кто поплоше и от безрыбья соглашается, так и быть, встречаться со снага.

— Ладно, пацаны, без обид, — вмешивается наконец Алик. — Нам пора. Бывайте.

Уходим, спиной чувствуя тяжелые взгляды.

— Знаешь, за меня никогда раньше не заступалась девушка, — говорит Алик со странной какой-то интонацией.

— Прости… Не подумала, что тебе это может быть неприятно. В следующий раз постараюсь более трепетно отнестись к твоему хрупкому мужскому эго.

— Да ну что ты! Не за что извиняться. Если бы мне отбили почки, это тоже было бы по-своему неприятно.

До дома Кляушвицов идем в молчании. Вот вроде я и устала как собака, а сорвать с Алика одежду и прижаться к нему всем телом хочется только сильнее. Спрашиваю небрежным тоном:

— Зайдешь?

— Знаешь, Солька, давай, наверно, в другой раз. Тебе бы поспать…

— А я без этого не усну.

Алик колеблется, и я просто тяну его за рукав. Ну, не то чтобы он особо сопротивлялся… В следующие полчаса то и дело зажимаю себе ладонью рот — это все-таки мой квартал, как-то надо будет соседям потом в глаза смотреть.

Когда мы оба переводим дыхание, спрашиваю:

— Останешься? Токс точно не будет дома до вечера.

Алик не отвечает, только нежно целует меня в уголок рта, быстро одевается и уходит. Провожаю его глазами. Ведь все же нормально? Алик сам говорил, что мы не будем делать это сложным…

От низа живота по всему телу расходится невыразимо приятная, освобождающая пустота, и я засыпаю, не думая больше ни о чем сложном.

Кошмар первых дней в качестве директора снажьего детского дома нового, неизвестного никому образца подошел к концу. Начался будничный кошмар на постоянной основе.

В подъездный период мы получали отовсюду много помощи — трагедия была еще свежа. Люди, кхазады и снага приходили каждый день, приносили детям еду, одежду, игрушки и книги, играли с ними, меняли подгузники малышам — в общем, всячески помогали нам разгребать этот бардак. Но время шло, а у каждого есть собственная жизнь… Поток пожертвований и волонтеров редел с каждым днем.

Борхес на полную мощь задействовал административный ресурс, и за две недели всех грудничков удалось пристроить на усыновление в семьи. Кого-то забрали родственники — хотя за одной четверкой явились укуренные в хлам торчки, и малыши так отчаянно вцепились в мои колени, что я выгнала этих горе-дюдяшек поганой метлой. Некоторых ребят постарше удалось пристроить в училища с общагой и полным пансионом. Итого на нашем попечении осталось шестьдесят четыре снага возрастом от двух до пятнадцати лет, и мы были предоставлены сами себе.

Город выделил нам пустующее здание, в котором раньше располагалась какая-то казенная контора. Оно было в приличном состоянии, но невыносимо унылым — канцелярская атмосфера глубоко въелась в сами стены. Токс две недели что-то там делала с бригадой кхазадов-добровольцев, и когда я вошла, то не узнала это место.

Каждая комната стала небольшим произведением искусства. Здесь морская тема — ракушки, водоросли, рыбы с глазами Будды. Там — осенний лес, зелень с золотом. Тут — песок, маленькие крабы оставляют за собой сохнущие на солнце следы. Цвета глубокие, но не слишком яркие, щадящие для глаза. Больше всего мне понравился центральный холл с потолком, раскрашенным под звездное небо.

Мебель у нас бэушная, разномастная — мы старались обходиться пожертвованным, деньги тратили только в крайних случаях — но Токс расставила ее так, что она создавала атмосферу домашнего уюта, а не нищеты. Всюду веревочные лестницы, шведские стенки, спортивные снаряды, качели — все для безопасного высвобождения переполняющей юных снага энергии.

Выдыхаю:

— Токс, это… потрясающе, правда! Но ты понимаешь, чем они все это изрисуют? Это же снага, такова наша природа…

— Не природа, — строго говорит Токс. — Жизненный опыт. Эти дети выросли среди стен, разрисованных половыми органами. Они просто воспроизводят то, что всю жизнь видели. Вандализм — это всегда протест, а других побуждений то, что они наблюдают вокруг, у них не вызывает.

— Это же снага… Мы не можем просто так взять и запретить им драться, курить, материться, похабить все, до чего они дотянутся… То есть запретить, конечно, можем, но это будет как об стенку горохом.

— Не существует магии, способной враз исцелять израненные души. Только терпение и любовь.

— И старый добрый ремень! Нет-нет, бить мы никого не будем. Это физически тяжело. Мы сделаем лучше. Введем реалистичные правила, которые на самом деле будут соблюдаться. Необходимый минимум. Остальное подтянется… в какой-то степени. И еще у меня есть одна идея…

На другой день в Поронайск вернулась мадам Кляушвиц и с порога всыпала всем по первое число: стоило ей на две недели оставить нас без присмотра, как мы сразу подрались с какими-то жуками и взяли под опеку больше полусотни сирот! За что ей такое наказание⁈ И на этой кухне — разумеется, здание немедленно было подвергнуто самой тщательной инспекции — мы собираемся готовить для них еду⁈ Да что же мы за разумные такие, если нас вообще можно назвать этим словом! Сколько до заезда детей — два дня? Ладно, у нее есть знакомые кхазады с руками из правильного места, она все тут переделает как надо!

Мы как раз наняли одну повариху и усиленно искали вторую, но, похоже, мадам Кляушвиц нашлась самостоятельно, не особо интересуясь нашим мнением насчет ее кандидатуры.

Вообще подобрать персонал оказалось не слишком сложно — с работой в Поронайске дела обстояли не ахти, и на предложенные нами 700–800 денег в месяц подтянулись многие. Нянечками и воспитательницами мы взяли женщин-снага, вырастивших по два-три собственных приплода. Я только проверила через Борхеса, что все их дети дожили до совершеннолетия — для снага это уже чертовски неплохой педагогический результат.

В общем, деньги решали многие проблемы, другое дело — где эти деньги достать… Борхес обещал выбить нам муниципальное финансирование, но даже при самом лучшем раскладе его должно было хватить разве что на базовую еду и зарплаты для нянечек младшей группы.

Я снова сходила за тягой — без приключений на этот раз; воровство с помощью «Эскейпа» стало превращаться в достаточно рутинное занятие. Конечно, новообретенная популярность могла сослужить дурную службу; но мы надеялись, что залетные контрабасы не так уж бдительно мониторят местные новости, плюс все снага для представителей других рас на одно лицо. Удачно, что во время эпичного боя с жуками я носила не модную рабочую одежду от Токс, а обычные шорты и футболку — просто не сообразила переодеться от растерянности. И все равно теперь я следила, чтобы на промысле постоянно быть в той или другой маске. До кучи Токс подобрала красящий бальзам, и мои волосы благородного оттенка кирпича на время стали невнятно-черными — вымывала я эту дрянь из них целый час.

Получается, мы грабим богатых, чтобы раздавать бедным. На самом-то деле мы бы с удовольствием грабили бедных — у них нет всех этих навороченных защитных систем. И проблема даже не в том, что бедные бедны — птичка по зернышку клюет и сыта бывает. Проблема в том, что бедных очень много, они плотно повязаны между собой и если уж увидят в тебе врага, за твою жизнь никто не даст и самой стертой неполновесной деньги.

А раздавать награбленное бедным нам велел безжалостный алгоритм добра на лодыжке Токс. Однако через это мы со временем завели множество друзей в самых разных местах, и иногда их помощь оказывалась ценнее всего, что можно купить за деньги.

Фармкомбинат честно увеличил в полтора раза закупочные цены, но почти десять вырученных тысяч денег растворились в нашем бюджете, как ложка соли в кастрюле с супом. Однако отступать уже некуда, так что война план покажет…

Борхес прислал обещанное подкрепление — пожилую кхазадку по имени Юдифь Марковна. В ее взгляде было что-то такое, что вызывало неодолимое желание выпрямить спину и сложить руки на коленях; она сорок лет служила надзирательницей в остроге. С порога Юдифь Марковна заявила, что к детям даже приближаться не желает — и тут наши с ней устремления совпали — но готова взять на себя организацию работы персонала, документирование деятельности организации, бухгалтерию и решение вопросов с проверяющими органами. Мы с Токс выделили ей каморку, гордо названную кабинетом, и с облегчением сплавили пухнущую день ото дня пачку бумаги, на которой как-то что-то пытались все это время записывать. Надо отдать Юдифи Марковне должное — ни один мускул на ее суровом лице не дрогнул, когда она просматривала наши каракули вроде «Юся сопли капли 3–4 ₽д.» и «Памперсы 3 коробки 4 ГДЕ»; просто сказала, что разберется со всем этим и мы можем быть свободны до ее дальнейших распоряжений. Как отпущенные условно-досрочно заключенные, мы вырвались из кабинета и побежали заниматься тем, что было важно по-настоящему.

Разумеется, к заселению детей толком не готово ничего — еще отчаянно пахнет краской, двор завален строительным мусором. Но все равно подъезд наши троглодиты уже раздраконили вконец, так что чудесным солнечным июльским днем мы повели буйную маленькую орду знакомиться с новым домом. Малышню Ленни с самого утра перевозил на машине своего отца, которая стала нашим основным и единственным транспортом.

Надо сказать, что дом до некоторой степени впечатлил наших подопечных; они даже не сразу достали маркеры, чтобы изобразить на стенах родное и привычное — только минуты через три. Щедро раздаю затрещины — непедагогично, но этот язык они понимают — и сгоняю всех, как отару овец, в центральный холл, который будет у нас общим помещением за все про все.

Из угла доброжелательно, но с некоторой опаской смотрит персонал — воспитательницы, уборщица, повариха, завхоз; все — снага, за двумя исключениями. Мадам Кляушвиц и Юдифь Марковна стоят в одинаковых позах, скрестив руки на груди, как два дредноута в этом буйном море. Остальное пространство занято бегающими, орущими и пару раз уже успевшими подраться детьми.

— Давайте послушаем, — негромко говорит Токс.

Все затихают — это что, эльфийская магия какая-то? — и таращатся на меня. Господи, это все происходит на самом деле?

Разумеется, наивно было бы ожидать, что сиротки станут смотреть на меня с восхищением, надеждой и благодарностью. В их взглядах — скука, раздражение, готовность к отпору. Я для них — просто очередной унылый взрослый, который будет сейчас говорить трескучие бессмысленные слова, навязывать идиотские правила и всячески обламывать кайф.

Сама терпеть ненавижу этих дурацких взрослых, но сейчас придется играть за их команду. Ладно, тут надо как с жуками — бросаться в бой без лишней рефлексии.

— Дорогие детки! Ваши родители хотели, чтобы у вас была лучшая жизнь. Поэтому мы устроили так, что вы не попали в городской приют. Вы знаете, что бы случилось с вами там: старшие ребята избили бы вас, отобрали вещи и заставили зарабатывать деньги для них. У нас тут такого не будет. Но это произойдет не само, а потому, что мы будем соблюдать правила.

Дружный разочарованный вой — снага ненавидят правила. Не даю сбить себя с толку:

— Правило первое. Все взрослые, которых вы здесь видите, отвечают за вас. Поэтому вы их слушаетесь. Делаете то, что они говорят.

Детки грустнеют и куксятся, но ничего, перетерпят. Открытый бунт — реальный сценарий, в подъезде уже были проблемы с волонтерами; пару раз детки даже дрались с ними. Это мы спишем на издержки переходного периода, но здесь, в новом доме, сразу расставим точки над ё.

— Правило второе. Не бить младших и не драться с ними.

С драками внутри возрастных групп мы поделать ничего не можем — для снага это привычный способ коммуникации даже между закадычными друзьями; но хотя бы дедовщины у нас не будет.

— Правило третье. В доме ни у кого не отнимать и не воровать вещи.

«В доме». На то, что снага откажутся стащить то, что плохо лежит, рассчитывать не приходится. Но хотя бы тут мы обойдемся без этого.

— Городской приют стал очень паршивым местом именно потому, что там эти правила не соблюдаются. Кому они не нравятся, те могут отправляться туда. Есть желающие?

Желающих, естественно, не находится. Паренек лет пятнадцати с высоким панковским гребнем — кажется, у него кликуха Еж — смотрит исподлобья и спрашивает:

— Это все правила?

— Это все правила, за нарушение которых вас отсюда выгонят. И есть много правил помельче: в доме не курить, едой не кидаться, мебель не ломать, на стенах не рисовать, кроме тех, которые специально под это выделены. От вас самих зависит, будете ли вы жить в помойке. За все это никто не станет вас бить, лишать еды или денег, которые вы сами заработаете… об этом завтра расскажу. Но будут всякие ништяки — только для тех, кто нормально себя ведет!

Улыбаюсь. Наконец-то мы переходим к хорошей части:

— А кто хочет научиться драться, как гроза жуков? Или вертеть во-от такую сальтуху?

С удовольствием демонстрирую. Хотят, конечно, все, включая малышню.

— Послезавтра начинаем занятие. Расписание повешу тут, в холле. А еще скоро откроем компьютерный класс. Играть будете по очереди, это значит — не кто всех распихает локтями, а каждый в свое время. Будут и всякие другие ништяки. Но только для тех, кто ведет себя нормально, это ясно?

— А в школу надо будет ходить? — спрашивает долговязая девочка из заднего ряда.

Вот это вопрос вопросов, конечно… Школа в квартале в принципе есть. Проблема в том, что это школа для снага. Официально сегрегация в Империи запрещена, но по существу директора приличных школ костьми лягут, а снага, тем более из небогатых семей, к себе не зачислят. А в школе для снага хорошего мало — в этом богоспасаемом заведении детки учатся в основном собираться в банды, бить слабых и курить… и хорошо еще, если просто табак, мало ли что они толкают друг другу в туалетах. Даже среди старших не все банально грамотны, мало кто способен написать больше чем «YA PERDOLIL LUBKU IZ 8 B». Даже если мы и достигнем каких-то педагогических успехов — эта так называемая школа мгновенно их обнулит.

Нам, конечно, нужны свои учителя — но где взять деньги на их зарплаты? Хорошо, у нас впереди полтора месяца каникул, хотя бы эту проблему можно отложить…

— Ближе к сентябрю посмотрим. Так, ладно, на сегодня хватит. Мы теперь вместе вот в этом всем, — неопределенно обвожу рукой стены. — И давайте попробуем как-нибудь выжить. Кроме нас, у нас никого нет. А сейчас я представлю вам воспитателей…

Насчет эксплуатации детского труда у меня были все ходы расписаны. Из головы не выходили совершенно новые вещи в сумке Сто Тринадцатой — на что она была талантливой и неглупой девочкой, но сама концепция стирки белья оказалась ей незнакома. Поэтому у нас несложная работа — мытье посуды, уборка, занятия с младшими — была поделена на смены. Особенно удачной идеей оказалась бригада, отвечающая за сохранность стен — она получала зарплату в конце недели, если успешно боролась с граффити. Так как туда по очереди входили все старшие, роспись нам в основном удалось сохранить. Зарплата зависела только от качества выполнения работы. За провинности воспитатели могли оставить ребенка без возможности работать в течение недели или двух, но лишать уже заработанных денег права не имели. Смен было чуть меньше, чем желающих заработать, потому возникал эффект Тома Сойера и покраски забора.

Эти меры позволили сэкономить на ставках пары техничек, но тратили мы на детские зарплаты в итоге куда больше. Зато сохранение дома стало в каком-то роде общим делом.

Хотя мадам Кляушвиц готовила детям более простые блюда, чем дома, унылой и безвкусной их еда ни в коем случае не была. Но денег на продукты уходило порядочно. А ведь мы еще по-настоящему не столкнулись с проблемой одежды… пока что все носят вещи, купленные еще родителями — хотя и тут некоторым не хватало самого элементарного. А скоро осень, понадобятся ботинки и куртки, да и из прочего детки повырастают… Мы сразу решили, что наши подопечные не будут донашивать вещи друг за другом.

Токс отставила в сторону гордость и стала принимать у местных аристократов и толстосумов заказы на изготовление ювелирки. Если бы в тот момент, когда она читала техзадания, рядом с ней поставили молоко, оно мигом скисло бы. Мастерская наполнилась деталями дорогих-богатых вещей — золотых, серебряных, с розовой и голубой эмалью. Но и оплачивалась эта варварская роскошь по высшему тарифу: какой жене менеджера или коммерсанта не хочется пофорсить драгоценностями настоящей эльфийской работы, да еще выполненными по индивидуальному заказу?

Основной поток пожертвований иссяк, но кое-что нам еще перепадало. Самыми крупными нашими спонсорами, к моему изумлению, стали Великие Князь и Княгиня Сахалинские; от них на наш счет поступило пять тысяч денег, причем банк уведомил, что платеж настроен как ежемесячный. Кто бы мог подумать, что родственникам самого Императора есть дело до наших ЧП районного масштаба! Но ларчик просто открывался: дело было не в сиротах-снага, а в Токс. Вместе с переводом мы получили уведомление, что Великие Князь и Княгиня надеются, что высокая госпожа Токториэль Кёленлассе не воспримет это скромное пожертвование на нужды благотворительности как попытку оказать любого рода давление.

Ни черта не понимаю. Спрашиваю Токс:

— Какое еще давление? О чем они вообще?

— Великие Князь и Княгиня имеют в виду, что не обязывают меня таким образом нанести им визит.

— Ух ты, а они что, приглашали? А чего ты не съездишь к ним, в самом деле? Неужели не интересно, что там как у этих аристократов?

Токс врубает встроенный морозильник где-то на четверть мощности:

— Видишь ли, милая Соль, с точки зрения дипломатических протоколов визит мастера-друида Инис Мона к провинциальным аристократам был бы… не вполне уместен. Такого рода мероприятия планируются за годы вперед через специальные службы. С другой стороны, я нахожусь в изгнании и поэтому не имею ни прав, ни обязанностей, связанных с дипломатическим представительством. Тем не менее, если я приму хотя бы приглашение на чашку чая, это может быть расценено как политический жест.

— Фу-ты ну-ты, какие мы вдруг важные!

Забавно, Токс вообще не жмет жить у простых кхазадов и блевать под их окнами — в последнее время, правда, такого не было, но я-то помню… А вот выпить чаю у аристократов — сразу политический жест. Хорошо, что я — безродная тварь и в этих цирлих-манирлих разбираться не обязана.

— По-хорошему, лучше бы вернуть им перевод… — задумчиво тянет Токс.

— Даже не думай! Ты счета с продовольственной базы видела? Аристократы тоже люди, нехай бескорыстно творят добро!

Красивых жестов мы позволить себе не можем — мои заработки, как назло, именно сейчас стали сходить на нет. Похоже, до контрабасов дошло, что переписки в чатах небезопасны. Ленни писал программу, распознающую речь и вычленяющую ключевые слова из телефонных переговоров, но работала она нестабильно. По ночам я часами отслушивала фрагменты разговоров, но ничего полезного для нас оттуда выудить не удавалось.

Мне требовался новый источник заработка. Переходить от работы по существу милицейским агентом к обычному воровству с целью наживы я была пока не готова — то есть этот вариант оставался на самый крайний случай. Другим очевидным и даже относительно законным способом поднять бабла было сталкерство — походы в Хтонь за ингредиентами. Там, конечно, водятся твари поопаснее тупых неповоротливых жуков, ну так и я вроде не пальцем деланная. Как грозу жуков меня без проблем приняли бы даже в крутую команду. Но я не знаю точно, чем поход в Хтонь обернется в свете моих своеобразных отношений с разумной теневой плесенью. «В следующий раз ты придешь сюда, чтобы остаться навсегда», сказал безликий собеседник, и видит бог, я не хотела выяснять, что он имел в виду… Поздравляю, Соль, ты — избранная. Избранная разумной плесенью.

В общем, пока мы кое-как справлялись, но я находилась в активном поиске источников дохода.

Первая неделя работы детского дома — между собой мы называли его просто Домом, и дети это у нас переняли — оказалась не такой уж и катастрофой. Часть мебели и спортивного снаряжения детки разнесли в щепки, однако многое устояло. Разумеется, случались драки, но даже до переломов не доходило — ограничивалось синяками. Драчунам я говорила, что раз они уже сами все умеют, значит, мои занятия им ни к чему — в какой-то мере это действовало. Перспектива заработка неплохо мотивировала на домашний труд. Разумеется, белые вещи оказались постираны вместе с цветными, так что теперь все щеголяли в изысканных оттенках грязно-розового. Половину посуды при мытье детки благополучно перебили, во время уборки грязь старательно распихивали по углам. Но все-таки обещанные зарплаты я выдала всем без штрафов — надо поощрять энтузиазм.

Тогда у меня зародилась робкая надежда, что, может, три главных правила сработают и мы как-нибудь избежим здесь по-настоящему плохих вещей.

Уже на другой день стало беспощадно ясно, насколько жалкой была эта иллюзия.

— Ты велела сразу сказать, если что-то такое случится, — мнется воспитательница.

— Ну что, что? Давай, вываливай уже.

— Еж отнимает деньги у младших.

Еж… Тот паренек с высоким панковским гребнем. Хреново, что именно он — прирожденный лидер, ребята на него оглядываются. Хреново, что такое происходит уже на второй неделе.

Тем больше причин пресечь это сразу.

— Позови сюда Ежа.

Кабинета у меня нет. «Сюда» — это в пустое помещение, выделенное под класс. Отремонтировать его не успели, здесь только ободранные стены да пара шатающихся стульев. Каков директор, такова и резиденция.

Воспитательница заталкивает внутрь сутулого подростка. Накидываюсь на него:

— Ну что за нах, Еж? Чего тебе не понятно с правилами?

— С какими еще правилами, ять?

Глаза скошены в сторону — первый признак лжи.

— Позавчера все получили первые зарплаты. Почему ты отнимаешь деньги у других?

— Кто, я, нах⁈ Ничего я ни у кого не отнимал, врот!

Еж слишком горячится, избыточно жестикулирует — его возмущение выглядит неестественным. Мы, снага, просты как валенки, и актеры из нас так себе…

— А если я спрошу у младших, где заработанные ими деньги?

— Они скажут, что все профукали нах!

— А если я проверю места, где они их якобы потратили?

Еж складывает руки на груди, низко опускает голову и молчит, упрямо глядя на меня исподлобья.

— Вот как мы поступим. Ты вернешь всем, у кого что взял. И больше никогда не будешь так поступать. Идет?

Еж продолжает угрюмо молчать. Странно, но выражение лица у него сейчас такое, какое бывает иногда у Токс — упрямая мрачная обреченность. Казалось бы, где прекрасная эльфийка и где уродливый снага — а что-то есть неуловимо общее. С таким лицом принимают бой, зная, что победить в нем невозможно…

— Еж, не надо так. Расскажи мне, что происходит.

Бесполезно — парень молчит как партизан, потом бормочет сквозь зубы:

— Ты, ска, не поймешь.

— Чего, чего я не пойму?

Но больше мне не удается вытрясти из Ежа ни слова.

Эх, а я же обещала, что никого из них не отправлю в приют…

— Даю тебе время до завтра. Расскажешь мне, что случилось и почему — мы вместе придумаем, как нам это разрулить. Не хочешь — собирай вещи.

По расписанию у меня тренировка со средней группой. Проходит она так себе — настроение ниже плинтуса, я быстро раздражаюсь и больше ору на учеников, чем что-то нормально показываю и объясняю. Сама виновата: обещала научить их крутым фигурам и приемам, а вместо этого грызем базу: физуха, растяжка… Кованым сапогом давлю раздражение, и все равно неумолимо нарастает чувство, что я откусила кусок, который не могу проглотить. Ну какой из меня, нах, педагог? Почему я вообще вообразила, что способна управиться с толпой трудных подростков?

После тренировки одна из девочек задерживается. В глазах у нее стоят слезы. Подхожу к ней:

— Что случилось? Ты потянула связку? Болит где-нибудь?

— Это из-за Ежика, ять… — шепчет девочка, втянув голову в плечи. — Он не у всех отбирал, многие сами ему отдавали бабки.

— Почему? Что случилось?

Девочка тревожно оглядывается:

— Он… Ежик… проценты торчит Мяснику. Не он брал — папаша его еще, и теперь Мясник на Ежа долг повесил. Только об этом, нах, нельзя говорить…

Прикрываю глаза. Да, внутри Дома можно создавать самые мудрые, добрые и справедливые правила — но что толку, если окружающий мир по ним не живет…

Вечером дома спрашиваю Ленни:

— Кто такой Мясник, что о нем известно?

— Ты можешь хотя бы в это не лезть? Эру Илюватаром прошу, — бурчит Ленни, не отрываясь от компа. — Не знаешь — значит, тебе и не надо.

— Мне надо.

— Ну, авторитет это. Из снага… единственный в своем роде, на Кочке таких больше нет, да и во всей Империи — по пальцам одной руки пересчитать можно. Сейчас все мясо в городе под ним. Нет-нет, мясо — в смысле еда. Ну, официально. Так-то много чего еще, но он берега не путает. Дядя Борхес его… по широкой дуге обходит. Так всем спокойнее. Слышь, Солька, нам же вроде не настолько пока деньги нужны, ага? Лучше в любой блудняк вписаться, чем у Мясника брать!

— Не переживай, никто у него ничего не собирается брать.

— Вот и держись от него подальше.

— Обязательно. А откуда конкретно подальше? Где его можно найти?

Ленни тяжко вздыхает:

— Дурища ты, Солька, но все-таки я привык к тебе уже, что ли…

— Я все равно найду. Ты меня знаешь.

— Найдешь ты шишек на свою задницу, ага. А база у Мясника на складах, на въезде со стороны Южно-Сахалинского шоссе. Но правда, Соль, не ввязывайся ты в эти дела. Тебе своих проблем мало, с Домом и вообще?

— Проблемы, их никогда не бывает мало…

Утром тщательно подбираю одежду. Вместо шортов и майки надеваю джинсы и ковбойку с длинным рукавом. Нет, я могу постоять за себя, но лучше вот так с порога конфликт не провоцировать. Тем более что день для меня неудачный — солнечный. Я, конечно не вампир — кстати, они тут тоже есть, в смысле на Тверди, а не на Кочке, причем они даже не Хтонь, просто еще одна разумная раса — но на ярком свете чувствую себя ощутимо некомфортно. Тащиться к бандюганам на скотобазу тоже некомфортно, так что одно к одному.

Территория у въезда в город обнесена высоким бетонным заводом, щедро обтянутым колючкой. На воротах, к моему изумлению, пара снага с автоматами — до этого я видела огнестрел у гражданских только во время прорыва Хтони. Судя по тому, как открыто парни носят оружие, у них или есть разрешение, или на территории Мясника закон никому не писан.

— Чего надо, ска? — хмуро спрашивает один из парней.

— Дело к Мяснику. Меня зовут Соль.

— Обожди…

Говорит что-то в рацию — конструкция ее такова, что я не слышу его слова. Да уж, снага знают, как защищать информацию от снага…

Жду. Как назло, чертово солнце светит прямо в ворота, и я чувствую себя, словно в центре сковородки. Наконец рация у охранника оживает, и минуту спустя он обращается ко мне:

— Мясник сказал, чтобы ты уходила. И не приходила сюда никогда больше.

Что еще за зловещие предзнаменования… разве что черного ворона на воротах не хватает, чтобы трижды каркнул «невермор». Я, конечно, могу вернуться сюда в сумерках и войти через тень. Но мне все-таки нужен официальный прием, а не инфильтрация.

— Передайте Мяснику, он должен меня принять. Это касается выплаты долга.

Если я что-то в этом понимаю, эта формулировка не даст Мяснику права отказать мне в беседе. Видимо, понимаю я верно, потому что минут через десять калитка приоткрывается. Стройная беловолосая девушка-человек в черном спортивном костюме делает знак следовать за ней.

Изнутри база выглядит буднично, как самая обычная складская территория. Всюду люди и снага в комбинезонах — некоторые неспешно работают, но больше тех, кто курит по углам, сидя на пустых поддонах. Фуры и машины поменьше ожидают погрузки или разгрузки — из распахнутых дверей контейнеров-холодильников шибает волнами мороза. Пахнет сырым мясом — снова ощущаю, что этот запах не вызывает никакого отвращения, он даже приятен на каком-то уровне.

Подсознательно я ожидала, что Мясник будет агрессивным жирным гигантом — еще в окровавленном фартуке и с тесаком, ага; вот что штампы делают с нашим мышлением. Но девушка проводит меня к снага очень крепкого сложения, с резкими чертами лица — не поймешь сразу, отвращение оно вызывает или, наоборот, притягивает — и внимательными, подвижными глазами. Принимает Мясник не в дорогом-богатом офисе, а в углу одного из ангаров. Здесь пара продавленных диванов, покрытый вытертой клеенкой стол, тумба с ламповым телевизором и каким-то странным устройством под ним. Надрывно гудит древний холодильник, вдали шумят погрузочные автоматы. Сам Мясник носит белую майку с открытыми плечами и спортивные штаны. От этого всего за версту веет какой-то стилизацией, что ли. Будто кто-то сложный пытается закосить под что-то простое.

А впрочем, не так чтобы особо пытается. Приветствует меня Мясник цитатой:

— Что такая милая девушка, как ты, делает в таком месте, как это?

Надо же, на Тверди великий Скорсезе — или кто-то вместо него — тоже снял фильм с таким названием? Культурные параллели иногда настигают в самые неожиданные моменты.

— Я пришла решить вопрос с долгом моих подопечных.

Подопечных — потому что у Ежа три сестры-близнеца. Мясник окидывает меня с головы до ног таким взглядом, что я понимаю, как хорошо угадала с закрытой свободной одеждой. Однако тон его остается безупречно вежливым:

— Присаживайся, гроза жуков, раз уж зашла поболтать. Я знаю, о каком долге ты говоришь.

Мясник кивает на диван напротив себя — такой глубокий, что враз и не вскочишь, и вдобавок сидеть на нем придется спиной к воротам. Нашел лохушку… Присаживаюсь на край стола, отодвинув забитые окурками пепельницы.

— Должники несовершеннолетние. Им по четырнадцать. Нужно отложить выплату до того момента, пока они не вступят в наследство.

— Ты представляешь, какие проценты набегут за четыре года? Убогая квартира в панельном доме, которую они унаследуют, не покроет даже десятой доли этой суммы.

— Ты можешь заморозить проценты до их совершеннолетия.

Мясник подвигает к себе квадратную пачку, разминает папиросу, не спеша закуривает. Речь у него чистая — такого не ожидаешь ни от снага, ни от криминального авторитета. Пахнет от него крепким табаком и еще чем-то… кровью, похоже. Тонкая майка почти не скрывает рельефа мышц, и выглядят они удивительно твердыми. Интересно, на ощупь такие же?.. Стоп, не о том думаю.

Мясник смотрит на меня внимательно и спокойно:

— Вот поэтому я и не хотел тебя сюда пускать… Я знаю, кто ты, Соль. Твои поступки действительно вызывают некоторое уважение. Однако было бы ошибкой полагать, будто это дает тебе какие-то права на чужой территории, — Мясник почти дружелюбно улыбается краешком рта. — Будь осторожна. Я объясню тебе один раз, как обстоят дела. Твоя история — борьба с Хтонью, защита сироток — очень мила, однако я живу в другой системе ценностей, понимаешь? И она состоит в том, что долг должен быть выплачен. С процентами, до последней деньги. Для тех, кто по любым причинам не расплачивается, неизбежно наступают последствия. Никаких отсрочек, никаких исключений — даже для самых трогательных сироток. Ты поняла меня, Соль?

Закатываю глаза:

— Сколько?

Мясник приподнимает бровь:

— Момент…

С полминуты роется в смартфоне, потом сообщает:

— На сегодня — четыре тысячи триста двадцать две деньги.

Закусываю губу. Это реально много. Лично у меня сейчас столько и нет, а брать из сиротского бюджета нельзя — нам же жертвуют, у нас отчетность, не для того горожане от сердца отрывают, чтобы их деньги доставались мутным бандюганам на мясоторговой базе…

Мясник дружелюбно улыбается и решает меня добить:

— И это долг только одной семьи. Ты понимаешь, что почти все твои подопечные кому-то должны? Кто больше, кто меньше… Точной суммы сразу не назову, но я бы на твоем месте ориентировался приблизительно на семьдесят-восемьдесят тысяч. И счетчик тикает, проценты начисляются каждый день.

Чувство такое, словно я проглотила ледышку. Ужас в том, что, скорее всего, он мне не врет. В Поронайске нет микрокредитных организаций, вместо них — такие вот мясники.

Смогу ли я в одиночку перебить всех на этой базе? Вряд ли. Это не жуки, у них тут автоматы…

А потом — у меня нет проблем забрать то, что не принадлежит мне, но только пока речь не идет о жизнях. Сильные не убивают.

Смотрю Мяснику прямо в глаза:

— У меня есть решение. Ты смотрел видео с жуками и знаешь, что я — ловкая девочка. Там далеко не все, что я могу.

— Догадываюсь… Ты, должно быть, полна сюрпризов. Не всякий сможет бегать и прыгать через час после перелома позвоночника, который совершенно четко опознается в записи.

Мясник — второй разумный после Токс, кто обратил на это внимание.

— Ограничение одно: я не убиваю. Ты даешь мне работу. Я выполняю ее. Ты списываешь долги всех моих подопечных. Все в выигрыше.

Мясник вальяжно тянется в мою сторону. Инстинктивно группируюсь для драки, но он всего лишь гасит окурок в пепельнице.

— А ведь ты даже нравишься мне, Соль, — в голосе Мясника прорезается что-то, отдаленно напоминающее печаль. — Сама-то хоть понимаешь, что после такой заявки просто так ты отсюда не выйдешь?

Тот момент, когда страшно настолько, что уже даже не страшно. Закидываю ногу на ногу и улыбаюсь:

— Давай рассмотрим, какая у тебя есть альтернатива? Убей меня. Разори приют. Продай детей, я не знаю, на органы — иначе малыши долг не отработают. Это соответствует твоей системе ценностей?

Мясник рассеянно барабанит пальцами по грязной клеенке:

— А ведь я пытался тебя предупредить, глупая девочка… Но ты ступила на территорию, где слова равнозначны поступку. Теперь слушай, как все произойдет. Я дам тебе работу. Она не подразумевает убийств… напрямую. Если ты ее исполняешь в недельный срок — это закрывает все долги твоих подопечных. Ты не оговорила этого, но я не стану пользоваться твоей наивностью — их родители задолжали не только мне, и это я тоже возьму на себя. А вот если ты не справляешься с этой работой… — взгляд Мясника становится тяжелым, как бетонная плита. — Ты верно угадала, твои сопляки мне ни за чем не нужны. А вот тебе я применение найду. Ты сделаешься моим ресурсом — со всеми своими явными и скрытыми талантами. Оставишь друзей, оставишь свою игру в спасительницу сироток и станешь… не работать на меня, нет — служить мне. Пожизненно. И безо всяких ограничений.

Похоже, моего согласия на сделку Мясник не ждет — я дала его, выдвинув требование. Правильно ли я поступила? Может, стоило попытаться все же выплатить деньгами?.. Меня предупреждали, что это не игрушки… Но теперь уже не важно, дело сделано. Снявши голову, по волосам не плачут.

А потом, при всей жестокости этих условий они по-своему честные. Если я проиграю, жаловаться будет некому. Потому что не на что.

Но я не проиграю.

— Я поняла тебя, Мясник. В чем состоит работа?

Мясник расслабляется, откидывается на спинку дивана, закуривает. Да, получается, только что он был напряжен. Готовился к драке? Или к убийству? Но я же не дура, чтобы на него нападать — проблему долгов это не решило бы.

— Для начала — немного контекста. Стоит понимать, с чем имеешь дело. Видишь ли, в последние семь-восемь лет я, извини за кальку с авалонского, держу низкий профиль. Не выхожу слишком далеко за рамки… не буквы закона, разумеется, но неписаного общественного договора. Твой приятель Борхес мог бы подтвердить… но ты, разумеется, не будешь этого с ним обсуждать, ты ведь не самоубийца. Однако не всегда дела обстояли таким образом. И от некоторых… скажем так, эксцессов периода первоначального накопления капитала остались свидетельства, которые могут попортить немало крови, если попадут в неправильные руки. К сожалению, обстоятельства сложились так, что сейчас некий архив находится… у не самого надежного хранителя.

Мясник докуривает очередную папиросу, тянется к тумбочке, на которой стоят телевизор и странная коробочка, выдвигает ящик и роется в нем. Достает пластиковый прямоугольник размером с небольшую книжку и фломастер. Предмет выглядит странно знакомым, причем не по Тверди — по прошлой жизни, но очень давно… Это же видеокассета! А прибор под телевизором… как эта штука называется… видеомагнитофон, вот. Такой был у бабушки на даче, хотя на моей памяти уже не работал. Зато коричневую пленку из таких кассет мы использовали, чтобы подвязывать кусты малины.

Надо же, на Тверди эти устройства до сих пор в ходу! Странно тут вообще с технологиями. Я видела в Сети фотографии киборгов с искусственными конечностями и встроенными в мозг нейрошунтами — принимала их за кадры из фантастических фильмов, пока Ленни не упомянул между делом, что на материке таких чудиков изрядно. А тут, смотри-ка, босс мафии пользуется пленочными кассетами…

Мясник пишет что-то на кассете и протягивает ее мне. От удивления чуть не роняю ее: на форзаце надпись «Его первый поцелуй».

— Вот так и выглядит оригинал… — Мне кажется или в улыбке Мясника мелькает что-то вроде смущения? — Не обращай внимания, у меня в те времена было несколько своеобразное представление об иронии. Работа состоит вот в чем: пробраться туда, где хранится видеоархив, найти его, заменить кассету с такой же надписью этой пустышкой и принести оригинал мне; все остальное сжечь — можно вместе с домом, можно вместе с его владельцем и домочадцами… да хоть со всем городом — мне без разницы. Главное — чтобы погиб архив, а нужная кассета оказалась у меня. Пустышку подкинь, чтобы по числу деталей корпусов никто не смог установить, что одной кассеты не достает. И разумеется, ты выполняешь эту работу одна и остаешься неузнанной… это легко будет понять — если ты останешься жива, значит, тебя не опознали. Детали тебе сообщит моя ассистентка. Надеюсь, у тебя не возникнет глупых идей вроде попытки сбежать из города… для этого у тебя здесь слишком много друзей. Хорошо, что ты такая общительная, компанейская девочка. Суть ясна?

Сглатываю слюну. Главное, держать покерфейс глупо: Мясник снага, он слышит запах моего пота, чувствует мой страх… И все равно смотрю ему в глаза и улыбаюсь:

— Я поняла твои условия. А вот мое условие: ты выплачиваешь все долги моих подопечных. Если я справляюсь с твоим заданием, если поступаю к тебе на службу, если гибну в попытке. В любом случае.

Мясник глядит на меня с веселым любопытством и приподнимает бровь:

— В самом деле? И с чего бы мне такое делать? Благотворительность никогда не числилась среди моих увлечений, знаешь ли.

— С того, что таково мое условие. Не знаю, смогу ли я принести то, что тебе нужно. Но если не смогу я, едва ли сможет кто-то другой… не на Сахалине, по крайней мере. А если я откажусь, с чем ты останешься? С сотней бесполезных детей-должников и трупом снага?

Насчет трупа снага — это мы еще посмотрим, чьим конкретно он окажется. Газовая граната в левую руку, кастет на правую — половина секунды. Хорошо быть амбидекстром. Каждая мышца напряжена. Но пока выжидаю, глядя Мяснику прямо в глаза.

Он откидывается на спинку дивана и тихо смеется:

— Смотрю, у тебя есть хватка, Соль… Ладно, амебы мне и не нужны. Будь по-твоему. Все долги твоих сопляков я беру на себя. Жду тебя с кассетой в течение недели. Или ровно через неделю — с вещами. В свое нынешнее жилье ты уже не вернешься, так что сразу возьми все, что тебе нужно.

Да, вот почему Мясник щедро согласился погасить все долги, даже другим кредиторам… и так откровенен стал по той же причине. Он просто не ожидает, что я справлюсь с его заданием.

Мясник хлопает в ладоши, и появляется беловолосая девушка, которая привела меня сюда.

— Расскажешь ей все, что есть на Барона и его охрану, — распоряжается Мясник и отворачивается.

Иду за ассистенткой. Спину держу идеально ровно — унаследованный от Сто Тринадцатой навык; но сейчас это требует некоторых усилий.

Господи, во что я ввязалась?

— Эй, Соль, задержись-ка на минутку, — окликает Мясник. Медленно оборачиваюсь, старательно сохраняя вежливо-заинтересованное выражение лица. — Тебе сейчас так не кажется, и все же… пойми, это не конец света. Служить мне тяжело и опасно, но, знаешь, я думаю, ты быстро втянешься. Тебе даже понравится, — Мясник улыбается и подмигивает. — Потому что будет весело.

Они загнали меня в угол, отрезав пути к отступлению.

— Ну хорош уже, Солька, — Ленни смотрит на меня исподлобья. — Колись давай, что у тебя стряслось.

— Достали, ска! Сколько вам повторять — нормально все!

— Успокойся…

— Да спокойна я! Чего прицепился, врот⁈ С какого перепугу ты думаешь, будто что-то не так?

— Ты сегодня даже ни на одного ребенка не наорала, ага… Даже когда они прямо при тебе стали запеканку по стенам размазывать.

— Не хотела бы показаться расисткой, но снага — никудышные актеры, — Токс стоит, скрестив руки на груди, и решительно перегораживает выход из нашего спального закутка. — У тебя взгляд воина, готовящегося принять безнадежный бой. Мы же видим — тебя что-то гнетет. И не сможем помочь, если ты об этом не расскажешь.

— Можете просто оставить меня в покое, Моргот вас побери?

— Не-а, фигушки, — отвечает Ленни. Токс молча качает головой.

В конце концов… Мясник сказал, я должна прийти к Барону одна. Что нельзя ни с кем советоваться — такого он не говорил.

А все равно придется же как-то объяснить друзьям, что через неделю я их покину. Потому что, похоже, других вариантов нет. Идти на банду войной? Это поставит под удар всех, кто мне дорог, детей прежде всего. А задача неподъемная. Собственно, ассистентка Мясника так и сказала: он не будет в претензии, если, обдумав все, я не стану даже пытаться выполнить его поручение. Это, в принципе, чертовски разумно.

Но когда мы что делали разумно? Обвожу друзей глазами:

— Послушайте, если я скажу, что мне нужно проникнуть в самый охраняемый дом в городе и найти самое ценное из всего, что там хранится — вы обещаете не задавать вопросов, почему и зачем? Так… надо.

Ленни плюхается на мою койку, раскрывает ноутбук:

— Выкладывай уже, женщина-загадка…

Рассказываю, что узнала от ассистентки Мясника и потом, в ходе панического поиска по сети.

Андрей Макарович Парамонов, более известный как Барон — крупнейший криминальный авторитет Сахалина. Его вилла в ближних окрестностях Поронайска — настоящий бастион, и, будто этого мало, в двадцати минутах езды от нее расположена его же частная военная база, набитая вооруженными головорезами. Постоянно виллу охраняют восемь бойцов, и, что хуже всего, магичка второй ступени Альбина Сабурова. Разумеется, все это вдребезги незаконно, но… понимаете, мы же на Сахалине. То, что Сабурова работает на плебея Парамонова, незаконно вдвойне: магам этого уровня запрещена служба у частных лиц, а для аристократа это просто несмываемый позор, бросающий тень на весь род. Но Сабурова загремела на Сахалин за вещи еще более преступные и позорные, и Парамонов вытащил ее из острога в обход всех писанных и неписанных законов. Так что теперь высокородной волшебнице не остается ничего, кроме как рвать на тряпочки любого, кто рыпнется поперек воли ее хозяина.

Я нашла в Сети их обоих — не знаю зачем, от отчаяния, наверно. У Парамонова было типичное лицо бандита — широкий рот, широкий нос, широко расставленные глаза, все это с особенной мясистой подвижностью. Сабурова оказалась изрядно потасканной, но энергичной блондинкой с цепкими злыми глазами. Осколки аристократического гонора переплетались в ней с блатной лихостью.

Задача выглядит не имеющей решения. Набитый вооруженными до зубов бойцами огромный дом — совсем не то же самое, что тайник горстки контрабандистов. Скорее всего, там есть газовые маски. Но даже если мне каким-то чудом удастся вырубить «Эскейпом» и всю охрану, и магичку, причем до того, как любой из них вызовет подкрепление — главной проблемы это не решит. Где именно Парамонов хранит кассеты, неизвестно. В доме около пятнадцати комнат, не считая подсобных помещений, обыскивать их все — дохлый номер. Сам Парамонов тоже будет под «Эскейпом», а даже если получится усыпить всех, кроме него — едва ли он охотно расскажет, где хранит гарантии своей власти над преступным миром Сахалина.

Что я в принципе могу сделать? Прикончить десяток беспомощных усыпленных газом людей, чтобы остаться с очнувшимся Парамоновым наедине? Применить пытки? Угрожать Парамонову убийством его восьмилетнего сына? Все это… не то, как я готова действовать. Правда, единственная альтернатива — служба Мяснику, а там, быть может, придется делать и не такое… но отвечать за это буду уже не я. И так будет по-своему еще более мерзко.

Светлое пятно одно: Парамонов — известный расист и не терпит в своем доме нелюдей; в буквальном смысле не терпит — для встреч с Мясником и другими авторитетами-нелюдьми у него отстроен особый павильон. В охране только люди — медлительные, глуховатые, почти лишенные обоняния. С орками или даже кхазадами справиться намного труднее. Люди вообще самая слабая и бесполезная раса; доминирующее положение в мире они заняли за счет науки и технологий. У них и магия — не волшебство, как у эльфов, не использование сил природы, как у орков, а алгоритмы и формулы, что-то уныло-технарское. Да, разумеется, дом Парамонова напичкан техникой…

Но техника может быть не только преимуществом, но и уязвимостью. Для Ленни все камеры города, подключенные к Сети — все равно что его собственные. Он лихорадочно стучит по клавиатуре и говорит:

— Нужно дня три хотя бы, чтобы разобраться, как там все у Парамонова устроено, ага.

— Заставить человека раскрыть свою тайну… — задумчиво тянет Токс. — Есть одно снадобье. Пожалуй, я смогу разыскать ингредиенты. Оно не подчиняет напрямую, это все же магия высшей ступени, на Сахалине нет столь искусных алхимиков. Но я могу на время сделать человека… очень доверчивым и внушаемым.

— А для магички нужен негатор, — добавляет Ленни.

Вскидываюсь:

— Частным лицам же запрещено их иметь и использовать.

Ленни неопределенно поводит рукой:

— Ну, запрещено, так что ж теперь, без негатора ходить, что ли… Это Кочка, детка. Посмотрю, что смогу достать.

— А насчет подкрепления, которое охрана вызовет с базы… — говорит Токс. — Ленни, будь добр, разверни карту… Они же поедут на электромобилях? Я буду там, чтоб их остановить.

— Опять какая-то эльфийская магия?

Токс ехидно улыбается:

— Разумеется, древнее и тайное колдовство! Называется — острые мелкие гвозди. Продаются в любом хозяйственном магазине. Если вовремя рассыпать их на дороге, например, в этой зоне…

— Лучше тут, — Ленни тыкает в другую точку. — Здесь еще и сота не ловит, то есть им придется пешкодралить километра три, прежде чем они смогут вызвать другой транспорт. Это задержит их… минут на сорок, ага, это как минимум.

Я растерянно перевожу взгляд с гнома на эльфийку и обратно. Только что задача выглядела нерешаемой, а теперь… не знаю, что сказать. Так же Еж вчера не знал, что сказать, когда я объяснила ему, что решила его проблему, но если он еще раз заберет у кто-то хотя бы одну самую жеваную деньгу, то вылетит отсюда впереди собственного визга.

Растерянно спрашиваю:

— А… а мне что делать?

— Последи за детьми, пока мы заняты, — отвечает Токс. — Они скучают по твоим воплям и подзатыльникам.

— Барониха с сыном готовятся к выходу, — сообщает голос Ленни в наушнике. — Входи сейчас, пока в холле суета вся эта.

Этого момента я дожидалась в саду. Перемахнуть через высокую ограду, увитую кокетливо прикрытой декором колючкой, для меня труда не составило — Ленни нашел слепую зону камер. Пробраться в дом через окно — не вариант. Тут стоят заговоренные сибирские наличники — узоры связаны с аурой местности и не пропустят внутрь чужака. Но ничего, я не гордая, войду и в дверь — в тени вот этого плечистого охранника, например.

За окном темнеет, и в аляповатом бело-золотом холле горит разом пара десятков разномастных ламп. Световой дизайн, не хухры-мухры. Удачно — именно такое освещение создает максимум живых, мерцающих теней.

Обильно накрашенная дамочка тащит за собой ноющего толстого мальчика.

— Ма-ам, не хочу я на теннис! И на детский праздник не хочу-у!

Пацан капризно дрыгает ногами, мешая горничной надеть на него ботиночки. Мамаша пытается умаслить отпрыска:

— Ну Феденька, на празднике торт будет! И подарки!

Вид у нее под всей этой штукатуркой и роскошными, пусть и неуместными теплым летним вечером мехами какой-то измотанный.

— Тупой торт, нах! Тупые подарки! Я хочу в гаражах с пацанами тусить, а не теннис, ять, и торт!

Наконец барчука одевают, и они с мамашей идут к машине. Выдыхаю. Ребенок — это последнее, что мне нужно в доме, где сейчас начнется суета и стрельба. Мадам сопровождает один из охранников. Итого в доме: семь бойцов, две горничные, повариха — авось ей хватит ума не высовываться из кухни, сам Парамонов и чертова магичка.

— Двое охранников в столовой для персонала, — говорит Ленни у меня в ухе. — Им накрывают ужин. Жди, скоро еще кто-то подойдет.

Киваю, забыв, что Ленни меня не видит — холл просматривается с камер, к которым наш хакер подключен, но я прячусь в тени. У меня от силы полчаса теневого времени — потом кровь носом пойдет, хорошего мало, тем более под газовой маской. Но приходится ждать: дежурный постоянно мониторит камеры, защита от газа у бойцов при себе, так что применить «Эскейп» я смогу один раз, и надо накрыть максимум противников. Остальные, скорее всего, успеют надеть маски, потому с ними придется разбираться вручную.

Минут через десять Ленни докладывает:

— В столовой четыре охранника и горничная. Это максимум, другие ужинают позже. Налево, третья дверь.

План дома я помню, и все же подсказка не помешает. Скрываясь в тени, скольжу по уставленному золочеными статуями коридору. Унитазы здесь тоже золотые, зуб даю…

Столовая. Четыре парня за столом — едят и одновременно наперебой заигрывают с хорошенькой горничной, которая старательно хихикает на их плоские шутки. Активирую газовую гранату. Действует она, как всегда, за секунду, никто даже не успевает схватиться за оружие. Один из парней падает лицом в тарелку с супом — хватаю его за ухо и вытаскиваю, чтобы не захлебнулся.

Сегодня я готова убивать, ситуация-то серьезная — но только если не останется никакого другого выхода.

Дом оглашается сигналом тревоги — дежурный за камерами не лаптем щи хлебает. Была идея, что его надо вырубать первым — но в его каморку ведет дверь с очень серьезным замком. Значит, и подкрепление уже вызвано — тут надежда на Токс и ее гвоздики.

— Трое в главной столовой, — отрывисто говорит Ленни. — Полная снаряга, маски. Магичка в большой гостиной! Врубай негатор!

Выхватываю шарик негатора и поворачиваю рычаг, включая эфирный блок на максимальную дистанцию. Нет особой надежды, что простенький милицейский прибор, рассчитанный на обезвреживание подгулявших опричников, всерьез парализует опытного мага второй ступени, но хотя бы ослабит. Есть шанс, что Альбина не сможет залепить в меня чем-то заготовленным, ей придется на ходу перестраивать стратегию… Но сначала до нее надо добраться. Между нами — столовая и трое парней в полной броне. Видела я ту броню, потому и не стала брать пистолеты — с моей меткостью в ее зазоры не попасть.

Двери большой столовой нараспашку — парни надеются расстрелять противника на дальних подступах. Национальное индейское жилище им — тень тут хорошая, густая. Проскальзываю внутрь, хватаю комок тени и создаю на противоположной от себя стене мираж — две скользящие фигуры. Парни принимаются палить по ним. Хах, люди… орк бы сразу почуял фальшивку — ни звуков, ни запахов. Я уже у охранников за спинами. Бью первого кастетом в шею сбоку, второго — по низу черепа, прямо под шлемом. Третий успевает что-то понять и, рыча, бросается на меня… ну не на меня, конечно — туда, где я была пару секунд назад. Без затей ставлю ему подножку, и он с грохотом валится на пол. Большой шкаф громко падает! Шлем прижат к броннику, до тела не добраться… Бешеной лисой прыгаю на парня сверху, обхватываю спину коленями и одной рукой срываю маску с его лица, другой — активирую еще одну гранату «Эскейпа». Через пару секунд мощное тело подо мной обмякает. С остальных двоих тоже снимаю маски, а то один уже порывается шевелиться… Пусть отдохнут, пока я тут не закончу.

А вот мне отдыхать некогда — и так уже слишком долго в тени, начинает подташнивать. Беру негатор в руку — он включен на работу на максимальной дистанции. Надо добежать до Альбины и в метре от нее сменить режим на интенсив. Маги ее уровня ставят щит, который может помочь и от газа, но есть шанс, что поднесенный к телу негатор его деактивирует.

Тень на мне истончается… не дело. Оборачиваюсь новой густой тенью, вбегаю в гостиную, нахожу глазами худую женщину в открытом белом платье… и замираю. Воздух превращается в густой кисель… нет, в почти застывший цемент. Второй раз в это вляпываюсь… та же фигня была у недоброй памяти Себастьяна.

Альбина тяжело усмехается:

— Думали сдержать меня своим детским негатором? Что на вас, шлейф прозрачности?

Вряд ли дамочка так вежлива, что выкает мне — скорее, думает, будто атакующих несколько.

Дышать тяжко, двигаться невозможно вовсе. Из-за тени Альбина меня не видит, но и мне все труднее удерживать покров. Альбине тоже непросто — все-таки негатор до нее добивает, пусть и слабо. По вискам течет пот, капли собирают пудру в шарики. Однако женщина держит под кисельным заклятием… всю комнату, видимо.

— Вот что, — голос ровный, даже слишком. — Сбросите невидимость — останетесь в живых.

Ага, щаз, в живых… ровно до тех пор, пока Барон не выяснит, кто его навестил, зачем и по чьему распоряжению. И лучше не думать, какими методами он станет это выяснять.

Альбина натужно ухмыляется:

— Не хотите — дело ваше. Вольному воля, спасенному рай.

Шепчет что-то, с видимым усилием поводит рукой — и через комнату медленно ползет гигантское лезвие. Ровно на уровне моей груди. До него метров шесть… уже пять! И не шевельнуться…

Альбина собрана и напряжена — облезлая помоечная кошка перед прыжком, жалкая и смертоносная одновременно. Сквозь дорогие духи пробивается запах пота. Непросто держать сразу два заклятья под негатором! Из носа хлещет кровь, заполняя пространство под маской — я слишком долго в тени, но если хоть на миг сброшу ее, Альбина увидит меня и убьет.

Лезвие уже совсем рядом. Кровь заполняет маску — дышать нечем. Нечеловеческим усилием тяну палец к переключателю негатора. Я же за свободу свою дерусь — чтобы не стать сучкой при хозяине, как эта тварь! Собираю остатки энергии, переключаю негатор на интенсив и отчаянным усилием всего тела кидаю в Альбину.

Магичка визжит. Лезвие исчезает, бетонный кисель тоже — и я тупо плюхаюсь на пол. Держать тень сил больше нет. Срываю маску, чтобы глотнуть воздуха… ошибка! Рано сбросила Альбину со счетов. Она кидается на меня, вцепляется в волосы одной рукой, а другую, с хищными острыми ногтями, тянет к глазам. У нее нет ни магии, ни боевой техники — и все равно она смертельно опасна.

Дергаю головой — ногти чертят борозды на виске и щеке. Перехватываю запястья Альбины, бью ее коленом в пах — женщинам это тоже больно. Она воет. Швыряю на пол извивающееся тело, перекатываюсь сверху — кровь из носа хлещет на белое платье — вцепляюсь в завитые кудри и бью магичку башкой об пол. Не на убой, но достаточно, чтобы безумная баба наконец затихла.

Трачу несколько драгоценных секунд, чтобы восстановить дыхание и натянуть тканевую маску. Надо собраться перед финальным рывком. Надеюсь, прислуга в драку не полезет — вряд ли повариха и горничная самоубийственно преданы Барону. Значит, остались только он и я.

Голос Ленни в наушнике звучит напряженно:

— Барон в кабинете, вторая комната налево. Будь осторожна, у него пистолет-пулемет, и он целится прямо в дверь.

Снова кутаться в тень уже просто физически больно. Сжимаю зубы: так надо, недолго осталось. Нахожу нужную дверь, падаю на пол, распахиваю ее — автоматная очередь взрезает воздух в метре над моей головой. Барон палит, не жалея патронов, держа оружие у пуза. Перекатываюсь Барону за спину и вкалываю ему в шею шприц-ампулу — она лежала отдельно от моего обезбола, а то глупо было бы перепутать. Забираю пистолет из враз ослабевших рук, выкидываю в кстати открытое окно.

Если эликсир составлен верно, Барон должен сохранить память, но мозгами откатиться на уровень ребенка лет четырех. Полностью утратить критическое мышление на четверть часа. Надеюсь, сработало — Барон сейчас совсем не похож на тяжеловесного хищника, которого я видела на записях. Мясистое лицо стало словно младенческим, он смотрит на меня беспомощно и даже доверчиво.

У меня припасена еще пара сюрпризов — не могла же я заявиться в гости без подарков! Достаю баллончик с розжигом и зажигалку. Быстро оглядываюсь… складчатая шелковая занавеска подойдет — все равно уродливая, как и все в этом доме. Опрыскиваю ее из баллончика и поджигаю. Кричу:

— Пожар! Надо спасти самое важное!

Воет пожарная сигнализация, добавляя убедительности.

— Феденька! — подхватывается Барон. — Где Феденька?

Как трогательно, эта старая мразь первым делом вспоминает о сыне. Но мне-то нужно не это… Говорю почти ласково:

— Федя уехал с мамой на детский праздник. Он в безопасности. Надо спасти архив!

— Архив! — радостно вопит Барон.

Бросается к книжному шкафу, нажимает скрытый рычаг — и полки отъезжают в сторону, обнажая стальную дверь сейфа. Да уж, сама бы в жизни не нашла этот тайник. Барон дрожащими пальцами набирает код. Дверь открывается — внутри корешки видеокассет.

— Спасибо за содействие, — улыбаюсь Барону и аккуратно бью его кастетом в висок. Жирное тело оседает на ковер.

Кассеты… их не так много, десятка два. Ну и названьица… «Ночь в нескучном октябре», «Ее последний дебют», «Бойня номер семь». Так, вот и чертов «первый поцелуй»! Выхватываю кассету, убираю в специальный мешок, выданный ассистенткой Мясника — он блокирует эфирные метки. Что еще надо сделать? Ах да, подложить пустышку. Обливаю содержимое сейфа розжигом и поджигаю.

Воняет гарью. Надеваю газовую маску, но дышать тяжко даже через нее. Моя работа здесь выполнена! Вскакиваю на подоконник, чтобы сигануть в окно — и замираю. Занялась уже вторая занавеска. Барон, Альбина, парни в соседних комнатах… Я уйду, бросив оглушенных людей в горящем доме? Они, конечно, враги, они пытались меня убить… но это же я сама вторглась в их жизнь.

Спрашиваю:

— Ленни, где у них огнетушитель?

— Щас… ближайший в коридоре справа, ага.

Нахожу красный баллон — вот уже что стандартно во всех мирах — и заливаю желтоватой пеной сперва занавески, потом — мерзко воняющий клубок пластика в сейфе. Так, вот теперь точно пора валить — вряд ли те, кого я сейчас спасла, оценят широту моей снажьей души.

Прыгаю наконец в окно. Второй перелаз через забор дается куда тяжелее — обдираю бедро о колючку. Едва добегаю до дороги — слышу мотор. Сил на тень уже нет, тупо падаю в кусты.

— Соль, сюда, скорее!

Знакомый голос, знакомый запах… Это та беловолосая девица, ассистентка Мясника. Выбираюсь из мокрых кустов и заскакиваю на заднее сидение ее мотоцикла.

— Ты достала это? — спрашивает девушка.

А что, если не достала, она меня тут и бросит?

— Да.

Девушка резко газует с места. Мчим по пустым ночным дорогам. Снимаю наконец осточертевшую маску и подставляю лицо ветру, чувствуя влагу, растворенную в воздухе.

Ленни в наушнике сообщает, что все записи камер в доме Парамонова за сегодня стер, а копию сбросил мне. Надо же, совсем об этом не подумала… О чем еще я не подумала?.. Наверно, скоро узнаю.

Ворота базы Мясника распахиваются сами — никто не задает вопросов.

Девушка требовательно протягивает руку. Отдаю ей пакет с кассетой. Она кивает:

— Жди здесь.

Под пристальными взглядами автоматчиков почти падаю на брошенный у ворот пустой ящик. Серьезных ранений нет — тут синяк, там царапина — но чувствую себя так, словно меня от души прокрутили в стиральной машине, да еще в режиме для самых старых и грязных тряпок. Но ведь вроде драка на сегодня закончена? Всё хорошо? Мясник получил чего хотел?

Вот только… Хотел-то он не только кассету, но и меня. Фу, как пошло звучит… меня в качестве сотрудника… хотя если называть вещи их именами — раба. И что, сейчас он за здорово живешь позволит мне уйти на все четыре стороны?

Быть может, настоящий бой этой ночи еще впереди.

— Мясник ждет тебя, — сообщает беловолосая. Для человека она двигается на удивление тихо.

С усилием поднимаюсь с ящика и тащусь за ней в уже знакомый ангар. Пахнет сырым мясом и кровью — последнее более отчетливо, чем в прошлый раз.

Мясник извлекает из видеомагнитофона до боли знакомую мне кассету. На экране мерцают серые точки, из динамика идет тихое шипение.

— Как же мы тогда были молоды, — говорит Мясник с какой-то странной интонацией… смесь удивления, сожаления и мечтательности.

Да он ведь и теперь не стар… Твердые мышцы неспешно перекатываются — майка-алкоголичка, зараза, ничего толком не прикрывает. Вежливо пережидаю минуту ностальгии. Мясник кивает на диван напротив, но я остаюсь на ногах:

— Мы с тобой в расчете?

— Не вполне.

Мясник тянется к выдвижному ящику. Группируюсь для прыжка или удара — уставшие мышцы отзываются болью. Но Мясник достает не оружие — мешочек.

— Пятнадцать тысяч денег для твоих сироток. И вот что еще. Я позвоню на базу, где вы берете мясо. У вас будет постоянная скидка, двадцать пять процентов. И станут отгружать только лучшие туши, повторную заморозку вам подсунуть не посмеют.

Неожиданно. И как нельзя кстати — мясо маленькие снага жрут как не в себя. Но с чего вдруг такая щедрость?

— А вроде бы ты говорил, что благотворительность в число твоих увлечений не входит.

— Она и не входит. Ты получишь это все, если выслушаешь то, что я сейчас скажу, — Мясник подбрасывает на ладони мешочек — черт, какой же приятный звук! — Никаких других требований. Отвечать не обязательно и даже не нужно. Просто выслушай. Может, присядешь все-таки?

А, ладно, чего я тут строю из себя… Деньги-то нужны. Что бы Мясник ни сказал — это будут всего лишь слова. Плюхаюсь на продавленный диван. Мясник достает из облезлого холодильника две банки пива, одну бросает мне.

— Знаешь, Соль, ты сегодня принесла мне намного больше прибыли, чем я потерял на долгах и этих небольших подарках. И все равно я продешевил. Хотя ты беспечна, это минус. В этот раз беспокоиться не о чем, это дело между Бароном и мной. Я начну переговоры, и иммунитет исполнителя будет одним из условий; я всегда прикрываю тех, кто на меня работает. На будущее, будь осторожнее. Надо было поручить тебе достать Луну с неба — и тогда бы ты делала для меня то же, что сегодня, на постоянной основе… Да ну перестань ты подбираться для драки, это так видно по тебе каждый раз! Я слово свое держу, на этом все строится.

А пиво-то — индийский бледный эль, мой любимый глубокий горьковатый вкус…

— Знаешь, у меня был учитель, который говорил вот что: «Ум — это оружие, которое никто у тебя не сможет отобрать», — Мясник салютует мне банкой и вскрывает ее. — Я за тобой понаблюдал. Ты больше, чем просто акробатка. И ты водишься с друидкой с Инис Мона… у эльфиек огромные, задорно торчащие сиськи, поэтому многие склонны недооценивать их как противников. И напрасно. Полагаю, на тебе какая-то друидская магия. Ты не убиваешь — это похоже на гейс. Ты пользуешься силой из неизвестного источника — детекторы эфирных следов его не засекают.

Держу покерфейс. Мясник слишком глубоко влез в мои дела — от этого становится неуютно. Его выводы ошибочны, но сам ход мысли… А считается, будто снага-хай не особо умны.

Мясник шумно отхлебывает пиво:

— Не рассказывать никому — еще один гейс? Друиды любят такие штуки… Соль, я не знаю, что эта женщина тебе говорит, чем тебя покупает, но вижу, что ты к ней чрезвычайно лояльна. Не знаю, для чего она тебя использует, но ты, похоже, не понимаешь того, что лежит на поверхности. Соль, она — друид, эльдар, уроженка Авалона. Для них значение имеют только такие, как они сами. Прочие — расходный материал. Знаешь, как в авалонских газетах пишут о происшествиях? «No real persons involved» — «никто значимый не вовлечен»; это значит, среди эльдаров жертв нет. Тебе, должно быть, внушают, что ты особенная, но для них ты — не настоящая персона, Соль. Как и я, как и множество представителей низших рас. Да, эльдары так больше не говорят. Но по сути ничего не изменилось.

Очень хочется поспорить с ним, но давлю этот порыв. Нет смысла. Мясник верит в то, что говорит. Наверно, таков его жизненный опыт. Спрашиваю ровным тоном:

— Зачем ты мне это рассказываешь, да еще платишь, чтобы я выслушала?

Хрустит жесть — Мясник сдавливает в руке банку:

— Потому что слишком много видел таких историй! Нет, именно с друидкой ты первая, авалонскую аристократию вообще редко заносит в наши перди. Но моя кодла — единственная на Кочке, в которой снага-хай играют ключевые роли. Обычно наши — мясо для людей или кхазадов. Тот же Барон охотно использует снага, хотя брезгует даже впускать нас в свой пафосный дом. Чуть какой кровавый замес — наших бросают в расход первыми. Нам внушают, что мы тупы, что мы прирожденные рабы, что должны жить и умирать ради каких-нибудь сраных вождей! И тут ты — умненькая, одаренная, образованная — служишь друидке!

— Да никому я не служу! Мы просто…

Осекаюсь. Не собиралась же оправдываться перед этим бандитом.

— Все хуже, чем я полагал… Но я не намерен тебя переубеждать, это было бы глупой тратой слов.

— Зачем тогда платишь? Чтобы выговориться?

— Потому что знаю, чем все закончится, — Мясник тяжело ухмыляется. — И когда твоя друидка выкинет тебя, как использованную бумажную салфетку… если останешься в живых, вспомнишь, кто тебя предупреждал. У нас тут довольно сурово, и тебе придется отказаться от многих розовых иллюзий. Зато ты будешь среди своих, Соль. И мы с тобой сможем найти… точки соприкосновения.

Почти физически ощущаю его заинтересованный взгляд на своих плечах и коленках. Ну да, сегодня-то я не в закрытой городской одежде, а в сшитой специально для работы с тенью — обтягивающей и открывающей максимум кожи. Вообще забавно, конечно, быть снага: у нас не бывает любовных драм, потому что в отношениях полов нет никакой интриги. Я по запаху чувствую, как у мужчины напротив все восстает в штанах, а он так же понимает, насколько я наготове… Странно, от усталости желание не гаснет, а напротив, усиливается. Естественная реакция на сильного и властного самца, в ней нет ничего постыдного; постыдно, когда такие вещи влияют на решения и поступки.

Не буду я перед ним оправдываться, лучше перейду в атаку.

— Ты так трогательно переживаешь за судьбы снага-хай… Отчего же тебе не жмет загонять их на занюханное дно жизни?

— Это естественный отбор, Соль. Нас рождается так много именно для того, чтобы выплывали самые приспособленные.

— Только не в мою смену.

— Вольному воля… Но ты ведь уже понимаешь, сколько денег постоянно требует твой проект? Куда больше, чем ты поднимаешь на муниципальных заказах. Просто хочу, чтобы ты знала: у меня всегда найдется для тебя работа. Убивать не придется… на такое исполнителей хватает. Не надо сейчас с негодованием отвергать… Придет время, когда ты сама поймешь, насколько можешь позволить себе красивые жесты.

— Я тебя услышала, — салютую банкой. — Хорошее пиво.

— Я кому говорил, врот, на пол, ска, не плевать⁈ — орет кому-то Еж за две комнаты от меня.

— Всегда плевали и будем плевать, нах!

— А ну, ска, пшел за тряпкой, ять, и все тут вытер!

— Ну почему-у?

— Потому что Соль не любит, когда заплевано, вот почему, ска. Бего-ом!

Господи, милота-то какая! У меня теперь нет более верного рыцаря, чем Еж. Он рьяно строит всех вести себя хорошо… уж как он это понимает. Например, не разбрасывать грязные шмотки по спальне, а поглубже запихивать их под койки — а то вдруг я увижу и расстроюсь.

Больше полусотни маленьких снага — это, конечно, ад. Три наших правила худо-бедно работали, до совсем уж беспредела не доходило. Но кое-чего мы в спешке не учли, и теперь это со страшной силой аукалось. Например, воспитанники не видели ничего плохого в том, чтобы уйти тусить к друзьям или на природу на день, на два, на пять — в общем, пока вконец не оголодают. Впервые недосчитавшись детей перед отбоем, я чуть не поседела от ужаса; но потом пришлось смириться с этой реальностью, и в итоге мы запретили самовольные отлучки только младшей группе, остальных просили хотя бы предупреждать. Что поделать — тяга к свободе необыкновенно сильна в расе, созданной изначально для рабства.

Радовало одно: половое созревание у снага наступает не раньше семнадцати. В теории мы и живем подольше, чем люди; вот только снага редко умирают от старости в сто десять лет.

Российская Империя вообще особым детоцентризмом не страдала, особенно в отношении маленьких снага. Живы — и ладненько, а какие там у них права, как соблюдаются — всем плевать. При желании мы могли бы открыть хоть подпольные бои малолетних гладиаторов; по слухам, городской приют чем-то подобным вовсю промышлял, и никому особо не было дела. Какими бы плохими воспитателями ни были мы, в городском приюте в любом случае еще хуже, а других вариантов у этих детей нет и не предвидится.

Вообще, если так присмотреться, живут в Империи намного хуже, чем в России моего мира. А казалось бы, здесь-то страна не распадалась дважды в двадцатом веке. Наверно, дело в том, что в семнадцатом году у них тут нормальной человеческой революции не было, только какие-то дурацкие разборки магов-пустоцветов с полностью инициированными. А если народ не борется за свои права — откуда они появятся? Ладно, быть может, здесь все еще впереди. Особого почтения к Государю Императору народные массы не демонстрируют, а к его опричникам горожане относятся с более или менее тщательно скрываемой враждебностью. Прорыв жуков, когда государево войско бросило обывателей на произвол судьбы и отправилось прикрывать административные кварталы, популярности ему не добавил. Так что, может, полыхнет еще наш край света… Но вряд ли прямо сегодня.

Сегодня меня заботят более насущные проблемы. Честно говоря, педагог из меня выходит так себе: я постоянно ору на детей и хаотично раздаю затрещины. Звучит чудовищно, но к этому они привыкли дома и такой язык понимали лучше всего. Иногда мы просто тусовались вместе: гоняли мяч с пацанами, красили волосы и ногти с девочками постарше. Я приносила пальчиковые краски или живых улиток малышам и возилась с ними часами. Бывало, мы просто бесились — устраивали кучу-малу, верещали, кидались подушками.

Но больше всего детям понравился театр теней — он стал нашим любимым занятием и главным моим рычагом воздействия: я отменяла спектакли в те дни, когда случались особенно крупные драки или другое безобразие. Честно говоря, не любила это делать, потому что спектакли были еще и тренировкой для меня: постепенно я научилась удерживать и изменять пять-шесть крупных теней одновременно. Иногда мне удавалось слепить из тени плотный, почти материальный клубок; но я не представляла себе, для чего это может понадобиться.

Всей моей педагогической осознанности хватало лишь на то, чтобы не заводить любимчиков — хотя с одними детьми мне было интереснее и проще, чем с другими, я старалась этого не показывать. По существу я оказалась для них кем-то вроде старшей сестры — хотя даже не всех до сих пор запомнила по именам. Но за каждого из них я готова была сражаться до последнего — вот так просто.

Токс оказалась лучшим педагогом, чем я: внимательным, терпеливым, ровным. Воспитательницы молились не нее — она утихомиривала разбушевавшуюся малышню одним строгим взглядом. Настоящая Мэри Поппинс… кстати, в этом мире почему-то не было написано такой книги.

Мадам Кляушвиц продолжала выручать нас с кухней; ее еда была причиной, по которой дети все-таки возвращались в Дом после своих скитаний — возможно, единственной. Когда я, смущаясь и робея, спросила, какую она хотела бы получать зарплату, мадам едва не испепелила меня взглядом. Семья Кляушвицов достаточно состоятельна, и Катрина просто… нашла себе дело по душе.

За всеми этими хлопотами ей стало совсем не до переживаний по поводу отношений с Борхесом — и именно поэтому, наверное, они пошли на лад. Честно говоря, я упустила момент, в который решившаяся уже похоронить себя вдовой мадам Кляушвиц вдруг преобразилась во взволнованную невесту. Однажды она просто реквестировал меня в свой будуар и передала трем суровым гномихам, которые принялись меня вертеть, щупать, сокрушенно цокать языком и опутывать сантиметровыми лентами. На мое отчаянное «что происходит?» мадам Кляушвиц соизволила пояснить, что я назначена одной из двенадцати подружек невесты и мне по этому случаю сошьют розовое платье. Розовое? К моей нежно-зеленой коже? Я даже открыла рот, чтобы возразить, но взгляд счастливой невесты заставил меня стушеваться. Возражать мадам Кляушвиц — это вам не против орды жуков выступить с парой пистолетов и не логово главного бандита Сахалина штурмом брать в одну харю; тут стальные яйца нужны, а я же девочка!

Ленни тянул свою лямку безропотно: целыми днями развозил детей и грузы, чинил компьютеры, которые малышня разносила за считанные часы. Программировал он по ночам, а спал… наверное, никогда. Я поймала себя на том, что стала принимать как должное его постоянное молчаливое присутствие и поддержку. С задушевными разговорами он никогда не лез, и однажды, когда в ночи мы вернулись с продуктовой базы и закончили разгрузку машины, я спросила:

— Ленни, а скажи… тебе-то оно зачем? Токс, детский дом, я… От нас же проблемы одни. Жил же ты как-то себе спокойно до этого всего?

Ленни запускает пальцы в бороду и застенчиво улыбается:

— Знаешь, мама моя говорит — Твердь, она же круглая. Когда Токс появилась из ниоткуда, вся в раздрае, бухающая, как последний снага… извини… я, конечно, растерялся. Но подумал — это ведь сейчас оно так, а как потом обернется? Все ж таки мастер-друид Инис Мона… Может, если ей сейчас помочь, она как-нибудь выкарабкается, а потом… знаешь, у эльфов память долгая, и быть благодарными они умеют… иногда, — Ленни густо краснеет. — Может, не в нашем поколении, а в следующем, ага. Видишь, я все-таки кхазад, хоть и дурной… Потом появилась ты, тоже из ниоткуда, и Токс пить бросила почти. А дети… они же вообще не виноваты ни в чем. Как-то так.

Очень хочется обнять Ленни — просто так, от избытка чувств — но не уверена, что застенчивый гик оценит этот жест.

— А потом, ты видела… У Токс уже зеленая полоса на браслете. Процентов девять, а то и все десять.

Замираю. Как странно, я же совсем забыла в последнее время об этих чертовых алгоритмах добра… А ведь они важны, чтобы Токс отбыла наказание, мы смогли уехать на Инис Мона и там мне помогли связаться с мамой… Я же скучаю по маме. Не то чтобы мне была нужна мама в моем возрасте — но ведь я нужна ей. Но ведь это значит, что Дом, дети… придется их бросить? Словно они — всего лишь средство? Нет, так нельзя! Но… как тогда?

Над нами дамокловым мечом нависает 1 сентября и перспектива школы. Я оделась в белую рубашку и три дня убила на мытарства по коридорам муниципального управления образования. Конец оказался немного предсказуем: все чрезвычайно сочувствуют моим сироткам, понимают ситуацию, и в целом всей душой за все хорошее и против всего плохого, однако ни одна приличная школа не согласилась принять несколько десятков маленьких снага. «Поймите, у нас образцово-показательное заведение, мы не можем учить этих отсталых снага вместе с нормальными детьми», — сокрушенно сказала дама в кружевном воротнике. «Ну и пошла ты нах, сука образцово-показательная», — ответила я и хлопнула дверью, утвердив репутацию снага как невоспитанных и невыносимых созданий. Ничего мои снага не отсталые, мы просто взрослеем медленнее, чем люди…

Итого нам не оставалось ничего, кроме снажьей школы номер семнадцать, которую в народе называли не иначе как отстойник. И запретить подопечным ходить в школу я не могу — даже в Империи с ее наплевательским отношением к детям такого нам все же не спустят. Я решила расспросить Юдифь Марковну, как обстоят дела в отстойнике.

— Ничего доброго, — спокойно ответила отставная сотрудница милиции. — Драки стенка на стенку, повальное воровство, наркотики… Если месяц там обходится без летальных исходов среди учащихся, его считают удачным.

— Шик-блеск… Похоже, все наши усилия по воспитанию маленьких снага после первого же «учебного» дня пойдут насмарку. А чтобы учить их прямо в Доме, нужен педагогический коллектив. Мы бы переоборудовали холл под класс, я бы как-нибудь извернулась и достала деньги на зарплаты… Вот только нормальные учителя к нам не идут, они предпочитают учить чистеньких деток из приличных семей.

Юдифь Марковна невозмутимо смотрит на меня сквозь очки в металлической оправе:

— Пожалуй, я знаю, где мы могли бы найти педагогов. Им даже зарплату платить не придется, они уже на казенном содержании.

— И что, они согласятся пойти работать к нам? В орду маленьких снага?

— Уверяю вас, эти педагоги находятся в таких местах, что согласятся выйти оттуда хоть в клетку к медведям. Я говорю об отбывающих наказание преступниках, заслуживших условно-досрочное освобождение. Могу позвонить паре-тройке бывших коллег, и работу у нас сделают условием этого освобождения.

— То есть как, наших детей будут учить преступники⁈

— Преступление преступлению рознь… Разумеется, я не предлагаю принимать на работу убийц и насильников. Но есть же, например, экономические преступления малой и средней тяжести… Впрочем, вы директор, вам и решать.

Юдифь Марковна смотрит на меня так, что хочется отчего-то спрятать руки между коленей. Не знаю, кстати, отчего все считают меня директором… как-то само так получилось. Ну и да, мне ли тут в белом пальто стоять… Как говорят авалонцы, «надо бы слезть с высокой лошади».

— Отлично! Я побеседую с ними как только так сразу. Пока займемся переоборудованием холла под класс.

Все эти хлопоты поглощают меня полностью — разве что к Алику иногда успеваю забежать и тогда уже остаюсь у него на ночь, чтобы вечернее того-этого заполировать утренним. С тоской иногда вспоминаю времена, когда целыми днями могла без дела шататься по городу и проматывать деньги на все, что только попадалось на глаза. Жизнь, конечно, стала труднее… но, если честно, интереснее. И чувство вины за первую смерть гнетет меньше.

Единственный за месяц выходной я провожу с Токс — мы едем на автобусе на взморье, которое я мысленно уже называю «нашим местом». День именно такой, какие я люблю больше всего — высокое белое солнце скрыто легкими облаками. Гуляем, для вида изображая сбор ингредиентов. Смеемся, болтаем о всякой ерунде. Замечаю зигзаг тропинки, спускающейся в каменистую бухту. Все лето у моря, а ни разу не купалась! Встаю в красивую позу и сигаю с почти отвесного склона. Хватаюсь за выступающий корень и проворачиваю «солнышко» — назад, вперед, снова назад. Прыгаю на скальный выступ, а оттуда уже на пляж, дважды слепив сальтуху в полете. Иду по пляжу колесом, в движении скидывая обувь и одежду. Выделываюсь, в общем, как могу. До чего же надоело постоянно быть взрослой…

Забегаю в море и тут же с визгом выскакиваю на камень — вода холоднющая! Я-то думала, и почему никто не купается… Но если я чего решил, то выпью обязательно! Собираюсь с духом, прыгаю в волны и делаю несколько мощных гребков… к берегу. Открыли купальный сезон — и немедленно закрыли!

Токс невозмутимо спускается по тропинке. Скептически смотрит на меня:

— Не думала, однако, что снага может стать еще более зеленой…

Пока я, стуча зубами, одеваюсь, Токс собирает сухой плавник и наскоро разводит костерчик. Оказывается, у нее спички с собой были! Восемьдесят лет жизненного опыта — не кот начхал.

Поджариваем, насадив на палочки, захваченные из дома бутерброды с сыром. Растягиваюсь на черных вулканических камнях. Как же давно не было, что не надо никуда спешить и ни о чем волноваться…

Токс смотрит на серые волны. Удивительный у нее талант — вписываться в пейзаж так, словно она была здесь всегда, словно любое место было несовершенно до ее прихода, а теперь стало наконец тем, чем должно быть. Вот я вроде бы привыкла жить с эльфийкой как с соседкой по комнате, мы каждый день мелочевку всякую стреляем друг у друга, иногда ругаемся по ерунде, вроде кто опять налил воды в мыльницу… Но ведь это сюр полный — эльфийка и орчанка. Ну правда, если так подумать — кто она и кто я? В легендах, которые Токс рассказывает деткам, эльфийские и человеческие герои полны яркой индивидуальности и высокой трагедии, даже у гномов бывают интересные судьбы, но уруки всегда — темная враждебная масса, а снага не упоминаются вовсе… ну что там, рабы какие-то.

— О чем ты сейчас думаешь? — спрашивает Токс.

Неожиданно… Не в ее это обыкновениях — лезть с личными вопросами.

— О тебе… О нас с тобой. Как так получилось, что… ну, все вот так. Как-то оно… неравновесно, что ли.

— Неравновесно, — спокойно соглашается Токс. — У тебя чистая душа и благородное сердце, ты не совершала преступлений. И все-таки появилась в сумерках моей жизни. Твоя дружба сделалась светом, который сияет там, где погасли все другие огни. Если бы не ты, я бы пропала, сломленная чувством вины и отчаянием. Меня тревожит только одно…

— Что?

— Вдруг я не смогу отблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня.

Кошусь на браслет на лодыжке Токс. Зеленую полоску уже видно явственно. Она совсем короткая, но понемногу растет.

— Слушай, ну… Как бы то ни было, нужно тебя освободить — и как можно скорее. С дубликатом браслета получилось чего-нибудь?

Токс качает ногой, на которой носит свою тюрьму.

— Я собрала его, и Ленни скопировал код на свой компьютер. Но взломать этот код ему не под силу — и не из-за недостатка мастерства. Код обладает абсолютной защитой, он не изменится, пока не будут исполнены прошитые в нем условия. Если активировать код на втором браслете, он просто будет работать в паре с первым.

— Давай посмотрим, что как пойдет. Не будем, как говорится, бежать впереди паровоза. Мне нужно связаться с родными… с мамой. Но этот сумасшедший детский дом… На кого мы его бросим? Хотя я не знаю, насколько оно все серьезно для тебя…

— Серьезнее некуда, Соль. Мы имеем дело с предсмертной волей. В нашей культуре она ненарушаема, понимаешь? Умирающий, кем бы он ни был, может оставить последнюю волю, и ее обязаны выполнить те, на кого она пала. Поэтому в прежние времена раненых врагов добивали быстро… Эльдары относятся к судьбе не так, как другие разумные.

— А в чем разница?

Токс ворошит дрова в костерке. Смотрю на ее лицо через россыпь искр.

— Мы не переоцениваем значение собственных выборов. Что предначертано, то осуществится. От нас зависит, насколько достойно мы это примем. Это называется — Meliniel ar Nínquen, а на языке проклятого Арагона — amor fati. Любовь к судьбе. Хотя во все времена были те, кто пытался избежать своей судьбы. И были герои, которые бросали судьбе вызов. Чаще всего это вело к гибели.

Потягиваюсь:

— Дай угадаю. К гибели народов?..

— По-разному. Кому какая судьба выходила. Часто именно те, кто боролся с судьбой, оказывались самыми ярыми ее исполнителями. А не пора ли нам выдвигаться? Автобус через сорок минут.

В коридорах и спальнях подозрительно тихо, а вот в холле уже минут десять не смолкают визги и смех. Надо проверить, что там делают детки, и сказать им, чтобы немедленно прекратили…

Малышня орет от восторга, старшие толпятся в дверях с подчеркнуто независимым видом — вроде как совершенно случайно здесь оказались, вовсе им, таким взрослым, не интересно… что именно? Протискиваюсь сквозь снажью пробку. Посреди холла стоит Алик и жонглирует четырьмя… нет, уже пятью пустыми баночками из-под йогурта. Тоненький светлый мальчик среди толпы визжащих орков… Может, они его сожрут, а? Хотя нет, нельзя — аппетит испортят перед ужином, мадам Кляушвиц сердиться будет.

Мне почему-то раньше не приходило в голову жонглировать — а ведь я умею! Сто Тринадцатая выступала с другими номерами, но основы этой техники входят в базовую программу обучения цирковых артистов. Уж точно я с этим справлюсь не хуже какого-то там человека! Наверное. Вон как раз кегли валяются. Сейчас только музыку врублю, есть у меня подходящий трек на телефоне…

Включаю музыку, подбираю кегли, секунд десять слушаю, настраиваясь на ритм. Вызываю из глубин моторной памяти технику — спасибо тебе, Сто Тринадцатая… Начинаю с четырех кеглей, потом, глядя Алику в глаза, беру еще сразу две. Детки просекают фишку и наперебой протягивают ему новые банки из-под йогурта. Алик невинно улыбается и принимает вызов — у него уже семь предметов! Ладно, он сам напросился… беру восьмую кеглю. Хитрость — четным числом предметов жонглировать проще. Ну что, детка, жалеешь уже, что вздумал тягаться с профи? Ничего, ты всегда можешь выйти на лестницу и немного поплакать. А тут еще и музыка ускоряется — не зря я выбрала именно этот трек!

Волосы Алика липнут к вискам — намокли от пота; но дыхание ровное. Он подхватывает еще одну баночку! Восемь против восьми. Пару минут надеюсь, что Алик сдуется и сдастся или облажается — не тут-то было… Ладно, не отступаться же. Детки протягивают мне с десяток кеглей, беру еще одну. Девять — это уже тяжко даже для профи. Сосредотачиваюсь на ритме, но по радостному визгу малышни ясно, что Алик тоже взял девятый предмет. Зараза! От злости сбиваюсь и роняю одну из кеглей — по разочарованному «у-у-у» понимаю, что зрители это заметили. Ну да ладно! Беру вместо нее две. Вот теперь это настоящий вызов, и музыка снова ускорилась… дернул же меня черт поставить этот трек!

— Одиннадцать! У него одиннадцать! — орут детки.

Надо же, вы вдруг считать умеете, эйнштейны мелкотравчатые! А на занятиях я от вас не могла этого добиться ни за какие коврижки.

Музыка заканчивается на драматической ноте, что как бы маскирует мое поражение… нет, нифига не маскирует. Детки толпятся вокруг Алика, хлопают, визжат, обнимают его, а мелкая девочка торжественно вручает ему карамельку, только что вынутую изо рта. Ну и пожалуйста, каков герой, такова и награда… Ладно-ладно, неблагодарные снага, сотворили себе кумира, так попросите у меня еще «всего полчасика» попрыгать перед отбоем!

Алик проталкивается ко мне через толпу восторженных поклонников:

— Соль, я пришел тебя украсть.

— Эх, я бы охотно тобой укралась! — сколько у нас уже не было того-этого? Дня четыре, а то и все пять. — Но сегодня моя очередь укладывать спать этих малолетних террористов. Думаешь, их легко будет угомонить после цирка, который ты тут устроил? Мы стараемся все шумные игры с утра проводить, а то будут до ночи куролесить.

— Ничего страшного, я тебя подменю, — Токс, по обыкновению, неслышно появляется в дверном проеме. — Иди погуляй.

— Спасибочки! За мной должок.

Мы с Аликом выходим в сгущающиеся сумерки — вечера уже прохладные, потому подхватываю на ходу толстовку. Сворачиваем на соседнюю улицу. Алик прижимает меня к стене, целует в губы — сперва бережно, ласково, а потом с вызовом.

Эх, ну и зачем это делать на улице? Меня уже чуть ведет от запаха его разгоряченного тела, от его рук, от губ… А до комнаты Алика минут десять ходу, к нам еще дальше… Беру себя в руки и терплю, старательно отвечая на поцелуи. Алик — человек, он… хороший, просто не совсем понимает.

Дело в том, что снага по-другому устроены в этом плане. Мы ближе к животным, нам вообще не нужны прелюдии эти все. Все должно быть просто, а главное — взаимно. От запаха возбужденного партнера мы заводимся мгновенно — это как удар электричеством через все тело, только чертовски приятный. И после этого уже до смерти хочется без затей совместить то, что совмещается, и урвать у матери-природы гормональное вознаграждение за попытку передачи генов. Урвать, что характерно, на халяву — глупенькая природа про контрацепцию ничего не знает.

Но я еще помню, как это — быть человеком, и стараюсь с пониманием относиться к попыткам Алика установить вот эту… эмоциональную близость, что ли. Даже когда трахаться хочется почти до боли, как, например, теперь… Ладно, вроде прилично поцеловались, можно уже спросить:

— К тебе?

— Нет, — Алик загадочно улыбается. — И не к вам в мастерскую, не сразу, по крайней мере. Я хочу тебе кое-что показать. Тут недалеко. Доверься мне.

Давлю чуть не сорвавшееся с губ «да чего я там не видела». Наверное, Алик прав… Встречаемся мы урывками, ради перепихона — иногда основательного, но чаще, честно говоря, быстрого. Человеку этого недостаточно… Наверно, парню хочется секса в необычном месте. Можно пойти навстречу, не так уж много я для Алика делаю. Ничего, если честно, я для него не делаю.

Выдавливаю улыбку. Алик берет меня за руку — его ладонь слегка потная, он волнуется. Идти, по счастью, недалеко — всего-то пару кварталов в горку. Заходим в подъезд обычной четырехэтажки — кодовых замков здесь не существует как явления. Поднимаемся по разрисованной граффити лестнице. По запаху понимаю, что Алик нервничает. Черт, а я уверена, что это вообще о сексе? Вдруг… ловушка? «Доверься мне»… Мясник из кожи вон лез, чтобы меня заполучить, но он по крайней мере пытался сделать это честно на свой манер; а вдруг нашелся не такой щепетильный претендент? Мешок на голову и… Нет, конечно, так просто меня не взять, но мало ли на Тверди всяких фишечек, о многих я наверняка даже не знаю. Алик… вроде хороший парень, но ему же деньги на учебу нужны…

Алик распахивает люк, ведущий на крышу. Протягивает мне руку. Спрашиваю:

— Что там?

— Увидишь.

Нет, вроде бы запах не меняется, нервозность не нарастает. Глупо будет сейчас разворачиваться и уходить. Захотят — догонят. Да и вообще, Алик же знает, где я живу и работаю… Если за мной придут туда, то еще зацепят кого-нибудь… Проще уж встретить угрозу на крыше, в лучших традициях низкобюджетных боевиков.

Принимаю его руку — из вежливости, карабкаюсь я лучше, чем он — и поднимаюсь на крышу. Здесь свежий ветер с моря и вид на половину города, подернутого сумерками. Корабли на рейде мигают зелеными и красными огнями. Окна жилых домов одно за одним загораются теплым светом. Горизонт обрамлен смутными силуэтами далеких холмов.

Красиво… И да, никого, кроме нас. Все-таки не ловушка. Но что тогда?

Алик широко улыбается и поднимает большой эмалированный таз. Под ним на белой клеенке — бутылка вина, пара граненых стаканов, виноград, магазинная нарезка сыра в пластиковой упаковке… и свечи. Честное слово, настоящие восковые свечи — и Алик их зажигает.

Отступаю к люку:

— Аль, ты же сам говорил, что мы не будем делать это сложным!

— Я знаю, что я говорил! Но все ведь… меняется, Соль. Давай просто… побудем вместе.

Замираю, не в силах ни подойти к нему, ни отступить к люку. Похоже, ловушка все-таки, пусть и не того рода, что я ожидала. Алик… наверное, я отношусь к нему… потребительски. Я не дурачусь, чтобы получить повод смеяться от одного только счастья, что он рядом. Мы не гуляем, держась за руку, не беседуем по душам, не читаем вместе любимые книги — страничку я, страничку он… даже не пишем друг другу ничего за рамками «сегодня у тебя или у меня? во сколько?» Алик безусловно всего этого заслуживает! А вот я… я не готова.

В прошлой жизни я верила, что любовь к мужчине, отношения с ним — главное в жизни женщины.

И эта вера слишком дорого мне обошлась.

— Я помню, что я говорил, — отчаянно повторяет Алик. — Дурак был тогда, что ж теперь. Но ведь многое с тех пор изменилось. Соль, ты классная, крутая… и правда многое для меня значишь. Но пойми, я же не игрушка из магазина для взрослых. Мы могли бы…

— Нет, Аль. Мы не могли бы. Я не… ладно, не важно. Прости. Я пойду.

Разворачиваюсь и ныряю в лестничный люк. Перепрыгиваю через перила, чтобы сбросить мышечное напряжение. Выхожу из подъезда. Здесь пахнет уже не морем, а помойкой, подгоревшими котлетами из чьего-то окна и кошачьей мочой.

Смахиваю слезы и иду домой.

— Вот тут, на столе, вчера лежал шнурок, — в мелодичном голосе Токс явственно сквозит раздражение. — Ты случайно не знаешь, где он может быть?

— Э-м-м… Совершенно не нужный никому черный шнурок?

— Очень нужный кое-кому черный шнурок. У кое-кого на нем штаны держатся.

С появлением Дома Токс перестала наконец донашивать старый хлам и прикупила несколько шмоток в «Голым не останешься». Надо ли говорить, что на ней они смотрятся как топовая коллекция от кутюр, хотя на ее длиннющие ноги и тонкую талию там ничего и не нашлось по размеру. А вот качество шмотья… на уровне «Голым не останешься»; в названии магазина явственно не хватало добавки «пока швы не разойдутся».

— Ну, слушай, шнурок валялся тут с таким гордым, независимым, никому не нужным видом… Ленни им вчера какие-то шлейфы в системнике подвязал. А ты, кстати, не знаешь, кто вчера опять извел весь шампунь на свои дивные эльфийские локоны?

Минут десять я ищу для Токс другой шнурок, а она укладывает мои грязные волосы так, что они почти не выглядят свалявшейся паклей. Смотрю на часы в мобильнике:

— Так, если мы не выйдем прямо сейчас, то троглодиты проснутся и сожрут воспитательниц. Это будет невыгодно, мы им только вчера зарплату выплатили…

Вяло переругиваясь, наскоро собираемся и спускаемся по лестнице. Токс выходит раньше меня — я едва не врезаюсь ей в спину, потому что она застыла столбом. Спинным мозгом чувствую, что улица стала… другой, но не сразу понимаю почему.

Она шествует к нам по середине проезжей части — разумеется, ни одному водителю электромобиля даже в голову не придет сейчас здесь ехать, это их проблема, как они будут искать обходные пути. Родной до боли растрескавшийся асфальт словно бы преобразуется под ее ногами то ли в мягчайший из ковров, то ли в нежнейшую из трав — хотя вроде бы остается прежним. Панельки таращатся глазами окон в благоговейном ужасе. Здесь никогда не было никого подобного… и не должно быть.

Женщина… не уверена, что тут вообще подходит это слово, она больше похожа на языческую богиню, на персонификацию прекрасной и неумолимой стихийной силы… ну, в общем, она явно направляется к Токс и говорит:

— High Lady Toktoriel, Silver Star of Inis Mona. Have you been doing well all these days?

(Высокая леди Токториэль, Серебряная Звезда Инис Мона. Как поживала ты все эти дни?)

Слова любезные, и даже на губах что-то вроде улыбки — но под этим всем, как бурное течение под тончайшим льдом, кипят чувства, природа которых мне не ясна. Но это… недобрые чувства.

Голос Токс звучит сдавленно:

— High Lady Irendis, with all due respect, you shouldn’t be here. Sakhalin is forbidden for our kind… your kind. (Высокая госпожа Ирендис, при всем уважении, тебя не должно здесь быть. Сахалин запретен для нашего рода… твоего рода.)

Часто моргаю. Кажется, все-таки это просто женщина в изысканном дорожном платье… эльфийка, друидка. Невероятной красоты, как и все они. Но что-то в ней есть кроме высокой груди, тонкой талии, белокурых локонов и всего этого набора клише, любимого маркетологами… нездешнее совершенно. Словно бы отпечаток света, не похожего на любой из тех, что возможны в физическом мире.

И внутри этого света змеится тьма. Великолепно очерченные губы изгибаются в зловещей улыбке:

— There is no power in any of the worlds that can forbid a mother to grieve for her only son. I’m not sure if you’ve been informed of his dying wish. Do you know what it was? (Ни в одном из миров не существует силы, которая способна запретить матери скорбеть по единственному сыну. Не уверена, что тебя информировали о его предсмертной воле. Знаешь, в чем она заключалась?)

Бледная Токс отчаянно мотает головой. Женщина продолжает говорить пугающе-ровным тоном:

— My only son, the light of my soul, the last heir of an ancient kin, devoted the last minutes of his life to you, the culprit of his death. With his dying will, he forbade me to curse you. (Мой единственный сын, свет моей души, последний наследник древнего рода последние минуты жизни посвятил тебе — виновнице его гибели. Своей предсмертной волей он запретил мне тебя проклинать.)

Токс бьет дрожь, голос срывается от волнения:

— There are no words with which I can express guilt and remorse. If the punishment imposed by the Circle is not enough for you, I am ready to accept whatever you choose. (Нет слов, которыми я могла бы выразить вину и раскаяние. Если наказания, наложенного Кругом, для тебя недостаточно, я готова принять любое, какое выберешь ты.)

Я словно бы прирастаю к асфальту, и это не друидская магия, это хуже — как в кошмарном сне, когда понимаешь, что сейчас произойдет то, чего ты никак не можешь предотвратить. И не потому, что эта пришлая друидка Ирендис сильнее всех магов Сахалина, вместе взятых. А потому, что Токс сама признает за ней право на месть и наказание.

Лицо Ирендис источает безжалостный свет, в голосе — убийственная нежность:

— Fear not, child, for I will not cross the dying will of my beloved son. I did not come to curse, but to bless. I brought you the blessing you deserve with the most sincere wish for the best. And your nature will do the rest. (Не бойся ничего, дитя. Я не переступлю предсмертную волю возлюбленного сына. Я пришла не проклинать, но благословить. Я принесла тебе благословение, которое ты заслуживаешь, с самым искренним пожеланием добра. А твоя природа сделает остальное.)

Рвусь броситься между ними, закрыть Токс — плевать, если Ирендис сотрет меня в порошок один движением пальца — но не могу. Парализована не только я — весь мир вокруг застыл, ожидая неизбежного. Не существует силы, способной предотвратить то, что произойдет сейчас. Лицо Токс почти прозрачно, в нем… не страх, не протест, не гнев, нет — усталое смирение, и это хуже всего.

Ирендис воздевает руки и заводит речь-песню на языке древнем, как сама Твердь. Верно, всякая вещь была названа на этом языке в момент творения — или это именование и было актом творения. Небо, асфальт, фасады панелек, я — все призваны в свидетели, и нет шансов уклониться от этого призыва. Не понимаю ни слов, ни смысла, только чувствую всем своим существом, что это как-то невероятно глубоко работает, перестраивает саму структуру реальности.

Не знаю, сколько это длится — не уверена, что, пока звучали слова, время вообще существовало. Кажется, это не кончится никогда — и вот Ирендис уже уходит прочь, не попрощавшись. Да и Моргот с ней! Бросаюсь к Токс, хватаю за плечи:

— Ты цела? Что случилось? Чего этой тетке от тебя надо было?

Токс уверенно стоит на ногах. Кровью не пахнет — она не ранена, а вот эмоции эльфов не считываются по запаху… Лицо у нее такое, словно она чудовищно далеко отсюда — но это бывало и раньше. Сейчас что-то изменилось, но не могу понять, что…

— Что с тобой? Тебе… больно? Пожалуйста, не молчи!

Токс медленно переводит взгляд на меня и резким движением сбрасывает мои руки:

— Leave me alone! (Оставь меня в покое!)

Похоже, от шока или еще от чего-то Токс забыла русский язык, который превосходно знает. Ладно, их авалонский — это почти наш английский, который я зубрила много лет в школе и в ВУЗе…

— Did she hurt you? What the hell had just happened? (Она ранила тебя? Что, черт возьми, сейчас произошло?)

Токс отворачивается и быстрым шагом идет прочь от меня. Не в мастерскую, но и не по улице, которая ведет к Дому. В другую сторону, вниз — к морю.

Догоняю ее, хватаю за руку:

— Tox, are you hurt? How can I help? (Токс, ты ранена? Как тебе помочь?)

Токс смотрит на меня так, что я невольно отшатываюсь. Это чужой взгляд. Она далеко сейчас не отсюда — от меня. Я уже не хочу знать, что она скажет. Но она говорит:

— You’re useless from now on, snaga. Leave me alone. For good. (С этого момента ты бесполезна, снага. Оставь меня в покое. Навсегда.)

Трясу головой:

— That’s not happening! You said you need me! You said it yourself! (Это не по-настоящему! Ты говорила, я нужна тебе, ты сама это говорила!)

— I know what I said! Only snaga can be silly enough to believe that it was for good. You’re out of use now, so I dismiss you. (Я знаю, что я говорила! Только снага может быть так глупа, чтобы поверить, что это было навсегда. Ты теперь бесполезна, так что я отпускаю тебя.)

Хватаю ртом воздух. Английские слова вылетают из головы, и я беспомощно шепчу:

— Это неправда! Ты не настоящая сейчас, она заколдовала тебя, эта высокородная сука! Ты нужна мне!

Токс усмехается — ее лицо сейчас такое знакомое и бесконечно чужое одновременно. Отвечает она на чистейшем русском языке:

— Сейчас это и есть настоящая я. Ты действительно поверила, что друид станет держать снага за друга, а ваших мерзких детенышей — за воспитанников? Вы были средством решить проблему, которая более не актуальна. Ни на что другое вы не годитесь, народ рабов.

Она тянет руку и толкает меня на землю, в грязь. Все боевые навыки сейчас бесполезны, словно их нет — не тот бой, в котором я могу победить.

Без единой мысли оцепенело смотрю, как Токс уходит прочь от меня. В сознание не вмещается одно простое слово — навсегда.

Ленни отрывается от монитора, что случается не так уж часто:

— Соль, тут такое… лучше бы тебе это увидеть, ага.

Пока я подхожу, он смотрит на меня с сочувствием и тревогой.

— Я в порядке, не переживай так. Чего там у тебя?

— Это с нашей камеры на входе, днем сегодня…

Действительно, на входе в гараж Ленни зачем-то установил камеру. Нравится ему ощущение, что он контролирует пространство. Хорошо хоть внутри камер не напихал: кхазады трепетно относятся к приватности — ну если речь не идет о деньгах, конечно.

— Давай, врубай уже, не тяни резину.

Ленни отчего-то медлит несколько секунд, потом запускает запись. Почти минуту на ней не происходит ничего, только ветер вяло гоняет пустой бумажный пакет. Потом… у меня перехватывает дыхание. К двери гаража спокойным шагом подходит Токс, открывает ее своим ключом, заходит внутрь. Ленни проматывает запись вперед.

— Всего две с половиной минуты.

На втором отрывке Токс так же спокойно выходит, запирает дверь и уходит из поля зрения камеры. На ней та же одежда, что была два дня назад, волосы, как обычно, собраны в хвост, лицо… совсем ничего не выражает.

— Ленни, ты понял, зачем она приходила? Хотела что-то забрать?

— Не знаю… Если только что-то небольшое, сумки-то при ней нет. Деньги — там есть и ее доля — она не брала, их столько же, сколько было утром. Оружие тоже на месте все, включая ее пистолеты. Может, что-то из своей ювелирки или алхимии… в этих завалах Моргот ногу сломит. Или небольшую шмотку, или что-то… ну, ваше, женское.

— А во сколько она приходила?

— В два пятнадцать.

— Ты же в это время по вторникам на мясоторговую базу ездишь?

— Да, всегда. А у тебя в два начинаются занятия со средней группой. Токс знала, что нас точно не будет дома. Соль, ты ведь понимаешь, что это значит?

Ленни робко опускает мне ладонь на плечо, чуть сдавливает его. Это очень для него нетипично — кхазады консервативны и обычно по возможности избегают физического контакта с представителями противоположного пола вне семьи. Судя по запаху пота, Ленни волнуется.

Прячу лицо в ладонях:

— Да я уже ни черта не понимаю…

— Это значит, что ты не виновата ни в чем! Токс не была… под воздействием. Даже если бы была два дня назад, то точно не сегодня. Подавление воли в принципе не может длиться так долго. Скорее всего, его и не было вовсе — с друидами такие штуки невозможны даже для более сильных друидов. Ты не виновата, Соль. Ты ничего не могла сделать. Она просто ушла от нас… как-то так, ага.

— Но почему?.. Ты же говорил, эльдары умеют быть благодарными.

— Иногда. А умеют и не быть. Соль, ты только не плачь пожалуйста…

— Не буду. Мне же к детям завтра, они сразу учуют следы слез по запаху… Все, я спать. Устала.

Какой бы преданной, разбитой и опустошенной я себя не чувствовала, орда малолетних снага каждый день нуждалась в том, чтобы кто-то организовывал их жизнь, разнимал драки, вытирал сопли, орал на них, раздавал затрещины и оставался теперь уже единственным взрослым, который за них в ответе. Хуже всего было, когда они начинали ныть «А когда уже Токс придет, нах? Она обещала дальше рассказать про Куруфина, ска!» Деваться некуда, приходилось как-то отвечать. Я должна была удержать их на плаву — и это удерживало на плаву меня саму.

Потому что в редкие минуты праздности накатывала ненависть. Не к Токс — к себе самой. Я же клялась, что не повторю ошибок прошлой жизни! А тогда меня тоже предупреждали… как и теперь.

Безликий из тени сказал: «Слово „снага“ означает раб. Они будут говорить тебе, что времена изменились. Вот только природа разумных — она не меняется».

Мясник, которого я тогда держала за главное зло, говорил, что для эльдаров низшие расы — расходный материал. Я думала тогда — ничего-то он не понимает. Но, похоже, это я оказалась тем, кто ничего не понимал.

Да даже, как это ни странно, и сама Токс предупреждала: «Эльдар к западу от Суэца не отвечает за то, что делает эльдар к востоку от Суэца». А мы сейчас к востоку не только от Суэца, но и от всего, то есть от всего вообще.

А я не слушала никого, никого… Токс была буквально первым, кого я увидела в этом мире — и я привязалась к ней, как неразумный утенок. Поверила, что она поможет мне связаться с домом… хотя она даже не обещала этого. Не задумывалась, что когда мы делали что-то вместе, весь риск, все травмы падали на меня, а Токс… просто делала снаряжение — оснащала своего рабочего юнита. Токс приручила меня, как дикое животное — и выкинула на обочину, едва во мне отпала надобность. Почему отпала? Возможно, эта Ирендис каким-то образом сняла с нее браслет. Ленни говорил, это невозможно, ну так то для него… Зачем Ирендис сделала это, если явилась, наоборот, мстить за сына? Да кто их вообще разберет, этих друидов с их непомерно богатым внутренним миром.

Но ведь преступление Токс состояло в том, что она повела эльфов в бой ради защиты представителей другой — низшей — расы… Хотя — ну откуда я это знаю? От Токс. А, вроде приговор был опубликован в газетах — так то авалонские газеты. Что вообще правда, кому можно верить?

Может, лучше просто перестать на этом циклиться?

Ленни выглядел довольно спокойным, он замкнулся, ушел в себя. Честно говоря, не знаю, как развивались его отношения с Сергей, было ли там вообще чему развиваться. Однажды я случайно вышла во двор без шапочки — недобрососедское поведение для снага с нашими чуткими ушами! — и услышала кусочек его разговора с мадам Кляушвиц:

— Мам, ну хорош уже выдумывать! У тебя собственная свадьба на носу, а ты мою планируешь? У нас… не выйдет ничего. Сама посуди, кто она — и кто я… Она такая сильная, крутая… красивая. А я — никто, пустое место, ага. Она ведь и не замечает меня.

Пожимаю плечами. Ленни загоняется — милая айну Сергей его очень даже замечает, он сам ведет себя как тюфяк. Впрочем, какое мое дело… А, пожалуй, такое, что теперь, когда я больше не компаньонка высокородной друидки, мне, незамужней девице, не слишком-то прилично жить в этом доме. Кхазады очень щепетильны в таких вопросах, хотя мы с Ленни и спим под разными крышами — он в доме, я в мастерской. Но, если честно, Ленни нередко засыпает за работой, прямо в компьютерном кресле, наполняя мастерскую немелодичным храпом. Наверно, это не считается.

Да и зачем мне оставаться здесь, если вдуматься? Мадам Кляушвиц все равно уже готовит в Доме, и там есть бельевая кладовка, куда вполне можно втиснуть койку. А здесь повсюду разбросаны вещи Токс, у меня совершенно нет сил их убрать… Даже ее спальный коврик так и лежит расстеленный, и каждое утро я осознаю заново, что теперь он пуст. Недоделанная ювелирка до сих пор валяется разбросанная по столам; поверх кучи деталей — копия браслета. Я так и не смогла понять, что Токс все-таки забрала из мастерской, зачем возвращалась. Да и не все ли равно… Надо собраться с духом, упаковать свое барахло и съехать в Дом. Вот только времени на это все нет.

В самые черные моменты я уже почти жалела, что достала для Мясника ту кассету. Тогда служба у него казалась концом жизни… Но ведь он никогда не кинул бы меня вот так, без видимой причины, мимоходом, даже не удосужившись потратить пару минут на объяснения!

Ко всем этим проблемам добавилась еще одна, которая чем дальше, тем больше их усугубляла. Раньше я не осознавала, насколько это значимо — первое время еще плохо чувствовала новое тело, а потом у меня был Алик… Да, секс для снага — потребность куда более весомая, чем для людей; пренебрежение ею вызывало легкое, но непроходящее раздражение, и быстрая самопомощь в ванной делала в итоге только хуже. Я стала избегать попадания в плотную толпу, потому что от запаха и случайных прикосновений посторонних мужчин меня дергало. Хорошо хоть в Доме все постоянные работники, кроме Ленни, были женщинами.

Казалось бы, проблема имела простое решение. Поронайск — портовый город, здесь хватает баров, при которых сдаются комнаты с почасовой оплатой. Мужчины и женщины всех рас, возрастов и типажей наводняют их каждый вечер — напитки покрепче, слова покороче… Есть, наверно, своя прелесть в том, чтобы от души потрахаться с кем-нибудь, не зная его имени — и не собираясь узнавать. Я же свободная взрослая женщина. Да, конечно, директор детского дома… но если кто-то меня там узнает, всегда можно парировать: а ты сам или сама зачем в такие места ходишь? Погоду или тонкости устройства сибирских защитных орнаментов обсуждать? А потом, мы же снага, почти животные, от нас другого поведения и не ждут… Вот именно это соображение меня и останавливало. Кажется, если я признаю это — дороги назад не будет.

Немного помогало сбрасывать энергию в физические упражнения. Я с ужасом обнаружила, что запустила себя и начала терять форму — трюки, которые еще три месяца назад получались сами собой, теперь выходили с пятого на десятое. Это было некрасиво по отношению к Сто Тринадцатой, оставившей мне такое великолепное наследство. С тенью я теперь тоже тренировалась больше — теперь, когда Токс здесь не было, этим можно было заниматься прямо в мастерской, раньше-то приходилось искать укромные места, потому что Токс не любила тень, считала чем-то вроде тьмы. Может, тень и есть тьма. Я обнаружила, что когда грустишь или злишься, тень удается собрать в достаточно плотные комки. Если потратить на лепку минут пятнадцать, теневой шарик мог, например, покачнуть тонкие ветки дерева. Ерунда по сравнению с ударом кастета, но в каких-то условиях может быть полезно.

Главной проблемой, как это ни банально, оставались деньги. Премия от Мясника здорово нас выручила, зато доход от ювелирки мы потеряли — трем последним клиентам даже пришлось выплатить неустойку. Я подбила бюджет — основные траты мы пока закрывали, но неумолимо надвигалась осень, а с ней — потребность в куртках и ботинках. А Ленни, как назло, именно сейчас не мог найти никаких выходов на тягу — то ли контрабасы стали умнее прятаться, то ли поток сократился из-за катастрофы на камчатских приисках; скорее, и то и другое сразу.

Можно было, конечно, сходить к Мяснику и узнать, какая у него найдется для меня работа… но, очевидно, выгоднее дождаться, когда он что-то предложит по своей инициативе. А потом, в глубине души я опасалась, что если приду к Мяснику, то уйти уже не смогу… и нет, не потому, что он меня не отпустит. Ясно, что наше общение каким-то образом продолжится, снага-хай и правда должны держаться друг друга — но приходить к нему сейчас, когда я слаба и неустойчива, было бы ошибкой. В общем, я продолжала дергать Ленни, чтобы он нашел хоть что-нибудь. И однажды вечером он как будто нехотя позвал меня к своему компу:

— Вот у этих может быть тяга… Фиг поймешь, они пишут «товар». Но маршрут совпадает вроде, со стороны приисков яхта пришла. И еще некоторые детали… Процентов семьдесят вероятность, что это наши клиенты. Но вот в чем проблема: товар они на яхте держат, то есть слить за борт могут за пару секунд из любой точки. Есть и хорошая новость: с товаром остаются всего два охранника. Меняются пары раз в три дня — завтра ближайшая смена.

Два охранника! Это все равно что тяга висит на кусте, и надо просто подойти и взять ее. Вот только… море. И я в прошлой жизни, и Сто Тринадцатая были безнадежно сухопутными тварями. Плавание по водам залива Терпения — развлечение на любителя, больше десяти минут мне в этой холодрыге не продержаться. Сомневаюсь, что смогу подойти к яхте на лодке так, чтобы с борта никто не заметил. Значит, остается только спрятаться на транспорте, который повезет смену…

— Есть фотография лодки, которая пойдет к яхте?

— Прямо-таки той самой нет… но у них вот эта модель. «Хикагэ», с японского — тень.

Название благоприятное! И конструкция вроде тоже оставляет пространство для маневра. Спрятаться, укрывшись тенью, можно и в отделении для багажа, и под вот этой широкой скамьей… если в лодке всего двое контрабасов, причем один из них ее ведет — вообще халява. Только вот…

— А обратно как?

— Сейчас дяде Борхесу позвоню. Если он одобрит план, поставим в том районе полицейский катер… только не очень близко, а то контрабасы увидит и тягу сольют. Наберешь патруль… а, нет, сота не ловит в том квадрате. Ну, фальшфейером вызовешь, как все закончишь… или если нужна будет помощь.

Похоже, это будет самое простое мое дело на Тверди! Даже скучно. Тем более что и погода оказалась идеальной: ветреный пасмурный день, небо щедро затянуто быстрыми облаками, создающие многочисленные, пусть и не всякому глазу видимые тени.

Растворившись в суете пристани, поджидаю клиентов. К моему изумлению, контрабас является к лодке один… интересно, как он собирается подменять пару? А, не моя печаль. Втискиваюсь между пятидесятилитровыми пластиковыми канистрами с водой и даже не все время прикрываюсь тенью — неохота снова глотать кровь из носа, как в особняке Барона. Если контрабас отойдет от руля — я услышу даже сквозь шум мотора.

От скуки разглядываю ящики с консервами и крупами. Похоже, контрабасы планируют скорое отплытие — тут гораздо больше еды, чем требуется двум людям на три дня. Судя по маркам продуктов вроде «…зато дешево!», дела у них идут неважно. Есть ли у них вообще тяга или хоть что-то ценное? Может, я зря трачу время на эту морскую прогулку?

У меня при себе полный комплект снаряги — пока еще остался и «Эскейп», и ампулы с обезболом. Запас теперь не пополнить, значит, чем-то придется заменять… Ладно, решим по ходу пьесы. Сегодня, похоже, ничего серьезного тратить не придется.

Минут через сорок лодка пристает — кажется, правильно говорить пришвартовывается — к высокому борту некогда белой, а теперь довольно облезлой яхты. Вообще, при слове «яхта» представляешь себе что-то роскошное, но эта оказалась скромным и обшарпанным суденышком. С борта спускают металлическую лестницу, рулевой поднимается; мы подошли с затененной стороны, так что я без проблем составляю ему компанию. Тут же шмыгаю за каюту. Надо немного понаблюдать, что здесь происходит.

То, что смена состояла из одного человека, оказалось сюрпризом не только для меня, но и для дежурных — для них, конечно, неприятным.

— Ну не тупите, пацанва, — оправдывается коренастый крепыш, который, сам того не зная, привез меня сюда. — Дебила кусок Сиплый нажрался вчера у домбайцев этих их шашлыков, типа из свинины, и пузом маялся всю ночь. Я бы его не довез, он бы мне «Хикагэ» обдристал, да и тут от него толку хрен да нихрена.

— И чо, мне ща из-за него еще три дня тут торчать без баб и бухла? — возмущается один из дежурных. — Сиплого давно пора списывать.

— Я останусь, но при разделе мне два косаря сверху от договора, — холодно говорит третий. Его речь кажется более грамотной и менее эмоциональной, чем у прочих.

— Какие два косаря, ты с дуба рухнул, Светляк? Пятьсот, ну край — семьсот денег, и это я без ножа себя режу…

Они жарко торгуются еще минут пять, потом приступают к разгрузке лодки. Наверно, лучше подождать, пока охранники не останутся вдвоем. Осторожно изучаю обстановку. Контрабасов я сейчас не вижу, но по запаху ясно: все трое — люди, глуховатые и медлительные, тут никаких сюрпризов.

Каюта завалена каким-то хламом… эх, замучаюсь я искать тут тягу. И есть еще люк, ведущий в трюм. Он приоткрыт на ладонь. Ветер уносит запахи, но я все же принюхиваюсь и тут же морщусь: у них там даже биотуалета нет, просто поганое ведро. Тоже мне, яхта… Кроме этого запаха есть другой, отлично знакомый мне и отчаянно неуместный здесь. Еще и еще втягиваю воздух — никакой ошибки: так пахнут очень грязные маленькие снага. Похоже, их там не меньше десятка, это два-три выводка. Но почему так тихо? Спят они все, что ли? И что на контрабандисткой яхте делают дети-снага? Кто-то из команды взял свое потомство в рейс? Ему что, настолько не на кого их оставить? И как мне быть? На детях «Эскейп» не тестировался, рисковать нельзя. Ладно, с двумя людьми справлюсь и так, надо только на палубе, чтобы детей не зацепить ненароком…

Контрабасы наконец разгружают лодку, и освободившийся счастливчик сваливает в туман — рев мотора «Хикагэ» отдаляется. Остаются двое — крепыш в кожаной куртке, которой я вволю налюбовалась по пути сюда, и высокий худой парень в натянутой на лоб вязаной шапочке. А я никак не могу определиться с планом действий — чертовы дети спутали все карты. Допустим, мужиков я сложу кастетом из тени — но выводок куда потом девать? Чьи они вообще, где шляются их родители? Может, охранники сейчас сделают или скажут что-нибудь, что прояснит ситуацию?

И они делают.

— Слышь, Светляк, а ты давно воздух в трюм пускал? Не передохнет у нас половина товара опять?

Товар.

Эти двое — мертвецы.

— Вчера проветривал, — отвечает Светляк, еще не знающий, что только что стал мертвецом. — Снага живучие, ничего им не сделается.

— Лучше пойду открою, — решает плечистый крепыш, который привез меня сюда.

Он явно опаснее — Светляк дрищеват и вряд ли создаст проблемы. Кутаюсь в густую тень. Заставляю себя дождаться, пока крепыш сдвинет крышку люка — самой мне может и не хватить сил — подпрыгиваю и резко бью его кастетом в шею. Тело мешком падает на палубу. Теперь второй… Не успеваю повернуться к нему — что-то с силой прилетает в плечо слева. Откатываюсь, перегруппировываюсь, вскакиваю на ноги… и снова удар, едва ухожу прыжком.

Светляк вертит веревку, к которой привязана гирька. Оружие выглядит совсем простым и неопасным — но только не в его руках. Не могу предсказать, куда придется следующий удар… Но хуже всего — подонок, чуть ухмыляясь, смотрит прямо на меня.

Он меня видит!

Гирька свистит совсем рядом. Уворачиваюсь, отступаю на шаг, прыжком ухожу вправо — надо сделать рисунок своих движений непредсказуемым. Выкидываю из кастета нож — шутки кончились. Запрыгиваю на крышу каюты. «Эскейп»? Нет смысла — газ мигом снесет ветром. Перебегаю по крыше и соскакиваю так, чтобы оказаться у Светляка за спиной — но он успевает развернуться и блокировать удар. Лезвие, целившее в его шею, пропарывает всего лишь плечо. Ублюдок почти такой же ловкий, как я… и сильнее. Что он, черт возьми, такое?

Отпрыгиваю назад, но недалеко — за спиной перила и холодное море. Подныриваю, чтобы уклониться от кастета и перетечь противнику за спину. Гирька вскользь задевает спину — больно, но жить можно. Хуже другое — Светляк перехватывает запястье моей правой руки, где кастет. Это то, чего всегда избегала Сто Тринадцатая — клинч. Бью коленом в пах — противник блокирует удар бедром. Выкручивает мне руку, заставляя коротко взвыть; но вторая-то свободна! Бью со всей силы ребром ладони по шее сбоку. Светляк падает, но не так, как задумано — на меня, сверху. Он в сознании, даже ухмыляется… что у этой твари с анатомией⁉ Он всем телом прижимает меня к палубе, не выпуская правой руки и заблокировав левую.

От падения со Светляка слетает шапка, обнажая длинные серебристые волосы… и острые уши. Эльф? Но какого черта он пахнет как человек?

Полукровка. Потому и видит сквозь тень. Ублюдок!

Извиваюсь всем телом, пытаясь вывернуться или ударить — бесполезно. Бью лбом в лицо — мимо, полуэльф успевает вздернуть голову. Он пытается сомкнуть мои запястья, чтобы освободить руку. Сопротивляюсь, но это только замедляет противника — он сильнее. Вот уже обе мои руки придавлены его правой, и как я ни дергаюсь — вырваться не могу. В правом виске вспыхивает боль и тут же уходит — вместе со всеми остальными чувствами.

Ледяная соленая вода на губах, в носу, в горле… в легких, черт возьми! Дергаюсь, но что-то крепко держит меня за волосы, не позволяя уклониться и вдохнуть. Хриплю:

— Х-хватит…

— Желание дамы — закон, — отзывается насмешливый голос сзади и слева. — Хватит так хватит. Надеюсь, ты усвоила урок и готова поговорить.

Несколько мучительных секунд спустя поток прекращается, и мои волосы выпускают. Откашливаюсь, хватаю ртом воздух, снова откашливаюсь.

В виске пульсирует боль, в ушах стоит звон, перед глазами пляшет цветное марево, запахи перебиваются омерзительной вонью нечистот. Искаженными остатками чувств скорее угадываю, чем вижу, слышу или чую, чтО передо мной. Подвал — в смысле, конечно, трюм — забит мусором, ржавыми цепями… и клетками. Я внутри одной из них — сидеть можно только сгорбившись, распрямиться не выйдет. Кругом, одна на одной, другие клетки, и многие из них не пусты.

Снага. Детеныши. Странно тихие детеныши — некоторые слабо шевелятся, другие и вовсе лежат без движения.

— Я подумал, тебе приятно будет оказаться среди своих, — поясняет Светляк светским тоном. — Видишь, какой я внимательный и заботливый хозяин.

«Хозяин» выискался… Омерзительная двусмысленность. Выплевываю:

— Да тебе-то почем знать? У тебя нет никаких своих, ублюдок!

— Как тебе не стыдно говорить такие жестокие слова? — Светляк выходит вперед, теперь я его вижу… немного. — Ты же можешь нанести мне психологическую травму! А это плохо скажется на наших отношениях. Знаешь, я бы охотно обсудил проблемы бытия мной… все мы любим поговорить о себе, не правда ли? К сожалению, у нас на повестке заседания стоят более срочные вопросы. И главный из них — кому ты собралась сигналить фальшфейером?

Вместо ответа сплевываю в его сторону остатки воды из легких и лихорадочно пытаюсь осознать ситуацию. Пояса с гранатами и прочими полезностями на мне нет, кастета тоже… а вот отмычка в ботинке на месте! Клетка открывается сверху, заперта на висячий замок… я могу до него дотянуться и вскрыть секунд за сорок-пятьдесят. Вот только руки будут снаружи, значит, Светляк запросто переломает мне пальцы.

Ублюдок склоняется ко мне, смотрит в упор. Фактурный парень, ничего не скажешь — превосходно вылепленное лицо, большие фиолетовые глаза, чувственные губы… слишком слащавый красавчик, на мой вкус.

Нервно мерцающая электрическая лампа создает отличную тень… Начинаю стягивать ее к ладоням.

— Жаль, что ты не хочешь со мной поговорить, — Светляк обиженно кривит губы. — Давай подумаем, как я могу добиться от тебя откровенности.

Вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз… Клетка защищает его от меня — но ведь и меня от него тоже в какой-то степени. И почему он не пошел по простому пути и не использовал наручники — вон их тут сколько? Из них я бы уже высвободилась…

Без фальшфейера милицейский катер будет здесь через три часа от моего отбытия с пристани… из них точно прошло полтора, но я не знаю, сколько провалялась в отключке. Недолго, наверно: крепыша здесь нет, и сверху движения не доносятся — видимо, еще не прочухался.

Тень собирается к ладоням, по консистенции она уже вроде киселя. Как там говорила Токс — эльфы не любят плотную тень рядом с собой, это дыхание тьмы? А если она будет не рядом, а внутри?

Полуэльф, на беду, неглуп и понимает, что время работает против него:

— Мне всего-то нужно узнать, кто твои друзья и стоит ли ждать их в гости… Пожалуй, тебя я не трону — грешновато было бы портить премиальный товар. Бойцы сейчас на спросе, бойцовые ямы постоянно нуждаются в свежей крови. Но ведь вы, снага, до смешного чадолюбивы…

Светляк обнажает в улыбке белые зубы, достает из кармана пижонскую зажигалку с откидной крышкой и крутит колесико, вызывая высокий язычок пламени.

— Сейчас поглядим, кто у нас тут не особо кондиционный… Пару-тройку сопляков можно и израсходовать.

Нет-нет-нет… Судорожно вдыхаю воздух — и втягиваю остатки теней. Тень в моих ладонях — что-то вроде глины.

И я придаю ей форму клинков.

Полуэльф изучает клетки с детенышами, одновременно удерживая меня в поле зрения. Подаюсь вперед — лицо вжимается в прутья — и хрипло шепчу первое, что приходит в голову:

— Не надо! Я… я расскажу. Здесь рядом, за мысом, три катера, если не будет сигнала, то в полночь…

Тень жжет ладони.

Полуэльф поворачивается ко мне:

— А теперь — ясно и отчетливо.

Вскидываю руки и мечу оба теневых клинка прямо в его фиалковые глаза.

Полуэльф воет, падает на колени, трет глаза руками, трясет головой. Извлекаю из-за голенища отмычку и погружаю в замочную скважину. Руки не дрожат, дыхание ровное… два десятка привычных движений — и замок падает. Прыгаю наружу и выхватываю из кучи обломков не совсем еще гнилую доску. Из нее гвозди торчат… так даже лучше!

Первым делом бью по пальцам, которыми полуэльф трет глаза. Потом заряжаю по острому уху, торчащему из дивных серебристых волос. Светляк наудачу пытается отбиться, но это просто смешное дергание — у эльфов слишком многое завязано на зрение! Легко отпрыгиваю в сторону и наношу удар по четко очерченной мужественной челюсти.

Тело наполняет удивительная легкость — словно это не меня только что от души отходили кистенем. Из глубины рвется радостный смех — не сдерживаю его, только каждую секунду двигаюсь, чтобы полуэльф не сориентировался по слуху. Впрочем, он уже не пытается напасть — сжимается в комок, закрывая живот коленями, а голову руками. И не язвит больше, надо же — только вскрикивает при каждом следующем ударе.

Не спешу — бью с чувством, толком и расстановкой. Одежда уже изорвана в клочья, ржавые гвозди оставляют прорехи на белой коже. Ловлю ощущение, что избиваю словно бы не эту светловолосую тварь с древней кровью в жилах, а ту, другую… нет, ее я бы не тронула даже после всего — но этого-то можно! За все дерьмо, которое я видела и которое со мной случилось! Крики боли — музыка, брызги крови — лучшая из красок, хруст костей и суставов отзывается глубоко внутри глухим торжеством. А ублюдок крепкий, раз не вырубился до сих пор! Впрочем, так оно даже веселее.

— Не убивай его, ять! Не смей!

Голос из клетки… Мальчик лет десяти стоит, держась за прутья.

Замираю. Тело прошибает пот. Я что-то не так поняла? Но что, черт возьми, тут можно понять не так⁉

— Не убивай, ска! — повторяет мальчик. — Выпусти меня! Я сам.

Полуэльфа у моих ног бьет крупная дрожь.

Тупо переспрашиваю:

— Что — сам?

— Сам убью эту тварь.

Глазища горят на изможденном лице. Я, как никто, понимаю тебя, парень. Убить эту тварь — такое естественное, такое сильное, такое правильное желание. Убивать их всех — не мучаясь сомнениями, не считая, не разбираясь. Последствия? Не имеют значения, всё не важно по сравнению со сладким, словно вода в пустыне, чувством, что чужая жизнь принадлежит тебе. Твоя боль — самое святое из оправданий, ты будешь возвращать ее сторицей, раскручивая спираль насилия, которое не тобой началось и не тобой закончится…

Но только не в мою смену.

— Мы так не делаем. Сильные не убивают. А мы — сильные. Не такие, как эти твари.

Прицеливаюсь и аккуратно бью полуэльфа в основание черепа. Нахожу на стене наручники покрепче и приковываю обмякшее тело к какой-то трубе. Вторые наручники беру с собой — тот тип наверху мог уже прийти в себя. Где мой пояс? Недалеко, валяется у входа. Вот, теперь я готова ко всему.

— Я вызову помощь.

Крепыш валяется там, куда упал — напарник о нем не позаботился; но пахнет нормально — живой. Пристегиваю его к перилам. Достаю из пояса фальшфейер, активирую — алый цветок распускается на палубе.

Спускаюсь назад в трюм, нахожу на крючке связку ключей и начинаю одну за одной открывать клетки. Когда щелкает последний замок, с моря доносится шум мотора.

— Все, приняли обоих соучастников, — сообщает Борхес. — Их сейчас ласково расспрашивают, кто еще был в деле. А то оба твоих клиента чуть живые, тронешь — отдадут концы, не дождавшись, значицца, осуществления на их спинах и прочих органах всего букета причитающихся статей уголовно-исполнительного кодекса Российской Империи.

Передергиваюсь под флисовым пледом, который какая-то добрая душа набросила мне на плечи. Мы уже третий час торчим в отделении милиции — слуги закона снимают показания по горячим следам. Здесь же работают медики. Ребятишки робко жались в углу минут пять, а после рассеялись по отделению и принялись планомерно его разносить. Кто-то сбегал в магазин за молоком и хлебом, так что все уже благополучно усыпано крошками и устряпано лужами.

Законы Империи суровы, пытки и мучительные казни прописаны в них совершенно официально — я долго не могла поверить, что это в самом деле так, а не дурная шутка. Другое дело, Сахалин — край света; здесь милиция сама не брезгует участием в криминальных схемах и смотрит сквозь пальцы на многое, но только не на работорговлю. Тут закон будет соблюден до последнего удара кнута. Пожалуй, для полуэльфа было бы лучше, если бы я так и забила его до смерти той доской. Вот только для меня это нифига не было бы лучше. Для детей, наблюдавших за расправой из клеток — тем более.

— Знаешь, что ждет этих жуликов? — спрашивает Борхес.

— Не знаю, и как-то плевать, если честно. Меня больше волнует, что ждет вот их, — киваю в сторону истощенных детишек. — Долго еще будете их допрашивать?

Все это время я мучительно пыталась вспомнить, сколько у нас в кладовке запасных матрасов. Ужин уже закончился, но я набралась окаянства позвонить мадам Кляушвиц и попросить ее задержаться, чтобы сварить жидкую сладкую кашу.

Подходит Сергей в комбинезоне врача скорой помощи:

— Шестерых мы забираем. Полежат под капельницей, понаблюдаем их недельку. У остальных нет показаний к госпитализации. Вы их только сразу не перекармливайте и ограничивайте активность.

Этим ограничишь активность, как же, держи карман шире… Уже сейчас два пацаненка деловито разбирают на части японскую копировальную машину, а вон та малышка нашла забытую неосторожной сотрудницей помаду и старательно размазывает ее по пачке наверняка очень важных документов.

Устало улыбаюсь. Похоже, все с ними в итоге будет нормально. Хотя работы впереди много. Тринадцать минус шесть — это семь. Семь матрасов и одеял точно найдется, а за неделю разживемся остальными.

— Тебе бы самой до больницы доехать, Солечка, — Сергей разворачивает мою голову к свету и неодобрительно изучает разлившийся на пол-лица кровоподтек.

— Ерунда, заживет как на собаке. Ты там за мелочью моей присмотри, главное. Завтра зайду их навестить.

— Следственные мероприятия на сегодня закончены, — Борхес недовольно косится на остатки копировальной машины. — Сейчас, значицца, организую вам транспорт.

Хромая и придерживаясь за стенку, бреду к своим новым подопечным:

— Мы едем домой.

Ленни сказал, что стоят последние погожие деньки — скоро зарядят дожди. Я сообразила, что мои подопечные все лето так и проторчали в городе, и решила вывести их на взморье, которое мысленно называла «нашим с Токс местом». Теперь оно, значит, будет только моим местом.

Битый час популярно разъясняла, что если кто утонет или сиганет с обрыва, тот может в Дом уже не возвращаться. Вчера свозила среднюю группу — радость пассажиров рейсового автобуса трудно было описать словами, цензурными по крайней мере, но вроде все остались живы. Сегодня пришла очередь старших.

Новеньких все еще хорошо видно — очень уж они худые, но уже вовсю бегают и орут, раздраконивают кусты, пропущенные вчера средней группой, вон даже дерутся с кем-то. Все-таки удивительно пластичная у снага-хай психика. Одна девочка до сих пор не может ходить — ребята по очереди тащат носилки. Хорошей идеей было не читать морали и не обязывать, а попросить воспитанников помочь тем, кому пришлось несладко. Снага так редко что-нибудь доверяют, что они чуть не лопались от важности, показывая новеньким Дом, и потом, когда делились с ними одеждой и игрушками. У моих троглодитов добрые сердца — им просто надо чувствовать себя в безопасности, чтобы это проявить.

Несмотря на носилки, со старшими мы заходим дальше, чем вчера со средними — до той самой бухты, куда мы спускались с Токс. Раздаю бутерброды, выданные мадам Кляушвиц. Самые хитрожопенькие, пытающиеся встроиться в очередь второй раз, получают по воспитательному щелбану.

Подхожу к краю обрыва, смотрю вниз. Вот камень, на котором сидела Токс, а вон зола нашего костерка. Подставляю лицо ветру, пахнущему йодом и солью. Позволяю себе наконец пережить не отрицание, не злость, не обиду, а одну только печаль.

Значит, все, что говорила и делала Токс, с самого начала было неправдой? Наши шутки и подначки, битва с жуками, разговоры о судьбе, Дом — просто белый шум, создаваемый, чтобы использовать меня для подкормки алгоритмов добра? Токс никогда не видела ни во мне, ни в моих подопечных кого-то значимого, а только удобное временное решение собственных проблем? Как там говорил Мясник — «no real persons involved», «значимые персоны не вовлечены»?

Да, так все и есть. Но ведь… для меня-то все было по-настоящему. Когда Токс делала оружие, я была уверена, что оно сработает. Когда бросилась прыгать по жукам — знала, что меня не зацепит дружественным огнем. Когда слушала историю о преступлении и приговоре, мое сердце рвалось от жалости. И когда мы шутили и смеялись, радость тоже была настоящей. Токс со всем ее совершенством и всем ее несовершенством была, пусть и недолгое время, частью моей жизни — и этого у меня никто не сможет отобрать.

От ветра на глаза наворачиваются слезы, и я улыбаюсь. Впервые проговариваю про себя историю, после которой попала на Твердь, потому что… умерла.

Все кругом твердили, что с Тимуром связываться нельзя: он отбыл условный срок за то, что избил первую жену, и потом еще несколько раз привлекался за насильственные преступления, но полиция так ничего и не доказала. Но он был сильным и властным, и отчаянно, невозможно красивым; любил меня больше жизни, носил на руках, завалил алыми розами лестницу нашей пятиэтажки… Прижимаясь к Тимуру, я растворялась в нем, словно таблетка шипучего аспирина в стакане с водой; и это было тем самым счастьем, за которое я не глядя отдала все. Мама плакала, когда я собирала вещи. И вовсе не в вилле Тимура и красивых черных машинах было дело — только в нем одном. В его руках я полностью теряла контроль, становилась и самой желанной, и самой нежной, и самой хрупкой… Слишком хрупкой, но это сделалось ясно потом, когда я пыталась закрыть руками голову от его ударов и молилась, сама не зная кому, что в следующей жизни сделаю все по-другому, стану другой.

И вот я стала другой в другой жизни. Прошлое можно наконец отпустить и двигаться дальше, не оглядываясь.

Но ведь если у прошлого и правда нет больше власти, значит, на него можно оглядываться.

Вспоминаю Токс, какой она была в начале: сильно пьющей, потерянной, пытающейся забыть себя и то, что она считала преступлением. Наверное, я больше не нужна ей, потому что у нее и так все хорошо… но если нет? Вдруг она нуждается в помощи? Я не обязана помогать ей после того, как она обошлась со мной; но ведь это ее с детства приучали делить разумных на «реальных персон» и всякий мусор — не меня. Если Токс предала меня, это не значит, что у меня нет выбора, кроме как предать ее. Мы ведь ради себя самих совершаем поступки, не ради каких-то там сраных алгоритмов.

Потому что если браслет все еще на Токс, а с добрыми делами не очень — алгоритм уже вывел индикатор в красное.

Достаю телефон и набираю Алика. Только после этого вспоминаю, что мы вроде как расстались, причем не очень хорошо; он может попросту не взять трубку — и будет прав. Должно быть, он тоже колеблется, но после пятого гудка принимает вызов:

— Да, Солечка, чего тебе нужно?

— Аль, привет. Прости, что звоню, но мне правда нужна помощь. За мной должок будет. Выручишь?

— Да куда ж я денусь-то… Что надо сделать?

— Спасибо, Аль, ты правда очень… великодушный. Послушай, глупо, наверно, но я волнуюсь за Токс. Ее уже две недели нет, она… ушла. Случиться могло все что угодно. У тебя же куча своих ребят повсюду. Нужно проверить всякие там… не знаю, кабаки вплоть до самых дешевых, опиумокурильни китайские, что у нас есть еще… места, куда идут те, кому больше некуда идти, понимаешь?

— Понял тебя. Отзвонюсь. Бывай.

— Спасибо, ты очень…

Но Алик уже повесил трубку. Эх, может, и неправильно было звонить ему после всего… Но что сделано, то сделано. Обо всем жалеть — никакой жалейки не напасешься.

Настраиваюсь на боевой лад: надо собрать по кустам два десятка маленьких троглодитов и железной рукой погнать к автобусу.

— Ваше? Забирайте, — Алик хмуро топчется на пороге мастерской. — Щас ребята ее по лестнице затащат. Живая, дышит — я проверил зеркалом.

Хорошо, что он предупредил, потому что то, что внесли в мастерскую двое парней, было просто телом. Я могла бы пройти в шаге от него, не признав статную, резкую, насмешливую Токс. Лицо стало другим — словно истаяло. Волосы спутаны в уродливый колтун. Одежда… в ней с огромным трудом узнавались вещи, в которых Токс ушла из дома две недели назад. Да, эльфы сами по себе ничем не пахнут, но вот одежда впитала много, скажем так, органических запахов, даже по меркам неприхотливых снага весьма отталкивающих.

— На этот диван положите… вот так, спасибо. Алик, где вы ее нашли?

— Ты не хочешь знать подробностей, — Алик машет рукой. — Брошенная стройка в Восточном Крысятнике… Гиблое место. Туда приползают совсем конченые, когда уже некуда больше. Варят из бытовой химии… ну, разное, чтобы выключить мысли. Милиция туда не суется, даже трупы не регистрирует.

— Спасибо, Аль, — мне не терпится, чтобы он поскорее ушел. — За мной должок, как говорила…

— Ничего. Обращайся. А… а кто это тебя так разукрасил?

Я и забыла, что фингал на полморды — память о встрече с красавчиком-полуэльфом — из благородного фиолетового успел стать рубиновым, а по краям уже принялся желтеть.

— Да так, был один… Он больше не будет.

Алик невесело улыбается краешком рта и уходит к лестнице.

Бросаюсь к Токс, зову ее, хлопаю по щекам. Трясу за плечи — никакой реакции. Вызвать скорую? Но медики не любят лечить ни эльфов, ни наркоманов… эти следы от уколов на запястьях и под коленями вряд ли можно объяснить иначе. А главная опасность для жизни Токс неподвластна врачам — браслет по-прежнему на лодыжке, и на экране — от силы десятая часть красной полоски.

Вбегает запыхавшийся Ленни в махровом халате поверх клетчатой пижамы. Спрашиваю:

— Сколько времени у нее осталось?

Ленни стискивает в кулаке бороду:

— Несколько часов, наверно. Точнее не скажешь, ага. Соль, что нам делать?

— Да что тут сделаешь?.. Выйди за шкаф, я ее переодену хотя бы.

Конечно, я ничего не должна Токс после того, как она обошлась со мной. Но оставить ее в этом жутком тряпье было бы… в прошлой жизни я бы сказала «не по-людски», а в этой как скажешь? Ну, не делают так, в общем.

Странно все это, конечно. Я-то думала, что стала не нужна Токс, потому что у нее каким-то образом все наладилось — она нашла для своих проблем лучшее решение, чем я. Но то ли это решение не сработало, то ли еще что-то пошло не так… Почему же она не вернулась? Я бы простила ее — я все равно уже простила. Вместе мы могли бы сделать хренову тучу всяких этих добрых дел. А теперь уже, наверно, и не узнать, что на самом деле произошло.

Переодеваю Токс в ее авалонскую дорожную одежду. Странное это чувство — по второму кругу терять того, кого мысленно уже потерял прежде.

Поток сложных чувств перебивается резким изменением запаха — моего собственного. Обычно-то свой запах не ощущается — вот разве что в эти моменты. Чертыхаюсь сквозь зубы. С месячными всегда так: приходят раньше срока — бесят, задерживаются — на стенку лезешь, а если начинаются вовремя… да никогда это не вовремя! Даже поскорбеть спокойно нельзя над пусть бывшей, но все же подругой. Делать нечего, тащусь в ванную и достаю из глубины шкафчика непрозрачный пакет, в котором хранятся гигиенические средства — чтобы Ленни случайно на них не наткнулся и не умер от смущения.

В пакете кроме привычных пачек и коробочек лежит что-то, чего я туда явно не клала… большой плотный конверт, надписанный «для Соль, в надлежащее время». Сердце подскакивает к горлу — элегантный почерк с тонкими, текучими линиями я не спутаю ни с одним другим. Раньше я видела записанные этой рукой описи простыней и подгузников, а также стикеры вроде «хватит уже пользоваться моей мочалкой!» Выходит, Токс приходила не чтобы что-то забрать, а чтобы что-то оставить… и именно там, где я найду это только сегодня, плюс-минус день-два, но вряд ли раньше.

Сажусь на бордюр душевой кабины и вскрываю конверт. Внутри него еще один, поменьше — и письмо.

'Соль,

Я знаю, ты сердишься — и имеешь полное на то право. Теперь, когда ты читаешь это письмо, сердиться тебе уже, по существу, не на кого. Потому, надеюсь, ты снисходительно отнесешься к тому объяснению, которое я могу наконец предоставить.

В день, когда мне пришлось тебя покинуть, на меня было наложено не проклятье — благословение; однако природа его такова, что оно создает угрозу для любого, кто окажется ко мне близко. Ты сделала для меня слишком много; было бы несправедливо, если бы твоя доброта стоила тебе жизни. Я не могла допустить, чтобы кара за мои преступления настигла тебя, потому выбрала самые жестокие и злые слова, способные тебя оттолкнуть.

И только теперь я могу позволить тебе узнать, что ничего из этого никогда не было и не будет правдой. Благородство твоего сердца стало для меня светом там, где погасли все другие огни. Твоя любовь к жизни наполнила красками мое последнее в этом мире лето. Твоя дружба — дар незаслуженный и оттого ценный стократ.

Надеюсь, ты найдешь в себе силы принять подарок в память о том добром, что нас связывало. Во вложенном конверте — официальное обращение к Кругу Инис Мона, обязывающее его оказать все возможное содействие в твоих поисках, в чем бы они ни состояли. Круг отказать не посмеет, потому что это моя предсмертная воля; право на нее имеют даже отщепенцы и предатели. Предсмертная воля срока давности не имеет, потому ты можешь заниматься своими делами здесь или где бы то ни было, сколько сочтешь нужным. Когда бы ты ни явилась на Инис Мона, это и будет вовремя.

Соль, слова бессильны выразить, как сильно я горжусь тобой и одновременно тревожусь о тебе. По воле тех, кто стоял за твоим рождением, ты несешь в себе тень. Но в твоей душе достаточно света, чтобы каждую минуту давать ей отпор. Я молюсь, чтобы этот баланс сохранился в тебе всегда, и жалею только, что меня не будет рядом в тот миг, когда тебе может понадобиться помощь.

Обо мне же не плачь слишком много, добрая моя Соль. Тем, кто имел несчастье оказаться ко мне близко, я несу лишь несчастье и смерть; такое существование в тягость мне самой. Даже от благородного и древнего корня может родиться гнилая ветвь, и чем раньше ее срежут и бросят в огонь, тем лучше будет для всех. Такая мне вышла судьба, и я принимаю ее.

Токториэль Кёленлассе'

Без единой мысли наблюдаю, как по бумаге расплывается мокрое пятнышко, смазывая контуры букв в слове «судьба».

— Соль, сюда, быстро! — в голосе Ленни сквозит паника.

Встряхиваюсь и мчу к дивану. На экране браслета уже нет красной полосы. Вместо нее красная рамка, и она мигает.

— Я не знаю, не знаю, почему так скоро! — Ленни отчаянно дергает себя за бороду. — Эти Морготовы алгоритмы, как они вообще работают⁉ Что мы будем делать, Соль?

Что делать?

«Такая мне вышла судьба, и я принимаю ее», решила Токс.

А я — я не принимаю.

Копия браслета до сих пор лежит поверх россыпи ювелирного хлама. Хватаю ее, надеваю на свою левую лодыжку, смыкаю запорный механизм, с силой сдавливаю. Командую Ленни:

— Активируй код на этой копии!

Впервые на моей памяти флегматичный кхазад орет:

— Ты совсем сдурела, ага⁉ Это может убить тебя, Соль! Алгоритм может и тебе приписать терминальную фазу! На минуты счет идет, ты не успеешь ничего сделать! Это тебя убьет!

— Быстро, ять!

Ленни шмыгает носом и кидается к своему компу. Дрожащими пальцами стучит по клавишам, потом оборачивается ко мне:

— Уверена?

— Давай, ска! Быстро!

Ленни пальцами обеих рук бьет по клавиатуре, и браслет на моей ноге оживает. Он смыкается все плотнее, пока не передавливает лодыжку так, что, кажется, собирается переломить. Тысячи игл вонзаются в кожу, в мышцы, достигают кости и пронзают ее, добираясь до костного мозга… Ору от невыносимой боли, катаюсь по полу, словно сгорая заживо, не помня себя, ногтями раздираю плоть… а потом в один миг все заканчивается.

С минуту лежу на полу, раскинув руки и ноги, не думая ни о чем, кроме дыхания. Что может быть лучше, чем вдыхать и выдыхать воздух? Потом сажусь и смотрю на браслет, ставший частью моего организма. Экран мигает пару раз и преобразуется в совсем короткую полосу. Не красную — серую. На экране браслета Токс — точно такая же. Алгоритм объединил браслеты в одну систему и выполнил перерасчет. И за что это нас сразу вывели в серое? Не важно. Главное, что помирать прямо здесь и сейчас никому не надо.

Подползаю к Токс, трясу ее за плечи — она открывает глаза. Ору:

— Не делай так никогда больше, слышишь? Ваши эльфийские игры с судьбой дурацкие, и призы в них дурацкие!

Утыкаюсь лицом в ее колени и реву в голос. Токс гладит меня по волосам и шепчет:

— Я стремилась тебя уберечь и именно поэтому не уберегла. Ты простишь меня когда-нибудь?

— Дура! Никогда больше не пытайся умереть, никогда меня не бросай!

Вваливается Ленни с двумя кружками, из которых торчат ярлычки:

— Я вот тут чаю заварил, ага…

Теперь мы уже втроем сидим на полу в отгороженном шкафом углу мастерской.

— Как дети? — спрашивает Токс.

Всхлипываю:

— Да это ж… это ж сволочи, а не дети. Вчера опять спортивный уголок в морской комнате разнесли, представляешь? Завтра будем чинить, то есть сегодня уже. И всю плешь мне проели — когда да когда ты придешь и дорасскажешь про этого, как его, Парафина. Отдам тебя на растерзание семидесяти семи маленьким троглодитам… да-да, у нас пополнение, потом расскажу. Будешь знать, как от нас уходить! И чего на тебя нашло, в самом деле?

— Ты не прочитала мое письмо?

— Прочитала, но нихрена не поняла, если честно. Чего это за проклятие, которое не проклятие, а как бы наоборот, но по сути та же фигня? Из-за чего так резко понадобилось весь этот цирк с конями устраивать?

Токс опускает ресницы, на бледном лице проступает печальная улыбка:

— Это было благословение, хотя и несколько своеобразное. Оно обрекло меня вот на что: рядом всегда будут друзья, готовые ради меня без раздумий рискнуть собственной жизнью.

Из привычного фона детского гама вырывается вопль:

— Ты тупой, как тюлень, ска!

— Это обидное и несправедливое сравнение, — Токс не повышает голоса, но ее слова, как всегда, слышны всем. — Тюлени довольно умны. Яся, объясни пожалуйста, зачем ты запихала эту жвачку в волосы своей подруге. Не надо плакать — я тебя не ругаю и не наказываю. Давай вместе подумаем — почему ты так поступила?

Прячу улыбку. Я-то в таких случаях просто щедро раздаю оплеухи кому попало. Хорошо, что наша Мэри Поппинс вернулась, а то из меня, честно говоря, педагог так себе. Я готова драться за этих детей хоть со всеми демонами ада, готова воровать, чтобы у них было что-то в тарелках — в смысле, чтобы им было чем кидаться друг в друга, тут уж как водится; а день за днем утирать сопельки — это, пожалуйста, не ко мне.

Впрочем, алгоритмы считают, что мы с Токс справляемся: серая полоса на обоих браслетах уже выросла до середины экрана. Если эта их дурацкая эльфийская судьба не выкинет очередное коленце, месяца за три мы избавимся от браслетов. Но как бы мне ни хотелось позвонить наконец маме, Инис Мона придется подождать. Семьдесят один троглодит — шестерых похищенных забрали родители, остальные, видимо, так и останутся в Доме — держит меня на Сахалине надежнее самой мощной друидской магии.

Так, а что это за электромобиль припарковался у входа?

Выхожу на крыльцо. У машины стоит Алик и машет рукой:

— Солечка, приветик. Слышь, я тут комнату свою разбирал, так куча барахла высвободилась. Кровать вон, зеркало, пара стульев, стол… Все, конечно, видавшее виды, но я подумал — вдруг вам пригодится?

— Ты даже не представляешь себе, как нам все пригодится! Кровати просто в труху разлетаются, когда малышня на них скачет. Бешеные козы какие-то, а не дети… Так, сейчас завхоза позову, чтобы приняла… А, нет, она же на стройрынок уехала. Давай с тобой внутрь перетаскаем это все.

Однако, Алик основательно решил разбарахлиться — пожертвовал даже матрас, тот самый, на котором у нас немало было всего интересного. Нет, так-то простыня поверх него имелась, но она быстро сбивалась в бесформенный комок, так что мне хорошо памятен этот рисунок…

Догадываюсь наконец спросить:

— А с какой радости ты вдруг от всего избавляешься?

— Так я же уезжаю, Солечка. Завтра отчаливаю, на «Менделееве». Ты, как водится, забыла, а я говорил же тебе — в Московский государев политех поступил заочно.

— Нет-нет, я помню, конечно! Ну здорово же, удачи тебе…

Оба не знаем, куда смотреть и девать руки. Вроде бы надо сказать что-то, подобающее моменту…

— Аль, мне правда жаль, что у нас с тобой так получилось… В смысле, ну, не особо-то получилось.

— Ладно тебе! Сам вел себя как последний дурак.

— Да все мы дураки, — подмигиваю. — Это и делает нашу жизнь интересной!

— Но ведь было же и… ну, славно было.

— Не то слово!

— А что не сложилось… Понимаешь, мне же все равно в Москву надо. Хотя если бы… ну, если бы у нас с тобой все пошло на лад, я мог и в Южно-Сахалинске учиться. Но это… не тот уровень. Так что, может, ты только не обижайся, оно и к лучшему.

— Да на что тут обижаться? Конечно, к лучшему. Рада за тебя, Аль, правда… Ты пиши мне, как доберешься!

— Обязательно! И ты тоже не забывай писать.

Снова неловко молчим. Оба прекрасно понимаем, что это вранье — никто никому писать не будет. Ну, не срослось у нас, не сошлись темпераментами… хотя все равно неплохо было. Теперь каждый сможет оттолкнуться от этой неудачи и скоро встретит того, с кем окажется счастливее, и эти отношения будет больше ценить, чтобы не повторить ошибок. Надеюсь, так.

Вспоминаю:

— А я ведь так и не вернула тебе должок…

Алик улыбается:

— Вернешь так: будь счастлива, красуха.

— И ты не печалься, Аладдин.

Коротко обнимаемся, и Алик уходит. Собралась было проводить его долгим печальным взглядом, но из холла доносится грохот — милые детки опять раздербанили какую-то мебель…

Мирный вечер в мастерской — Ленни за компом, Токс у ювелирного станка, я играю в телефоне — прерывается мелодичной трелью из-под потолка. Подпрыгиваю:

— Что еще за райская музыка?

— Дверной звонок, — Ленни, по обыкновению, не отрывается от монитора.

— Не знала, что он у нас есть! Давно он тут?

— Да вроде всегда был. Просто никто им не пользуется…

Действительно, звонок как-то не особо востребован — соседи и приятели заваливаются запросто, враги тоже не имеют обыкновения предупреждать о своем приближении. Так кого принесло на наши головы? И… почему я не слышала с улицы никаких шагов? А еще тот, кто стоит у нас под дверью, ничем не пахнет.

Эльф! Токс тоже подарочек тот еще, но к ней я уже худо-бедно привыкла. А от встреч с двумя тварями с эльфийской кровью не произошло ничего доброго. Эту мысль додумываю, уже выпрыгивая из окна и выкидывая из кастета нож — незваного гостя лучше бы встретить не лицом, а со спины.

Действительно, эльф: высокий, элегантный. Бью его под колени, роняя лицом в лужу — как раз недавно дождь прошел — хватаю за длинные волосы, оттягиваю назад голову, приставляю к горлу лезвие:

— Чего приперся? Говори быстро!

— Хм… И тебе доброго вечера, юная леди, — подонок говорит самым вежливым тоном, даже как будто бы без иронии. — Если я верно информирован, здесь проживает высокая госпожа Токториэль Кёленлассе…

— Чего тебе от нее надо?

— Официальной миссии я здесь не исполняю, но раз уж обстоятельства привели меня на Сахалин, я счел своим долгом лично сообщить высокой госпоже известия от Круга Инис Мона.

Однако, хорош гусь — валяется с ножом у горла мордой в луже, а шпарит так, словно мы беседуем средь шумного бала… эльдар, ска.

— Соль, не убивай его, пожалуйста, — Токс высовывается из окна. — Это может создать осложнения, я же не захватила в изгнание подобающее траурное платье… Это мой супруг. Можешь, на самом деле, впустить его. Надеюсь, на этот раз обойдется без потрясения Основ.

Пожимаю плечами, убираю лезвие и слезаю с эльфа. Он поднимается почти чистеньким — ишь, грязь наша не пристает к его одежде… Улыбается мне с самым светским видом:

— Позволь отрекомендоваться: Раэль Эфельдир, страж покоя Инис Мона.

— Ага, окей. А я, значит, Соль, страж покоя вот этого двухэтажного гаража. Входи, только без этих ваших друидских штучек, а то…

Хорошо, что у Раэля хватило такта не спрашивать «а то что?» Потому что… потому что не знаю, собственно, что. С независимым видом открываю дверь — которая вовсе даже не была заперта — и делаю приглашающий жест.

Токс стоит у ювелирного станка, и лицо ее нарочито, неестественно спокойно.

— Приветствую тебя, моя госпожа, — Раэль сдержанно кланяется.

— Приветствую тебя, мой господин, — Токс говорит так ровно, словно они с мужем каждый день в пять часов пьют чай, а не виделись последний раз в суде, где он утвердил ее приговор. — Что привело тебя в края, запретные для нашего рода в эти дни?

— Я обязан от лица Круга принести тебе извинения за визит высокой госпожи Ирендис. Она преступила запрет на посещение Сахалина и воззвала к Основам из одной только жажды мести, не найдя в себе силы принять справедливость твоего приговора. Ирендис предстанет перед Кругом Инис Мона и получит свое наказание.

— Отрадно слышать. Хоть это и не исправит того вреда, который уже был причинен.

— Мне это известно, госпожа моя, — Раэль склоняет голову. — Я, верно, до конца дней не прощу себе, что не смог тебя защитить.

Раэль красив, но не томной красотой сладеньких эльфийских мальчиков из журналов — тех, что снимаются в расстегнутых рубашках и с приоткрытыми губами. В нем чувствуются сила и свобода — словно в дыхании морского ветра. В его обращенном на Токс взгляде — восхищение и нежность, от которых у меня перехватывает дыхание, хотя я просто сбоку стою.

— Мне известно кое-что о вещах, которые невозможно себе простить, — грустно улыбается Токс. — Однако Основы милосердны, а присутствующая здесь девушка из снага-хай проявила те самые мужество и благородство духа, которых в наши дни так мало осталось среди высокорожденных. Потому я надежно защищена и без твоего попечения, господин мой, и ты мог бы и не утруждать себя этим визитом. Тем более что Сахалин запретен для всех друидов, для тебя в том числе, господин мой.

— Разумеется, госпожа моя, я послушен воле Круга и не планировал никакого визита на Сахалин, — Раэль чуть улыбается. — Я направлялся в Японию с дипломатическим поручением. Но так случилось, что на пути нашего судна разыгрался шторм и капитану пришлось пристать в этой гавани.

— Какое удивительное совпадение, — вскидывает брови Токс. — И до чего же странно, что все твое искусство управления стихиями не помогло.

— Или же, напротив, оно и помогло… Я так тосковал по тебе, госпожа моя.

— Я тоже, Раэль…

В их взглядах — бездны печали и нежности, ладони, кажется, готовы соприкоснуться. Так, все, хорош пыриться. Похоже, сейчас Токс менее всего нуждается в моей защите… Однако, эльдары вежливы, раз до сих пор беседуют при нас по-русски.

Ленни, о котором, как обычно, все забыли, наблюдает за происходящим, едва не выворачивая шею. Подхожу и решительно вращаю к себе его компьютерное кресло:

— Помнишь, ты обещал показать мне приставку?

— Я обещал, ага? — удивляется Ленни. — Что, обязательно сейчас?

— Да-да, сейчас самое время. Бери все, что нужно, и пойдем вниз, там поиграем. Наушники только не забудь захватить… Где у тебя вторые? Все, все, идем. Не на что тут смотреть…

Ленни кряхтит, стаскивая вниз компьютерное барахло. Располагаемся на диванчике в углу гаража. Игра оказывается довольно простой: надо выбирать красивеньких героев и заставлять их мутузить друг друга в поединках, нажимая на джойстике клавиши или их сочетания. Поначалу у меня вообще отлично получалось, я выиграла у Ленни семь боев из десяти, хотя просто наугад давила на кнопки. Нарисованные герои такие ловкие — некоторые почти как я в жизни! Потом, правда, случайно выяснилось, что Ленни забыл подключить мой джойстик, и все это время вместо меня играл авторежим. Под моим чутким управлением дела пошли похуже, но все равно было весело: трямс ему по кумполу! Бац по чайнику! Фигакс по бестолковке! У-и-и!

Честно говоря, не настолько это увлекательно, чтобы прямо-таки забыть про время; но снимать сейчас наушники было бы крайне невежливо. Зато в них я полностью отключаюсь от реальности, поэтому, когда несколько часов спустя Раэль трогает меня за плечо, я рефлекторно чуть не выкручиваю его руку, но сдерживаюсь.

— Прошу прощения, что отрываю вас от важных дел, — Раэль слегка кланяется. — Однако мой корабль готовится к отбытию, и я не имею возможности ждать, пока вы закончите. В первую очередь я должен исправить допущенную неучтивость и выразить почтение любезному хозяину этого дома…

— Ой, да ладно, ничего страшного, ага… — Ленни густо заливается краской.

— А потом хотел бы просить позволения переговорить с госпожой Соль. Наедине.

Ленни выразительно закатывает глаза, подбирает свое барахло и уходит в дом. Страж покоя Инис Мона осторожно опускается рядом со мной на наш продавленный плюшевый диванчик.

— Слова бессильны выразить благодарность за все, что ты сделала для моей госпожи и супруги. Я счастлив сообщить тебе, Соль из народа снага-хай, что с этого дня и впредь ты будешь другом Инис Мона. Это означает, что когда бы ты ни обратилась к Кругу, друиды почтут за честь оказать тебе все возможное содействие.

— Ого, это что, официальный статус какой-то? А ничего, что я… ну, орк?

— Прежде Инис Мона не называл другом никого из вашего народа. Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Так что когда бы ты ни обратилась за помощью…

— Когда бы я ни обратилась, эх… Ты знаешь, наверно, что у нас тут творится. Ну, про наш сумасшедший детский дом. Мне правда нужно… поговорить с матерью… но на кого я это все оставлю?

Раэль смотрит на меня спокойно и серьезно:

— Если я верно понял, насколько далеко от тебя и нас всех твоя мать… Видишь ли, Соль, при установлении связи между мирами время — наименьшая из проблем. И через двадцать, и через сто наших лет ты сможешь побеседовать с тем, для кого после твоего ухода минули считанные часы. За все, что ты сделала для моей госпожи…

Перебиваю текучую речь эльдара:

— Я, пожалуй, сделала для нее кое-что… Но позволь спросить, ты-то почему так обошелся с ней? Ведь этот приговор — твоих рук дело?

Раэль печально улыбается:

— Моих в том числе. Неужто ты не поняла до сих пор, Соль? Токториэль — одно из величайших сокровищ Инис Мона. По праву рождения и по величию духа она должна была со временем занять место его правительницы.

Надо же, а мне Токс никогда не говорила, что ее готовили в правительницы Инис Мона. С другой стороны, когда бы она могла это сказать? В перерывах между рвотными позывами? Снаряжая меня воровскими причиндалами? Вытирая сопли сироткам-снага?

— А потом произошла катастрофа на Бейн Ниб’хейс, — голос Раэль стал глубоким и печальным. — Гибель одиннадцати потомков высоких родов. Только Токториэль целители смогли вернуть к жизни, но внутренне она мало отличалась от своих погибших друзей. Токториэль просила Круг о смертном приговоре. Не проявляла ни к чему интереса, смотрела в одну точку целыми днями. Отказывалась от еды, отдавая предпочтение вину и сонным травам, чтобы ненадолго забыться… полагаю, ты застала это, Соль.

Киваю. Да уж, насмотрелась.

— Мы не могли оставить Токториэль на Инис Мона — она угасла бы под тяжестью отчаяния и чувства вины. К тому же Ирендис была не единственной из тех, кто горел скорбью и жаждал мести. Хотя даже среди них многие признавали, что если бы это они оказались на Бейн Ниб’хейс в тот роковой день, то действовали бы так же, как Токториэль.

— Так что же… Вы тоже не находите ее виновной? Но зачем тогда так сурово наказали?

— Потому что пытались спасти. Дать шанс на краю света обрести себя заново. Алгоритм должен побуждать ее к ежедневному действию. Каждый день все обитатели Инис Мона молились, чтобы Илюватар явил Токториэль свою милость. Милость и была явлена — в твоем лице. Это знак, что времена меняются, нет больше низших и высших рас, свет Илюватара одинаково может явить себя как через друида, так и через снага-хай. Что до меня, то разлука с возлюбленной супругой оказалась горькой, но необходимой платой за то, чтобы дать ей надежду на исцеление.

— Ясно… Так что же, как только условия наказания будут выполнены и браслет спадет, Токс… вернется к тебе на Инис Мона, бросит нас тут к Морготу?

— Это будет зависеть исключительно от ее решения. Однако моя госпожа и твоя подруга не склонна уклоняться от обязательств. В тот день и час, когда условия приговора будут исполнены, я сяду на самый быстрый корабль, прибуду сюда и стану просить ее дозволения остаться здесь, чтобы помогать во всех ее начинаниях — как и обязывают меня брачные обеты. А теперь мне пора уходить, пока нарушение условий приговора не перестало быть вынужденным и не оказало влияния на алгоритмы ваших браслетов.

Раэль встает, достает из кармана куртки конверт и кладет на диванные перила.

— Условия приговора запрещают мне или кому-либо из друидов оказывать Токториэль помощь… Но ты — не она. Потому я совершенно случайно забуду здесь ключ от банковской ячейки… адрес и номер на конверте. Надеюсь, хранящиеся там артефакты и деньги помогут в твоих свершениях. В твоих, я подчеркиваю, — Раэль подмигивает. — А если к ним вдруг причастна моя супруга, то это можно считать совпадением.

— Совпадением, х-ха… Но ведь ты и есть разработчик алгоритма, Раэль. Так что же, получается, ты создал алгоритм, чтобы его обманывать?

— Полагаю, ты сейчас составила краткое резюме деятельности разумных во множестве миров за миллионы лет.

— Ладно, ладно… Пойдем, провожу тебя.

Стоя в дверях гаража, смотрю Раэлю вслед. Он уходит в сторону порта, охваченного занимающейся зарей. А я поднимаюсь к себе, чтобы подготовиться к новому дню.

Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015