Когда коллеги разбирали рабочие архивы Кирилла Романовского, обнаружилось некоторое количество интервью с бойцами ЧВК «Вагнер», ранее нигде не использованных. Аудиозаписи, сделанные непосредственно в Сирии, Ливии и ЦАР, содержат рассказы об опыте работы конкретных бойцов и инструкторов, в том числе в локациях, ранее не упоминавшихся (в частности, в Судане и Мозамбике). Иногда Кир опрашивает сразу несколько участников одних и тех же событий, что позволяет увидеть их с разных ракурсов — глазами штурмовика, гранатометчика, зенитчика и т. д.

Расшифровки приведены в полном объеме, максимально сохранена живая речь и манера разговора конкретного человека. К ряду жаргонизмов (дырчик, ШО и тому подобное) даны расшифровки.

— В Компанию[3] я пришел в семнадцатом, да. Все ж произошло после Украины. На Украине мы ж все фактически воевали, я — тоже. Меня это тоже не минуло. Я воюю вообще с 25 лет. С первой чеченской войны. Чечня, потом — Абхазия, осетинско-грузинский, Украина, потом здесь вот.

На Украину как попал? Как, в принципе, попадали очень многие. Заболело сердце, у меня полсемьи оттуда, из Днепропетровска, отец сам родом оттуда же. Мы сами кубанские, с Геленджика. И все, и поехал на Украину добровольцем. Никакие деньги не получал. Про нас там говорили, что мы какие-то наемники, но ничего этого не было.

[Поехал] в самом начале, в июне 2014 года. Подразделение называлось некое «ОбронОдесса». Командиром был там Фома, может, слышали. Подразделение потом разоружили. Ну, оно само по себе было хорошее. Ребята съехались все боевые, не первый раз. То, что там делалось в штабе, мы не знали. Мы все были на боевом. Мы воевали: Первозвановка, Пятигоровка, Переможное штурмовали, Луганский аэропорт, на Желтом, на Северском Донце выполняли задачи, но все это бесплатно, конечно. Все это вообще полностью бесплатно. Кушали, пили, что бог пошлет, как говорится. Что люди передадут, тем нас и снабжали. За спасибо, короче.

— А как про Компанию узнал?

— Грубо говоря, я знал, что какое-то подразделение [стояло] под Луганским аэропортом, но мы не знали, что это за подразделение. Мы знали: наши ребята. Но мы думали: как? Мы думали, что такая же, грубо говоря, банда, как и мы. Собрал кто-то там, дали добро. Мы думали так.

Мы вообще-то должны были стать именно такой конторой. Нам так это преподносили. Поэтому думали, что это примерно то же самое — добровольцы, которые выполняют задачи.

На Украине я пробыл до шестнадцатого [года], ну, когда домой уезжал в отпуск, туда-сюда. Потом служил то там, то сям до шестнадцатого. А потом домой уехал. Дома сидел, восстанавливался. У меня там контузия была. Ну, что-то надо было дома поделать, потому что помогал всем, а дома ничего не делал, как говорится.

Жена сидела без гроша. Она мне говорит: «Ты придурок, наверное. Идти воевать, когда вообще ничего не платят. За сигарету, грубо говоря». Ну, вопрос не стоял, за что и как воевать. Знали, за что воевали.

— Разочарования не было после Донбасса?

— Конечно, было. Это вам скажет любой, кто был там в начале[4], потому что у нас был мощнейший такой настрой идти вперед. Я не знаю, мы бы, наверное, зубами рвали, до Киева сами б дошли. Было обидно, когда остановили наступление. Потом было еще обиднее, когда начали о нас говорить как о наркоманах, пьяницах и мародерах. Стали избавляться из частей уже ЛНРовских, ДНРовских от нас. От добровольцев стали избавляться, мы уже были им не нужны.

— Кто, как ты думаешь, был в этом виноват?

— Нечистоплотные отцы-командиры, которые позанимали «должностя», сами себя понаставили на «должностя» и которые в один из моментов, когда крупные боевые действия прекратились, просто перешли красную линию. Они поняли, что можно еще на этом заработать, можно что-то хапануть. Люди-то разные. Командирами, бывало, становились вплоть до бывших преступников. Всякое бывало. Это все нечистоплотность людей.

Но я честно скажу: я об этих случаях слыхал, но я никогда не видал сам, своими глазами случаев мародерства и все такое… Я сам, как говорится, всю жизнь воспитывался в семье, в которой воевали все. И мне всегда говорили: «Ты даже никогда не вздумай трофеи брать какие! Это для солдата западло. Если у тебя нет чего-то или ты замерзаешь, ты можешь взять что-то себе или съесть. Но грабить, мародерничать — это просто нельзя. Ты будешь убит». Так мне говорил мой дед. Поэтому я никогда этим не занимался. И люди, которые были рядом со мной, все порядочные и честные мужики, прошедшие не один конфликт. Такого я не видал.

— А как в Компанию устроился?

— Это было уже дома. Было много россиян, которые на Украине были, с моего подразделения много ребят, которые именно в нашей Компании работают. А как попал… У меня друг с подразделения, в котором мы в Луганске, в Алчевске были, в шестой бригаде, они со Стаханова ребята. Товарищ позвонил и спросил: «Не хочешь съездить по профессии?» А так как эта профессия у меня единственная, кроме службы и войны ничего никогда не видал, конечно, согласился. Тем более это был лучший друг мой. Так и попал в это подразделение, попал сюда. В «Карпаты». Потому что в «Карпатах» как раз было очень много россиян, которые на Украине были, ну и пацанов оттуда…

— Расскажи про первый бой в составе «Карпат».

— Первый бой проходил в Дейр-эз-Зоре. Как? Очень тяжело. Нас перебросили с Пальмиры туда. Мы стояли там на высоте Тель-Амир. Обгадили ее всю. Я тогда жестко заболел какой-то кишечной гадостью, кровью хлестало из меня. И только отдуплился, где-то прошла неделя-две — нас перебросили туда.

Был такой четкий, классический марш-бросок. Начался дне, закончился в ночи. В общем говоря, когда мы перешли речку, Евфрат, наутро наши оппоненты были ошарашены тем, что мы стояли на позициях уже лоб в лоб к ним. Они были поражены. Так четко и сразу было все сделано. Заняли позиции, стояли.

Потом поступила задача. Активизироваться стали игиловцы, боевики стали активизироваться, начались неприятные вещи. И поступила задача зачистить этот район от игиловцев, от боевиков, от непонятных людей. Мы должны были три опорника[5] зачистить и завод[6].

Бой был страшный на том направлении, где мы атаковали… Я не могу говорить про участки, где другие шли и как это было… Ни про «пятерку» не могу говорить, потому что я не видел… Могу только с рассказов ребят, с которыми потом в госпитале находился. А так…

Нас было, если брать вместе с танкистами, с минометчиками, наверное, человек сорок. И где-то восемьдесят человек сирийского спецназа. Вот из всех этих людей в живых остались я и еще трое, по-моему. Бой тяжело проходил. Для меня лично сразу было понятно, я уже к тому моменту опытный товарищ был, столько провоевал. Я понял: что-то не то.

Во-первых, это была ночная атака. Меня привезли с моим вторым номером, я на «Утесе»[7] был, тяжелый пулемет, мы должны были как раз прикрывать атаку штурмовых групп и сирийцев непосредственно прямо на завод. Прямо в лоб на завод, по дороге. Нас привезли туда уже в одиннадцатом часу, темень жуткая, непонятно кто мне говорит: «Занимайте позицию на бруствере, наводитесь на завод и на опорник».

Ну что, приказ есть приказ. Я — солдат. Есть, так точно — все. Как-то со вторым номером перетаскали БК[8], прикопались руками, сколько можно было, установили, навелись по свету по их, где просветы есть. Навелись, дистанции пробили. Ну, все. Ждать стали артподготовки, которую нам обещали, что она будет такая, что нам ничего потом не придется делать. Просто вы зайдете, и все нормально, ребят. Но случилось все не так, конечно. Артподготовочка была еще та.

После артподготовки мы начали работать. На штурм пошли, сирийцы пошли на штурм, и наши штурмовые взвода по правой стороне начали выдвигаться.

Начали работать уже непосредственно по опорникам, по заводу. А били по разным отсветам, по вспышкам, с завода ЗУшка[9] работала по нам, ее пытались ловить, потому что мы не одни были там, на тяжелом. Там еще было, по-моему, три расчета тяжелых пулеметов. АГСы[10] били тоже, минометчики подъехали, встали «восемьдесят вторые»[11], танк подошел.

Работали мы, наверное, минут пятнадцать, не больше. И тут я думаю: что-то не то. Услышал гул авиации в небе. Говорю второму номеру своему, Кэп у меня был второй номер. Все, услышал, он говорит: «Наверное, наши, поддерживают нас». Я говорю: «Да нет, не наши, с другой стороны совсем. Что-то, — говорю, — Костя, не так идет». Ну и все, и началось.

Сразу авиация начала работать. Сразу прилет в танк был, который рядом, буквально двадцать метров от нашей позиции. Ну никто ж не ожидал, что бандитов поддержат. Какая нормальная страна поддержит бандитов, террористов?

Пытались, конечно, мы что-то с ними сделать, пытались… Но что сделаешь? Там работало все: штурмовики, дроны, даже бомбер. Потом вертушки запустили в карусель, четыре «Апача»[12]. Когда передний край был весь уничтожен, получили мы приказ отступать, отходить. Мы успели отойти метров на триста, на другую позицию.

Сирийцев единицы оставались, они с нами тоже отходили. Я не знаю, вот всегда говорят про сирийцев некоторые из наших, что сирийцы — трусы, там, туда-сюда. Ни одного такого сирийца не видел… Их размотали конкретно, их почти не осталось живых, но я не видел паники среди них, когда отступали. Тем более среди наших ребят не видел паники. Делалось все четко, по приказу: приказ поступил — отступали, как положено, не бросали ни оружие, ничего. Я еще помню, мы отступили метров на сто, и там КамАЗ стоял под домом, абсолютно не тронутый. Я еще удивился, говорю сирийцам, нашим пацанам, кто там оставался: «Пацаны, давайте тяжелое вооружение в КамАЗ закинем, потому что с ним не уйти, давайте сложим его туда, его заберут потом все равно». Так и получилось, потом его забрали.

Отходили, а там уже, конечно, совсем людей мало оставалось. Уже на другой позиции вертушки[13] добивали, дело было сделано. Это, наверное, уже был третий час ночи. Именно по нам и долбили. По нашему расчету… Все расчеты замолчали, мы работали уже крайними. Единственным оставался на передке наш расчет. Мы продолжали еще работать, пока не поступила нам команда отходить. И мы тогда уже отошли.

С пехотного «Утеса», вы ж, наверное, его знаете, стрелять по небу невозможно. Перекос ленты сразу будет. Он для этого не предназначен. Если бы он стоял на станине зенитной — это одно, а здесь все. У него вот такой подъем, и ленту надо чуть ли не руками держать. Пытались что-то сделать, но у меня была задача давить огневые точки противника, на опорнике, на заводе. Вот я их и давил. Меня, конечно, крошили и вертолеты бомбили.

— Рядом разрывы были?

— Да что вы?! Разрывы рядом… Там невозможно сказать, были разрывы или нет, там сливалось все в единый гул. Просто там вокруг летело все, начиная от мелкого до бомб.

Бомба, когда влупила в районе танка… Мы в яме со вторым номером сидели, нам повезло, что мы, когда копали бруствер, выкопали такую яму. Я не знаю, сколько она была… на двести пятьдесят она была в глубину или сколько. Но взрыв был такой, что нас в этой яме огромной изнутри подняло метра на два и опустило. Повезло, что в яме были. Прошло это все, нас засыпало, и все. Крошили: вертушки крошили, дроны крошили. Дроны лупили так четко, что в соседний расчет АГСа четко ракета попала.

В общем, они использовали на нас высокоточные боеприпасы, это однозначно, потому что промахов фактически не было. Било все четко: артиллерия била, видимо, с базы их, где-то у них база была рядом, тоже высокоточными боеприпасами били.

Там здание стояло небольшое, там, куда мы отошли, на том опорнике… И почему-то получилось так, что остатки сирийцев и наших ребят к этому домику [подошли]. Ну, автоматически ищешь, где укрыться… к этому домику, а там еще небольшие окопчики были неглубокие. Они — туда. Тут две вертушки как раз зашли, и они сразу отработали туда, где больше людей. Начали ракетами туда отрабатывать и уничтожили там всех полностью. Мы от них метрах в двадцати, наверное, были. А мы — это я, мой второй номер и паренек один молоденький, Макар. Мы в стороне остались, возле бруствера. И там камыша такой кусок небольшой.

И я им кричу, я-то знаю эту штуку, авиацию, я попадал под нее. Я им кричу: «Пацаны, вертушки! Вразбежку! Вразбежку!» При авиации главное — разбежаться подальше, потому что пилот не будет стрелять по одиночке. Он будет выбирать цели массовые, у него боеприпасы не вечные. Но как я ни кричал им «Вразбежку», а все равно страх и адреналин свое берет.

Вот мы оказались лежать в этом камыше один рядом с другим. Я в середине оказался, мой второй номер — здесь, справа, а Макарка — слева от меня. Вот две вертушки отработали там, влупили. У одной кончился БК, она развернулась и начала уходить, а другая зависла, висит. Я пацанам говорю: «Пацаны, тихо!» — как будто услышать нас он может (смеется). — «Пацаны, тихо, по-моему, он нас не заметил».

И вот как только я это сказал, он раз — и начал хвостом разворачиваться. Ну, боком так: вж-ж-ж-ж-ж. Невысоко. Они уже понимали тогда прекрасно, что нечем нам с ними взаимодействовать, поэтому они обнаглели, просто уже обнаглели. Он развернулся и встал над нами. Я говорю: «Ну все, пацаны, прощайте». И все, и в этот момент он прямо по нашим спинам с пушки… Очередь длинную с пушки прямо по нашим спинам и прошла… Так вот прямо по спинам прошла очередь: дэм, дэм, дэм, бум-бэм, ба-бах. И мне сразу как кувалдой, такое ощущение, как будто бы по ноге и по руке как кувалдой влупили!

Я сознание не потерял, ничего. Дымка прошла, я сразу глаза протер, смотрю: каски на голове нету. Ее потом нашли пацаны, каску эту, с такой дыркой в затылке нашли. Каска спасла. А так бы и головы не было. Вырвало, с меня сорвало. Я Макару говорю: «Макарка, живой?» Раз, так тряхнул, ну, я знаю, когда люди убиты, что там говорить… Не раз это, к сожалению, видел. Я его тряхнул, а он — кукла. Он еще маленький, весом небольшой. А отсветы, все горит, взрывается, это ж темнота, темень, отсветы от огня. И я: «Кэп, кэп! — кричу второму номеру своему. — Кэп, ты живой?» Слышу, он хрипит. Смотрю, он развороченный весь… Вот нет руки… Он здоровый, крепкий был парень, Царствие ему Небесное. Хороший был человек, настоящий друг и настоящий воин.

— Он позвал в Компанию?

— Да, это он позвал в Компанию. Вот так я лишился друга, Царствие ему Небесное. И в принципе вот это, то, что я оказался лежать между ними, меня и спасло. Основную массу — снаряды и осколки — они приняли на себя, Кэп и Макар. А я оказался между ними. Мне разорвало правую ногу, оторвало пятку, ахилл оторвало. Ну, в общем, хорошо порвало: ногу, руку, мышцу оторвало на правой руке, шесть осколков влетело. Но повезло: у меня во внутреннем кармане, вот здесь вот, пачка плотной бумаги была, записная книжка плотная. Угодило прямо туда, мне кость не перебило, просто разлетелось все. Мне оторвало мышцы и осколками руку всю посекло. Да, вытаскивали потом. Осталось…

Я тогда раз, раз… Рабочая рука. Пальцы занемели, но я чувствую, что работает. Значит, кость не перебита. А ногу — не пойму, вроде в ботинке все. Я затянут в ботинки. Вроде я в ботинке, думаю, да почему ж? Что ж такое? Что-то мне горит, не пойму, елки-палки.

А он[14] висит, он, с***, висит. И я пацанам говорю: «Простите, пацаны, мне надо валить, я уже ничем вам помочь не могу». Ну, что я им… Они мертвые уже. И я автомат сюда — раз, потихоньку отползать с этого камыша. Там метрах в семи, наверное, бочка такая. Видимо, пацаны мусор хранили там, и вот ее завалило так, и она лежит. Я вижу: бочка лежит, а с этой стороны — бруствер.

Я думаю: надо туда [спрятаться]. И ползком долез, метра два остается, а я в горячке же. Думаю: надо взять и встать на ноги. Ну и попытался. Встаю и тут же, естественно, у меня как будто — раз! Здесь как будто пустота. Я раз — и провалился сразу. Бум! Упал. Боль. Что такое. Ботинки — тоже не пойму. Не вижу раны, ничего ж не вижу. Но вижу, что вот здесь (показывает) какие-то две дырки в ботинке. Больше ничего не вижу. Я думал, что вообще там зацепило, да и все, по первой.

Ну и чего, чуть я забился под эту бочку, и он (вертолет) чуть развернулся. Вот охотился прямо за мной. Ему же делать было нечего. Я думаю: надо уколоть себя лекарством. Вытащил ампулу, вытащил шприц, начал иголку в шприц. Рука почти не действует, а там мусор какой-то, я ничего не вижу. Короче говоря, потерял я иголку, нащупать ее не смог. Выкинул этот шприц, раскусил ампулу. Вот то, что там осталось, на язык вылил себе и лежу.

Мне повезло. Спасло то, что у него боеприпас закончился. Он еще две ракеты прямо в меня, ему делать было нечего. Но вот эта бочка меня спасла. Две ракеты, слева и справа. В пяти-шести метрах от меня въе*али. Мне секануло только левое плечо, по левому плечу пробило бочку, так осколок секанул левое плечо. И он уходить стал, у него БК закончился. Не добил он меня, короче.

Ну и вот лежу я, сколько по времени, это ж трудно гадать. Лежу я, сначала думаю, может, кто-то живой… Я сначала кричать: «Мужики! Мужики!» Слышу только какой-то стон недалеко… И все, и ничего. А тут рядом еще сириец лежал, две руки оторваны. Он орал так жутко. В общем, добил я его. Автомат подтянул, добил. Он не жилец, а орет так, что у меня волосы встают дыбом. Автомат подтянул так, прямо лежа очередь дал, да и все.

— Как уходил оттуда? 

— Как уходил? Счастье, судьба. Вот лежу я под этой бочкой, вертушка уже ушла. И тут меня осеняет: у нас на каждом «тяжелом» же радиостанция. Я вспоминаю, что у меня радиостанция. Радейка! Только вспомнил, б***ь! Я вынимаю радейку, а работали мы на шестом канале или на восьмом. Ну, на «тяжелом», короче. Я начинаю вызывать. А мне еще интересно так, перед самым боем дали новый позывной. Именно не мой, а на пулемет типа. И я вот на свой позывной, что мне дали, значит, сигналю:

— Алле, алле. Кто меня слышит? Кто меня слышит?

— Кто? Мы тебя слышим, — отвечают. — Кто это?

— Такой-то такой-то.

— Где находишься?

— Нахожусь там-то там-то.

— Как у вас обстановка?

— Обстановка оху… охрененная. Я один, наверное, тут остался. Ребята, давайте, что-то надо делать, потому что не вариант. Как-то надо выбираться.

Тишина где-то, наверное, с полминуты.

— Прости, брат, мы ничем тебе помочь не можем…

Они все в тылу, а я — на передке. А тут уже все, никого нет. Добраться туда никто не может. Ну, я понял тут, у меня такое наступило состояние уже: и страх ушел, и все. Я понял, что надо уже думать о том, как к кентам уходить.

— Классно, ребята. Все, давайте, пока…

Ну, вот сижу, и что-то меня осеняет. Думаю, переключу-ка я рацию на первый канал, на командирский. Переключаю и сразу попадаю на голос командира отряда, на Малыша. Я думаю, какой буду называть позывной, он в горячке боя и забыл, что мне дали новый этот… Я ему своим позывным. А мы еще с ним, кстати, однополчане, служили с ним в одном 108-м полку парашютно-десантном. Я — контракт, а он — срочку.

— Малыш, Малыш, это я… — Я ему свой позывной.

— Где ты? Где ты? Что с тобой?

— Там-то там-то. — Говорю ему этот опорник.

— Что там у тебя? Как у тебя?

Ну, я ему докладываю обстановку: так и так, все, что происходит на опорнике. Что в живых, видимо, никого нет, а если есть, то только тяжелораненые. И в это время я услышал уже, что с завода техника пошла. Как у БМП[15] такой звук.

— БМП идет с севера. Это наша?

— Какое, нах**, наша?!

Я слышу уже разговор, я английскую речь уже услышал, да. Это уже была зачистка. Они уже выдвигались на зачистку. И вот командир мне говорит… Ну, ладно, позывной… Тогда у меня другой позывной был… Тогда у меня Крюк был позывной. Он мне говорит: «Ты сознания не теряешь?» Я говорю: «Нет». Он мне говорит: «Докладывай, что происходит». И вот минут двадцать, наверное, я ему докладывал: где находятся они, как они идут.

А мне повезло. Я думал: сейчас начнут через бруствер перелезать, я очередь дам так быстро, чтобы меня зае*енили, да и все. Ну, чтоб не мучиться. А они подошли и нарвались на минное поле. Разрыв, и я слышу: «Ауаляляля, абуаляляля». Английская речь была. И они вокруг пошли аж, вот так в обход начали обходить позицию. Вернулись назад, видимо, они испугались, что они на минное поле зашли или что… И меня вот это тоже еще спасло.

Я Малышу докладываю по рации через каждые две-три минуты. Он выходит на меня, я ему докладываю обстановку. Он говорит: «Я сейчас прорвусь до тебя». Я ему говорю: «Малыш, вертушки». Он мне говорит: «Где вертушки?» А я уже по времени за время боя вычислил, что они уходили примерно на двадцать минут. Вот они уходят, дозаправка их, вооружение, БК, и они возвращаются. И они уходили как раз в это время.

— Малыш, у тебя есть двадцать минут. Двадцать минут. Если за двадцать минут ты не можешь прорваться, пока еще сюда не зашли и вертушки не подошли, не надо приезжать, все, пока, и приезжать не надо, потому что это однозначная смерть, все. И так она смерть. Куда ты прорвешься? Тут дроны летают, эти все летают, любую х**ню х**ачат, уже охотятся за единичными людьми.

— Сиди! На месте будь, спокойно, не твоего ума дело!

Я, честно говоря, рацию выключил, минут двадцать я координировал вот эту всю движуху. И я так рацию положил, думаю: «Ну не, куда он приедет? Ну, нереально… Герой там, не герой. Но куда может человек в смерть ехать нах**?»

Минут буквально через пятнадцать слышу: пикап на позицию залетает. Залетает пикап, слышу его голос:

— Крюк! Крюк!

Ну, я ему кричу:

— Я здесь! Я здесь!

Ну, он меня… Здоровый мужик… Нашел меня, на руки хватает.

— Да я сам! Допрыгаю.

Он мне говорит:

— Да ты видел себя?

Я не обращаю… Меня на руки взял, бросил меня в пикап этот, говорит:

— Терпи.

Бросил меня в пикап. Смотрю, вижу еще несколько пацанов. Один вообще не але, еще один не але, а у одного, по-моему, нога была посеченная. И вот так тоже бросили… А один здоровый, я не помню позывной… Здоровый пацан, весь в осколках, вся спина. Вот, я его еще одной рукой держать стал, чтобы он с этого не выпал.

Тут у меня уже боли начинаются, мама родная! И он все, ударил по тапкам, с водилой он прорвался — и вперед. По дороге ракету дрон выпустил, но водила успел тормознуть, ракета ушла дальше.

Короче, вот таким чудом мы вырвались на Евфрат. Вот таким чудом я остался живой благодаря своему командиру отряда, дай бог ему здоровья. Вот так я остался живой.

Потеряли ребят, да. Плохо, конечно.

Ну а там все было четко, там уже была моментально организованная эвакуация. Аэропорт Дейр-эз-Зора, потом — «Химки»[16], и в «Химках» сразу медики, по полной программе, все. В самолете я еще узнал: тяжелых положили. А я-то думаю, что я более-менее, нормально. Возле пилотов сел.

Девочка-санитарка и, наверное, дагестанец-санитар бегают. Самолет этот летит. Небольшой самолет такой, двухмоторный.

— Что тебе? — говорит девочка.

— Да перевязывать идите, кто лежит там, руки-ноги пооторваны.

Ну и все. А потом уже этот подходит до меня, говорит:

— А что с тобой?

— Да не знаю, рука вот и что-то с ногой. Я не знаю.

— Ну, давай посмотрим. — Он обрезал рукав. — Ну, с рукой все понятно: мышцу оторвало, до кости тут осколки. Сейчас закроем, перемотаем, там хирург вытащит у тебя. Что с ногой?

— Да не знаю, что-то вон две дырочки какие-то…

Ну, и он разрезает, ботинок снимает, раз — и замер. А мне не видно, я так вот в кресле лежу, я не могу так…

— Что там такое?

— Короче, морфий давай сюда.

— А что там такое? Что морфий?

— Да…

— Ой! — подходит девочка.

Я уже изогнулся, не вижу ногу свою, а ее наполовину оторвало. Там получилось как: осколок, видимо, крупный вошел, размолотил все, оторвал все, что мог. Все в фарш превратил, и кости, и мясо, вышел через пятку, через ботинок. То есть смотришь вот так: вроде ничего, кровоток маленький, кровопотери большой нет, кровища не хлещет, поэтому вроде думаешь: ничего страшного, что-то там зацепило.

В итоге потом в госпитале уже выписывали и с руками оторванными, и с ногами, а меня все не могли вылечить. За то, что сделали хирурги в Военно-медицинской академии, я бы им памятник поставил, они просто, я не знаю, какие-то полубоги!

Они мне вообще сказали там:

— Ты извини, но лечения таких ранений в Российской Федерации нету. Где-то там в клинике в Германии голеностопом занимаются. — Говорит: — Мы будем под тебя придумывать вот эту вот технологию. Ты согласен?

Девочка, которая была закреплена за мной, сосудистый хирург, полностью меня там каждый день перевязывала, она сразу писала диссертацию, сразу все снимали на видео.

В общем, мне сделали пересадки, восстановили пятку, восстановили, как смогли, ахилл. Я должен был быть инвалидом, без полноги, а сейчас хожу и могу выполнять боевые задачи. Бегать могу. Ну, лекарства пью специальные, конечно, чтобы сосуды там прорастали туда-сюда, но встал на ноги, да. Четыре, ну, где-то месяцев восемь на костылях был, потом передвигался с палочкой. Ну, и все.

Как только встал на свои ноги, позвонил сразу в Компанию. Сказал: «Я выздоровел». Мне сказали: «Очень хорошо, мы рады, что ты выздоровел, но тебя слишком давно не было, так что тебе придется через фильтр проходить». Так что я еще на фильтре сдавал экзамены. Сдал их, да. Получил за этот бой медаль «За отвагу». Вот так вот.

— Слушай, а вот из общего твоего опыта боевого, прежде всего в Конторе и на Донбассе, ты можешь вспомнить каких-то ребят, чьи поступки ты бы оценил как героические? И эти поступки описать.

— Конечно. Ну, уж в нашей жизни таких особых поступков я не знаю, они практически все героические. Когда человек встает в атаку, я бы уже причислял это к героическим поступкам. Когда в тебя шпарят со всех сторон, а тебе надо встать, вылезти из этого окопа и шуровать вперед, что-то делать там. Или в разведку идти, когда всего трусит, трясет, уже на вражеской территории, и не понятно, что с тобой будет и как.

Допустим, из этого боя, из дейр-эз-зорского, я могу про своего второго номера сказать, как он вел себя в этом бою. Вот человек сидит, сосредоточен, будто не рвется все вокруг, ничего. Он знает: он — второй номер, его задача — забить мне ленты, и все. Он сидит и феноменально одну за одной загоняет.

Он такой шутник был. Я говорю: «Костя, все нормально?» Он: «Да-да, все нормально, все хорошо». У него свистит все, рвется, стреляет, а он просто сидит. Не геройский это поступок? Когда человек страх свой настолько в себе душит, что просто берет и делает свою работу? И так он и погиб, до последней секунды выполняя четко солдатскую работу. Без паники, без нытья. Четко абсолютно. Так и погиб, защитил меня, считай, своим телом.

А за себя-то… За себя че? За себя и так уже рассказал много. Вот такой я получился. Героический? Да ну, какой там героический. Нет, это нормальные солдатские будни, потому что любой солдат двигался бы в этом направлении.

Если ты позволишь страху завладеть собой, начнется паника. А если начнется паника, то ты — труп. Поэтому ты полностью отдаешься тому, чтобы страх заглушить в себе и делать работу. Просто работаешь, это просто твоя работа, вот и все. Никакого тут героизма нет. Ни о каком героизме ты не думаешь. Ты просто работаешь, спокойно работаешь. Сам себя держишь… Как в этом, в астрале. Вот в такой движухе. Ну, солдатам так и надо быть. Нужно держать себя в руках. Потому что страшно, оно всегда страшно.

Ну а таких героических… Не знаю, бывало дело, в разведке заходили на минные поля. Вот просто однажды заползли на минное… Ночь… Это поселок Донецкий, недалеко от Стаханова, это зима пятнадцатого года была. Мы пошли диверсионную группу искать ночью и просто заползли на минное поле. Когда сообразили, вокруг нас все было заминировано. Там и «МОНки»[17] стояли, и «Эфки»[18] на растяжке, чего там только не было! Нас от ужаса аж перехватило. Заползти — заползли. А как обратно? И вот героический пацан, молодой парень, два с половиной часа, лежа на пузе в мороз минус двадцать, голыми руками разминировал все это хозяйство и проход делал. А проползти-то надо было с этого минного поля всего-то метров двадцать. Два с половиной часа. Он обморозился весь, но вытащил нас. Всякие дела, всяко было. По-разному.

Я не знаю, что такое героический поступок. Наверное, героический поступок — это то, что Малыш сделал, да? Вот я бы, наверное, не поехал, вот честно, не знаю. Ставлю себя на его место… Бог его знает, поехал бы я или нет. Это путь в одну сторону был, километра четыре, наверное. Это надо прорываться туда, совершить этот поступок. Я с трудом бы, наверное, сделал. Не знаю. На верную смерть он шел.

(Сирия, январь 2017 года, окрестности «Каракума»[19])

— Мы заехали в январе 2017 года и где-то через 2–4 дня выступили, пошли на штурм. Это был дождливый, ветреный день, весь вечер лил сильный дождь. Мы начинали с одной высоты. За 6–7 часов (мы приехали туда заранее) местность уже была изучена другим отрядом, и мы приехали туда перед общим штурмом. Высадились, промокли насквозь, у нас ничего из вещей с собой не было. Там стояли сирийские солдаты, они жили в каких-то небольших палатках, и мы поселились в их палатку. Попросились к ним и сидели, ждали начала штурма у них. Где-то часов в 6–7 нас выгрузили, часов до 12 ночи шел дождь. Забрались к ним в палатку, а они в тот момент топили печку.

Январь в Сирии очень холодный, и там зимой уже начинаются ветра, вроде называется «хамсин». Он дует, не прекращаясь, до самого мая. Это еще были не такие сильные ветра, но, тем не менее, мы не были готовы по погоде. Нам сказали, что выдвинемся на 2–3 дня, возьмем несколько высот, далее вернемся на базу, и нас будут менять. Одни выступают, потом — следующие, следующие и следующие. Пока одни отдыхают, наступают следующие. Такой принцип.

В общем, забрались мы к садыкам[20] в палатку, а они топили печь какой-то жженой резиной. Вроде были прокладки для боеприпасов. Мы там прокоптились нормально так, но мы высохли.

Ну и где-то часа в 2 ночи мы выступили. Пошли своим отрядом, выстроились в линию и шаг за шагом шли до тех пор, пока не дошли до возвышенности. Началась горная местность, сопочками небольшими. Ну и, собственно, провели разведку местности, посмотрели, что да как. Всю ночь, пока мы шли, дул ветер и было очень холодно. Даже когда останавливались, было просто нереально холодно. В этот момент я был на должности пулеметчика, был на прикрытии. И от холода, когда меня ставили на какой-нибудь позиции, мне приходилось держать планку, чтобы не замерзнуть, чтобы быть все время в напряжении, в статике мне нужно было так согревать самого себя. То есть я стоял в планке и наблюдал, как ребята заходили на какие-то возвышенности.

На самом деле, когда группа выступает, это немалый труд. Во-первых, марш может состоять из преодоления десятков километров, и трудно идти с обмундированием, ведь ты несешь на себе БК, какой-нибудь гранатомет из одноразовых (РПГ-26, 22, 18, много моделей), не зависимо от того, кто ты — пулеметчик или стрелок. Все БК нужно нести, а кроме БК обязательно должна быть у тебя вода и еда хотя бы на сутки. Провианта должно хватать. Соответственно, в общем весе все может выходить у стрелка до 40 килограммов, а у пулеметчика — до 45–50 килограммов.

Ну и мы шли, замерзали, снова шли, останавливались и так дошли до своих позиций. И была одна смешная ситуация: у нас не было шанцевых инструментов, инженерных лопаток. На отделение у нас была всего одна. Дошли мы до определенных позиций, и нам сказали, что противник по фронту, нам нужно окопаться и дождаться утра. Местность — не пустыня, а полупустыня, каменистая и довольно-таки трудная для проведения каких-либо работ. Окопаться — это не так-то просто. Со временем мы изобрели технологию, как сделать быстрый подкоп, потому что лопатка, хоть она и штыковая, не врезается в грунт из-за камней и плит. Сложно копать. Мы втроем копали позицию для троих человек, и у нас ушло где-то 3–3,5 часа.

.

На тот момент из этих троих спальник взял только я. Мы вскопали, передали лопату, ребята другие начали заниматься, ну и мы укрылись одним спальником все вместе и немножко вздремнули — час-полтора. Соответственно, в отделении выставили наблюдательные посты, люди наблюдали, чтобы никто не подошел к нам. А под утро, когда стало светать, мы проснулись от того, что ребята заметили противника.

В общем, до противника расстояние было метров 800-1000. Тогда наш товарищ, один гранатометчик, предложил попробовать дострелить до противника. А мы видим, что на удалении 800-1000 метров там находится что-то вроде окопа, видим там перемещение. И мы понимаем, что в считаные минуты возникнет бой.

Я не командир, но понимаю, что расстояние не позволит ракете долететь, и предлагаю просто не стрелять, потому что неизвестно, что там конкретно происходит. И пугать не нужно, потому что если бы с нашей стороны произошел выстрел, завязался бы бой раньше времени, а нам нужно было проанализировать ситуацию. И буквально через 10–15 минут нам сказали, что это стоят наши союзники. То есть ночью мы подошли, развернулись, оказывается, в тыльную часть и смотрели в тыл. Ну это была такая небольшая ошибка. А союзниками были парни из «Хезболлы»[21].

Нам пришлось после того перегруппироваться, развернуться, и мы все то же самое сделали в считаные часы, развернулись. В этот момент начала работать БМка[22] с фронтальной стороны, и мы наблюдали за ракетами, которые полетели в сторону противника. Но они, к сожалению, не долетели до противника. Нас уже увидели духи и начали работать по нам с крупного калибра, начался бой-обстрел, мы начали просто укрываться. Пули пролетали рядом, работало что-то вроде ДШК[23] и ЗУ. ЗУ часто встречалось, очень часто. Она была у духов такой машиной, которая постоянно каталась и, так скажем, наводила шороху. Меня в этой командировке, в 2017 году, честно говоря, она просто достала.

Вообще на войне смерть — это либо статистика, либо ошибка. Но чаще всего это происходит по ошибке — ошибке командования, ошибке самого человека.

Ну и то начало штурма задалось в таком темпе. У нас был постоянно рабочий темп, сколько бы раз мы ни передвигались, нам постоянно приходилось окапываться, в день мы окапывались по 3–4 раза. Мы рыли под себя окопы, похожие на могилки, которые, перефразируя, использовали как «могилитари». Работали в стиле «милитари-могилитари». Ну и там прятались.

— Героических поступков я не совершил, считаю, потому что я всегда действовал точно так же, как и остальные, но были моменты героические.

Были люди разные, и по-разному люди погибали — каждый человек по-разному уходил. Один из случаев. У нас был очень плотный бой в 360 градусов, со всех сторон летели пули, снаряды. Мы оказались в эпицентре этого боя, и, значит, был момент: к пулеметному ДОТу полз один из наших бойцов. Ну, он уже в возрасте был, и он полз, зная, что вот-вот погибнет, но все равно туда напирал с гранатой в руке. С выдернутой чекой он погиб. Он уже был совсем рядом, но, видимо, не успел ее бросить и погиб с этой же гранатой в руке. Мы его перетаскивали. Этого человека потом с почестями в Москве хоронили[24].

Люди по-разному уходили, а вообще каждая смерть, она была героической, потому что каждый боец многого стоит. Я вообще не видел ни одного человека у нас, который бы когда-нибудь трусил. Естественно, по статистике были люди, которые вставали в ступор, не понимали, что происходит. Они не могли осознать, что происходит, кто стреляет, нужно ли бежать или нет. На войне нужно быть всегда в осознанном состоянии, нужно понимать конкретно ту задачу, которую ты решаешь. Нужно понимать «от А до Я», каждый шаг должен быть продуман. Если ты где-то ошибаешься, то, соответственно, ты погибаешь. Даже саперы находят какие-то мины, которые можно было бы оставить, не торопиться, но они начинают копаться в них, начинают изучать и пытаются их извлечь, не уничтожив. И вот на этой ошибке, бывает, часто погибают.

Бывают правила. Вот в Сирии, например, нельзя было ходить по устьям пересохших рек, там чаще всего ставят мины. Были такие люди, которые нарушали обычные правила и тем самым лишались жизни, а за этим шли больше последствия. Перед штурмом мы старались максимально сблизиться с противником, мы максимально близко подходили к его укреплениям, до 100 метров, где мы одним наскоком можем просто заскочить на пулеметный ДОТ, одним броском взять какой-то район или здание. В общем, когда мы перед штурмом подходим, и люди наступают на какой-нибудь заложенный фугас, соответственно, они палят все, что происходит, выдают нашу позицию, и бой начинается раньше, чем мы рассчитывали. Мы хотели подойти втихую, а тут духи начинают просыпаться и вести отражение нашей атаки. Но, слава богу, у нашей Компании не было таких невыполненных задач.

Есть такое выражение: «Даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время». Ошибки совершат многие, и вся жизнь состоит из ошибок и на преодолении их последствий. Мы обретаем новый опыт после этого.

— Вообще война, сама война, из всей командировки занимает 5-10 процентов, все остальное — это быт. Быт мы налаживаем, переезжаем, разбиваем лагерь, строим спортзалы, кухни и так далее. У нас часто выходило так, что мы строим баню, это уже последний оплот нашего творения — и у нас сразу начинается штурм. Поэтому какие-то строения мы оставляли незавершенными.

Часто бывает так, что построил какое-нибудь здание и просто радуешься, а на следующий день тебе говорят, что нужно штурмовать.

Бывало такое, что мы раскидывали путанку для того, чтобы легкая техника не могла пройти, ну и люди чтобы не заскочили по периметру. И проводились такие работы: нам привезли отбойный молоток, там была скальная местность, и рельеф местности состоял из плит. Для того, чтобы пробить, нам привезли отбойник, и я с ним работал где-то 5–6 часов. Это довольно тяжелый, муторный труд, и как только я заканчивал работать, нам говорили: завтра мы штурмуем. Для меня это прикол, конечно, это смешная ситуация.

— Хочу отметить, что в нашем отряде отцы-командиры к чуйке относятся очень правильно. Я вообще не сторонник какой-то мистики, и я не верю в суеверия, знаки. Но есть чуйка, которая заложена в природе, и даже звери, когда их на убой ведут, чувствуют, что они идут на смерть, и у них поведение меняется. У человека — то же самое.

В моих моментах я все время чувствую, когда стоит перебегать зону прострела, а когда — нет. Я выжидаю определенные минуты или даже секунды, когда нужно. Я это не делаю по какому-то регламенту. Вот у нас есть правило: перебегать за человеком через 5–7 шагов, я не сбиваюсь с ритма, но доля секунды — она иногда решает.

Есть моменты, когда можно понять, сколько стволов направлено в твою сторону и каким калибром стреляют. Я вот как делаю? Стараюсь перебежать после 2-3-го выстрела, когда 2–3–4 пули прошли. Это уже очередь. Ну, она, соответственно, уходит в сторону, и для того, чтобы это понять, нужно иметь опыт. Когда прилетает пуля, опытный человек всегда определит, какой калибр: 5,45, 7,62, 12,7, 14,5, 23 и т. д. Все калибры человек со временем начинает разбирать по удалению — сколько она пролетела над головой, в 30 сантиметрах или в метре. И когда ты это слышишь, ты уже чувствуешь, насколько близко человек пристрелян к тебе, насколько он четко стреляет.

Естественно, когда есть снайпер, то тут уже бежишь на свой страх и риск. А когда по тебе работает очередь, здесь немного проще, так как очень сложно попасть в человека, который бежит. Вот есть люди, которые стреляют в тирах, они попадают в одну цель, которая стоит. Но если его попросить выстрелить в цель, которая бежит, к тому же которая еще отстреливается, это будет сложно на самом деле. Понятно, что цель, которая отстреливается и бежит, в тебя не попадет, но, как говорится, пуля — дура, штык — молодец. Пуля не всегда летит туда, куда нужно, но иногда дураку может прилететь в самый неожиданный момент.

Возвращаясь к чуйке. Я в своей жизни помню несколько моментов, когда ребята чувствовали смерть и говорили об этом. Была у нас в Сирии Карабинова гора, и были у нас два товарища, один близкий был товарищ, второй — из другого подразделения. И вот последний, как рассказывали, почувствовал смерть и решил отдать свои какие-то деньги, какие у него были, и сладости ребятам.

— Вот, парни, чай попьете. А эти вещи отдайте моей дочери, эти вещи — семье.

Ребята спрашивают:

— Друг, что за бред ты несешь? Ты не умрешь, все будет нормально.

— Нет, я чувствую, что погибну вот-вот, буквально скоро.

И они с товарищем пошли на наблюдательный пост. И эту высоту обстреливали с крупного калибра — танк, пушка, минометные снаряды какие-то прилетали. С какого-то выстрела они ринулись в разные стороны, один вправо прыгнул, а другой, который почувствовал свою смерть, влево. И снаряд от танка прилетел практически в него. Он сильно очень пострадал и быстро погиб. А второму парню от осколков побило ноги, но жив остался. Вот момент: человек почувствовал и ушел.

— У меня есть сова, которую мне подарила моя девушка. Сова из металла, и она всегда со мной ездит, она всегда в рюкзаке моем штурмовом лежит, в кармашке. Она вообще везде со мной путешествует как талисман. Я, правда, не верю в такие вещи, но я ее с собой вожу почему-то. Я ее свозил однажды, и потом это вошло в привычку, скорее всего. Наверно, со временем она стала моим талисманом. Даже в данный момент она у меня в палатке лежит, и я всегда ее показываю ребятам и говорю, что сову мне подарила моя, и она вот уже 5 лет со мной путешествует в разных странах.

1. Камуфло

Снаряжение постоянно меняется. Раньше я старался покупать два камуфляжа — «мультикам»[25] и «песок», а сейчас я от этого отошел и в основном все в песке, потому что в последнее время у нас работа связана с песком. Ну и цвет песка более оптимальный, в принципе так же, как и «мультикам».

2. Обувь

Часто я беру с собой много пар обуви, это очень важно, потому что обувь летит махом. Я беру с собой три пары кроссовок как минимум, трекинговые кроссовки, две пары для спорта, горные ботинки. В одной обуви работать постоянно некомфортно, ноги потеют в любом случае. Как бы ты там ни хотел, какая бы модная и крутая обувь ни была по рассказам в рекламе, мол, там есть мембрана, что она дышит и т. д., все равно ноги не дышат, и поэтому, когда меняешь обувь, это продлевает жизнь и обуви, и ногам. Ну и это своего рода гигиена. Ну и, конечно же, тапочки. Не забываем, что быт — это 90 процентов всего времени нахождения на войне. Поэтому в тапках надо ходить постоянно, потому что ноги дышат, и им хорошо.

3. Каска

По поводу каски. Все каждый раз меняется, и война в этом плане, как и любая другая работа. Есть какие-то тренды, есть мода, стили. Ребята вон, у кого-то одна каска появляется в одну командировку, в следующий раз он облегченную каску может купить себе. И соответственно, мы с каждой командировкой делаем какой-то апгрейд по экипировке, по тюнингу оружия. Каждый человек работает в своей зоне комфорта.

4. Тюнинг оружия

Каждый подходит к тюнингу оружия индивидуально. У кого-то один хват, у другого — другой. Кто-то любит в коллиматор прицеливаться, кто-то по механике[26] стреляет, кто-то оптику использует и т. д.

Далее, рукоятки тактические, и пошло-поехало.

— А ты обвешиваешь свой автомат?

— Да, я обвешиваю. Но по автомату я определился и уже несколько лет гоняю практически с одним и тем же тюнингом, потому что привык. Я использую тактическое цевье, тактическую рукоять, пистолетную рукоять, телескопический приклад. В зависимости от калибра я использую с компенсатором отдачи, а иногда использую обычный приклад — трубку. Но я вот с коллиматора хотел бы перейти на загонник — оптический прицел с переменной кратностью, он для небольших дистанций, 350–400 метров, так можно быстро прицелиться, быстро выстрелить. А на короткой дистанции его используют очень часто разного рода виды войск. А вообще это охотничий такой прицел, часто его в загоне используют на разных дистанциях. Это уже пришло на смену коллиматору, потому что его используют на адресной работе, когда ты можешь использовать прицел на удалении до 100 метров.

А если ты работаешь в такой местности, как пустыня, в открытой, то лучше использовать загонник. Но это я так считаю, у других может быть свое мнение. Сейчас я использую коллиматор с двумя точками: одна — на 100 метров, а другая — на 300–350, уже более усовершенствованный прицел. Магнифер[27] я не использую, потому что для меня это морока целая, слишком много действий, и нужно к этому привыкать. Я даже не хотел и не думал об этом, хочется привыкнуть к загоннику, понять, что это такое, просто ради интереса — понять, что это за вещь. Да и многие ребята, которые используют, очень советуют. Поэтому тоже хочется попробовать.

5. Бронеплиты

Сейчас появились плиты из СВМПЭ[28], я не знаю, как по отстрелам, но вроде неплох. Он легче намного, но есть проблема: он, может быть, и плавится, но дело в том, что в любом бронежилете, который имеется, при попадании появляется вздутие, которое может просто порвать органы либо сломать ребра. Там должна быть хорошая защита, либо мягкая броня, либо еще что-то. Но в данном случае у нас мало людей, которые во всем этом разбираются, мало людей, которые пытаются понять. Они носят плиты, они носят каппу, но, как правило, каппа особо не спасает, и нужно носить все правильно. И сейчас много бронежилетов появляется, с разными составами: керамика с металлом, керамика с алюминием. У всех у них есть запреградная выпуклость, которая также может повлечь за собой смерть.

Но у нас в Компании выдают классные плиты уставные. Они очень крутые. Хочу узнать, кто их делает, потому что они держат выстрел из СВД с 10 метров. Не остается ни вмятины, ни царапины, ничего. Там даже не почувствуешь ничего, то есть будет лишь легкий толчок, и все. Плита удар рассеивает, но никаких вмятин, никаких пулевых отверстий не возникает, только следы самой оболочки пули и сердечника, она стукнулась о металл и рассыпалась тут же. Естественно, можно немного пострадать от осколков, получить мелкие царапины, но это все тоже фигня.

Единственное, что плохо в наших бронежилетах — это сам чехол, а плита очень крутая. Вот проблема самой плиты в том, что она большого размера. Если бы размер немного уменьшили до стандарта, скажем, плит SAPI[29], то у этой плиты не было бы равных. Она весит 2800, под 3 кг, и в принципе это можно носить, нормально. Если бы подрезали, она была бы идеальной. Не нужна была бы мягкая броня, не нужна каппа, ничего не нужно. Нужен просто хороший чехол, и это отличный был бы бронеэлемент, который будет спасать жизнь.

Но, как правило, я наблюдал, что на штурмах у нас ребята раньше бронежилеты практически не использовали, каски — тоже. Они выдавались, но их не использовали. Они утяжеляли вес. Я уже говорил, что ты без бронежилета и каски носишь на себе 40–45 килограммов, и это очень тяжело, а когда добавляешь дополнительно еще несколько киолграммов, даже 6 килограммов, — это будет очень тяжело.

Если взять любой спецназ, СОБР или спецназ ФСБ, у них адресные работы, они приходят, отрабатывают. У них штурмы, конечно, длятся по-разному, но обычно они не очень долгие. В нашем случае все совсем иначе — у нас марши по много десятков километров. Мы утыкаемся, мы воюем, эти бои идут часами, а то и сутками. Спишь — опять воюешь, спишь — и снова воюешь. Вот в таком порядке очень сложно постоянно бегать в броне и в каске, потому что силы все равно кончаются. У тела есть лимит, и ты быстро устаешь.

В той же Сирии люди редко носили каски и броники. А есть люди, которые закупают какую-то одежду, снаряжение для своего комфорта, своей безопасности, вот они носят. Но, насколько я помню, все люди, которые получали какие-либо ранения, они получали их все равно, все. И те, которые носили броню, у них залетало между плит, кому-то в ухо влетало, кто каску носил, или под ухо. Осколки прилетали. Ну и бывали случаи, когда прилетает в каску и пробивает и каску, и голову, и другую сторону каски. Сквозные ранения.

Сколько людей в 2017 году не носили броню, они все получали ранения, и многие из них получали смертельные ранения, поэтому тут нужно учитывать удачу — как повезет. Вроде как должно защищать, а тут ситуация сложная выходит. Броня ж такая… Ты должен лицом к лицу встретиться с противником, чтобы он в нее попал, чтобы пуля именно в броню попала. А это сложно. Иногда бывают перебежки, где нужно огибать противника, обход с фланга делать, и в такие моменты пуля-дура находит свою цель, место, куда залететь.

— Был такой случай в Мазлуме. Мы пересекли речку[30], заняли позиции в деревне и знали, что завтра у нас начинается штурм. В пять утра у нас был подъем, в шесть мы должны были приготовиться уже. Кто хотел — позавтракал, а кто-то — нет, и мы подпоясались. Я затянул свой «лифчик»[31], надел рюкзак, затянул все лямки, и мы пошли в бой. Бой шел у нас тогда до 3–4 часов, и там нас начала мучить жажда. Мы потеряли много воды, и с ее подвозом была небольшая проблема. Так вот, за 7–8 часов при 45-градусной жаре очень много людей слегло с тепловым ударом. И я уже понимаю, что на мне все, что я затянул, болтается, все слетает. Худеешь на глазах. Буквально 2–3 килограмма за 7–8 часов боя уходит.

Я тогда уже был стрелком, был в головняке[32]. Я у своего командира был такой единицей, которая помогает всем — то к РПГ выстрелы подносил, то «Утес» перетаскивал… Такой братишка на подхвате. На тот момент именно в этом штурме я был везде, помогал ребятам. Многие сходили с тепловыми ударами, и приходилось помогать. В любом случае у нас в Компании есть правило: относиться к сослуживцам не просто как к боевым товарищам, а как к братьям. И вот сейчас я, как командир взвода, воспитываю людей таким образом, чтобы они понимали: без взаимопомощи никак. У нас такая работа, что мы должны максимально доверять друг другу и относиться друг к другу со всем уважением, которое мы можем иметь. У нас во взводе практически не бывает каких-то скандалов, ругани.

Спорные вопросы мы выносим на обсуждение, мы не скрываем друг от друга ничего. Есть во взводе ребята, которые работают давно, есть разные ребята, которые приходят, и есть определенные правила, которых мы придерживаемся. Если мы не находим какой-то выход из ситуации, мы собираемся все вместе и начинаем просто обсуждать все в коллективе. И все обсуждения не проходят бесследно. Я стараюсь каждую беседу провести в общему итогу, чтобы каждый человек понимал, какая проблема может существовать, какие могут быть последствия. Чтобы не было в будущем таких проблем. Чтобы люди не натыкались на одни и те же грабли, чтобы по одной и той же позиции не объяснять 100 раз людям.

Вообще на войне нельзя спорить, потому что спор приводит к разладу, это трата времени. Нельзя ни с командиром спорить, ни со старшим, который есть. Можно обсуждать, но явно не во время боя. Во время боя можно обсуждать только, с какой стороны стоит подойти, как правильно действовать. Когда начинается спор во время боя, то это все, это не команда, это неправильно, и операция успешно не пройдет, это точно.

— Почему люди снова возвращаются на войну?

— Мне всегда хотелось попасть на войну, я с детства мечтал об этом, и вот достиг какой-то цели и понял, что могу. Я переборол себя, я к этому шел очень долго, много занимался, тренировался, изучал разные виды боев, разную военную литературу. Для себя на данный момент я достиг всего, чего хотел. Да, естественно, есть денежный вопрос, это один из моментов. Это работа. А другой момент — эта работа мне нравится. Я люблю эту работу и возвращаюсь сюда не потому, что у меня закончились деньги, а потому что мне нравится эта работа. Я умею это делать, я справляюсь с ней хорошо, и мне здесь комфортно.

Но скажу так: очень мало женщин, которые могут дождаться своего любимого человека, и со временем я понимаю, что фортуна не может быть постоянной. И я вот как раз сейчас веду философию свою к тому, чтобы сменить сферу деятельности. Для того, чтобы быть с семьей. Для себя я открыл уже много всего, что хотел. Я знаю, что такое страх, я знаю, что такое война, я знаю, что такое управление людьми, знаю психологию людей. Здесь очень большая текучка, и приходится с разными людьми работать, и для себя я познал многое. И сейчас мне хотелось бы открыть какие-то новые параметры жизни. И так уже отец, и так уже семья есть, мне просто хочется уделять больше времени семье, начать вести новый образ жизни.

Да, понимаю, ребята очень часто уходят, говорят, мол, все, это крайняя командировка. А потом спустя время возвращаются, потому что это легкая наркомания, в которой ты постоянно испытываешь стресс, выброс адреналина, это некий экстрим. Я вот себя называю экстремалом. Это экстремальный вид трудовой деятельности. Это так же, как бурильщики, у них же тоже опасная работа.

Есть много людей, которые работают в разных сферах, и у них тоже есть своя статистика, где они погибают, но, естественно, это не война. Но работа есть работа, и везде есть свои нюансы. В той работе очень сложно просто взять и переквалифицироваться в другое русло. Люди скорее себя не находят и поэтому возвращаются. И, естественно, есть привычка. Например, когда человек курит, и ему сложно бросить. Это привычка, и эта работа тоже постепенно входит в привычку.

И еще почему люди возвращаются, я тоже предполагаю и задумываюсь об этом. Здесь есть некое братство. Это совершенно не гражданская жизнь, тут ведется совершенно другой образ жизни. Ты с ребятами постоянно в близком контакте, общаешься с ними. Эти ребята становятся братьями, вы навсегда уже становитесь какой-то частью в жизни. И это невозможно забыть. Все время хочется возвращаться в эту жизнь, и человек уже по привычке хочет еще раз ощутить эти эмоции. Все же ощущения, когда ты доходишь, выполняешь задачу, они приятные. В этом есть свой определенный кайф, в этом есть определенные моменты, из-за которых люди возвращаются обратно.

— Если в колонне ехать, большинство людей предпочитают оставаться на броне. Почему? Потому что есть чувство опасности, чувство страха, что в тебя может прилететь ракета. И, соответственно, если это будет ПТУР[33], то людям, которые находятся снаружи машины, будет намного более безопасно. Они считают, что прилетит ракета, они от машины отлетят, их внутри не разорвет, осколками не покрошит, и люди по привычке хотят садиться сверху. Вообще у нас многие люди предпочитают не ездить внутри брони. Это страх, в первую очередь, того, что машина может подорваться, и все сидящие внутри могут сразу погибнуть.

Ну и, соответственно, все зависит от той техники, на которой ты передвигаешься. Если у нас используют «Дозоры»[34], машину КамАЗ, которую собирают на заводе, она очень хорошо бронирована. Она маневренная, у нее короткая база, и она может быстро совершить любой маневр, куда-то съехать, слезть, залезть, заехать. С фронтальной части она держит даже, говорят, ЗУшку, КПВТ[35], крупный калибр, в такой броне люди спокойно могут передвигаться и внутри. Люди наслышаны, видели, знают, что броня хорошая. Но та броня, которая сейчас у нас — «Щуки» или «Чеканы»[36], — она, конечно, слабенькая. Пулевые выстрелы, стрелкотню они, конечно, держат, 7,62, а вот крупный калибр будет уже, скажем так, посложнее.

Ну и потом, когда ты сидишь на броне, тебе становится понятно, с какой стороны ведется огонь, и ты можешь быстро спешиться. Это в принципе такой нормальный, правильный, логический ход человека, который принимает для себя решение сидеть внутри или снаружи.

— Как-то был бой насыщенный, минут 30–40, наверно. Бойничка у нас была скрытая — духи не понимали, откуда по ним лупят, и мы с этого места стреляли. Настреляли до того, что на кафеле уже гильзы слоем лежали. Полчаса, наверно, стреляли. Пулеметчик 500 или 600 патронов настрелял.

Парни сидят и всем отделением снаряжают боеприпасы, ну, там, гремят цинками. Буквально вот отстрелялись секунд 10–20 назад. Пацан, который на «фишке»[37], подбегает и начинает цыкать: мол, громко, все услышат, что здесь заряжаются. С него поржали, он обиделся и пошел снова на «фишку». Забавная ситуация была.

— В Компании я с 2017 года и по сегодняшний день. Первые впечатления от работы в Компании — удивление.

В 2017 году 20 февраля у меня был первый бой в пригороде Хомса. Был штурм, и мы нарвались на хорошо защищенный район. Нас сдержали, мы не продвинулись. В первом же бою командира взвода «затрехсотило», потом он «задвухсотился»[38]. И пацанов «задвухсотило» в первом же моем бою, которые, как нам рассказывали, были опытные. Много потерь было.

Тоже смешной момент: был наш пулеметный расчет. Командир взвода отправил нас с помощником на сопку, так как надо было прикрыть взвод, чтобы он проскочил. А мы вместе еще по контракту служили. Лежим в трех метрах друг от друга. Стреляли-стреляли, и очередь между нами проходит. Камень отскакивает ему в локоть, и он начинает кричать: «Меня ранило!» Потом смотрит: «Не, показалось», — и дальше начинает стрелять.

— Если брать даешей[39] и местного противника[40], то сложнее воевать с даешами. У них больше маневров, они сумасшедшие, храбрее, духа побольше. Регулярная армия в Ливии — вообще не вояки, основная сила у наемников[41]. В черной форме вон видели наемников, смотрели видео, снятое нашими с дрона. Они работают довольно-таки профессионально. Форма у них нормальная и углы нарезают. То есть то, чем мы занимаемся. Обычные «обезьяны»[42] — они так, много шума, а толку мало. А даеши увереннее работают и храбрее в бою.

У нас по любому духа больше. Для меня лично они вообще никто, не воины, поэтому ливийцев вялыми называют, они при случае «на хода дают»[43]. А игиловца еще попробуй выбить, там они заднюю никогда не давали, до талого бьются, еще плюс своих выносят. Случаются у них, видимо, тоже… Смотрят на наших и идут вперед, пытаются показать, что тоже не трусы. За речкой в Сирии были местные садыки, которые, глядя на нас… Вообще у них как было? Они с нами действуют. Как мы, так и они. Если нас нет, то их там тоже не будет.

— Однажды я в бою потерял рацию. Укрылся в арык, лежу, слышу, меня вызывают. А у меня рации нет. Голову поднимаю — ровное поле, и она метрах в 50 лежит, я вижу ее. Блин, ну без рации никак.

Я пацанам:

— Так, я сейчас.

Ну, без оружия, без ничего. Не знаю, с какой скоростью бежал, но уже чувствую — вот, по пяткам стреляют. Вот я бегу, и у меня мысль: так, я сейчас рацию схвачу, на 180 градусов — и назад, туда, откуда бежал.

И реально, идеальный вариант был. Получается, он (дух) видит, бьет по мне и не догоняет, не успевает. По ходу он взял на упреждение, а я в этот момент схватил рацию — и в обратную сторону. Он меня ловит спереди, а когда в себя пришел и понял, что я назад съ***ваюсь, он развернулся и уже начал по мне стрелять, когда я в арык залетал. Слышу, уже над головой пошло.

— Поворот был с дороги, и там «шахидка»[44] вылетала, полностью бронированная. Трое пацанов из разведки увидели, что она вылетела, а там расстояние маленькое было. Они побежали ее встречать, потому что не успевали развернуться на сопке. Пулеметчик, снайпер и автоматчик. Встретили эту «шахидку», а она была сильно начинена взрывчаткой. Они втроем погибли, а остальной взвод, 25 человек — «300». И вот если бы парни не встретили ее, все бы были «двухсотые». Взрыв был сильным, столб (дыма и огня) был метров 60–70.

— Еще один случай с «шахидкой» был уже за речкой. Мы заняли свои крайние позиции, дальше уже железная дорога, и на удалении максимум 10 километров уже вроде бы как курды располагались. Я как раз на посту был. Слышу, движение автомобиля с тыла. По идее никто ехать не должен был. Поворачиваю голову медленно, вижу — едет «шахид-мобиль», весь обшитый. Для меня тогда все так медленно показалось, он объехал и заехал… Наши пацаны, два отделения, стояли на школе. Стоял бронированный «Урал», стояла ЗУшка, и, получается, что спасло — перед входом в школу эти две машины закрывали проезд.

И он (шахид), получается, бьет в бронированный «Урал», и просто огромный взрыв. Но говорят, что машина селитрой была начинена, поэтому в основном огонь был. Ну, поконтузило всех. Один парнишка со временем скончался. Один до сих пор лечится, вроде бы сейчас у него еще операции будут — сильно пожгло, что-то с конечностей ему поотрезало. И еще один тоже не сразу, а через несколько дней умер.

А так что? Пожар. Его пацаны потушили. Один побежал тушить ящик с гранатами, там горели 3–4 ящика с гранатами, ну и тот с какой-то тряпкой побежал тушить. Хотя его тоже зацепило, осколочками ранило, но все равно потушил.

Получается, вход горел, выбили где-то решетку и по веревкам слезли вниз с другой стороны.

— А по поводу наших косяков. После этого через несколько дней по нам въе*али наши же «Грады». Сделали выносной пост, пять человек туда отправили. И, получается, уже под утро пацаны с других позиций наблюдали: «Град» работает-работает-работает, потом медленно огонь переносит. Пацаны не поймут, видно же, куда вылетают «карандаши»[45], и потом сюда, правее ушел, еще правее — и по нам как влупили…

Сразу возня возникла: сейчас поедем (разбираться, кто ударил). Командир другого взвода моему командиру сообщает, что знает, кто это (виновен). Ну все, мы собираемся, командир нашего отряда выходит на нас:

— Да чо вы, «девочки», не бойтесь, подумаешь, «дружеский огонь». Бывает.

Ну ладно, осадил он наш пыл. А тут через несколько часов духи нас попытались штурмануть опять. Ну мы их, короче, сделали, двоих в плен взяли, остальных привалили.

Ну, короче, что делать-то? Нашли оторванную голову (духа), в коробку от сухпая запечатали и подписали: «От “девочек” первого взвода, командиру такому-то». И отправили посылку.

А вся тыловая служба: «О-о-о-о, нам какой-то прикол с передка отправили, щас посмотрим». Открывают коробку, а там — голова. Просто чуть там, говорят, не проблевались. Ну, они никогда таких вещей не видели, все время сзади, а тут такой «подарок» им отправили.

Смеялись долго, и потом командир на нас вышел:

— Вы же знаете, что вы у меня не «девочки», это я так… Вы у меня самые лучшие.

Ну мы-то знаем, что мы самые лучшие.

— Мы подходили к Гуте, командование поехало выбирать нам позиции, где мы встанем, на каких этажах расположимся. Мы стояли на крыше, и в 5 километрах от нас прогремел взрыв. Причем взрыв такой мощности был, что на себе почувствовали ударную волну. Ну, потом ранним утром на ЗУшку сели толпой, поехали въезжать в Гуту.

На въезде лежал мертвый сирийский военный. Он лежал на диване, покрытый сантиметровым слоем пыли. Въехали, долго искали себе позицию для АГСа, ходили с этажа на этаж. Первый этаж заняли сирийцы. Ну не будем же мы их выгонять. Определились на втором этаже, встали.

Просыпаюсь утром, а напротив меня в 5 метрах — шлакоблок. Пуля втыкается в него, а я парням:

— Пацаны, что-то нездоровое будет.

Отработали с АГСа, начинаем заряжать. Я сижу, «улитку»[46] заряжаю и смотрю, идет сириец с чемоданом каким-то. Его — хлоп! — снайпер (противника) снял. Он минут 15 поорал. Мы соседу сирийцу показываем, мол, кинь простынь, вытащи его, ну, чтобы залепить дырку. А тот сел за стенку с автоматом и не шевелится. Ну, загнулся.

Потом наших «трехсотых» поспускали с 6-го этажа, а когда выносили (убитого снайпером) сирийца, садыки нет бы, чтобы тело вынести, они к чемодану начали рваться и тягать его из одной стороны в другую. Потом здоровый сириец пришел, тело через плечо перекинул и вынес, увезли его куда-то.

— Ну, баллоны газовые, бывало, прилетали. Но, к счастью, они не разрывались. Один баллон в угол здания прилетел, но, получается, как-то боком залетел. Реактивная часть переламывает — дзинь-дзинь, потарахтел, и все.

К Евфрату когда подходили, я лично наблюдал, как шли. Получается, уже ночью мы остановились. Ну, как обычно, спим мы так… где надо, там и спим. На условия мы не сильно обращали внимание. Да, покусанные, двоих пацанов ночью змея укусила. Одного укусила, он ее схватил, откинул, и она упала на другого. Но там ничего страшного.

А вот когда мы выдвигались, был огромный ров, и я просто офигел — как в фильме про барона Мюнхгаузена, как он поднимается на пушку. Вот такой огромный ствол. И как они (боевики) ее (баллономет) снаряжали, не понятно, возможно, опускали дуло вниз. Я был в шоке от этой пушки.

Они на Гуте стояли, так что там и четырехствольные эти пушки были. По четыре трубы, по пять.

Случай был. Вроде как вычислили снайпера на мечети. Танк выехал, и ствол у них упал. Обратно заехали, а выстрела не произошло. Видимо, проблемы со стабилизатором или что-то в этом роде. Поехали чиниться дальше.

— Был случай, когда сирийцы обкурились или что-то там приняли, один жопу начал показывать, другой в форточку — палец средний. Ну и чо, два «200» разу. Одного и второго. Докрутились, блин. Дух хотели показать.

— В первый день штурм не получился, закончился. Подошли вплотную. И получается, со стороны противника пулеметчик — и с нашей стороны пулеметчик. И еще светло, все видно. И вот дуэль пулеметчиков, они минут 20 стрелялись. Тишина по всему фронту, и они вдвоем стрелялись. И наш противника все же положил.

— В 2017 году шли в сторону Евфрата. Шли реально очень много. За день такой километраж наматывали! В 2019 году мне пришлось там проехать на машине, так я устал ехать. Про себя думаю: «Еперный театр, мы что, столько прошли пешком?» Реально, просто вот как встали.

И тоже ситуация была. Зачистили деревню, заняли, рассредоточились. Пошли досматривать крайние дома. В крайнем доме было три шахида: взрослый мужик и два молодых. Получается, пошли три пацана — сапер и еще двое с ним. Взрослый мужик просто выскочил им навстречу и привел в действие свой пояс. Мужика не нашли этого, его распылило там, два пацана — «200», один — «300». Но трехсотый уже вернулся в строй, все нормально, а оставшихся двух молодых (шахидов) просто уничтожили на месте, и все. Они не успели выбежать, их прямо в доме заколбасили со всех сторон.

— Вот у меня ситуация была, когда командира отделения убило. То есть я чувствую, что он бежит за мной — и бах, его нету. В этот момент навстречу, на помощь подоспели, я подбегаю к нему и вижу: пыль ложится на глаза. Глаза — зеркало полное, пыль, зрачки огромные. Они не реагируют, и я понимаю, что он «200», а он дышит. У него шарф был намотан на шее, и вот я понимаю, что он уже все, но пытаюсь что-то сделать.

Достал нож, думаю, мало ли, вдруг в шею и просто не видно из-за шарфа. Разрезал шарф, шея нормально, тело прощупал — тоже. Смотрю, из-под каски у него ручеек пошел. Ну, беру двумя руками, залез за голову, за каску, голову отворачиваю, а там дыра с кулак в затылке. Ну, все. Я даже по рации доложил:

— Вектор «200». Нет, «300». Вектор жив.

Хотя с первого момента я понимал, что он «200». Но все равно надежда какая-то была. Получается, грубо говоря, голову ему сразу снесло, а сердце еще бьется.

Еще одного пацана перевязывал, пережгутовывал. Тоже ситуация. У меня пулемет, как я говорю, оружие кхм… хе*ня, но, можно сказать, однажды помогло. Мы стреляли, и слева от меня, у меня пулемет закусил, и я ушел с этой линии огня, где мы стояли. И как раз с моей стороны со мной стоял автоматчик. Если бы я не ушел, то, может быть, все бы в меня и прилетело. А так троих тогда ранило. Вот этому автоматчику перебило предплечье, кость, одному — в ногу и еще одному, командиру отделения… ну нормально, штуки четыре (пули) прилетело. То есть там очередь была такая, нормальная. Я стоял самый крайний, ушел, и в этот момент их всех покосило.

— Был у нас случай. Парень только выходит с «фишки», ему там чайник поставили пацаны, и он пошел кружку забрать. Только он выходит с «фишки», так туда, где он должен стоять, наблюдать в окошко, просто прилетает снаряд и выносит всю комнату.

Еще был пацан, у которого всю командировку было суеверие, что наколенники у него счастливые. Вот он пять месяцев ходил в наколенниках и спал в них. И вот где постреляют, он потом туда идет, и обязательно туда что-нибудь прилетает. Другой момент. Он искупается, выходит весь в пыли, грязный, потому что рядом прилетело. И вот он все пять месяцев спал в наколенниках.

(Показывает что-то вроде серебряной иконы.) Подарок товарища от насильственной смерти. Пока не попали. Ношу четыре года. Ну, как в Контору с контракта уходил, а пацана этого подготавливал. Он новенький был, со срочки, и он потом уходил, пацаны подарки делали разные: старшина каску подарил, она тоже помогла, но не мне — пацану дал. Осколок от АГСа или от крупняка ему прямо в лоб прилетел, и каска выдержала.

— Случай был в первом бою. Пробежали, я пулеметчиком был и слишком дох** нагрузили. Тысяча БК, бронежилет, каска, и бежать надо было много. Пробежал метров 100, и потом взвод перебежал, мы прикрывали с помощником. Я его прикрывал — он спустился и меня прикрывал. А нужно было с горки бежать, там метров 200, получается, простреливается. А я до того устал, что не могу с горки даже бежать, иду, а рядом всплески, стреляют. Мне кричат: «Беги», — а сил вообще нет. И думаю: «Бл*ть, хоть бы в ручку или в ножку попали, чтоб меня уже отвезли, чтобы все это закончилось. Чтобы никуда не идти, отдохнуть».

Ну, были такие ситуации, что ты бежишь, а тебе головы не дают поднять. А облегчиться уже необходимо, и что делать? Мотню расстегнешь и лежа свои дела делаешь. Да даже на колени встать не вариант.

Бывает, устаешь так, что из ленты пару патронов вытаскиваешь и перекатываешь в руке, чтобы не уснуть. Но это в основном в первом бою было.

— В прошлую командировку снайпер долбил. В доме находимся, роллеты закрыты. А так получилось, что снайпер напротив сидел, и он, видимо, увидел свет, как кто-то зашел. У нас так-то все затемнено, но получилось, что где-то что-то кто-то прое*ал. Он увидел вроде как силуэт и просто наугад выстрелил — и человеку пуля по голове, по касательной, слегонца ударила.

— Я пришел в 2017 году, у меня друзья здесь были, на первой Пальмире, а с этими друзьями мы еще добровольцами на Украину ездили. А тут хоп, с ними разговорились: так, мол, и так.

— Чего, сидишь?

— Да вот, сижу.

Ну вот они и рассказали (про Компанию). Тогда еще набора не было, только в 2017 году он пошел. Мне отзвонились, я приехал, прошел фильтр, устроился в четвертый отряд.

Мы думали, будет Ближний Восток, заграница. Причем это первое мое подобное путешествие, так далеко за границу я не выезжал никогда. А тут хоп, и сразу Сирия.

Вообще, необычная страна, необычный климат, совсем другие люди, все совсем иначе. Приезжаешь, и ты ничего не понимаешь, как пешка. Просто, допустим, вылетаешь из Краснодара, где зима, холодно, а прилетаешь в Дамаск — жара вообще.

В Дамаске мы приземлились днем и проехали через весь город. Это такой муравейник, что я вообще не понимаю движения машин. Там стоит какой-то регулировщик, как-то он регулирует сам себе. Понятно одно: толпы людей на улицах. Так, занавеску приоткроешь в машине, смотришь, и это интересно. Очень крупный город, разные архитектурные решения, начиная от зданий, похожих на наши хрущевки, типовые дома. Также есть то ли государственные здания, то ли чьи-то еще, такие огороженные территории с пальмами, очень интересно. На меня это все произвело впечатление.

После этого нас сразу же перебросили на «танкодром»[47]. Начинали мы с Т4, ну и пошли задачи. Мы сразу же столкнулись с холодом. Ну как холод, я-то с северов, мне привычно, я так-то не мерзну сильно, только руки.

Единственное, что меня пугало всегда — дожди и песчаные бури. То есть я по фильмам себе их представлял, когда в художественных фильмах в пустыне все красиво показано. А в жизни это совсем разные вещи. Когда стоишь, и просто маленькие песчинки бьют по лицу, лезут в нос, рот, глаза, уши, куда только они не лезут. И даже не понятно, как спрятаться от этого ветра, потому что такое чувство, что он со всех сторон, как вихрь вокруг тебя кружится. В общем, там поломало нам однажды палатку, но мы ее подсобрали, спаслись. Потом вроде опять тишина, ну а потом уже, под конец командировки, теплая погода устоялась, очень хорошо было.

— Было страшно, а еще адреналин зашкаливал, конечно. Боялся — не боялся, не отвечу, но, наверно, боялся, просто даже на подсознательном уровне ты не понимаешь. Но, скорее всего, да, страх присутствует.

Когда выполняли первую задачу (да, с перестрелкой со всей), мы заняли высоту, тут «двухсотые» и «трехсотые», в принципе, все достаточно осознанно. То есть не скажу, что все было как в тумане. Вроде как бывает. Кажется, что час прошел, а по часам — пять минут всего лишь. Нет, все осознанно, все помню вполне прекрасно.

Помню, что тогда штаны на мне разорвались. Первая командировка! Все наступление я чуть ли не в трусах шел, потому что вечно как ни надену штаны, разрываю их. Китель — нормально, а вот штаны долго не держались (смеется).

В первую командировку все проходило как-то буднично, как обыкновенная работа. Пошли — заняли, пошли — заняли. По большому счету, на тот момент, скажем так, оппоненты наши уже поняли, с кем имеют дело, и они как бы отходили уже больше, поэтому какого-то жесткого бодалова на моей памяти в первую командировку не было. Вот именно четвертый отряд, когда я приехал — да, ходили, конечно, много, и было тяжеловато. Ты ведь все на себе несешь. Как мне сказали на Донбассе: «Это ведь не каждый день у тебя происходит». Ну да, не каждый день. Задачу выполнили, закрепились на определенных рубежах, встали, и уже все, буквально ждали вывода отряда домой.

А во второй раз когда поехали, мы уже работали под Дейр-эз-Зором. Это было в 2017 году.

— Под Дейр-эз-Зор мы приехали, когда там сложилась парадоксальная ситуация с насекомыми. На Шаире нас мучили мухи, но не было ни комаров, ни мошкары. Мы долго собирались в командировку, я купил себе палатку, в палатке хорошо. Ну и продавщица мне говорит:

— Возьмете что-нибудь от комаров и других насекомых? Репеллентик какой-нибудь?

— Да не, там, куда я еду, комаров нет.

И вот, перебравшись за Евфрат, я понял, насколько… Тут два варианта: либо я ошибался так сильно, либо продавщица меня прокляла. Потому что стал жестко жрать гнус. Причем это была какая-то маленькая мошка, которую не видно. Ой, как она ела! Аллергия страшная просто была. Мы все опухали, все чесались, все в пятнышки какие-то были раскрашены, как гепарды какие-то ходили (смеется). Это было что-то с чем-то!

Я представлял себе: река Евфрат, что-то такое мифическое просто, мифология старая, Тигр и Евфрат, Междуречье, все дела. А приехал, увидел — и разочаровался. Это такая небольшая зеленая речка.

— Ой, е-мое, и это весь Евфрат?

Не, ну весь я его не видел, только излучину. Да, мы потом перешли его и жили на берегу. Вот остров[48] этот зачищали, крайняя там задача была. Заехали на остров, думали, что все закончится в течение одного дня, но, встретив там жесткое сопротивление, просто жесткое сопротивление, плюс вот этот адский кустарник. Я столько растительности, собранной в одном месте, на территории Сирии не видел никогда.

Я в Латакии, конечно, был, но там кустарник просто сплошняком растет, дальше метра уже не видно ничего. Плюс ребята готовились, ждали, с той стороны у них укрепчики какие-то построены. Они-то были защищены, а мы даже не представляли себе, куда идем. И мы весь день с ними провозимся, когда просто весь день идет бой, а в результате проходим на один метр всего лишь. Это очень как бы… Никто не ожидал такого результата.

Ну что, с Евфрата пришла сырость, а это был еще ноябрь и было довольно-таки уже тепло. Мы ходили все в маскхалатах. У нас в принципе ни футболок, ни чего другого не было. На голое тело маскхалаты носили. Ночью пришел холод, а все вспотевшие. Дубак! Нашел какую-то коробку, в нее завернулся, а эта коробка ходуном ходит, настолько сильно меня от холода трясет. Я думал — все, просто умру от холода. Меня потом пацаны позвали: «Серега, иди сюда!» (смеется). Они меня между собой зажали. И вот если бы они меня тогда не согрели, тогда беда была бы. И вот это целую неделю продолжалось.

— Мы с тяжелыми работали, АГСниками мы все были. Когда на Мазлум, по-моему, шли, задача стояла следующая: наши парни шли в центре, справа шли садыки, а слева должны были идти фатимиды[49]. Меня поразило такое разнообразие. Фатимиды не говорят ни по-русски, ни по-арабски, они все на фарси общаются. Они же из Афганистана.

И вот пошли мы в эту деревню, а, скажем так, садыки не очень торопились идти за нами. Фатимиды вообще себя прекрасно чувствовали: они чаек подваривали, смотрели, как там дела… Ну и получилась такая ситуация, что садыки с правого края переместились к нам, и нас стало очень много на одном пятаке. Мы продолжили движение, зашли в соседний двор, и вся эта садыковская банда заскочила вместе с нами. После этого сразу же начался обстрел, да и просто грех не начать: народу очень-очень много было.

Когда начали выходить из боя, один наш парнишка там остался. Как я понял, он просто немножко испугался, когда все стали отходить. Он вперед забрался, и если бы он там остался один… Подожди немножко, тебя никто не бросит, за тобой придут. Тут, наверно, сыграл свою роль фактор, что человек испугался, ему показалось, что он один. Побежал к пролому, пулеметчик его сразу же и снял. Пытались пробиться к нему, узкий проход был проделан, да и духи тоже не давали подойти, сразу же работали снайпер и пулемет. Двойкой они этот проход просто простреливали насквозь.

Мы бросали дымы[50] — без разницы, лупят прямо конкретно. То есть наведен на проход, и они этот проход держат. Пришлось отойти, с АГСов накидывали туда, ну, чтобы не унесли. И повторно там тогда исполняющего обязанности «комода»[51] контузило у нас.

Командование принял уже командир первого отделения. Он собрал остатки взвода и говорит:

— Кто пойдет? Парни, дело добровольное, потому что никто не знает, что нас ждет дальше.

В принципе, почти все собрались там, пошли, забрали своего парня, вынесли.

Вот да, это Мазлум, первый день был. Ситуация в том, что строения очень близко друг к другу расположены, вообще непонятно, откуда ведется огонь. И когда мы уже практически заняли этот поселок, когда ходили, смотрели, обнаружили, что у них были заготовлены норы. Нора хворостом или землей присыпается, и ее видно только тогда, когда она открыта, все. То есть, по большому счету, очень даже неплохие засады у них были сделаны.

Мы тогда выполнили задачу, прошли этот поселок, вышли. Два дня на него потратили. И уже на второй день к вечеру подошли, но второй день значительно спокойнее был. Они уже только на окраине села нас ждали. Мы вышли, закрепились, после этого они попытались нас обстрелять с гранатометов, со стрелкового оружия.

Там, получается, двухэтажный дом был, в нем сидели на винтовой лестнице наверх. Тоже разбежались, заняли оборону. Но на тот момент они пытались нас просто попугать, потому что сил атаковать нас у них уже не было. И вот тогда мы Мазлум взяли.

В это время наш взвод был сильно потрепан, и поэтому мы, как «тяжелые», уже ходили без тяжелого (вооружения), штурмовиками, добивали. Да тут еще перед Марратом нас очень сильно подкосило. На Маррат я не успел, но у Маррата трепанули наших парней прилично. Но мы всех своих забрали, никого не бросили. То есть все парни тогда вернулись домой — кто-то живой, кто-то нет. Но наши вернулись все.

Местных мы тогда не видели, потому что они уходили из зоны боевых действий. Они бросили все имущество, и вот что меня тогда поразило: вроде дом здоровый, заходишь, а имущество такое же, как у нас: какие-то старые шифоньеры, все обычное какое-то. Все тогда сводилось к тому, что надо и задачу выполнить, и желательно домой живым вернуться, без лишних отверстий в организме.

Тьфу-тьфу-тьфу, за время командировок я ранений не получал.

— Лично с ними не пересекался, но видел их в бинокль. Расстояние до их позиций, по-моему, километр или полтора километра было. В общем, что-то очень близкое.

Мы тогда жили в мечети. Раскидали наш взвод. В мечети жили и стояли на посту. Слышу, рев какой-то дичайший. А там такой парапет высокий, и из-за него надо выглядывать, а там так прилично. И какой-то сумасшедший (едет) на мотоцикле. Что курды, что мы — где стояли, там и стоим, любое движение обозначалось выстрелами в воздух, и движение прекращалось.

Тут, само собой, в воздух стрельнули, смотрим, курд на мотоцикле примчался… спортивный мотоцикл. Мы ему объясняем:

— Сюда не надо ездить, возвращайся к своим.

И что меня поразило: он абсолютно не владеет русским, хотя курды приезжали, общались с командиром отряда, и туда ходил командир взвода наш.

— А на каком языке вы общались?

— Они по-русски говорят без акцента. Абсолютно чистая, русская речь. Как я понял, у курдов много русскоговорящих, интересно ж посмотреть.

— Американцев видели?

— Видели технику их — HMMWV[53], а также МРАПы[54]…

По моим наблюдениям, сложно сказать. Во-первых, очень далекое расстояние, но по силуэтам я бы сказал, что у них стояло шесть тягачей с «дудками»[55], не в развернутом состоянии. Но конкретно как артиллерист я в артиллерии кое-что понимаю. Смотрю, «дудки», прицепленные к тягачам, штук шесть на удалении стоят. Ну и мы обо всем этом сообщили:

— Какие действия предпринимать?

— Никаких.

Вообще морально мы готовы были как к столкновению с американцами, так и продолжать движение.

Как таковых американцев мы не видели. Техника их присутствовала, «Хаммеров» видел много, один регулярно куда-то мотался. Наличие техники логично, учитывая, что, если смотреть телевизор, американцы им поставки делали. А это, само собой, вооружение и военная техника. Они на курдов какую-то ставку до определенного момента делали. То есть на них могли и курды кататься.

Ну и, честно сказать, приглядывали мы за их позициями. По территории завода они не бегали. Рассмотреть кого-то из американцев было нереально, все сидели где-то по норам. Вот это я точно могу сказать. Наверно, только когда курды приехали на переговоры, и вот этот мотоциклист сумасшедший, который примчался к нам и что-то такое радостное хотел рассказать, ну как бы тогда… Да, диалог сводился к тому, что типа приходите в гости без оружия, у нас все нормально, все ровно. Само собой, конечно, никто не пошел, но разговоры были: мол, курды, мы вам не враги.

Про события 7–8 февраля ничего не могу сказать, потому что мы зашли на остров с четвертым отрядом. Именно там, на острове, мы нашли опять же американские М4[56] и М16[57], очень много боеприпасов иностранного производства (5,56*45 мм НАТО), иностранные гранаты и «пояса шахидов». Но пояса такие, что я немного не понимаю их смысл: нечем было их заряжать. Пояса просто со взрывчаткой, без поражающих элементов, то есть для «обнимашек», наверно. Если ты подбежал, кого-то обхватил и подорвался, то в этом случае урон ты нанесешь, а так кроме контузии вряд ли. Но очень много было заготовлено, на тот момент поразительное количество.

И уже потом, когда узнали, сколько с этого острова вывезли людей, все задавались вопросом: «Где же вы все поместились?» Просто где там, на этом острове, может столько народу поместиться? Сам остров 2 на 1,5, это вообще что-то с чем-то. А там вытащили мамок, нянек и всех, кто там находился.

И все, после этого четвертый отряд вернулся на «Каракум» и стал готовиться к выводу. До февральских событий мы не дотянули месяц. Отряд уже был выведен на тот момент.

— Вообще, если говорить про смертников… Это было при Маррате, у нас тогда ребята попали на смертников. Могу судить только по рассказам. Заняли дом и то ли пропустили, то ли непонятно что произошло, но там «шахидка» врезалась в забор. Сразу же погиб командир отделения, погиб еще один парень, и затем духи полезли со всех сторон. Очень жестко было, ребята говорят, что там чуть ли не слоеный пирог был: они удерживали второй и третий (этажи), а на первом этаже уже духи были. Корректировали артиллерию, и под огнем артиллерии они смогли вырваться, практически все «трехсотые». Как сказать… Очень жестко было.

И вот тогда же мы оставили командира отделения и второго парня. Но мы потом заняли эти позиции и пошли забирать… Это очень сложно описать. Все-таки четыре-пять дней на такой жаре. Там, соответственно, запах, тело распухает, да и духи подминировали. Подорвался наш штатный медик. То есть тогда наш медик еще погиб. Уже все, и задача была выполнена, мы заняли высоту, все хорошо, и уже без потерь, ни «двухсотых», ни «трехсотых». Пошли забирать — и медика лишились.

— Дальше я попал под сокращение, два года дома провел. Работал, связи-то остались — люди знают меня, я знаю людей.

И вот мне позвонили:

— Поедешь в Ливию?

— Да,

Но единственное, что поздно позвонили. Я приехал в июне, а, по большому счету, тут нам пришлось заниматься только позициями. На саму трипольскую операцию я не попал.

Говорю:

— Ребятушки, ну пораньше ж звонить-то надо. Ну что же вы делаете? Оставили меня без всего самого интересного.

И поэтому да, Сирия. Две командировки. И на первую Пальмиру я тоже не успел, хотя говорят, что тоже командировка была та еще. Ну, саму Пальмиру я видел, мимо нее мы проезжали. В город я не заезжал и амфитеатра не видел.

Может, я так плохо смотрю, может, у меня с глазами проблемы, но был момент. Мне говорили:

— Вот тут стоит крепость крестоносцев, Крак-де-Шевалье[58].

А я ездил все время, смотрел и только на третий раз ее увидел.

— О да, действительно, она там стоит.

— С моей воинской части, где я проходил службу, здесь, в Компании, очень много сослуживцев, от них и узнал. Я — десантник. Созвонился, приехал, прошел фильтр, попал в «копейку»[59]. Первые впечатления от работы в Компании — восторг, потому что нравится мне, как все организовано. Я до этого в армии служил, 11 лет армии отдал, и я далек от гражданки. Там уволили, нашел здесь себе работу. Могу реализовать здесь все то, чему меня учили, все, что умею.

— Боевые до Компании были?

— По сравнению с тем, что здесь в Компании я увидел, все, что было до этого момента, можно назвать «газету посидел почитал».

— Помнишь свой первый бой в составе Компании?

— Первый бой у меня был в Триполи. В Сирию же мы приехали, когда Дейр-эз-Зор уже наш был, ноябрь 2017 года. Единственное, что застали там, — это остров. К тому же я там не был. У нас командир нормальный. Когда во взвод приходишь, предусмотрены некоторые занятия, где ты должен показать себя, что ты знаешь, что умеешь. И пока ты это не пройдешь, тебя на боевые не возьмут. Только костяк из старослужащих выдвигался, а по мере поступления в отряд занятия проходили все, что там надо было, и пополняли ряды тех, кто уже выходил на боевые.

В итоге мы собрались и уехали в Судан.

— Сам Судан — страна говно, и все в говне, других слов нет. Гражданские… Что про них можно сказать? Черные, они и есть черные. Проводили обучение какого-то там войска, привозили, скажем, абитуриентов, курсантов… Я не знаю, как их назвать… Это просто стадо. Как могли, так и обучали. Вернее, как они могли, так они и обучались. Мы давали им знания, а остались они у них или нет, я не знаю.

Может, оно (обучение) им просто не надо было. Это надо было кому-то там вышестоящим. А самим бойцам, кому интересно, тот да, тот, как говорится, и через переводчика зае*ет. А остальным, то есть большинству… Да им до лампочки. Я тогда был старшиной, мне на занятиях с ними не приходилось сталкиваться.

Ездил на границу с ЦАР. В принципе, то же самое, только больше зелени и малярия. Не знаю, как и почему, нас там было 32 или 36 человек, и из всего нашего коллектива четверо ни разу не заболели, не переболели малярией, и я один из этих четверых (смеется). Повезло. А то кто-то — два раза, кто-то — три, кто-то — одиннадцать, кого-то дома настигала. Меня — ни разу.

— Мне в Триполи вообще все запомнилось, потому что вот это была реальная командировка. То, что в армии служил, и здесь, в Конторе, в Судане, еще там где-то — пф-ф-ф! Вот это вот реальная работа. Я просто так скажу, что где-то с ноября и до самого вывода, до конца мая, вообще здорово было.

Не помню, как называется район… пригород Триполи, в общем. Короче, выходили снайпера, работали, а на той стороне вообще не ленивые люди воюют, они окна в домах мешками с песком закладывают в несколько рядов. Вот окно, и они окно полностью закладывают, и в глубину еще два-три ряда до самого потолка стены закладывают. Они такие небольшие дырочки-бойницы оставляют, туда ствол высовывают и стреляют.

Ну вот наши снайпера их там выцеливали и лупили. А винтовка-то что? Она хоть и хорошая вещь, Лобаев[60] и Маннлихер[61], она не возьмет. Ну, я пошел с ними, и получилось как… Одна комната, окно заложенное, и другая комната, и этот хмырь ствол вытащит, стреляет-стреляет-стреляет, они ему накидывают туда, но дырка (бойница) маленькая, и туда проблематично попасть ночью. Его видно в тепловизор, что он засветился белым пятном, появляется человек, но очень сложно туда лупить. И они его долбили-долбили… В итоге они туда ему насовали, в бойницу прям, а я на крыше сидел. И получилось так, что из своей комнатушки он выбегал в другую комнату. Понял, видимо, что его сейчас шлепнут, или еще что. И вот он побежал.

Мы договорились, что я вылезу на крышу. Сижу, жду команды. Они отрабатывают его, а когда он начинает убегать, я должен буду влупить в соседнее окно. Ну и все, они ему туда насовали, он обос*ался, побежал, ну я и порешал вопрос. Это для меня, можно сказать, был золотой выстрел. Видел, какие здесь ночи, когда луны нет?

— Темные-темные, ничего не видно.

— И я в такую вот ночь им нап***ячил! (Смеется.) Я сам не знаю, как заметил, как успел, вот не видно было ни черта. Там где-то что-то горит вдалеке, и я просто-напросто в прицел смотрел, в ПГО[62]. В прицел смотришь, и единственное, что было видно, это вход в здание. Он здоровый, красивый, там парапет, всякая х**ня такая, столбы, и вот я просто от этого оттолкнулся, посмотрел в прицел, увидел угол этого чудесного входа и от него уже высчитал. Практически я наобум стрелял. Я знаешь, к чему привязался? Элемент здания, я от него просто прикинул: столько-то в одну сторону, вверх-вниз столько-то — и лупанул. А пацаны видели, как поразил цель.

Я научен так, что шлепнул с граника[63] — и не надо смотреть, куда оно полетит, надо просто убегать. Просто если ты стрельнешь, сделаешь выстрел и будешь выглядывать-смотреть, куда оно прилетит, в тебя может быстрее прилететь, чем она[64] долетит до цели. Я убежал с крыши, и все, а там уже… Оказывается, попал (улыбается).

Наша банда тогда нормально поработала. Самые живописные, самые яркие моменты — крайние. В март или апрель нас перебросили. Мы в одном месте стояли, а потом нас перебросили. «Четверку»[65] куда-то увели, не знаю. Вот «четверка» там стояла, и нас на ее место поставили. Вот там было вообще здорово.

Там, если смотреть на рабочих планшетах, по карте, вот так идет линия. Там вся наша группировка стояла. Потом небольшой выступ по первой линии, он кончается, и фронт дальше продолжается. И вот нас как раз поставили в этот выступ. Вот там было классно: противник с трех сторон стреляет, работает. Вот это было да-а, хорошо. Там было весело.

Вот пацанов потом подтянешь, они тебе более точно расскажут, как они пошли. Вот это та же позиция, откуда они работали. Ничего беды не предвещало, а духи, оказывается, решили пойти в наступление. Те же снайпера пришли на свои позиции, и вот картина просто интересная. Вот здоровый дом, мы заходим по центру, а с другой стороны от прилетов дырки здоровые появились. И пацаны пришли через часть первого этажа, поднялись на второй и третий этажи. А первый этаж с той стороны был весь забаррикадирован, свободен был только один вход.

Ребята пришли работать, а там, в этом же здании, но с другой стороны, духи сидят. И вот они вчетвером… Я не знаю, сколько там противников было, но они вчетвером — молодцы, не струхнули… вчетвером в открытую приняли с ними бой. Не обос*ались, сразу доложили, гранатами их закидали.

Снайпера у нас молодцы ребята. Вот таких бы побольше в нашу Контору, и можно в Вашингтоне (на Белом доме) на стене «х**» написать.

— Я жил в небольшом городе под Донецком, и как-то к нам в город заехали нацбатальоны, тогда они еще были просто «Азов»[66], «Правый сектор»[67]. Заехали два пассажирских вагона в депо, и приехали автобусы с Нацгвардией[68], хорошо одетые, обутые. Начали бегать. Сначала памятники скидывали, ларьки грабили. Кого поймали, начинали задавать глупые вопросы типа «Чей Крым?».

Выпячивали, что они украинцы, и выжимали русский народ. Кто-то из жителей просто склонил голову, ходил молча, кто-то собирал группы людей, которые им противостояли. Я был одним из тех, кто организовывал, собирал оборону. Вот так, потихоньку-потихоньку, произошел референдум 11 мая. Зашли ВСУ, войска. Мы все оттянулись к Донецку, начали дислоцироваться там.

— Как организовалось ополчение?

— Поначалу все это было просто на основе [волеизъявления народа], ни финансирования, ничего не было. Кто приходил с ружьями, у кого-то «резина»[69] была, травматический пистолет был. Никто не думал, что так затянется. Те, у кого был афганский опыт, понимали, что будет плохо.

Потом начались боевые действия: начали работать «Грады», артиллерия, выбили Карловку, пострадали церкви, гостиницы, дороги, гражданские. Беспорядочная война. И так, потихоньку-потихоньку, конфликт затянулся на долгое время.

— Когда узнал о Компании? Пересекались где-то?

— Ну да, какими-то слухами услышал, что работает. Просто за пять лет финансовое обеспечение упало, уровень жизни упал. Своего жилья не было, все съемное. Пришлось решать проблему.

— В громких сражениях участвовал?

— Донецкий аэропорт. Это все происходило 26 мая. Тогда ВСУ заняли территорию аэропорта, и батальон «Восток» совместно с кем-то[70] двинулся на аэропорт вытеснять противника. Но те оказали очень большое сопротивление, можно сказать, наши с палками пошли против тех, у кого автоматы были. У нас же оружие отжатое было, а против нас потом подняли армейскую авиацию, вертолеты, НУРСами отработали. Было разбито все, много раненых, убитых.

Потом уже конкретно началась боевая операция. Можно сказать, они пытались прорваться в Донецк. Но был взорван мост, это более-менее их остановило. Ну и где-то до ноября месяца были такие уже бои, за аэропорт.

Со стороны украинской армии был интенсивный обстрел, вот только он был не точечным, сильно много ближайших домов пострадало. Киевский район Донецка, частный сектор, железнодорожный вокзал. Непонятно, там никого не было, но прилеты были жесткие. Автобусы были с гражданскими людьми. Кто как мог оказывал им помощь, а у нас на тот момент еще и медицины не было. А так они тоже очень сильный отпор давали. Но в какой-то момент они отошли, отдав аэропорт донецким силам.

Тринадцатого октября мы пошли на очередной штурм аэропорта. Там, скорее всего, были «литовские биатлонисты», они позанимали верхние точки; снайперши[71]. У нас один товарищ, взрослый такой мужчина, верующий, который с собой возил иконы, он встал на защиту. Ударили в таз ему, был «трехсотый», пошел товарищ вытаскивать — тоже «триста». Ну, потом какие-то непонятные группы начали откуда-то конкретно вылезать, ну, позажимали нас… Там недострои были, кучи строительного мусора. БМП начала работать, БТРы, артиллерия, само собой, накрывала. Это продолжалось часа два, наверно. Жестко было.

Потом, после очередного обстрела, нашли лазейку — трубу, проходящую под трассой. Через нее вышли, отошли и, думали, все уже. Потом, под утро уже, забрали «двухсотого» — скончался, не успели спасти его. Остальные были «триста»: у кого осколочное, у кого плечо, у кого рука по касательной.

— Дебальцевская операция была спонтанной, никто никаких конкретных задач не давал. Просто: «Едем и едем».

Приехали, высадились, двигались. Было холодно, туман. Зашли на точки, день-два продвигались — потом Углегорск. Наши отбили его более-менее, уличные бои были, рассеянные силы украинской армии. Кто на БТРе проскакивал, кто на «Уралах», КамАЗах, КрАЗах; шишиги[72] тоже проскакивали. Ну, вдалеке, непонятно было.

Потом мы зачищали последние дома. Подъехал БТР, беспалевно, без ничего. Выскочил человек в балаклаве, маске, говорит на украинском языке:

— Хлопці, потрібна допомога[73].

Мы поняли, что это украинская армия, и, соответственно, оказали ему сопротивление. В итоге БТР перешел к нам.

Ну а там, ближе к Дебальцево, есть точка управления у Светлодарской дуги. Поднялись на высоту. Я прикрывал отход разведгруппы, должны были координировать их по курганам. По разведданным, противник стоял где-то там. Наши туда поднялись, ничего не обнаружили.

Я прикрывал отход. Был ранен в ногу, контужен. Ранение было осколочным. Была кассета, там такой дротик, он вошел в ногу, но я не почувствовал, контужен был. Вспышка, ну все. Я минут 15 ничего не помню. Пришел в себя, в ботинке — кровь. Меня спрашивают: «Имя?» Я не могу его вспомнить.

В итоге транспортировали меня в Ростов, в госпиталь. Там две недели капали, лечили, какую-то компенсацию мне выплатили — не понятно, от кого. Ну, на дорогу, на проезд. Потом вернулся.

Восстанавливался как? Долго не спал, тяжело было заснуть, постоянный шум в голове, тяжелая контузия была. Глаз ушел немного вправо, зрачок отошел. До осени было трудно заснуть, потом летом еще раз лег в клинику, прокапался. Вроде восстановился, нормально все. Периодически, когда погода меняется, болит голова. Просто так, без обезболивающих, тяжело.

— И именно в то время ты узнал о существовании Компании?

— Да, именно тогда я узнал, что она существует. Там парень попал со мной в госпиталь, который был из Компании. Ну, он как бы конкретно не говорил, что есть такая Компания, просто он был тоже ранен и мне говорит: «Если захочешь, приезжай ко мне в гости, пообщаемся. Возможно, будет работа».

Я служил в ополчении, и в 2019 году, в мае месяце, вышел приказ президента России об упрощении получения гражданства Российской Федерации. Я по упрощенной схеме получил документы и в декабре 2019 года приехал в Молькино. Прошел фильтр и попал во второй ШО.

Спросили, какова моя цель прихода в Компанию, я ответил:

— Готов работать, имею опыт боевых действий.

— Все, пулеметчиком пойдете.

Потом я поехал в Ливию.

— Мне запомнились перелеты. Все в суете: быстро-быстро-быстро, туда-сюда. Потом почти десятичасовой переезд по трассе. Нормально, слава богу, доехал. Единственное, сам в какой-то момент пересел за руль, потому что водителем был негритос, который не пропускал ни одной ямы по трассе. Потом у нас загорелся бус по дороге. Ну вот так и проехали. Получили доп-БК, и на второй день я уже вышел на работу. Снайпером работал.

Первый бой у нас произошел, когда отделение не было еще полностью сформировано. Люди восстанавливались после тяжелых боев. Мы сидели как ГБР[74]. Там были такие маленькие прорывы, противник уже подходил, матюгались на нас на ломаном русском: «Русские, убирайтесь!» Ну и так они внаглую уже, чуть ли не через забор закидывали всем. Их очень много было, по крайней мере по ощущениям.

Потом мы перешли на правый фланг, на усиление разведки — должны были с ними продвинуться на некоторое расстояние. Должны были еще помогать союзники, но они в назначенное время почему-то не продвинулись, мы двинулись сами.

Стрелковый бой. Хорошо у них[75] работала артиллерия, четко, конкретно. Видно, что специалисты бьют, потому что именно за нашими по шагам они били. Продвинулись, закрепились и потом сменили — перешли на левый фланг, там помогли, прожали. Где-то уже в марте мы там конкретно закрепились.

При последнем штурме у нас много «трехсотых» было, потому что артиллерия противника очень хорошо работала. Они снаряды просто в дома закидывали, в двери и окна, четко. Ну, зашли мы в последнюю пятиэтажку, закрепились и с того момента стояли. Перемирие было, они пытались прорваться. К нам залетели пикап и седан. Седан был уничтожен, пикап вырвался.

— У нас тогда героически сапер «затрехсотился». Получается, он поставил две МОНки на «паука», на растяжку. Когда пикап прорвался, седан разорвало, водитель сразу погиб, пассажир был тяжело ранен, из машины даже не вышел, потом тоже скончался. А третий молодой парень, в «мультикаме», хорошо одетый, в кроссовках, сдался. Его взяли в плен, передали дальше. А пикап заехал за угол и врезался в угол дома. Группа выдвинулась их брать. Из соседних домов было оказано очень сильное стрелковое сопротивление.

И первым шел сапер, парень небольшого роста, духовитый такой. Его ранило в голову — пробита каска по касательной. Он очнулся, встал, говорит:

— Давайте быстрее, а то я сейчас потеряюсь!

Но мы пошли обратно, ему оказали первую помощь, и его вывели на безопасную территорию.

Там потом в течение месяца были две или три попытки [наступления] их войск. Первая волна, как мне казалось, была более подготовленной.

— С кем сложнее в стрелковом бою, с армией Украины или ПНС?

— С ВСУ, естественно. Был случай, когда мы только зашли [в Триполи] в первые дни, у них там типа штаба было, и им руководили то ли украинские спецназеры, то ли еще какие-то славянские ребята. Они с таким нахрапом зашли туда, отбивая штаб: можно сказать, выдавили, забрали все, что им надо, и ушли.

Турецкая армия или ливийская, они не обладают таким духом, чтобы штурмовать. У них только появятся первые «трехсотые» либо на мине, либо где-то что-то — и начинают уже оттягиваться большими группами. Они не двигаются дальше. Да, у них хорошо работает, когда они из-за угла выехали, ЗУшкой работают, «безоткаткой»[76]. У них очень много БК, они его не жалеют. У них после обеда просыпается аппетит к войне, и они начинают просто обрабатывать — накидывать, разрушая дома, которые на их же земле. И наша артиллерия закидывала им 155-е[77] по два, по три часа. Стрелковое у них не особо в ходу: где-то что-то кого-то из них ранило, так они сразу оттягиваются, забирают и уходят.

— Было пару раз, когда заходили к нам. Было две машины, к нам пытался заехать турецкий броневик, типа нашего БРДМа[78]. Ну и пехота с левой стороны зашла.

Однажды, это было уже в конце, перед выходом. У меня позиция была на пятом этаже. С левого фланга они сделали подкоп, под домами проходили и заходили с левой стороны на соседние позиции. У меня просто мало БК было, как на НП[79], у меня с собой 200 или 300 патронов в лентах. Я отработал 300, по мне начали бить с ЗУшки, по этажам потом начали накидывать, артиллерия пошла. Я по лестнице вниз, а там окна выходили на сторону противника, спускаться за боекомплектом было тяжело. И снайпер там располагался, он очень четко по нам работал, по углам, по касательной попадал.

Я в итоге спустился, забрал остальной БК, взял МРОшку[80], поднялся и дальше начал отрабатывать. Ну, МРОшка не пригодилась, они начали отступать, и парни, которые слева находились, начали оказывать им интенсивное сопротивление. Ну так, более-менее полуторачасовой бой закончился. Вот тогда мне понравилось, как я работал.

После Донбасса Ливия действительно более живая. У них артиллерия работала, дроны, издалека ЗУшки, «безоткатки» прилетали как за здрасьте. С утра они спят, не работают, а вот после обеда у них начинается… Дальняя война, они вперед не лезли для работы.

— Быт? Нахождение более-менее технической воды, ремонтирование «дырчиков»[81] брошенных, домов, сантехники.

Был случай, когда воды не было. Мы находились в полуокружении. Я тогда восстановил скважину, взял сирийского союзника и влез на крышу снимать пластмассовый бак. Думал, целый. Снял его, скинул — и уронил на голову сирийскому товарищу, он там матюгался полночи. Ну, это все под трассера[82] происходило, было интересно, забавно.

Когда сняли этот бак, а мы его часа полтора снимали, наверно, прыгали-скакали, начали наливать воду, а в нем оказалось 100–150 дырок. Ночью не видно, впереди, через 100–200 метров, — противник. Потом все это в итоге закрутилось и сделалось. Вот такая бытовая история.

Мы двигались, и там, где был противник, в домах все уже было выломано, разломано, проемы побиты.

Находили мы блокноты. Вот был у них НП, пытались отбить, они за ним приходили, а когда мы штурмовали, я там себе сделал окно, забаррикадировал и в углу нашел пулемет 7,62 турецкого производства и ЛПС на пулемет, 7,62х54[83]. Там такая брошюрка была запаянная, гильзы были желтого цвета и два блокнота с номерами телефонов, оружием, должность, звание. Все было передано куда надо. Кто-то, возможно, сказал спасибо. Думаю, там содержалась для кого-то ценная информация.

Дом был, там какой-то гараж, возможно, магазин, продавали масла. Много было сюрпризов-растяжек. Как мне местный сапер рассказывал, войска стран НАТО, которые заходили, они так минировали дома на входе, типа после Югославской войны. Они масло ставили, всякие интересные штуки, рюкзаки подкладывали. Ну, слава богу, все обошлось без жертв, без ничего, просто сапер поснимал, посдергивал все лишнее.

— В интернете смотрел, нашел информацию о Компании. На пенсии было скучно, пришел в Компанию работать. Прошел фильтр, попал во второй ШО. Первая командировка была в Сирию, 2017 год, Шаирские поля.

— Первые впечатления о стране, о происходящих событиях?

— Впечатлений никаких: поля, пустыня, город, больше ничего нет. Люди, дома, этого фактически ничего не видел. В Пальмире я тоже не был. Помню, шахиды на нас выезжали, обстреливали нас. Собрались мы, пошли, отстреляли, отработали, все нормально. Ну, это обыденность.

С шахидами я не сталкивался, от ребят только про них слышал. Была ситуация, что выбегал там один. Стояло две группы ребят. Он выбежал, начал метаться, пытался определить, где больше толпа, ну и пока он там раздумывал, его привалили. Немножко стал неживым, не успев взорваться. Молодой пацан был, говорят. Мертвых боевиков я особо не рассматривал, ну валяется мясо и валяется, переступил через него, и все.

Начало мне запомнилось, когда высотку заняли. Они пытались отбить ее, с ЗУшек обстреливали, со «стодвадцатых»[84] пуляли. Я тогда был вторым номером на АГСе. С АГСа отработали, ЗУшку не подпустили. Все, потом уже они поняли, что высота им назад не достанется. Они как шакалы кружили вокруг. Постреляют, но на боевой контакт не выходят. Трусили, наверное. Я так думаю, у духов душка не хватило. Либо задачи у них не было взять высоту.

— Минная обстановка какая была?

— Ну, они минировали, а мы разминировывали. У нас саперы выходили, это у них надо спрашивать. А так что, высоту заняли, саперы пробежали-посмотрели — нет ничего, все. В туалет ходить можно было в определенное место. Особо ты там нигде не шляешься: пошел облегчиться, и тебе ногу оторвало — такого желания нет. Ну так. У нас подрывов на минах не было.

— После полей Шаир я уже попал на остров, в Дейр-эз-Зор. Они там еще сидели, тусили, их эвакуировали-эвакуировали. Там как было, на острове… Гражданских не было, они все были чисто боевики, готовые воевать. Ну что они там ползают ночью. Ну, снайпер у них там постреляет, такое было.

Там Евфрат метров 100 в ширину, течение конкретное, и все, на прямой контакт не выходят. Видно, как ночью кто-то с фонарем прошел, пробежал. Ну, их там бомбили со всего, чего могли. Как-то смотрю — сороки. Обычно сорок одна-две штуки, а тут целая стая кружится. Начал в бинокль смотреть, а они питаются… Я так думаю, кого-то там размотало по веткам.

На Дейрике у нас «трехсотые» были, «двухсотых» у меня в отделении не было никого. Ну, в один день получилось так, что командир взвода, зам и командир нашего отделения «затрехсотились», но все живые. Там минометка была, их осколками посекло. Командир отделения, получилось так, стоял на лестничной площадке, наблюдал за Евфратом, чтобы духи в момент обстрела не соскочили. В крышу мина попала, осколки стелились по бетонке. Ну вот в спину и прилетело, один осколок в легкое угодил, два других осколка застряли у позвоночника, но ничего особо там не зацепило, все нормально, там уже скорая занималась. Я на тот момент был уже простым стрелком. А встретились мы снова только в России.

— А кем больше нравилось, стрелком или в расчете АГС работать?

— Мне больше всего на ЗУшке понравилось, результат работы сразу виден. Правда, с ЗУшкой у меня чего было, я на ней сидел. Шаирские поля наши были, никто не выезжал, так что работы там для меня не было. Вот в 2019 году, там да, в Скальбии стояли, духи пошли в наступление. Там типа нашего КамАЗа выехала машина, постреляли по нему немного. Расстояние до грузовика была километра два, как раз на работу ЗУшки хватило, там снаряды на 2,5 километра разрываются. Посекли его немного, и все.

— Так машина в итоге сгорела?

— Ну, немножко загорелась (смеется). Духи съе*ались сразу, быстренько просекли, что не стоит рыпаться. А так основная масса выскочила, и местная хваленая армия отступала. Мы немножко прикрыли их, и все. Потом бодалова начались за поселочки небольшие, высоты, их держали они. Ну, духи в основном шмаляют, а те соскакивают.

— Был ишак у нас на Шаирских полях, достался нам от духов. По минному полю ходил, ни разу не подорвался. Потом наши ребята на нем грузы немножко перевозили, нагрузят — не идет. В зад колючками тыкали — не идет, затвором автомата щелкаешь — он начинает двигаться. Они его так приучили, видимо, потому что их ишачина-то. Назвали Гошей. Хоть какое-то развлечение.

Кормили его тем, что сами ели: галеты ему давали, рис. Кушал ничего, нормально, а так он сам по себе пасся. Съездили как-то в поселок, арбуз купили, прикопали его, чтобы он холодный был, а эта тварь раскопала и сожрала его ночью.

В пустыне обитают гадюки, ящерицы. Был у нас товарищ один, он со скуки ящериц белым маркером подписывал, позывные им давал. Я на НП сижу, он бегает. Я думаю: с ума, что ли, от жары сошел парень? Идет ко мне, а у него кружка-термос с чаем с собой. Посидели, чай попили, конфет поели.

Я его спрашиваю:

— Ты чего бегал, крыша потекла?

— Да не, ящериц подписывал.

Понимаете, ящерице позывной на спине напишет белым маркером, отпустит ее. Смотрю, несется, «300» написано. Он наступил на нее, «затрехсотилась». Думал, сдохнет, подписал «300», а она выжила. Ну вот так.

Там, чтобы с ума не сойти, чем угодно занимались. Мух много очень, ветер когда дует — мух нет, а чуть стихает, куда-нибудь в тенек спрячешься, а они в рот, в чай, везде лезут. У одного товарища, Царство ему Небесное, умер дома, у него «бутылка смерти» была, полторашка такая. Он ходил, этих мух колбасил, считал. Больше других развлечений не было.

— На Шаирских полях мы за высотки пободались немного, и в течение недели потом были обстрелы. У них там высоты, все эти места знают. Естественно, между высотками выскочил, бах-бах, пострелял, быстро насовал и ушел. А такого, чтобы глаза в глаза, никому я не смотрел. Близкого контакта не было.

После Сирии я сидел какое-то время дома. У меня младший сын в школу пошел, я жене обещал, что я остепенюсь. Потом внука ждал, внук вот-вот должен был родиться. Вот сын первый класс закончил, внук родился, и я снова уехал.

— Жена отпустила, или она не знает?

— Она знает, но без деталей. Видишь ли, я в 95-м году в Чечню попал, на штурм Грозного. Она поначалу психовала, истерила, но потом ничего, успокоилась. Финансовое положение нас вынудило пойти на крайние меры, меркантильная женщина (смеется). Тут же орет: «Хватит, тебе уже пятый десяток! Ты когда уже остепенишься?»

Реально, а я ведь другого ничего толком и не умею. Пробовал на стройке работать. Три года отработал. Деньги не те, да и адреналина, честно сказать, не хватает… Я на стройке работал, торцевую стенку ставили на 12-м этаже. Ночь, вторая смена, я подошел, вниз смотришь, там — бездна. Там такой адреналин. Я отошел, такой, стою: «Б***ь, какой кайф!» Ну примерно то же самое, как под обстрелом побываешь. А потом подходишь, смотришь — оно все одно и то же, и уже не страшно.

Дома сидишь, честно сказать, не то, все не то. Отношения у меня здесь все простые, все всё понимают. А дома тебе любая тварь нахамить может, причем строит из себя не пойми кого. Ты просто понимаешь, что шерсть какая-то мажорная из себя понтов целую кучу наколотит.

Не знаю, здесь живется легче, спокойнее, все родные, близкие. А там все не то и все не так.

— Ну, как бы узнал давно. Готовился просто к этому. Думал — ехать, не ехать. Взвешивал шансы. Решил в итоге поехать. Были знакомые. Узнал, приехал, устроился. Правда, не сразу, не с первого раза. Набора не было. Сначала приехал, не было паспорта. Ну, то есть на разведку, грубо говоря. Все узнал. И на второй раз уже приехал, устроился.

Как все, попал на фильтр. Почти месяц пробегал, чуть без ног не остался. Много же бегали тогда: 5 утром, 5 днем, 5… Это… тяжело. Тем более с непривычки. Все равно идешь же не таким подготовленным.

После этого я попал уже в ШО, в «семерку». Приехал я сюда, был на Шаире, был на Дейр-эз-Зоре.

— Значит, собрали нас всех, вывезли. Ну, то есть погрузили нас в машины, и выехали мы в район Акербата. Нам сказали, что мы будем зачищать несколько деревень. На контрольной точке уже все разъединились: кто слева, кто справа, и пошли. По нам начали работать ЗУшки.

Потом уже первых духов увидел. Сначала увидел, грубо говоря, в бинокль — метров 300–400. Начали к ним подходить. А потом оказалось, что они очень рядом все. Тем более у нас же все как всегда: четверо сюда, четверо сюда, четверо здесь, и в итоге мы вышли, а там этих бармалеев… не знаю… они из всех щелей лезут. Вот это был первый бой у меня.

Сопротивление… Они как бы сначала вроде жестко начали. Я так понял, что они особо не перезаряжаются. Они БК отстреляли и начали отходить. Ну, достаточно хорошо мы зашли.

Потом попали в утык. Там я был на СПГ-9, как у нас называют его, «Сапог»[85]. Штурмовики попали в утык, в перекрестный огонь, с двух пулеметов, и с «граников» они долбили.

Вообще со штурмами мы шли, как обычно. Метров 100 от них. Сначала же все вместе идем, а потом начинается разделение. То есть они где-то там закрепились, мы ищем позицию и начинаем работать. В принципе, начал я работать с СПГ с расстояния где-то 200–250 метров. Практически в упор работали. Единственная проблема — там же плотные застройки, не как у нас, когда все ровно по линиям. Разбросаны и эти заборы, и всякое.

Нашли позицию. Сначала с земли. Начали туда бить. Значит, первый выстрел, второй выстрел — попадание. Все там загорелось, задымилось. Ну, нас там подогнали, все кричат: «Давай, быстрее, работай, работай! Там наши уже пройти не могут. Быстрее, быстрее».

Была осечка. Так как у нас обычно пороха все гнилые приносят… я бы сказал, как говорят: «50 на 50». Но я думаю, что еще меньше процентовка. Сами ракеты хорошие, а пороха все гнилые. Первая была осечка. Вторую перезарядились. Четко попали — расстояние позволяло. Первый раз попали — ничего нету. Хлопок слышали, а такого эффекта не было. Мы, значит, второй раз туда — раз. Опять нету. И буквально через минуту повалил черный дым. В дом. Да, одноэтажный дом. Судя по огневым, наверное, там человек 7–8 было. Но по факту осталось там после пожара четыре человека. Обгорели, в основном угольки.

Ну это вот самый первый бой был для меня. Первый раз я почувствовал, что это такое. Дальше уже пошло чуть полегче.

Потом опять утык. Потом боеприпасы у нас закончились, потому что мы тащили три осколочных и три фугасных. Сказали: подождите, сейчас подвезем. С нами там ребята работали с «Утеса» и с АГСа. В принципе, в этом же бою, когда подвезли БК, мы решили забраться на дом. То есть забрались, у них же крыши ровненькие такие. Туда залезли, вроде как все хорошо, тихо.

Начали работать. Все. И тут по нам посыпало все, что можно. Ну все. Сверху по нам били, снизу по нам били, вот. Где-то после третьего или четвертого выстрела стало невозможно работать. Тут еще рядом бухнуло. Мы, короче, все бросили, вниз сбежали, а обратно не можем залезть. Плотный огонь, свист, ну и страшненько, конечно. Кое-как СПГ стащили и уже потом пошли с автоматами.

А вот прям таких… первых духов… Да просто из-за угла мы вынырнули. Вернее, нет. Мы зашли в дом. Зашли в дом, скажем, с коллегой по работе. Естественно посмотрели, что к чему… Не то чтобы мародерка, ну, все равно же обращаешь внимание. Шкафчики посмотрел — так, ничего интересного нету. Начинаем выходить, и тут четыре духа. Вернее, идут четыре человека с пулеметами, но с опущенными пулеметами вниз. Просто так как бы проходят. Это 20 метров. Я думаю: наши, не наши, черт его разберешь. Будем работать. Повязок же нет.

Работаем, все. Из двух автоматов дали очередь — реально упал один. Остальные все разбежались и как дали по нам. Начали уходить. А там один вход и один выход, и решетки. Короче, кое-как мы ушли. Прятались. Наши там нас чуть не постреляли.

Первый бой. Длился где-то часов 6–7. Но зачистку мы произвели. Сказать я не могу, сколько мы там отработали, настреляли, потому что там видишь (показывает), там видишь — лежит, и мы не знали, сколько.

— Забавное — это глаза. Особенно, когда по тебе работает 120-ка, или «саушка»[86], или танчик. У всех глаза вот такие вот. Все друг на друга смотрят. Все, даже те, у кого-то не первая война, понимают, что кучковаться нельзя. Кучковаться нельзя, но все равно все вместе собрались возле заборчика и смотрим друг на друга. Смотрим, они прилетают. А они же тоже четко бьют, хоть нам и говорят, что они обезьянки, а они научились работать, и все четко, можно в ладоши похлопать.

Глаза… Не то чтобы страх… Какое-то такое чувство сжимания есть. Там мы около одного заборчика пересидели. Ну, прямо рядом по нам прошлись, но не задели. Забор… Ну, обычный, из чего они там делают, эти постройки. Вроде как бы за него спрячешься, так они насквозь простреливают. Если ты хочешь через него работать, сделать, например, отверстие, то его пробить невозможно, как обычно. Это первое, что запомнилось.

Страха у людей в глазах я не видел, все на азарте были. Все понимали, куда идут. И вообще, свой кайф получаешь.

Про напарников

— Нам же говорят, как надо одеваться, куда идем. В итоге на штурме я увидел пулеметчика, который выбегает в обычных шортах. Значит, с накачанным торсом, в тельняшке… и в этот раз без берета. В тельняшке, с пулеметом наперевес, просто бежит и орет. И видно, что его испугались, все просто разбегаются в разные стороны.

Коллега был. А он маленького роста… Какого? Ну, не знаю, метр с кепкой в прыжке. Гранатометчик был… Почему был — есть. Как бы в прошлом рассказываю. Попадал вообще всегда. И постоянно мы где-то в них попадаем, он говорит «щас» и начинает во всякие норы залезать. Ему без разницы, второй или третий этаж, он по стене залезал, внутрь заходил сзади, там их глушил. Все, заходим, короче. Тоже за него переживали, мол, долазаешься.

Были ребята, у которых вообще страха не было. Скажем так, нормальный человек все равно хоть чуть-чуть чего-то боится, а про этих скажут: ненормальные. Ну, грубо говоря, ненормальные, потому что страха нет. Он спокойный. Раз, даже без прикрытия, беруши вкладывает в уши — и пошел. Все. Сходит, туда 200 метров, туда 200 метров. Мы там переживаем: где он? Трясемся. Вот там сходил, там духи есть, там нету. Вот такие тоже люди есть. Все время поражало это. Мы интересовались: «Вот что, вообще не боишься?» А он в ответ: «Да, че?» Один сходил, посмотрел, вернулся. Вообще свободно ходил, никакого страха не было.

— Когда там не был, ты ее вообще другой себе представляешь. Ну, ты ее представляешь: тут да-да-да-да, а по факту, когда уже в эти реалии попадаешь, грязь, пот, кровь… Скажем так, не всегда это понятно. Приказы, плохо со связью, никто ничего не знает, обычный бардак. Но в итоге все складывалось хорошо.

В общем, для себя я понял, что, в принципе, у каждого своя правда. Ну, я имею в виду сторону. У каждого своя: у них — своя, у нас — своя. Ну и в любом случае я понимаю, что я сюда приехал за деньги, но, в принципе, занимаюсь благородным делом. Боремся с мировым терроризмом.

— Про Липецк. Заходили мы самые первые — подразделения 6-го ШО. Я был в «семерке», но нас всех прикомандировали. Раздули отряд. Приехали туда. То есть не знали, куда летим. Только слухи ходили, что куда-то не сюда, а в другое место.

Прилетели мы сюда, на «Химки». Нас тут же перегрузили в другой самолет. Приодели, сухпайки выделили. Переодели в ливийский камуфляж, и мы полетели туда.

На подлете нам говорят:

— Ребят, сейчас будем приземляться, нас будут обстреливать, надо из самолета всем рассыпаться.

Ну, слава богу, все прошло хорошо.

Ждали автобусы часа 4 или 5, я не помню уже. Приехали, значит, эти местные союзники, ливийцы. Загрузили нас в автобусы, и мы поехали. Пустыня… Сколько ехали, не помню. Часов 15 мы примерно, что-то такое. Без оружия все. Нас постоянно прятали. Мы съезжали с этой пустыни, стояли. Верблюдов видели. Вот.

После этого приехали на базу, вооружились. Нам там более-менее обстановку рассказали. Просидели мы, если коротко, на базе месяц. На Джофре. Потренировались, получили вооружение, примерно уже поняли, что и как будем работать.

После этого нас начали вывозить на «Пилюлю». Там была контрольная точка. Приехали туда. Там нас поселили в здание. В течение суток нас уже раскидали. Погрузили… Подъезжали пикапы, спрашивали: «Кто хочет сегодня поработать?» Загружали, мы садились в багажник, и уже на позиции. Ну, в подразделении я был…

Значит, мы приехали, стояли в одной из деревень. Не буду название говорить. Это была больница или лаборатория какая-то. «Пумовская деревня». Это прямо, получается, перед «Пентагоном», это здание, которое тоже высокое. Мы там тоже встали. Все нас распределили. Там два этажа, там окна… Нас много было народу. Ну, взвод практически был. Нас же раздули, человек 60 и еще водителей там подраскидали. Все.

Мы где-то дня три или четыре там простояли, штурмов не было. Летали квадрокоптеры. Прямо подлетали, прямо внаглую. Сидим на крыльце, курим, а они подлетают, садятся и снимают. Ну, сначала их не трогали. А вот уже когда пошли на первый штурм, начали их сбивать. И как только мы их сбиваем, сразу же туда прилет. Четкий прилет, 120-ка идет. Потом поняли, что лучше не сбивать пока. То есть пока нет необходимости.

Дошли мы до этого «Пентагона», закрепились. А там бой… Сколько он у нас там длился? Долго. Сутки, наверное, мы постреливали. Но закрепились. Мы стояли в самом «Пентагоне», со мной были ребята, птурщики, снайпер, я был на «Утесе», и у меня был второй номер на «Утесе». По сути нас было 6 человек. Люди приезжали, уезжали, но костяк — 6 человек. Плюс с нами ночевали ливийцы. Там их много было, человек 30. Но они как обычно делали: 6 часов вечера, у них рабочий день заканчивается, и они уезжают.

Первые бои были прямо жесткие такие. Когда занимали «Пентагон», по нам очень хорошо работали, причем из всего. Нам сказали, что у них вообще БК нет, ничего нет, а РПГ летит каждые 10 секунд. Никто ничего не понимает.

Ну, в общем, закрепились, сидим. И практически не было такого времени, чтобы по нам никто не работал. И 120-ка, и танчик, а потом мы столкнулись с дронами. Тут такая история была. Значит, это был обед. Подъезжает их местный генерал вместе с БК, две машины. Прямо ко входу они подошли.

Мы кричим:

— Убирайте машины за дом, потому что дрон летает, сейчас отработает!

А им без разницы. Они машины поставили, и все. Этот генерал только зашел… мы за стеной были… буквально он зашел и этим говорит, уголькам: мол, разгружайте. И они все туда кинулись. Первый хлопок, второй хлопок. Ну… Я не знаю… Я столько крови никогда еще не видел. Наверное, там весь пол вот так вот был в крови. Кто наповал, кто ранен. Дрон был шариками начинен. То есть поражения прямо видно: человек бежит, как дуршлаг падает. Эти стоны, крики… У них началась паника. Успокоить их не могли сами.

— Больница в несколько этажей была. «Глаза»[87] у нас были на третьем этаже, и ночевали мы, в принципе, там. А когда начиналась бомбежка, мы по этажам бегали. Начали бомбить — бежим на первый этаж, они отбомбились — мы на верхний этаж опять. Смотрим, что к чему. А угольки, они всегда на первом этаже сидели. Они еще рациями с духами соединялись… У них же гражданская война, они друг другу рэп читали. Ну, матерились там друг на друга.

Много «двухсотых» было. Генерал вообще чудом живой остался. Тряхнуло здорово. Две машины у них загорелось. Очень долго БК рвалось. Раненых мы начали оттаскивать. Помочь ничем не можем, потому что все они просто дырявые. Генерал говорит: мол, ребята, помогите, добейте их, а мы, говорит, вас потом добьем, если что. Помогите…

Ну, что смогли, мы в машины загрузили, и они отвезли. Осталось их, наверное, человек 10 целых.

После этого забегает генерал и кричит:

— На нас идет сто пятьдесят духов. Короче все, надо сваливать. Поехали ребята, крэйзи русские, загружаемся, сваливаем!

— Откуда идут?

— Вот оттуда.

Начинаем по рации сообщать, что там выходит 150 боевиков. После этого, значит, нам говорят:

— Назад дороги нет.

Да и куда отходить? Непонятно. После этого здания «открытка»[88] метров 200, нас просто пощелкают. Вот. Слева от нас штурмовики были, наши ребята. Все были готовы.

В этот момент мы помогали загрузить раненых ливийцев. После этого мы разбежались по окнам, а нас всего было 5 человек. Из вооружения у нас был ПТУР с одним выстрелом. Остался один, так как БК не подвозили, потому что эта злая собака летала. Жестковатенько было. Не все хотели ехать, скажем так. Ну и долбили они хорошо. Мы разбежались и стали ждать этих духов.

А духов нет. Ну нет, все просмотрели — нет как нет. Никто нигде не ходит. Мы не знаем, что дальше делать. И тут мы выходим. А там стояла наша машина, и у нас в машине было немного БК. Я имею в виду автоматы. Выходим, а машины нет. Значит, эти (ливийцы) у нас украли машину и свалили.

— Тут выходит на нас командир. Говорит: «Прое*али машину — идите чистить». Нам новый «Хайлюкс» дали. Пошли его искать. Я со вторым номером, старшина — с нами. Машину нашли, значит. Ищем угольков — где они? Машина закрыта, ключей нет. Пытались завести — не получается. Нашли угольков. Те кричат: мол, это наша машина, мы ничего не отдадим. Старшина психует. Короче, он одному ливийцу подзатыльник дал. Вернее, как получилось. Он говорит:

— Садись.

А это был переводчик, который с нами ездил. Парень ливийский лет 18. Он отвечает:

— Я никуда не поеду.

— Отдай ключи.

— Не отдам. Моя машина, и все.

Ну и, короче, он ему подзатыльник дал, и все угольки на нас пулеметы нацелили. А мы на них — автоматы. Ситуация просто чок. И стоим, короче. Я говорю:

— старшина, уходить надо. Сейчас нас тут распетушат, и все.

По итогу мы машину забрали.

Они нас не понимают, мы — их. Орем, орем:

— Это наша машина.

Просто забрали ключи — он ключами тряс. Выхватили. Сели. И это все под стволами. Сели в машину и поехали. Доехали.

Соответственно, БК они весь у нас украли, все подчистую. После этого уже пошел штурм дальше. А у нас почему-то все контрольные точки — это либо больница, либо мечеть. Не знаю, почему. Видимо, думали, что по мечети они не будут работать.

Дошли мы до мечети. Шли под плотным огнем. Штурмовики тоже прошли… Вроде бы они от нас в 100 метрах… Мы группой вышли, в боевой порядок выстроились и пошли. Буквально идти 200–250 метров надо было.

Сбоку ударил пулемет, снайпер бил. Пошли первые потери. Моему товарищу в шею попали насквозь, но повезло — ничего не задето, живой остался. Это уже первые «трехсотые» пошли. И когда начал бить пулемет, они нашу цепочку разорвали: кто-то ушел вперед, кто-то остался позади. Мы, короче, потерялись. Потерялись, естественно, тяжелые.

— Поехали, получили ЗУшку. Вернее, мы поехали технику получать и из трех одну собрали. Значит, ее сделали, пристреляли, все. У нас в нашем отделении теперь есть ЗУшка. Красота.

Значит, парни поехали на передовую, но не доехали до нее буквально немного… мимо нас проскочили, и к духам, туда помчались. Когда они уже поняли, где оказались, по ним начал работать пулемет, и парни загорелись. Они загорелись, а мы все орем:

— Куда ты едешь?

Но им повезло, так как в бензобак по касательной попало. Парни разворачиваются, начинают в нашу сторону ехать. Мы там со всех окон начинаем прикрывать, но не поймем, откуда бьют. Все горят просто факелом.

Я кричу:

— Выпрыгивайте, падайте.

Короче, они останавливаются посреди дороги, выпрыгивают. ЗУшка горит, БК взрывается, они в канаве… Арык, канава, я не знаю. Значит, там лежат, по ним кто-то что-то долбит.

Газу не везет с машинами, он их разбивает в хлам. А у Феликса, у него это… Все вещи, которые были, все в ЗУшке сгорели. Но больше всего он переживал из-за денег. Когда мы приехали, он говорит:

— Блин. У меня ж там деньги сгорели. Отпускные получил, где-то тысяч сто.

Ну, мы говорим:

— Зато живой.

Автомат еще сгорел.

И когда мы пошли на штурм, у парней не оказалось оружия, а они с нами идут. Газик, он же такой, в возрасте, неказистый, но духа у него очень много. Тогда нас очень плотно прижали к земле: не можем ни влево, ни вправо двинуться, лежим просто. Там эти кустики… И Газик орет:

— Мне пятьдесят с хвостиком лет, какого х** я вообще сюда полез. Что делать?

Я говорю:

— Надо бежать. Если сейчас не побежим, по нам…

Ну, уже пристрелялись, сейчас срежут. Ну вот прям уже звездочкой лежишь.

А Газ в бронике, в каске, без автомата. Мы его подтащили к железобетонному забору. У забора встали. Потом идет открытая местность. Там метров… ну, я не знаю, 150–200, и за ней — мечеть. Наша контрольная точка. Мы начинаем соображать: если мы сейчас пойдем вот так, то нас наши же и прибьют. Связи нет. Все. А наши уходили правее, через центральную дорогу. Решили по двое перебегать уже дорогу.

Газик с Феликсом: раз, два, три, пробежали. Как только они до середины дороги добежали, по ним начали лупить. Они кое-как перебежали — и в дома. Там рядом дома, они в них нырнули, и по ним начали жестко работать. Просто дом весь в пыли, не поймешь, что там происходит. Мы кричали, кричали — все, нет там их. Мы перелезли через забор вместе с Домовенком…

— А самое забавное что было… Нам выдали по одной гранате. Выдали, значит, одну-единственную гранату, и то не для себя, не для духа. Это чтобы «Утес» рванул. Но ствол заберите, потому что они заберут потом. Ладно, хорошо.

И, значит, я пополз. Ну, я не знаю, сколько. Пятьдесят метров мы проползли перекатом. Нет гранаты. Нету. Мне обидно. Я пошел искать. По мне лупят. Пацаны говорят: «Ну ее нах**, эту гранату, короче». Вот.

Дошли мы до этой мечети. Там такой жесткий бой был. Мы чуть вперед отошли уже. На первом этаже, значит, командир взвода был, связист и, наверное, человек 5–6 еще. Как раз БК подвезли, как раз разгрузили, начали забиваться и распределять, кому куда двигаться. А на втором этаже были негры. Не ливийцы, а негры, такие плотные. У них там матрацы, они там о чем-то молятся. Валяются, стреляют: вот он лежит, лежит там, глаза закрыты. Раз, вскочил: «Аллах Акбар», с РПГ выстрелил.

— Там уже увидели первых «двухсотых» ливийцев. Притащили несколько человек, они ждали, чтобы отсняли их… В итоге никто не приехал. Заняты были там все. Первых увидел. Ну, мы вроде как отчитались… Ливийцы говорят: «А дайте нам “двухсотых”. Нам же тоже надо отчитаться». Ну, забирайте. Куда их девать. Они там начали плясать дикие танцы вокруг, плеваться. Значит, одного снайпера там уничтожили. Вот они его вообще разобрали. Руки-ноги отдельно.

Мы смотрим: «Что вообще происходит? Идите нах** отсюда. Там где-то разбирайтесь». А они же прямо воинственные. И после этого мы уже пошли дальше двигаться.

Вышли на этот перекресток, где, получается, виделись. Я все, если честно, с содроганием вспоминаю, как по нам дрон отработал.

Потом мы уже рассосались по домам перед штурмом. Ночевали интересно. Ну, значит, мы по периметру все разложились. Нам достались домики, ну, такие, одноэтажные, и распределились по два человека в каждый домик. Духи были от 20 до 100 метров. Мы их видим, но не работали по ним. А они же ночью не воюют.

Утром начался штурм, и они ушли по дороге на контрольную точку, на мечеть, которая самая большая была. Там уже по нам начали конкретно работать с дронов. Мы уже двигались, шли-шли-шли, все хорошо. Потом, видимо, какую-то точку пересекли, и по нам начали уже конкретно работать.

Значит, дошли мы до точки. По нам тоже долго работали, от домика к домику мы прыгали. А еще чему мы удивлялись: ливийцы просто идут по дороге — и их никто не трогает. Идут, и все. А мы то с этой стороны, то с этой. А работали с ЗУшки, причем очень прицельно. Страшноватенько было, потому что она летит вообще сильно, и видно, и слышно.

Все, и дошли мы до этой мечети. Как раз танчик подтянулся, и вот там все началось. Нас там много, и в округе, и в мечети. Распределились, заняли круговую оборону, и все. И тут команда поступает: есть вода, мойтесь. Ну, воды же нету, тяжело. Честно говоря, мы же мылись вообще физраствором. Что в больнице находили, тем и обливались. Мылись таким способом.

— И я как раз был в той мечети, когда ударило. Как раз командир взвода, опять же, на новой ЗУшке, которую они опять собрали. Он только подъехал, из-за машины вышел, и к нему навстречу побежал коллега. И там ситуация: ударил дрон. Хлопок был очень сильный, и этот огонь получился от входной двери и до… Вот как в фильмах с дьяволом показывают такой огонь, и из этого огня выходит человек — мой коллега по работе. Весь в крови, такой горящий, и единственное, что он говорит: «Все, меня убили», и падает, короче.

Мы его оттащили. Мечеть загорелась. Там не то чтобы паника была. Нас еще 120-ка начала накрывать, и «саушка», и где-то они очень близко были, потому что приход — 3–4 секунды. Там много кто это… И командир взвода контуженный… и очень много было. И раненых, и… Один пацаненок просто как факел вспыхнул, а подойти не могли. Вот эти машины еще горели, БК рвалось, сильный огонь был. И он, в принципе, не кричал… По-моему, сутки не могли понять, откуда он. То ли ливиец, то ли нет. Он полностью сгорел, одни зубы остались. Только, получается, «трехсотых» увезли, и все рассосались дальше. Мы остались прикрывать дорогу… Там вот этот перекресток, и с правой стороны — дорога… Там, возможно, колонна с духами должна пойти.

Потушили мы эту мечеть, как смогли. Все, что там осталось из БК, мы загрузили. Нам говорят: мол, идите правее, метров 300 пройдете, там наши стоят, там духи подъезжают, надо работать. И пошли мы вот эти 300 метров. На самом деле оказалось не 300, там метров 800. Там дом, вода есть, генератор есть, еда есть… Я так понял, только-только духи ушли, потому что везде эти лежанки были. Вот эти, духовские. Плюс отверстия для снайперов.

И вот мы в этом доме. Вся фишка была в том, что это был угловой дом перед перекрестком, и этот перекресток был в яме. Получается, духи подъезжали на ЗУшках и оттуда по нам работали.

Подъехало три машины, мы их отработали сразу. Сожгли. Потом еще две подъехали. Поступил приказ: машине не жгите. Потому что машины нужны были. Две машины остались, долго мы к ним не подходили. Там раненых было много. Они под машинами, везде ползали. Мы не добивали. То есть такого как бы это… ожесточения по отношению к врагу не было. Лежит и лежит. Мы не добивали специально.

— После этого приняли решение, что нужно идти и забирать машины. Только мы вышли, по ним ударил их же дрон. Чтобы нам не досталось. А после, значит, этого перекрестка пустыня два километра была. И оазис где-то посередине. И они начали с той стороны подъезжать к этому оазису, а там плотные такие деревья были, и оттуда начали работать. Мы тоже начали по ним работать.

Вот к чему это рассказываю. Чувствовал. Значит, нас было… не знаю, сколько, но много человек. Плюс ливийцев было человек 20. В итоге где-то ближе к вечеру начали все рассасываться в ближайшие дома на ночевку. Мы остались. Осталось нас, не знаю, может, человек 10. И остался с нами один ливиец, арабчонок. Он нам помогал (как раз у них там дом, а подъезд — как на улице, получается, как коробка) подниматься. Можно было или с крыши работать, или долбить отверстие в стене. На крыше — не вариант, потому что крыша плоская была, и нас сразу же простреливали. Ну и чтобы нас сверху не видно было.

Мы начали делать отверстия, этот арабчонок нам помогал, и тут началось… что я чувствовал. А чувство это началось, наверное, может быть, за час, за два. И все стали говорить: «Надо из этого дома уходить». Ну все уже, засветились, потому что машины подъезжают, заезжают, народ бегает. Плюс кто-то курицу готовит, что-то еще делает. Своя жизнь.

Надо уходить, и все. Сейчас дождемся темноты. А почему не уходили? Это было стратегически высокое здание. Там уже и наши подтянулись, и резерв вокруг стоял перед этой двухкилометровой пустыней — открытым участком. И вот чувство тревоги…

Забегу вперед. Нас было 6 человек, а остался я один после взрыва. Еще второй номер, Домовенок, живой был неделю. И вот все… Вот за эти полтора-два часа до этого момента — взрыва — все начали нервничать. Домовенок бегал из угла в угол. Я говорю: «Да сядь ты, посиди». А он: «Не могу, что-то нервничаю, мне там…». Его жена к какой-то гадалке водила. В общем, это все наложилось.

Значит, там были Банан, Дикий, Кизайн и я… Ну и, соответственно, Домовой. Вот. Банан, он такой парень был, очень физически крепкий. Мы помылись, покушали. Он позанимался спортом — нашел какие-то гантели. Он себя хорошо чувствовал. Кизайн… Мы все раздетые были. В доме уже находились, поэтому броники, все остальное поснимали, так, налегке. А он был весь в броне. Все это, плечи, пах, то есть полностью, в каске с пулеметом. Мы еще такие говорим ему: «Ты раздевайся», а он: «Да не, сижу и сижу». И еще Дикий. А Дикий, он молодой пацан, сколько лет, не знаю. Точнее не могу сказать. Ну, пускай 30 лет. И он такой весь на позитиве: «Ах, как мы хорошо тут поработали, нормально». Отработали духов. И он встал на «глаза» — начал смотреть за дорогой. И, значит, тут поступает приказ… Пошли машины, доехали до оазиса. И поступил приказ всем выходить на крышу и работать.

В этот момент, когда мы начали выходить на крышу, уже почти вышли… Двое — Банан, Кизайн — уже несколько шагов сделали, потом шел Дикий, я сразу за Диким с Утесом, и со мной Домовой нес, арабчонок сзади помогал. Тут произошел хлопок…

Через какое-то время я очнулся, ничего не пойму. Там, где были стены, ничего нету. Все в пыли. Ищу автомат, ничего найти не могу. Я был в одежде, то есть на мне были боевые штаны и боевая рубаха, а когда очнулся, был голый. У меня остались один кроссовок, один наколенник и половина трусов. Остальное все сорвало.

Когда очнулся… Первым делом посмотрел, кто рядом со мной лежит. Это был Дикий. Мы с ним прямо лицом к лицу, и… друг за друга мы держались. Я посмотрел, а он уже все. Глаза уже пыльные были. Потрогал — уже умер он.

А я встать не могу, лежу на лестнице. Думал, что горю, ожоги были. Позвал на помощь, но никого нет. Тишина. Потом начался бой… Или контратака началась после этого. Ко мне долго никто не подходил, боялись, что второй раз ударят. Рацию я где-то слышал. Там передавали, что все «двести». Вот. Я, насколько мог, повернулся, увидел, что арабчонок «двести», Домовой… Сначала показалось, что «двести», но я его не мог рассмотреть… только ноги трогал, он ногами ко мне лежал. Он не отзывался.

Через какое-то время услышал это… Кричат там:

— Ты живой?

— Да, живой.

— Встать можешь?

— Нет, не могу.

И они меня начали по лестнице стаскивать. А Домовенка уже стащили. И вот когда стаскивали, увидел, что арабчонка напополам разорвало. Стащили на этаж ниже и начали перебинтовывать. Первого бинтовали Домового. У него ранения были тяжелейшие: полшеи не было, и грудная клетка у него открыта была сбоку. Но он в сознании находился. Не говорил. И самое удивительное, у нас не было крови. У всех. Короче, потом понял: все запеклось. То есть рваная шея, а крови нет.

Начали бинтовать. Его двое бинтуют, а бой идет. Я еще руками помогал, держал бинт. И ему говорю: «Как ты, как ты?» И мне вроде так показалось, что он глазами так: «Нормально». Ребята спрашивают: «Как ты?» Я, видимо, от взрыва дышать не мог — грудная клетка отбита вся была. Я говорю: «Ну, как бы нормально». То есть они посмотрели меня, что бинтовать нечего. Говорят, что все разорвано. Вся спина, все остальное. Еще ничего не слышу. Ну, мне показалось, что я лучше себя чувствовал, чем Домовой.

Стали ждать машину. И тут, не знаю, почему так получилось, забирают сперва только Домового. Его увезли, потом я слышу, спрашивают, почему не забрали меня… Короче, непонятно, почему. Приходит еще одна машина. А тут как раз дрон начал работать.

Что произошло?.. По нам отработали, и ребята видели луч. Повезло, что, наверное, он ударил кумулятивом, потому что если бы термобаром, то все. Потому что у меня все ранения осколочные, больше двухсот осколков, плюс вторичка. Ну, бетон. Но мне повезло. Весь взрыв я принял в спину… Вот так (показывает)… Если бы вот так, то… Меня просто вынесло, короче. Голова, спина, ноги, жопа, все как обычно. Все по нормальному, по-взрослому. И звеню я, особенно в Шереметьево, в Москве. Ну и вот так показываешь — претензий нет.

И дождались мы машины, говорят, что надо ребят забрать. Мы же не оставляем. Вот реально не оставляем. Если есть, скажем так, хотя бы 50 процентов, что можно забрать, мы забираем всегда. В моей практике — всегда. Всегда возвращались, и даже из-за того, что возвращались, из-за этого получались новые «двухсотые», но тем не менее.

Искали долго, потому что раскидало всех. Все загрузили, что там осталось. В машину меня посадили на заднее сиденье. А у меня уже все. Сначала боли не было, а потом боль такая, что уже невозможно терпеть. Тут я понимаю, что меня никто не уколол. «Тебя кололи?» — «Да вроде нет». Ну и меня тут же обкололи, мне так хорошо стало. Еще одного парня завели, у него осколочное было. И все, мы поехали на «Пилюлю». Ну и дальше началось лечение. Дальше — Россия. Короче, на этом моя поездочка закончилась.

— Меня привезли на «Пилюлю». У меня ранение вот здесь, получается, нога и ближе к достоинству, а я посмотреть не могу, у меня же кровь льет. Когда везли, растрясли, кровь пошла…

У нас там была такая тетя Тамара. Я спрашиваю:

— У меня живое там все?

А она:

— Так, так, все у тебя там нормально.

Ну, слава богу. Тут на доктора переключился. Меня там долго крутили, вертели, фотографировали осколки, решали, что вытаскивать, что не вытаскивать. Повытаскивали много, но я даже не знал, что все осколки они не вытаскивают. Осколки и сейчас некоторые выходят, что-то тревожит, что-то прижилось.

После этого — реанимация, потом в палату перевели. Сколько я в госпитале провел? Дней десять я там пробыл, и потом уже в Россию отправили. Там Москва сначала, потом уже как бы все хорошо. Домой приехал, еще перевязывался сам. Дома побыл я две недели, мне опять позвонили. Ну, я поехал. Вот. Вот такая история.

— Служил по контракту в десантной бригаде. Я был командиром отделения, водил группу на занятия, увидел, что какие-то непонятные личности появились на полигоне. Подошел, спросил. Тогда Украина начиналась, 14-й год. Говорят, что типа частная компания, все дела. Спрашивают:

— Сколько тебе лет?

Было 21 или 20 лет.

— Ну, тебе рано еще, друг. Ты работай и работай.

Спрашивал по зарплате сразу же — что платят. Деньги нужны были. Жена, маленький ребенок.

Прошло где-то недели две, решил съездить. Приехал, встретили меня на КПП. Поговорил с парнями, сказали по зарплате. Сказали, что если решил, то увольняйся с контракта, потому что иначе не берут… Допустим, если ты в отпуске или еще где-то, не получится совмещать. Увольняйся, мол, приходи с печатью в военном билете, все. Вот. Ушел, написал об увольнении. Уволился. Пришел, а набора уже не было.

Ну и наступил 2016 год. Приехал опять повторно в Компанию, взяли. Две недели, и я уехал уже на Пальмиру.

— Все изначально началось из-за того, что увидел, поговорил, узнал… Я знал, куда я иду, для чего иду. Цель в жизни была. Пришел, и в 2016 году уехали на Пальмиру. Нас туда отправляли на доукомплектование роты, по-моему. Ну, кто-то уже штурмовал что-то там. Четвертая рота Бродяги[89], там они наводили шухер. Ну, в принципе, приехали, нас там растасовали по этим… ротам. Не знаю, кем они там считались.

Командировка была лайтовая, можно так ее назвать, потому что мы простояли на Тифоре и нигде не участвовали. Их через месяц отправили домой, а мы месяц просто в охранении стояли на Университете в Латакии.

— Академией сельскохозяйственной назывался…

— Да, да, да. Там университет был, красивые девки за забором ходили. Мы на них там порой засматривались. Ну, хоть арабская страна, все равно… Ну, они как европейские. Там не было девушек в хиджабах или в чем-то подобном. Ходили в джинсах, блузках.

В принципе, командировка была на тот момент лайтовая. Вообще я даже подумать не мог, что так она может пройти.

Командировка уже подходила к концу. Уже все — домой, домой. Приехали. Командир говорит, что так и так, типа будет, скорее всего, перерыв, работы не будет. Типа ищите работу. Ну, расстроился, конечно, но, в принципе, я приехал. Я уже закрыл все свои домашние вопросы, которые мне надо было закрыть. Я уже думал: ну, может, обратно на контракт вернусь.

Потом туда-сюда, с парнями тоже созванивались, они говорили, что работа должна быть уже вот-вот. Потом меня вызвали, я должен был поехать в Алеппо. Но, как оказалось, у меня есть непогашенный кредит. Я решил вопрос, но я уже опоздал. На мое место взяли человека, он уехал. А потом наступил январь 2017 года.

— Вызвали нас на работу. Попал я в разведвзвод. Хороший взвод, очень мощный. Командиром у нас был Конг, заместитель командира отряда. Вот. Хороший человек, боевой, и на тот момент я пришел в новый коллектив. Новые ребята, никого не знаешь, с кем, что, кого держаться. По наставлению других людей, которые прошагали очень много, решил действовать. Уже взрослые ребята, все равно общаемся. Говорят: надо держаться всегда коллективом. Не будет коллектива — не будет работы.

Прибыли мы на танкодром. На танкодроме пообщались. Вроде как бы все нормально. Боевые действия — 725-я высота[91]. Под нее нас привезли, и утром мы уже пошли на штурм. Первый штурм у нас был Спортгородок. Туда мы заходили ночью, поплутали там немного, перед тем как туда зайти, потому что темно… Это сейчас додумались, сделали планшеты, с ними в темноте работать можно. А эти карты… С ними ночью выдвигаешься, ни подсветить нельзя, ничего не сделать. Неизвестно, где тебя ждет противник, и все тому подобное.

Ну, плутанули, метров 700 дали кругаля, но все равно вышли под утро — все, как положено было. Это был мой первый штурм в составе разведвзвода под руководством командира взвода Конга. Ну… он был… бой был, как обычный бой. Тяжелый.

— То есть до этого у тебя боев, по сути, не было?

— До этого не было. То есть я ездил на Украину от Министерства обороны. Ну, мы приезжали просто… На тот момент, когда нас отправляли в командировку, я был командиром отделения. Рота охраны сопровождения у меня была, это на контракте. Тогда я ездил водителем. Просто перегонял туда технику. Грубо говоря, кому-то надо КамАЗ — отогнали КамАЗ, кому-то надо бронетехнику — отогнали через ленточку бронетехнику. Как бы вот так. Я никак не участвовал в боях. Первое мое участие было именно в Компании, в 2017 году, в феврале месяце, по-моему, или в январе. Честно, не помню. Знаю, что 2017 год. Январь, февраль там. Спортгородок.

— Ну, расскажи, как бой проходил.

— Задача у взвода была: они ведут одно отделение штурмовым взводом. Наше разведотделение ведет отделение штурмового взвода, ну и, естественно, тяжелые: АГС, СПГ. Ну, что было, то и вели за собой. Другое отделение моего взвода также вело другое отделение штурмового взвода. Штурмовики шли за разведподразделением.

Дошли все до точки, куда нам было назначено. Все, вышли вовремя, никаких задержек у нас не было. Вот тогда, по-моему, был… Это первый штурмовой, по-моему, был… Был Трезвый… Да, по-моему, Трезвый. Вот. Мы как бы разведкой зашли, только закрепились, и они пошли дальше давить противника. Мы находились внизу, а перед нами шел просто хребет, и там такое обозначение у нас было — столб. Гора с ровной поверхностью, с плитой. И оттуда нас кошмарили.

Потом подъехал танк. Танк выдвинулся и встал не в компаньер[92], а мимо компаньер, не знаю, в связи с чем это происходило. Духи, короче, лупили по танку. Лупили, лупили, нормально так. Но кумулятивная струя попала в… как у нее называется там… не боек, а как оно… куда гильза заходит. Короче, экипаж пострадал. Только контузия, и все. Вот. Но когда танк подошел, тогда уже развитие было такое, довольно-таки серьезное. Потому что Трезвый залез в глубину, туда, к противнику, и вынужден был в итоге отходить. Оттянулись они назад…

— Численность противника примерно какая была?

— Про численность не знаю, просто летело со всех сторон. Насколько их много, я потом понял, увидел в дальнейшем. Их на укрепе человек 15 может быть, иногда доходило до 20 человек. Смотря какой укреп. В итоге, когда понимали, что мы их начинаем давить, они на технике уходили. То есть на укрепе оставалось 5, 6, 7 человек. Ну, когда мы давили, так происходило.

— Они оставляют смертников. Для чего они это делают, мне непонятно. Остаются эти 7 человек и пытаются сдерживать нас. Сдерживают просто плотностью огня. Но плотность огня, ну… Хоть они и духи, как мы их называем, может, у них обеспечение хуже, чем у нас, они все равно оружием могут пользоваться. И пользуются довольно-таки хорошо. Они знают, как применить и когда применить все то, что у них есть. Они довольно хорошо обороняются даже в ситуации, когда, грубо говоря, у нас идет в атаку взвод — 30 человек, а на укрепе их четверо или пятеро.

Понятное дело, что они в обороне, нам в наступлении тяжелее. Но просто соотношение 30 человек и 5 человек… Пустыня, открытая местность… Это соотношение довольно серьезное. То есть мы должны были, по идее, без потерь зайти на высоту, но не всегда это удавалось. Не из-за того что командиры как-то не так что-то делают. Нет. Потому что они тоже люди, тоже хотят жить, и, я говорю, они довольно хорошо пользуются своим вооружением и техникой, что у них имеется в наличии. То бишь их нельзя недооценивать. Но это я уяснил с дальнейшими командировками.

Это был первый штурм в Спортгородке. Мы зашли, закрепились, Трезвый вырвался вперед. Они понесли потери, причем потери такие нормальные понесли. Подбили нам танк.

Вроде откатились, но после того как откатились, стало более-менее ясно, кто где находится. Потому что на тот момент мы сильно не владели информацией, что где, что и как, какая численность… Нам этого не доносили. Может, они не знали сами. Может, просто подтянулись, узнали, что мы будем наступать. Может, кто-то что-то как-то рассказал или увидели откуда-то и скопились на этом рубеже. Но бодались долго. Бодались до самого вечера. То есть уже, грубо говоря, по темноте Трезвый конкретно начал отходить на свой предыдущий рубеж. Тоже на Спортгородке, но там находились домики, поэтому там была возможность закрепиться нормально. Уже по темноте крайних «трехсотых» вывозили на «бардаках»[93]. Это первый бой как таковой.

— А ты чем в этом бою занимался?

— Я просто был стрелком. Я держал свою позицию, и все. От меня только это и требовалось. Мы находились у них в тылу. Мы прикрывали там ребят: постреляем, постреляем, вроде все подзатихнет, пацаны разбредутся. Как таковой прямо задачи никакой не было. И духов я так видел, вдалеке… То бишь дистанция была приличная. Самый близкий к ним был Трезвый, их взвод.

— Дальше тоже командировка. Штурмы были, но там особо рассказывать нечего. Штурмы были, двигались. Потом был у нас такой момент, когда мы уже лицом к лицу с ними встретились. Была у нас задача, была Сковородка такая после Спортгородка. Дошли мы до нее, закрепились, и оттуда мы должны были зайти духам в тыл. То бишь мы не подозревали, что они могут нас штурмовать.

Перед тем как штурмовать Сковородку — по крайней мере укреп так назывался, мы его так называли, — надо было подойти к нему, а там была довольно большая дистанция. То есть у нас господствующих высот не было, с которых мы могли как-то перестреливаться с ними. Пришлось заходить с низины. Но нам повезло.

Они нас увидели, но заходил слева от высоты Вайс. Тоже командир штурмового взвода. Вот. И когда мы подходили к этой высоте, мы должны были пробежать до нее, чтобы поджаться под высоту, чтобы быть наименее видным противника, потому что, чтобы открыть по нам огонь, ему надо было выйти. То бишь покинуть высоту и спуститься к нам.

Подходя под эту высоту, мы уперлись все. Ну, как бы взвод устал. Устал причем хорошо, потому что двигаться ночью с оружием, с БК, все это тащить на себе… И морально все равно всех давит постоянная стрелкотня.

Первый бой тоже. Очко там сжимается неимоверное сильно. Потому что это первый бой все равно. Второй бой — то же самое. Тебе хочется жить, очко сжато, а двигаться надо дальше, потому что… Там не было речи, что задача может быть не выполнена. Да, она могла быть выполнена без тебя, но после этого тебя просто отправят домой, и все. Но и просто стыдно, да и отдыхать тоже не хочется.

И когда поджались, был такой небольшой компаньер, или как он…

— Капонир.

— Ну, без разницы. В него все легли, грубо говоря: одно отделение осталось на прикрытии, наше отделение штурмовало. Расположились в нем, и Конг, командир наш, конкретно придал духу.

Нам тогда было все равно, кто там, что там… Об этом сильно не думаешь. Думаешь, что ты русский, и все, и ты молодец, богатырь, со всем должен справиться, и тут звучит такая речь, на всю пустыню голос: «Рос-си-я, Рос-си-я, Рос-си-я…», и все, пошел бодряк. Все… вот все, нас там было десять или одиннадцать человек, все начинают орать хором, и на этой ноте мы завелись конкретно и уже начали срываться. По одному, перебегая уже под эту гору. И после такой моральной поддержки мысли о том, что все может быть плохо, исчезли.

— Мы забежали на эту гору, штурманули. И, забежав на этот укреп, мы увидели духов. Они отходили. И отходили причем не к себе, туда, в тыл, а уходили почему-то слева-направо перед нами. Дистанция была метров 600–700. Они бежали прямо по хребту, три человека.

Бежали эти три человека, оказывается, к танку. Прибежали они к танку… Завелась техника. Мы услышали… Мы уже находимся на хребте, Вайс уже заходит, все нормально. Находимся на хребте, Конг дает команду: «В укрытие». Ну, мы спустились просто вниз, поднялся дым. Что это вообще было? Потом мы понимаем, что это танк, потому что он выехал, показался. И он от нас уезжал.

Там был я, Пасечник, Башкир, ну, Конг непосредственно и еще кто-то был из парней.

Находясь на спуске этой горы, мы говорим:

— Конг, а как ты думаешь, если мы его догоним, мы его сможем захватить или нет?

— А сколько до него бежать примерно?

— Да че тут, триста метров, казалось бы.

А там сопки: вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх… По прямой-то да: на него смотришь — он уезжает. А тут из-за сопки — в сопку, из-за сопки — в сопку. Вверх-вниз.

— Ну и че, давай, Конг, побежим, догоним уже его. Если техника не стреляет, значит, чего-то нет. А танк по любому пригодится.

Ну и он:

— Хрен с вами, пойдем.

Побежали. Вайсу даем команду, что мы за танком. Бежали, бежали, бежали, бежали за этим танком, пешком, вчетвером бежали за танком. Эта история до сих пор в памяти у всех есть. В итоге что… В итоге они все равно бросили танк. Не знаю, по какой причине.

В итоге мы на сопку поднимаемся, происходит выстрел с танка. Произвели выстрел, мы остались: мы здесь, на этой стороне, а танк на другой стороне сопки. А она невысокая, что там говорить, метров 15 поднялся, вот вершина; метров 15 поднялся, и вот он танк. И эти трое бегут, поднимаются на следующую сопку пешком. Ну, поднимаетесь и поднимаетесь, надо вас убирать. Постреляли, постреляли по ним. Все втроем перемахнули, так что вероятность была… Ну, когда перемахивали, видно было, что падали. Поэтому я думаю, что мы их зачистили нормально.

В итоге, пока там решали с танком, что делать, угонять его, залезать, не залезать… Залезли на него сверху, посмотрели — да, вроде ничего нет. А он-то не работает. Можно вроде и завести, а с другой стороны, сейчас полезешь туда заводить, а он как е*нет, и все. Короче, решали, решали, и нам говорят, что вызвали авиацию, авиация его разнесет.

Короче, пропустили мы духов. Там дорога шла асфальтированная мимо этой Сковороды, бетонная труба. И в этой трубе сидели духи. Но мы о них не знали. И о трубе этой не знали. Никто ее, грубо говоря, и не видел. И они оттуда вылезли. И когда мы вокруг этого танка кружили, началась стрелкотня. Прям сыпать начали. И не поймем, то ли по нам, то ли сверху, не поймешь. А духи, оказывается, вот так вот в 20 метрах от нас проскочили мимо.

И с той стороны наши ребята наблюдали с высотки, что техника подъехала. ПТУРа не было, дистанция большая для стрелкотни. Естественно, не будет стрелять. Техника подъехала, людей забрала. Забрали они этих раненых и забрали этих живых.

После этого прилетел самолет. Мы отошли оттуда, закрепились на позиции, поняли, что они ушли и никакой возни не должно быть. Просто ожидали, что ночью могут накат устроить.

Потому что они как действовали? Мы, грубо говоря, их выбивали, а они вечером либо ночью пытались устроить накат нам. Ну, разумеется, наката никакого не было, но прилетел самолет, и самолет, как нам говорят, сделал доклад: техника уничтожена. Подошли к этой технике — ни одного попадания.

Я не знаю, как авиация делает доклады свои, как они там определяют, попали или нет. Три раза он бьет по нему — и три раза мимо. Потом Конг пошел уже с Пасечником-гранатометчиком и с РПГ сожгли уже его. Уже не стали с ним заморачиваться — сожгли и все. Но сам факт, что докладывают одно, а по факту вообще другое, напрягает. Вот.

— Проходит там… Я уже не помню, сколько мы сидели на этой высоте. Температура нормальная, спальники, все было: спали, отдыхали, отмывались. Может, неделю мы простояли.

Духи где-то дня через четыре устроили накат на нас, но только на один опорник. Он стоял отдельно от нас, его можно было обойти, но с тыла, и только фишку если бы потеряли. Если бы они зашли, опорнику была бы хана. Но все бдили, наблюдали. Они устроили накат, мы артой устроили ответ… Как бы погасили это дело. Было у них достаточно много потерь. Сколько? Ну, достаточно много… Просто ошметки находили, материя валялась, от некоторых руки, ноги, ткань только осталась.

После отдыха, будем говорить недельного, говорят: будет штурм. Там у них была небольшая застройка и котлован. Выкопали или что-то природное. Мы не разбирались в этом. В итоге наступает день, когда надо выдвигаться на штурм. Нам надо было зайти на хребет. Мы должны были сначала в этот котлован зайти, и если никаких действий, манипуляций не последует, мы должны выйти на хребет и по хребту уже идти…

У нас обозначение такое было, Пожарка. Это вот Шаирские поля. Не помню, какие там высоты, что-то подобное. Должны были подняться на этот хребет и дойти до этой Пожарки. Там небольшая деревня, совсем небольшая. Но нам говорили, что, судя по разведданным, там большое скопление и техники, и людей.

Дошли мы, в общем, до этого котлована. Только дошли, упали, проходит минут десять-пятнадцать — духи начинают штурм. Просто одна машина, вторая машина, третья машина — и они прут. А у нас всегда проблема с этими гребаными ПТУРами. Даже если тащить десять ракет, то из десяти только две-три улетит. Всё. Все остальные — это так, шляпа полнейшая. Они приходят в коробках: проверено, проверено… Ничего там не проверено. В итоге тащили семь ракет, а улетело только три. Ударили все в одну тачку… Они улетели, но, грубо говоря, только перед целью ушли вверх. Не ошибка птуриста, это недостатки гребаных ракет.

В общем, одной ракетой попали в тачанку, но… Они как сделали. Они высадили весь десант. На одной машине человек примерно по десять приехало. Получается, при подходе к Сковороде были такие арыки. С нашей стороны идет склон. А с обратной стороны, со стороны противника, идет холмистая местность. И они заезжают. Десант высадился, десант там остался — техника уходит. Вот.

Мы все равно начали свой штурм, пошли по этому хребту, а техника уже ушла. Духи начали уходить. Они их выбросили из машины, но все равно… Мы буквой «С» стояли: мы здесь, тут еще подразделение, тут еще. И когда они заехали, поняли, что мы еще находимся у них в тылу, и они начали потихонечку отходить.

Техника ушла, техники нет, и пешочком они начали отходить в эту деревню. Конг такой позитивный человек, он боевой, говорит: «Надо, надо, надо сделать то, что должны были сделать». И мы, короче, двинулись к этой пожарке. Взяли штурмовое отделение, пошли… Конг, Рикошет (погиб парень) и я. Мы втроем бежали внизу, а пацаны с отделом шли по хребту.

Дистанция до противника была где-то 800–700 метров. Постреливали по ним, да. Были у них и от нас потери, и от других ребят. Там перекрестный огонь был вообще. То бишь дошли мы до этой деревни, посмотрели на нее… Да, реально, там куча техники, куча народу.

— Все, — командир говорит, — нечего вам там делать, топайте обратно. Потому что они нас уже штурмуют, а вы черт знает где лазаете.

Но Конг, он такой человек, ему надо всех убить, всех закопать и тому подобное. Я у него многому научился. Все, что я умею в жизни делать, что касается работы, это все благодаря ему.

В итоге мы идем назад. Пацаны говорят, мол, где-то в этом арыке есть духи. Роджер, он пошел… У него одна часть людей была на одном опорнике, другая часть — на другом. Вот он, получается, прошел их… Он их не мог видеть. Он дошел до своих. Точно так же они… Они тоже в арыке залегли, просто лежали. Они думали, что их пропустят, не заметят. Я не знаю. В итоге они столкнулись со своими там, между нами и ними, когда они уже отходили к себе на позиции.

В конце всего штурма мы должны были туда вернуться. То бишь разведподразделение находилось возле командира. Командир разведкой управлял: надо туда… Штурмовые подразделения стояли на позициях уже. Мы не оставили этот котлован, мы все равно там закрепились и буквой «Г» в обратную сторону развернулись. И уже когда уходили себе на позицию, мы проходили через этих духов. И вот тогда я их увидел лицом к лицу.

Уходя назад, Конг говорит:

— Так, пацаны, щас чуть-чуть перекурим, и надо добрать их. В любом случае нельзя их оставлять.

Ну, это всем понятно. И, подходя к ним, уже увидели, что вот они, лежат в арыке. Шесть штук. Потом посчитали их. Среди них даже подросток был. Ему, наверное, лет 14 было.

Конг говорит:

— Надо обойти тебе с тыла.

А с тыла тоже, получается, мы как бы с горки спускаемся вниз, потом пошел вот так арык и возвышение, а от него — обратный склон. Грубо говоря, там, где находится крайний дух, у него склон уходит вниз, сразу за ним. И мне туда обходить надо, и вроде как очково, а в то же время и надо. Но сначала мы, когда подошли, расположились. Там еще два парня было из другого подразделения, Фидель и Алмаз, по-моему.

Ну, подошли к ним, че. Как-то надо их забирать. А они руки не подняли: мол, все, мы сдаемся и так далее. Нет. Они бились до талого. Они понимали, что им конец, и они не переставали стрелять.

Там что было… Когда начали выдвигаться, пулеметчика… Был у нас такой человек, олень, блин. Командиром был в отделении, это его ошибка. Не мне его судить, но мне тот человек был дорог. Хороший парень, молодой, мой ровесник. Ему там было 22–23 года. Сопляк. Тем более первые штурмы — это капец как тяжело. Для меня это все было с вот такими глазами… Я не знаю, как это все передать. Это вот такие очумевшие постоянно глаза. Ну, молодые пацаны.

Его отправляют просто на возвышенность. Он только заходит на нее… Он грамотный пулеметчик. Он всегда выбирал позицию грамотную, очень грамотную. Отрабатывал на все 100, но здесь на фоне усталости…

Мы только что топнули километра два с половиной в одну сторону, до конца хребта дошли и еще обратно. Естественно… Да, базара нет, надо физическую форму держать, но когда адреналин шарашит, он из тебя выжирает все. Это к бабке не ходи. Когда работаешь на адреналине, только сел, на секунду задумался о чем-то, а не о работе — и все. Ты встаешь и осознаешь, что все соки выжаты. Ну, потом оно все равно на фоне адреналина, как только где-то засверкало, затрещало, обратно — хоп, и ты как будто и не уставал. На фоне усталости все…

Он залез и уже головой не сильно думал. Ему сказали — ему все равно. Мы еще на перекуре когда были, он говорит: «Братан, я так задолбался, что капец. Так все заколебало, так хочется отдохнуть». Я говорю: «Братан… Каскад, — говорю, — потерпи, брат. Сейчас мы придем, чаю с тобой заварим, посидим, попьем, все будет хорошо. Все отлично будет».

Ну, прошло минут пять где-то, мы уже к ним подошли сбоку, уже перестреливаемся, и «комод» говорит: «У нас один “двести”. Каскад». А ему прям в лобешник прилетело через каску. Довольно-таки четко. Прямо в лоб. Все как бы.

Они на тот момент, когда мы с Конгом стояли перед ними, хлестаться с ними надо было, хотели закидать их гранатами. В броне, в разгрузках, адреналин, руки ватные, ноги тоже ватные. Особенно когда ты понимаешь, что тебе надо выскочить, кинуть ее и вернуться еще успеть, лечь. Черт его знает что сделать. В итоге мы с ним кинули три гранаты, но ни одна не долетела. Одна перелетела черт знает куда, а вторая так и не долетела.

Потому что когда ты раздетый можно ее кинуть и на 60 метров. А там дистанция была 10–15. Это та дистанция, когда думаешь: что ее тут докинуть. Раз, и все. А тут руки ватные, все ватное. Ну, короче, не получилось их с гранатами атаковать.

В итоге я пошел обходить… Начал обходить, заглянул я за этот скат обратно, посмотрел — никого нет. Понимаю, что если я вылезаю, я его не вижу все равно. Получается, наверх если подняться, то как бы обрублено, и потом пошел пологий склон, где они лежат. Они и лежали: кто на коленях был, кто лежал. Грубо говоря, лежа с нами перестреливались.

И я уже выхожу, понимаю, что мне надо выйти, как ни крути, но все равно нужно. Начинаю стрелять, а у меня автомат просто заклинило! Я — раз, раз, раз, перезарядил. Он смотрит в сторону пацанов. Я — вот, прямо перед ним. К нему можно было просто подойти, прикладом вдарить, и все, но если бы он был один. А так их много, смотрю, прямо в ряд, все передо мной. И автомат не стреляет.

А до этого момента я откатился назад. Конг увидел, говорит: «Че с тобой? Все, “триста”?» Я: «Нет». Автомат разобрал, достал фольгу… Ну, не фольгу, упаковку от патронов. Ночью, перед вот этим самым штурмом, когда мы вообще штурмовали до самой Сковородки, у нас было по четыре магазина. Вот ты магазин отстрелял, пока ты там бежишь или кто-то бежит, у тебя есть секунда, ты добиваешь этот магазин е*анным БК и дальше пошел.

А перед этим штурмом нам привезли просто ящики. Сколько надо, пацаны, столько и берите. И мы с Башкиром… Вот я говорю: пацан погиб. Сидели ночью, пацаны уставшие, ливень, все дела. Не до этого. И мы магазины ночью, без фонариков, наощупь просто заряжали. И кто-то из нас снарядил магазин, а мы в кучку сложили, братве на утро сказали: вот, пожалуйста, забирайте, кому надо. И вот этот е*аный магазин попался именно мне и в такой вот момент. И тогда я просто обосрался. Потому что стрелять — не стреляет.

И это уе*ище просто… Он либо увидел, либо понял, либо фиг знает. Он просто поворачивается в мою сторону, и я понимаю, что он не посмотрит на меня с мыслями: «О, б***ь, долбо**, нах**, с автоматом не стреляющим».

Короче, съе*ался я от него. Разобрал автомат быстро, все собрал обратно, вышел и со второй попытки уже добил его.

— А остальных?

— Остальных пацаны перебили. Ну, то есть когда я уже подходил, они уже хрипели-ревели. Конг, Алмаз, Башкир зах**рили этих непонятных людей.

Как бы было… страшно… Страшно всегда. На любом штурме, сколько бы у тебя их ни было, по любому будет страшно. По любому ты будешь с вот такими шарами…

— Самое главное, что я вообще уяснил для себя: на работе надо думать только о работе. То бишь штурм, не штурм. Да, есть семья, понятное дело, у каждого свои семейные проблемы, но их надо оставлять. Как бы оно там ни было, тебя там нет, пусть они там сами как-нибудь думают, крутятся. А на работе надо думать о работе. Я это конкретно понял.

Если у тебя мысль только какая-либо левая появляется — все. Ты не сможешь работать. Ты не будешь понимать, где ты находишься. У тебя действия будут просто не скоординированы с телом. Ты не сможешь мыслить как должен.

Всему этому научил меня Конг, нормальный такой дядька, который может людей обучить, в бой отправить нормально. Ну, такой. Для меня одно время было… Как сказать… Вот есть кумиры у людей. Кто-то поет, кто-то стихи читает. Вот для меня точно так же на работе это мой кумир.

— Прошел этот бой, так сказать. Потеряли мы Каскада. У нас один «двухсотый» был. Вот.

А про этот бой… В принципе, я тут все сказал. Был это у меня такой решающий в жизни момент. Я вообще не люблю на себя что-то брать. Но для меня как бы было — было. Тут просто надо — надо. Как бы вот так. А так… Они тоже люди. Им тоже платят. Может, они там за какую-то веру или еще что-то. Да кто их знает. Я этого не знаю, мне этого никто с их стороны не пришел и не сказал: мол, так, дружище, мы воюем за веру… Либо они сказали: да нам бабок дох** платят, ну вот и воюем…

На тот момент я пришел на работу… Ну, это я говорю, может, детская психология. Возраст просто, может, такой. Для кого-то это смешно, для кого-то… Но я пришел на работу, я вообще думал, что мы воюем с какими-то неверными людьми, которые придумали какие-то свои шариаты-мариаты, разлагая просто общество. Для меня это было уму непостижимо.

Я вообще, когда пришел туда, думал: «Ну, вот одним меньше станет — уже лучше. К нам не придут». Причем у меня были мысли, что мы работаем здесь, в Сирии, дальше будем где-нибудь работать. То бишь наше правительство понимает: чем дальше мы эту тварь от себя уберем, тем меньше в России будет… Ну, то есть мои мысли были таковы, что мы делаем доброе дело, что убираем от своей страны неправильных людей. Мы для них неправильные, они — для нас. Никакой предвзятости к мусульманам у меня нет. Но мусульманство должно оставаться мусульманством, а не какими-то там исламистами и всему таким подобным.

Ну и я как-то пришел и думал в своей детской голове, что делаю доброе дело. Пусть таким методом, но зато они не придут ко мне домой, и все тому подобное. Были и такие мысли. И то, что деньги платили… Естественно, если бы мне эти деньги не платили, у меня были бы такие же мысли, но я бы здесь не работал.

— Ну и бой прошел, как бы все. Вот первый мой «двухсотый», вот — лицо в лицо. Пусть у него и была не такая выгодная позиция, чтобы, может, как-то на равных или еще что-то. Но было — было. Было тяжело и страшно. Ну а потом все, на свои позиции. Сказали, что досмотр будем производить позже. Каскада на носилки — и на отход. А на отходе нас зажала конкретно ЗУшка. Очень конкретно.

Вот я говорил ранее и говорю сейчас, что они своим вооружением и техникой пользуются просто великолепно. У них на е*аной ЗУшке нет ни прицела, ничего, но они, находясь от нас… Это было не менее двух километров, вот не менее двух километров. Вот докуда мы дошли до хребта, они из деревни этой выехали и оттуда, с хребта, начали насыпать по нам. Мы х** знает где, а ложились они где…

Мы уже стали отходить на свои позиции — мы легли, как эти духи. Один в один, только через один. Вот, лежат «двухсотые». Бугорок перешли, мы уже в этой… Точно такая же ситуация. Только они е*ашат с крупняка, и е*ашат очень плотно.

И тогда был вообще капец. Надо перебегать, чтобы от нее уйти, нам надо спуститься за обратный скат. То бишь лежали, в ноги друг друга уткнувшись лицом, потому что до нее достать никак. Вот никак и ничем. Она стоит просто, у нее макушку только видно, и она е*ашит, насыпает навесной траекторией. Прицела нет. Падает, грубо говоря, и они этими МДЗ, БЗД, всякой х**ней. Она светится, лопается, трещит. Это пиздец! Ну, это 23 миллиметра, чего там. Там ее нормально так слышно. Рядом, 3–4 метра все вот так пашет…

— П***ец, — Конг говорит, — надо перебегать. Надо по любому, у нас «двухсотый». «Двухсотого» не бросишь никак вообще. Ну все. Я — первый, вы — за мной.

Все. Он срывается… Вот у ЗУшки промежуток есть. Она лупит-лупит-лупит-лупит-лупит, потом несколько секунд перерыв, и все, надо съе*ать. Грубо говоря, 11 человек (или 10 уже тогда). Лежали мы тогда в стопы друг другу носом уткнулись, лишь бы только не зацепило, потому что укрытия никакого не было. На тот момент я себя почувствовал конкретно каким-то душарой, которого зажало, и сейчас просто одна такая блямба прилетит, и п***а.

Один х** оттуда он нас оттуда вытащил, всех по одному. Сейчас только перестает стрелять — сразу рывок конкретный все делайте, и все будет зае*ись. Вот он лежал на самом вверху и на самом незакрытом месте — пик, вершина. Только он стартанул, только перебежал, опять несколько секунд перерыва, и мы все вместе всей ордой и «двухсотым» перемахнули за бугор. И все. Вернулись на свои прежние позиции. Встали, ну и опять расслабон. Помыться, покушать.

Как бы вот это был самый сложный момент для меня, в моем организме, когда я увидел человека… Ну, он же тоже человек, пусть он и противник. Для меня был решающий момент. Ну… смогу — не смогу… смогу — не смогу… Вот это вот состояние, а когда вышел, уже тык, и все закончилось.

И тогда я для себя уже… Грубо говоря, после этого момента я уже утвердился в самом себе. В дальнейших штурмах уже не было такого межевания: стрелять по нему или не стрелять. То есть когда мы в тех троих стреляли, там стрелял не только я. Попадал, не попадал, я не могу сказать. А тут я как бы для себя утвердился, что я смогу.

Как бы и по ним было видно, по глазам, что им конкретно страшно. Потому что у них шары были конкретно… У кого-то и слезы были, но они сами выбрали свою дорогу, а мы — сами. В этой ситуации сложилось так, в дальнейшем у каждого может сложиться совсем по-другому. Для меня на тот момент это был самый запоминающийся штурм. Дальше — да, были штурмы, но дальше я уже с противником так лицом к лицу не виделся.

— На позиции встали 24 января. Стояли месяц где-то на позициях, до которых дошли пацаны, которые перед нами штурмовали. Якобы перемирие там, все дела. Ну, мы-то понимаем, что перемирия как такового и не будет. Стояли, стояли, потом вроде как все заканчивается, туда-сюда. Ну, перемирие как… С нашей стороны перемирие было, а с их стороны них** и не было. Мы по улице передвигались очень-очень быстро. Нам никому не давали работать, стрельнуть даже в их сторону не давали, а эти е*ашили по нам артой, и пох** им было.

Короче, стояли. Перемирие вроде как заканчивается. Нам говорят: мол, пацаны, ну, командир нам ставит задачу, они должны поехать посмотреть новое направление, откуда мы должны начать штурм. Там стоят ливийцы… Ну и все, командиры поехали, посмотрели, куда должны прибыть. Какой это месяц… Март… А, ну вот, в феврале мы стояли, а в марте начали двигаться, получается. Потому что 18 марта у нас было много потерь. В первый самый штурм было много потерь.

Посмотрели они позиции. Определились… Дают нам команду, что пора перемещаться. Переместились. Просидели мы там ночь. Встали на позиции. День и ночь мы просидели, утром уже должны были идти на штурм. Шел я в составе отделения Пижона. Вот. Лекан был тоже со мной… На тот момент я был просто обычным стрелком.

Выдвинулись… На планшете все было нам рассказано, показано: как мы должны действовать, где примерно находится противник. С этим всем разобрались, одно отделение пошло по одному направлению во главе отделения Рыжего. А мы пошли во главе… У нас был замкомвзвода, этот… как его… Ратник. А я в составе отделения Пижона находился. И как выдвинулись, все.

Утро… Все, дошли до первого рубежа, до первого дома, уткнулись в стену из е*учего песчаника…

— До этого штурма у нас все равно проходили занятия. Мы проводили занятия: по подрыву, как оно вообще будет, сколько пластида нужно на подрыв этой стены. Готовили кувалды, хотя мы потом уже поняли, что можно все послать нах** и брать больше пластида… требовать больше пластида, чтобы нам его давали. Мы потом уже до этого дошли. Но пока находились мы в тот момент, пока готовилось перемирие. Мы все равно делали закладки, готовили подрывы, все равно тренировались…

Мы столкнулись… Допустим, я впервые в жизни столкнулся вот с таким… Пустыня — это пустыня. Все это элементарно и просто: охота, отпад, накат… А тут обход… Думаешь, что можно обход сделать, а с другой стороны, них** ты его не сделаешь. Тут только наступать фронтально на противника. То бишь если бы это было там какое-то определенное здание, чтобы мы знали, что в этом здании и мы можем как-то закружить конкретную карусель и конкретно этот дом зачистить. Но они же тоже не долбое*ы и тоже держат линию, фронт, то бишь оборону свою. Они находятся не в одном доме. Мы не можем действовать, как «Альфа» или кто еще, кто именно зачищает эти здания.

Они знают, что здесь противник в таком-то примерно количестве. Все, они залетели, они знают расположение дома и где какая дверь, где какой подвал. Мы, естественно, этого не знаем. И тут как бы ты понимаешь: них** себе… Ты в ступоре. Только лоб в лоб, все, по-другому никак. Но «в лоб» — это я говорю образно. Есть момент, что ты можешь на метр-два уйти влево, вправо, сделать левее/правее эту дырку. Не обязательно, что ты уперся в здание и прямо по центру делаешь проем, чтобы тебе туда зайти. Через двери вообще старались не заходить.

То бишь с нами было проведено занятие, такое, летучее, но было все равно проведено. Мы понимали, как нам делать подрывы, как нам вообще приблизительно хотя бы действовать. Кому какой сектор держать. Кто держит окна, кто — двери, кто держит подход, кто держит коридор между этими домами, чтобы они не прошли. То бишь большая часть людей, грубо говоря, наверное, я скажу 98 процентов, они вообще понятия не имели, что такое городской бой. Да, есть там, то есть были, люди, инструктора, кто непосредственно работал в городских… Но это все теоретически. То бишь это все на бумаге, это построенные картонные здания. Да, базара нет, вы умеете в теории. Но они сами приехали, и они сами говорят: да, мы в ах*е. Все по-другому. Особенно когда все трещит, где-то что-то взрывается, тут еще какие-то набаты-х**ты, объявляют там дроны-х*ены, еще маленькие — милип***рические квадрокоптеры летают, то арту наводят, то еще какую-то х**ню. Просто им по кайфу полетать. Они прилетели, поснимали и съе*али, но они все равно шухеру наводят.

— В общем, вышли, приехали на первые позиции, где у нас первый штурм должен начинаться. Встали, определились, какое отделение куда идет, ну и, собственно, пошли на штурм. Какая-никакая подготовка вроде как имеется, вроде примерное представление есть, тем более что за спиной у многих не один штурм. Да, были ребята, у которых вообще не один штурм был в прошлом. Но были и те, у которых вообще первый штурм. И по лицам хорошо видно было, что человек просто в ах*е. Ты себя вспоминаешь и думаешь: «Он точно думает: вот я долбое*, нах** я сюда приехал? Нах** мне эти деньги не нужны, хочу к семье». Ну и все тому подобное. Буду работать, мол, на стройке, и хватит с меня. Это прямо на лицах у людей написано.

Как-никак с этой работой ты в людях начинаешь разбираться. Ты смотришь на человека, и за 15 минут общения очень многое можешь понять. Какой он, какой у него характер, брешет он тебе или нет. Вообще абсолютно все. Это работает. Как бы здесь видно человека, особенно в момент штурма, боя.

В итоге выдвинулись мы все. Дошли до этой стены, первый наш дом. А там этих домов где-то четыре или пять… Пять домов стояли в ряд подряд, друг за другом, получается. Следующая сторона у нас была просто «открытка», чего я очень сильно боялся. Там как бы открыто, но есть одиноко стоящие здания. Пусть они небольшие, но я знаю, что слева от нас идет седьмой отряд, и, как я на тот момент понимал, они не должны нас по идее отсюда уже ждать, с нашей стороны. С другой стороны, тут вроде как «открытка», тоже фиг знает. Как мне казалось, они есть с этой «открытки». Почему-то у меня было такое убеждение, но…

Подошли мы к этому зданию, а там этот забор у них. Ну, не как у нас: забор, промежуток и дом. У них забор вплотную идет блок к блоку. Вот дом, грубо говоря, сделан из шлакоблока, а забор сделан из этого е*учего песчаника, который, как ни старайся, ты не сможешь заминировать, не получается. Нормально.

То бишь мы как делали. Либо подходишь к забору, если это необходимо, прямо п***ец скрытно. Либо ты это будешь делать быстрее, прострелив в заборе дырку и заложив туда минновзрывное: пластид, тротил, ну, что у тебя есть, чем вы там работали. Либо ты, б***ь, молоточком будешь искать дырку, где она там, в шлакоблоке (он же пустотелый), где этот отсек, выдалбливать, тук-тук-тук… А он, может, в доме сидит. Смысл как бы подбежали: тах-тах-тах — дырки не получается, тах-тах-тах — дырки не получается. Нигде!

Решили просто обходить через «открытку». У нас отделение, и половина отделения, грубо говоря, тяжелых. «Утес» у нас по идее должен был быть, там АГС, СПГ и все тому подобное. «Утес» у нас был. Вот. И часть тяжелого — четыре человека было.

Обходим этот дом, заходим уже с другой стороны забора… Пришлось заходить через е*анную дверь в заборе, потому что дом позади нельзя оставлять незачищенным. Если оставить, просто в спину застрелят, и все. Зашли, быстренько посмотрели, ничего нет, и тут уже следующий забор. Получается, «открытка» слева, прошли, у нас между домами тоже промежуток, тут идет у нас дорога, забор и дальше — то пустырь, то дома. Это с той стороны, откуда шло другое отделение.

Делаем проем в заборе к следующему дому. Зашли, осмотрели дом. Зачистили его — никого не было, никто по нам не стрелял. Первые два дома вообще было хорошо. Как бы там ни было, плохо или хорошо, но все люди, все боятся. Каждый раз приходится кому-либо говорить: вы там, пацаны, чуть растянитесь… Пыжик там командовал. Кучковались, кучковались… Ну, страшно, хочется плечом к плечу идти, дистанции нет. Ну и там будет дальше такой момент, который покажет, что так делать нельзя.

Зачистили мы этот второй дом. В первых двух домах противника вообще не было. Проходим к третьему дому. К забору подошли, а в заборе уже дырка. То вообще нет ни одной дырки, в доме никаких дырок, он одноэтажный. Все дома одноэтажные. Ну, дырка есть, посмотрели, вроде все ровно. Забор закрыли. Там ворота были приоткрыты, а мы всегда за собой все закрываем, потому что если замок защелкнулся, уже снаружи обойти придется, если вдруг все прое*али кого-нибудь где-нибудь…

Зашли в третий дом зашли, а сумерки, темно уже. Калитка открыта. Ворота закрыты — калитка открыта. Между этими двумя домами есть проход — их проход, мы его не делали. То бишь должны быть духи. В дом зашли, все зачистили, никого нет. Калитка открыта — ну открыта и открыта. Вру. Калитка была закрыта, а забор, наоборот, был приоткрыт. Ворота были открыты на расстояние этой калитки. И в следующий дом не было дыры.

В итоге что получилось. Я выхожу к этому забору, потому что дырку делать надо, дорогу надо контролировать. Потому что сейчас не дай бог он из-под забора вылезет, вот оно тут… Вся шобла-е*ла наша стоит, и полный капец. Кому-то страшно, кому-то еще что-то. Просто много было людей, которые первый раз. Ну, тяжело им понять, что если вы будете на расстоянии друг от друга, это лучше. Потому что благодаря этому вас не е*анет одной очередью. Человеческий фактор. Самосохранение никто не отменял. Человек думает: мол, если я стою рядом с ним, значит все будет зае*ись. Только на два-три метра отходит, у него уже все, он в ах*е, мол, куда он попал?

В итоге сел я на ворота эти. Лекан стоит у меня за спиной: дом, промежуток, ворота — я сижу в этом промежутке. Лекан стоит на углу дома. Пыжик должен минировать забор, чтобы нам пройти дальше. По любому. Менжевались, менжевались. Рыжий выходит на нас, спрашивает: «Б*я, братва, где вы там есть? Мы уже почти на рубеже». Дошли до того места, что было обозначено на карте. Все, туда-сюда, вот эти переговоры, перезвоны: «Надо-надо, надо-надо, пацаны, давайте быстрее». Все, не вопрос: «Пыжик, давай ставь. Пыжик, давай ставь, х*ли уже тянуть резину? Уже делай эту дыру, е*ать его в рот!» Пацаны вышли на рубеж, а нам еще дома, грубо говоря, чистить. Один дом чистить и потом Т38, который для нас важный объект.

Там Т38 и Т44. Т44 — это все жилые дома, раньше там жили люди. Т38 — нам его необходимо было зачистить, Т44 — его мы должны были с двух сторон брать, потому что это двухэтажное здание, и там 100 процентов будет противник. Вот 100 процентов.

В итоге как получается. Все, сижу возле этого забора:

— Пыжик, ставь, Пыжик, ставь, Пыжик, б***ь, ставь, Пыжик, б***ь, е*аный в рот, ставь! — Уже матами погоняем.

— Давай уже, ставь, давай, минируй! — Уже Лекан там подключился.

— Да щас, щас…

Че щас, щас! Х** его знает, че щас, щас. В итоге, б***ь, сижу, как учили. Сделал все, держу. А передо мной дорога идет. Это улица. Грубо говоря, дома и перекресток «Т»-образный. От меня вдоль улицы идет и к ней прилегает. То бишь и на углу забор. В заборе дырка. Я ее не видел, этой дырки. В итоге один момент вышел: сказал-сказал, поорал-поорал, поворачиваюсь — и понимаю, что передо мной стоит дух.

Десять метров. Десять-пятнадцать метров. Я вижу, что он, б***ь, стоит. И думаю: «Сейчас стрелять, там все в ах*е наши будут». Просто делаю так: ору «духи», а сам понимаю, что нах** я орал, если так же можно начать стрелять, равносильно тому же получилось бы.

Короче, вот он, б***ь, на перекрестке — тра-та-та, тра-та-та, очередью. Сумерки, ничего не видно. С тепляками, с ночниками мы не двигались. И тем более, чтобы с ними двигаться, нам нужно, соответственно, нормальное оружие. У меня был прилив[95], потому что я взял и тупо его приварил сваркой. Купил эту х**тину в самом начале командировки и приварил.

Да, у меня был, но на штурм я как бы на такой… когда знаешь, что будет рассвет, вот-вот, уже через час, тепляк[96] не носишь. Кроме того, у нас такие тепляки, что их надо постоянно включать-выключать. Так как он охотничий, его нажал — он включается х** знает сколько. Во-вторых, если ты его будешь включенным таскать, там луч с этой лупы светит так, что е*нуться можно. Нах** он нужен? В итоге чисто из-за этого я с ним не ходил.

В итоге этого типа, я его не забрал. Не «задвухсотил», но ранил. Крови было очень-очень много. В итоге отскакиваю от забора, начинает стрелкотня в мою сторону лететь. Все летит, Лекан просто е*ашит… Чтобы ты понимал, ПК[97] шлакоблок шьет насквозь. То бишь даже если он в штукатурке, все равно он пробивает насквозь.

Лекан через забор е*енил… Полкороба он точно высадил. Ну и там отстрелялись, доклад Рыжему: «Столкнулись с противником, нах**». Все, в этот момент перестрелка, естественно, у всех голова заработала, что все-таки пора делать этот пролом, б***ь, что пора идти вперед.

Сделали этот пролом, пошли дальше. Пошли дальше — духов нет. И этого типа нет. То есть мы знаем, что он там был, он по нам стрелял, все как полагается. Произошло дело, а по факту его нигде нет.

В итоге как получилось. Рыжий говорит: мол, мы все, мы уже на рубеже, начинаем заходить на Т44. Т38 остается не зачищенным. То есть мы перебегаем на их сторону, сторону Рыжего. Как они шли, где у них зачищенный дом. Перебегаем. Я перебежал первым, потому что я стоял на углу здания, и все там — давай-давай. Я в головняке ходил.

Пыжик мне говорит: «Все, перебегай». Я перебегаю, по мне стрекотни нет. Перебегает Пыжик — стрелкотни нет. Перебегает потом Кабачок — по нему с Т38 начинают сыпать. А Кабачок успел — там забор разъе*аннный нах**, весь завален. Он сел за забор просто. У него строчка перед ним проходит и строчка за ним. А за ним бежал Сол. А он пока бежал, споткнулся и п***анулся. Просто повезло. Вот если бы он не упал, его бы скосило 100 процентов, потому что она (очередь) прямо между ними… Вот прямо, б***ь, так просто получилось. В итоге дошли мы к Рыжему, и у нас уже на Т44 были, нах**, как бы потери.

Бек, Хасан и Стечкин перебежали в Т44, хотя им команду еще никто не давал. Просто на эмоциях этих, что надо, надо, надо, б***ь. Они рванули, да, рванули. Наверх никто не поднялся. Духов не было наверху. Духи были в Т38, и они съебались потом уже. Когда уже в Т44 попали, как они потом оттуда ушли — х** его знает. Через «открытку», в обход… Короче, это темная история, но в итоге там не было подвала, ничего. Там было дох** крови.

Дальше уже Т38, Т44 и дальше все в проломах. Они как бы нас и не ждали с этой стороны. Они ждали с другой стороны, у них все бойницы были направлены на «открытку». Их оттуда уже пытались, с нашего фланга не ожидали, их оттуда седьмой отряд пытался давить. Или шестой сначала.

Короче, они их давили, но у них не получалось. Их давили — не получалось. Откатывались, нах. И духи уже чисто на подсознательном уровне, они уже сделали на «открытку». Оттуда их давят, они туда бойницами и развернулись. С нашей стороны они не ожидали.

В итоге этот дух… Просто, когда Бек с Хасаном и со Стечкиным… Хасан тогда тяжелым, «300» был, а Стечкин — «200». Две в броню, одна в тело залетела, быстро умер. Короче, просто, когда они втроем заходили туда, с Т38 уже постреляли по пацанам, которые перебегали. Они, видимо, поняли, что дело х**во, и они съе*ались, потому что прекрасно видели, как машина, подходившая до Т44, уе*ывала оттуда. А там еще п***ец сколько было на этом углу. И арта у нас там работала. Крови было достаточно. Видно было, как тащили по земле. Достаточно они накоцанные были.

— С какого расстояния по улице вели огонь?

— Прежде чем нам туда надо было перебежать: вот дом стоит, вот дом, где Рыжий, и мы уже… Сейчас я объясню (показывает). Т44 — это левое здание. Вот это просто дома, у них нет обозначения, которые справа идут, через которые мы заходили. Заходили через эти дома (правые дома) от Т44. Тут улица проходит между домами. Вот тут в конце… Не в конце улицы… Конец улицы мы так и не видели. Тут бруствер, тут лежал пулеметчик духовский, и он простреливал. И мы перебегаем и попадали постоянно под обстрел.

— То есть он впереди по той улице, перед Т44 и теми домами, через которые вы заходили.

— И Бек, до того, как он занял там позицию, они втроем успели там перебежать. Они перебежали. Получается, пулеметчики здесь. И, чтобы ты понимал, вот эта линия домов — это первая линия домов. Потом пошла вторая линия домов. Они одноэтажные, идет плотная-плотная застройка: дом возле дома, забор возле забора, и все застроено. То бишь дома там отделены были: первая линия, вторая линия, третья линия. Первая линия, за ней потом пошла «открытка», и там уже опять эта дорога и здание тянутся.

— То есть на границе вот этой «открытки» и дороги был насыпан этот вал, на котором пулеметчик сидит?

— Да. То есть крайняя линия домов, вал, а вот тут уже «семерка» выстроилась. Ну, она еще не выстроилась на тот момент. Седьмой отряд. Левый дом, правые дома и застройка вот так пошла, и они длинные, метров по 250 улица. Улица, улица, улица.

В итоге Бек перебегает. Пулеметчик на бруствере. Пулеметчик начинает х**рить этот просвет. Он только нас видит и начинает е*енить.

Бек уже говорит: «Рыжий, у меня один “двести”, один тяжелый — “триста”. Стечкин — “двести”, Хасан тяжелый». Рыжий говорит: «Босс, п***уй за медиком»… А медик у нас от медицины отрядный передавался… То бишь у нас непосредственно свой медик есть. В каждом отделении назначенный. Медик есть, есть во взводе санинструктор, но он не разорвется, и на тот момент у нас не было такого человека, которому мы могли бы доверить ребят. И Ахмай, парень, тоже погиб, он был медик отрядный. Вот. И Рыжий отправил меня за ним.

Я забрал Ахмая, привел его. В итоге че: стрелкотня, стрелкотня. Подлетел «Чекан»… «Чекан» вызвали, «Щуку» вот эту. Приехала «Щука», уже мы туда перебежали, сделали пацаны пролом еще один в стене. Вытащили Хасана. Ногу держишь и чувствуешь, как кость… чуть дернется — и хр-хр-хр… Ну, сломана на две части. Ахмай и Хасан — это два брата родных. И, как бы, все. Как бы Хасана вытащили, все, его увезли, Стечкина тоже увезли «двухсотого».

Заняли мы этот Т44, посадили туда наших этих тяжелых, затащили туда ПК, «Утес». Все, выставились, нах**. И дальше нам предстояло зачистить эту плотную, плотную, б***ь, застройку. Как бы все, Т44 выстояли, выставили человека здесь. Вернее, Т44, а перед ним еще два дома было, нах**. Выстояли в этом доме, еще двоих поставили. На Т44 заняли, вот на этом доме заняли позицию. Все, пацаны блюдут. Уже никто не сможет пройти.

— Пулеметчика успели снять?

— Пулеметчик съе*ался, техника ушла с людьми. Они вывозили их, нах**. Зачистили эти дома. Никого в этих домах не было. Прочистили полностью всю эту застройку, а дальше у нас там шли разведосы, нах**, и тут у нас была по окончании всех этих домов промзона. Прямоугольник. Там у них какой-то лазарет раньше был, что-то подобное.

— Задача следующая. Когда мы дошли, требовалось наладить стык с седьмым отрядом. На тот момент, когда мы все это зачистили, я ушел, мы лежали с Беком возле этого бруствера. И тут началось… 150-е орудие… Или 155-е. И е*ашит оно знатно. Мы лежим тут возле дома, а оно через два дома просто дом разбирает. Оно в никуда стреляет, но все равно такой свист, такой грохот.

Еще с «семеркой» там какие-то взаимоотношения налаживать. Мы их не видим. Мы знаем по точкам, они просто дают координаты. Х*як на планшете: вот здесь они, вот здесь мы. Все. Сейчас будем налаживать контакт.

Лежали с Беком. Прибежал «замок»[98] наш, Ратник. Все, туда-сюда, надо идти. Ну, пошли. Побежали к ним. «Пацаны, че? Але-але, седьмой отряд, че, вы там где? Давайте, встречайте нас». Вроде состыковались, сели. «Пацаны, че, где, покажите свои точки, конкретно где вы встали». Они показали, где они стоят. Все, мы понимаем, что у нас фланг конкретно закрыт.

Рыжий пришел потом, мы конкретно обговорили, и нам прилетает задача, что нам надо двигаться дальше. Ну а чтобы двигаться дальше, надо двигаться до разведки. До разведки дошли, и… Духи е*ашут там по нам чем-то мелким, крупным, нет-нет — бам, бум, обстрел идет.

Пересидели мы в доме, разведка выдвинулась. Все. Дошли они там до определенного рубежа, потом мы к ним подтянулись тоже. Надо зачищать. Вот Т44, вот плотная застройка, вот «открытка», вот промзона и вот тут вот так пошли дома за промзоной. Вот так. Х*ева туча домов. Естественно, это улица идет, тут просто идет забор, тут «открытка», тут дом стоит…

Все, дошли, с разведкой договорились, что выдвигаемся мимо промзоны, зачищаем эти дома, ну и потом непосредственно зачищаем всю промзону. То бишь у нас уже люди на Т44, здесь, возле промзоны на углу люди оставлены, чтобы не дай Бог, если они начнут обходить, могли прикрыть. Если манипуляция произойдет, чтобы нам сказали, мол, ребята, тут такая х**ня. Короче, чтобы все было сделано грамотно, везде все укрытия были оставлены.

Зачищаем эти дома: нету, нету, нету, нету… Дошли до самого крайнего своего дома — и там нету. Грубо говоря, там стоял такой ангар, а напротив ангара тут у них дом, где разведка базировалась, и улица из домов. Тут дом, через улицу еще дома. Все. А дальше уже не наша зона ответственности.

Дошли мы до этого дома, начали налаживать взаимоотношения с разведкой. Рыжий, Пижон, я и Гурыч шли к разведвзводу. Ушли к разведвзводу, прошло минут десять. Потому что передвижения бегом, по-другому никак нельзя. Время идет, уже и послеобеденное время, еще пару часов — и все, уже темно. Надо людей расставлять.

А чтобы ты понимал, вот этот дом, в котором наше подразделение осталось, он был двухэтажным. Все одноэтажные дома уже к нему подходили. То бишь это явно выраженный объект для противника. И самое главное, там перекресток домой. Потому что здесь «семерка» стоит, она как бы держит тоже эту дорогу, и нам, соответственно, надо ее удержать по-любому. Как бы стратегически важный объект и для нас был.

— Все, мы закрепились здесь, как мы и думали. Разведка здесь, у нее тоже двухэтажное здание имеется на их застройке, тоже хорошо держит «открытку», дорогу. Грубо говоря, одиноко стоящее двухэтажное здание. Все одноэтажные и лишь одно двухэтажное. Естественно, его будут разбирать.

Ну, командир разведвзвода принял решение отправить туда подчиненных. Он отправил их в конец улицы, посадил двух людей и отправил туда на осмотр этого здания. Чтобы они его досмотрели до боя и оценили, стоит или не стоит там делать позицию.

Пришел парень, говорит, что нет, позиция будет плохая. И тут в радейку начинается свист конкретный: «Б***ь, нас разъе*ывают!!!» Бек на этом доме… Их начинают сначала е*ашить с крупняка, потом начинают е*ашить с РПГ, потом едут «Брэдли»[99]. Один «Брэдли» приехал к ним — мимо них уехал, а второй «Брэдли» вот тут, на «открытке» повернулся и зап***ил сюда.

В итоге, как нам говорят, один «Брэдли» приезжал забирать своих «двухсотых»-«трехсотых». Мы потом сходили, посмотрели, куда следы шли. Они шли к «семерке» в тыл! «Брэдли» на полной скорости, б***ь, пролетел, забрал своих «двухсотых»-«трехсотых»… Ну, забрали они их или нет, непонятно, потом мы нашли, он пустой один х**. Уже никого там и не было. А второй «Брэдли» непосредственно у нас тут курсировал, и, естественно, духи бегали.

Х** ли делать, принимаем такое решение. Понимаем, что мы зажаты. У нас там пацанов просто раскладывают. Там уже «двухсотые», «трехсотые» тяжелые, здесь он просто перед нами ездит, люди бегают. Мы просто в одном доме. В итоге вызываем, чтобы арта по нам поработала, в наш квадрат, рядом с нашим домом, потому что вот он, на расстоянии вытянутой руки.

Бегали-бегали, Вожак говорит, мол, укрывайтесь, сейчас по вам отработаю. Все, отработал, зае*ись, выходим на улицу.

— Чем отрабатывали, восемьдесят вторыми?

— АГС. АГС и чем-то тяжелым отработали. Попали в ангар, и он загорелся. Он тоже от нас там на сто метров. Даже меньше ста. Дом — пятьдесят метров, пробежал, и вот он.

В итоге выходим на улицу. Рыжий вышел, Пижон вышел, командир разведвзвода, я вышел. Выходим, и вот так «Брэдли» проезжает мимо нас. Рыжий — х*як, трубу эту одноразовую, бам! Туда. А моя задача какая: я стою на улице на углу дома и контролю все подходы к дому. Потому что мы х** поймем, где они есть. Они орут, б***ь, ну, вот это их «Аллах акбар» и все тому подобное. А мы понимаем, что мы просто в очке. Их дох**, они со всех сторон. И лупит, б***ь, по дому, везде, и во двор оно все прилетает.

— В итоге «Брэдли» второй раз едет. Выбежали пацаны, вижу — РПГ. Человек просто первый раз в командировке. Ему дали этот РПГ, а он в ах*е! Он говорит, мол, я не умею стрелять, мне пох**. Я взял этот РПГ, и вот я, Булыч, мы стояли на углу здания и пасли этот е*аный «Брэдли». Не заставил себя долго ждать, он просто проезжает мимо. Раз, по нему выстрелил — них**! Он проехал. А он ездит просто так у нас по улице с личным составом.

— А почему? Взвестись не успел на короткой дистанции?

— Двадцать четыре метра там, да. Нет, разрыв, все есть. Разрыв сто процентов есть. Это… Первый раз я просто попал, я так понимаю, в забор, потому что забор был заваленный. Второй раз я стрелял уже вверх — от носа чуть выше взял. Х** знает, куда там в стрелять, не понять. Выстрелил. Б**ь, опять он поехал, ему пох**. На третий раз, думаю, хотя бы в каток, направляющую уе*у. Может, разгонится, остановится.

Прицелился. А целился как: на адреналине, не по мушке с целиком, а просто вот ракета, а дистанция маленькая. Я вижу, что вот он едет, стрелял в направляющую, попал в… х** знает, в какой каток, он развороченный такой был. Попал. Он остановился, потом опять: лязг, лязг, лязг, лязг — поехал. Думал, все, сейчас уедет. Не, них**. Пока ходил назад, мне разведчики давали выстрелы для РПГ, он проехал обратно. Прое*ал его.

И вот он обратно едет, и уже это крайний… Но я уже понял, что я долбо*б, что не так я целюсь. Просто пришло осознание: мушка цели — прицелиться в самое начало и, как только начинает ехать, сразу сделать выстрел, и все. Ну и все, так и получилось. Бац. Он просто заорал: у-у-у-у-у-у… Б***ь, и, как потом уже оказалось, он уперся в ангар.

— Куда зарядил в итоге?

— Попал в начало машины… И, грубо говоря, потом мне уже сказали, его пацаны вытащили из бронегруппы. Красавчики, вообще конкретную операцию провернули, вытащили. Пробита у него была там… что-то… электроника, и с маслом давление чего-то там. И по направлению попал прям в штурмана.

Короче, он остановился. Звук есть, слышно, что он работает, но непонятно… либо просто стоит… У меня такие мысли, мы-то не знали, как у него пулемет работает. Думаю: «Может, он там внутри сидит, просто на джойстике? Понял, откуда по нему е*ашут, просто расх**рит этот дом весь в пух и прах».

В итоге, ну, менжа у всех, и я в такой ситуации был впервые в жизни, и многие из нас. Мы понимали, что просто в окружении, что их дох**, что они реально пришли убивать, а не просто с нами поговорить. А сдыхать не очень сильно хотелось. Предпринимались все возможные действия.

В итоге я поднимаюсь на второй этаж и вижу такую картину: там щелка такая, дух лежит перед нашими воротами, пытается ползти. Стоит «Брэдли», двери открыты. То есть я понимаю, что десант куда-то делся. Я спускаюсь вниз, РПГ стоит на углу. Спускаюсь вниз, не могу найти Рыжего. Где он? А он там, за домом лазил, все искал пути, как нам дойти. С того-то дома пацаны нам тоже по радиостанции говорили, что все х**ово, нас е*ашут со всех сторон. Рыжий говорит, что никуда не будем отходить, сидим, е*ашимся до талого. Другого решения как бы там не было. Бросить «двухсотых»-«трехсотых» и начать просто бежать? А там дыр нет, ни в стенах, ни в заборе… Мы проходили, вот, по улице, в каждый дом заходили, заходили, заходили. Где-то по лестницам перелазили. И если бы мы стали отходить просто по улице, нас бы просто расх**рили бы. Было принято решение, что сидеть будем до талого.

— Бек тогда разрулил нормально ситуацию. Он как бы дал пацанам понять, мол, все будет зае*ись, братва, ща мы тут с вами нахлопаем их. В итоге че, вышел на улицу, а командир взвода вызвал подкрепление, чтобы Конг пришел, чтобы что-то уже сделали. Конг говорит: «Я уже выдвигаюсь, пацаны, щас я буду. Щас промзону проскочу, и все».

И я смотрю, какие-то типы перед воротами. Раз пробежал, второй, штуки четыре пробежали. Думаю, че, Конг пришел с ливийцами? Но не слышно, вроде, в радейку мне. Потом думаю: «Какие, нах**, ливийцы? Какой Конг? Он еще возле промзоны, а это п***ец как далеко!» Я понимаю, что это все духи идут. Смотрю, один бедолага отстал, так я его из РПГ е*нул. Думал, что просто насквозь продырявлю. Не получилось, в заборе просто вот такая дырка. Конечно, пока она там вылетит, пока туда-сюда, он и съе*ался, этот гад.

В итоге все, с Рыжим словились, я говорю: «Рыжий, брат, “Брэдли”, короче, стоит, надо вылезть отсюда». Когда «Брэдли» приехал, мы не видели. Пацаны рассказывали, он, говорят, к ним жопой заехал. Мы поняли, что дерьмом пахнет, пролом в стене, а х** ли, тут, говорит, пехота, пролом в стене и на предыдущие позиции отходить.

Они отошли, еще два пацана: Пиво — он тяжелый, «триста» был, и еще один, не помню позывного — он тоже тяжелый, «триста». И вот когда вышли, уже все, налево, направо. Я — налево, Рыжий — направо. Все, хоп, как бы пошли там: «Пиво, Пиво, Слава, Слава, где ты есть?» Ну, на всю улицу орешь, а не так спокойно. Он орет: «Б*я, братан, Босс, я здесь, все. Все нормально, я здесь двоих сложил…». А вот этих п***ров, которые пробегали, мы их е*нули. Сперва Рыжий зах**рил, до этого они пробегали, он сложил, так еще и Пиво. Он потом рассказывал историю: он, возвращаясь от Арча, от пацанов, только успел в сторону во двор залететь, а они за ним, он двоих и сложил.

Пиво мы вытащили сначала… У разведки на их пятаке собрались с их «трехсотыми», вывезли их и потом уже пошли к себе на дом. Как бы на тот момент, когда мы бежали к пацанам на укреп[100], где их на нашей позиции раскладывали. В итоге к нам поступила команда. Вот когда уже вся эта канитель происходила, нам уже дали:

— Все, пацаны, щас при возможности сразу отходите на предыдущие позиции.

— Да, да, да. Все.

Команда «отход» прозвучала, разведвзвод, когда у них там на пятаке с «двухсотыми» разобрались, узнали — Конг их отвел. А мы уже побежали к своим ребятам, ну, забирать их. Потому что там раненый, «Чекан» вызвали. Б*я, братва на «Чеканах» вообще отважная. Вот Ильин, Хмеля, они вообще безбашенные ребята, которые вообще за любой кипеж кроме голодовки.

В итоге мы добегаем до нашей позиции. Ну, наши пацаны уже на улице лежат, кто укрытый, кто завернутый. Загрузили в «Чекан» «трехсотых», туда же загрузили вооружение лишнее, чтобы на себе не тащить, и принимаем такое решение, что «Чекан», получается, будет двигаться по улице, а мы, грубо говоря, в прикрытии его идти будем.

Начинаем движение. Все, вроде движение пошло, ну и был такой момент, как я и говорил, что инстинкт самосохранения имеет место быть, и все начинают бежать кучей. Но мы практически уже отошли, уже Конг нас встречал, братва подскочила. Все прекрасно понимали, что помочь и выручить надо. И уже на самом отходе, когда уже должно быть закончено все, спустя примерно 15–20 минут, думали, можно спокойно попить чай. Но, б***ь, все пошло не по сценарию. «Чекан» задом сдал, развернулся и уехал. И тут — мина! Откуда она прилетела, ее вообще не слышно было — не слышно, не видно, ничего! Просто вот в эту толпу…

Просто всем говорить, что мы — герои… Да, мы — герои, но бывает такое, что можно и затупить. И в этой ситуации все затупили. Я оставался крайним, потому что рога вот этой дороги, куда уезжал этот «Чекан»… «Чекану»-то пох**, с таким экипажем ему в натуре пох**. А вот стрелкотня шла, но как бы тяжелого ничего не работало, ни РПГ, ничего. Но этот п***рас сидел вдоль улицы, и когда люди пробегали за «Чеканом», он по «Чекану» попадает, но люди идут за «Чеканом». То есть они этот опасный перекресток преодолели. А мы стоим, я, Сол и Лекан. Лекан — с пулеметом, я — с РПГ, Сол нес БК к РПГ. Я как бы вообще не гранатометчик, но тут понимаю, что это нужное в данный момент оружие.

Все. Остался на перекрестке, Лекан стоит, «Чекан» проехал вот так, я делаю туда выстрел, просто чтобы… Ну, РПГ, оно и есть РПГ, хотя бы контузия…

— А по кому ты попасть хотел?

— Я хотел попасть по пулеметчику, по автоматчику который… Там забор идет, там улица тоже, откуда «Чекан» приезжает. Он двигается над этим забором, а оттуда долбит постоянно какой-то п***рас. Постоянно. Вот он — тах-тах-тах… То очередь даст, то просто постреляет…

Сам пойми, это с шести утра, грубо говоря, и уже вечер — четыре. Уже сумерки, ты уже просто на адреналине, ты е*ашишь как проклятый. Но стоит только присесть… Это было, грубо говоря, после обеда. Я присел и уже чувствую, что я просто зае*ался. А когда человек зае*анный, он уже эмоции свои не может сдерживать. Голова — да, она работает, но эмоции ты свои сдержать не можешь. Причем когда гибнут твои товарищи, и еще столько тяжелых «трехсотых». Тут как бы эмоциям нет управы.

И только я е*нул, разворачиваюсь, у Сола беру следующую гранату, чтобы зарядить, мало ли кто-то выйдет, выедет, мало ли, чего у них там в голове. Разворачиваюсь, и — бац! — как пешки на шахматной доске, все развалились в разные стороны. Спустя несколько секунд — оры, крики, ну… Неприятная картина вообще. То, что я говорил… Ахмай, парень, который медик, он брата в обед, грубо говоря, тяжелого перебинтовал, отправил на «Чекане»… Вот, пожалуйста, он — «двести». Его просто переломало пополам, от самых пяток до самой шеи разорвало. Очень жестко посечен. 95-й, пацан наш, его вообще напополам сломало. Просто в обратную сторону сложило, и все. Ванька — тоже, ему прилетел осколок. Много пацанов тогда погибло на этом месте. Там оставался крайний рывок до дома, до которого мы должны были дойти. Там оставалось метров 20… но 20 метров пацаны не дошли.

— Нас вообще не зацепило. Я был от них метрах в двадцати пяти — и ничего. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, но х** знает, просто везение. Пыжик был ранен, его осколками побило. Простого мы с парнем одним, забыл позывной, перемотали, потом в дом уже всех занесли и опять «Чекан» вызвали. Всех загрузили и оттуда уже уе*али.

Это были 100 процентов турки. 100 процентов. Мы, когда вышли только на улицу, вот перед воротами, увидели тело, которое я добил. Он… ну, он не турок, но у него 103-й АК, а у нас — обычные «весла»[101]. А Рыжий непосредственно зае*енил в «Брэдли». Там сидели два типа, они вообще никуда не побежали. Выраженные турки на лицо. Как в фильмах, что в тачке, один в один настоящие турки. Но вот почему они не побежали, не могу понять. Почему даже не нацелились, тоже не могу понять. Но Рыжий, красава, их сразу забрал.

— Все. Мы отошли, встали на прежние позиции, и все. Там уже пару-тройку дней мы пересидели, отъелись, отмылись.

Плохо, когда кто-то гибнет, или ранен, или еще что-то. Но об этом мы постоянно вспоминаем. После каждого боя конкретно все анализируется, вместе со всеми. То бишь делается работа над ошибками. Есть у нас день-два, мы просто после боя, что в «песках»[102], что было здесь, в Триполях[103], обязательно проводили разбор полетов. Где, кто не туда посмотрел, кто неправильно поступил.

Когда у нас наступает такой момент, когда мы уже закрепились, и нам говорят, что мы по любому несколько дней будем стоять, у нас начинается лютый быт. Что у нас в «песках» бочки таскали, что здесь — мы всегда пытались наладить быт, чтобы у нас все было четко. Здесь у нас российские каналы, сразу насосы, пылесосы, диваны… Грубо говоря, бой прошел, вечером, ночью отсыпаемся, день у нас идет на пополнение БК, подвоз всего необходимого.

Сразу собирается группа. Одни долбят пути отхода, другие долбят пути сообщения. Все это делается на следующий день и по максимуму. Ну а есть такие люди, как Бек, наш старшина. Мы там сразу с ним — водичку, насосы, диваны, кровати, пожрать что-нибудь намутить. Если молоко есть, мука есть, давай оладьи, блинчики.

Ну как бы после этого, кто погиб, да… Помянули, поговорили, вспомнили добрым словом… Они всегда в голове остаются. Тяжелые там, «трехсотые». Просто думаем. Главное, чтобы выжили, и все дальше будет хорошо.

А так че. По Триполям, вот это самый такой е*анутый штурм был. Его в словах сильно не передашь. Эмоцию тоже эту не передашь, как оно было. Было п***ец как страшно. В окружении было страшно. Это было похлеще, чем первый раз, когда я в пустыне столкнулся с этим вот непонятным существом. А тут все, ты понимаешь, что они и слева, и справа, и сверху, и снизу, отовсюду лезут. Они пытаются тебя просто уничтожить. Страшно. Неприятно. А так… остальные все штурмы…

Потом я уже стал командиром отделения. Пыжик уехал раненым, меня поставили «комодом». Дальше просто управлял своим отделением: проломы — бытовуха, проломы — бытовуха, и так каждый штурм.

Каждый штурм страшен. Застройка вообще очень плохая, очень некомфортная. Потому что миллион окон, миллион дверей, нет как у нас в России — коридор, и от этого коридора влево, вправо двери. Нет. Тут все на углах, все другое. Я говорю, что я не работал, грубо говоря, в городе, у меня не было вообще понимания. Вернее как… Понимание было, но как это работает, я вообще ни сном ни духом.

— Вообще было желание, было стремление к этому. Я в 15 лет твердо знал, кем я буду, был уверен в этом. Потом в какой-то момент приоритеты поменялись ненадолго, но в итоге дождался проходного возраста в 25 лет, потому что в Контору в какой-то момент не набирали до 25, и в 25 лет приехал устраиваться. До этого служил в армии, контракт у меня не задался.

— Откуда о Конторе узнал?

— Интернет. Всемогущий интернет. Знакомых никаких в Конторе не было, все знакомства приобретал в процессе. Пришел в 2018-м в начале января.

— Соответственно, первая твоя боевая операция была…

— Прям если боевая-боевая, то в Триполи. Полноценная такая.

— Ну, тогда расскажи об этом бое.

— А материться можно?

— Конечно.

— Ну, если коротко — я ох**л. До этого у меня боевой опыт был, но не в городе. Город удивил своим разнообразием. Вообще, война в городе сама по себе разнообразная на слишком маленький квадратный метр. То есть вся жизнь в принципе была в процессе либо боев, либо нахождения на позициях в радиусе 500 метров. То есть можно было сидеть и смотреть телевизор, пить чай, вкусный пирожок хавать — встать, пройти 200 метров и таких п***юлей получить, что подумаешь: а на кой оно тебе надо? Вот это удивило, что на слишком маленький отрезок расстояния слишком много может быть приключений.

Застройка очень удивила. Она очень плотная, непривычная… Как это называется? Сложная архитектура. То есть в нашем представлении (в советском, в российском) есть коридоры, понятное расположение комнат, и если две двери рядом, то это понятно, что ванная и туалет. Здесь можно зайти просто в прихожую в 5 квадратных метров, и там в каждой стене по две двери, и не обязательно, что это ванная и туалет: это выходы в зал, в комнаты. Динамичность штурма возрастала из-за того, что много помещений. Надо было начинать двигаться по-другому. Ну, вот это удивило. Очень.

— Опиши первый бой.

— Это, конечно, некрасиво прозвучит, но если отбросить все сложности, впечатления от всего этого, которые были… Помимо удивления, помимо того, что получилось так, как получилось, первая мысль была: «Б***ь, а знатно так-то хлестанулись!» Базар, бой был тяжелый, но мы-то им тоже п***ы дали. То есть это было как утешение, что ли.

Я как пулеметчик двигался в голове, третий. Район не помню. Выходили через «открытку», это помню. Было темно, светать стало в процессе. Двигались по плановым целям, то есть первый контакт у нас случился, когда еще темно было. Начали стрелять. Ответки[104] как таковой не последовало. Потом начали двигаться дальше, до плановой цели. Дошли, зашли в плановую цель, пацаны зашли, получилось боестолкновение. Мы стали двигаться дальше, то есть прорываться к парням… Но первый опыт получился печальный в плане столкновения с забором из ракушечника. Он оказался достаточно крепкий.

— То есть стандартная история с консервной банкой, наполненной тротилом, не помогла?

— Ну она не вкатила, не получилось. Он очень плотный, и этот раствор очень лютый для этих ракушечников. Не знаю, на что они кладут, но забор оказался очень плотный. Из таких ярких моментов, что с забором беда была. Потом без особого сопротивления прошли район, закрепились.

— Ну а какие впечатления?

— Другими словами не могу выразить: я просто ох**л. Страшно всем. Те, кто скажет, что не боится, он либо п***ит, либо боится признаться. Страшно всем. Не ужас, не паника, то есть. Таких моментов истерики не было. Потом да… Просто проходят два дня, и приходит осознание: мол, них** себе как получилось, что я еще и целый по итогу остался. Удивлен. Но первый опыт, он был тяжелый.

Следующий штурм был подинамичнее, повеселее. Двадцать четвертого марта штурм был, он тоже был достаточно тяжелый, но уже большую часть проходил не на характере, а на каком-то желании двигаться — хотелось идти. Хотелось. Вот первую часть, первую половину прошел на каком-то желании. Желание появилось их наказать. Потом в процессе стояния и дальнейших движений становилось… не хобби, не спортом… не знаю. Профессиональный интерес появлялся в процессе.

И чем дальше, тем интереснее, интереснее. Появлялось желание чему-то учиться, как-то развиваться, потому что видишь пробелы в своей подготовке, и как бы приходит в голову мысль, что на самом деле лучше начать спрашивать людей, которые знают. Всегда надо учиться.

— Какие основные пробелы в твоей подготовке ты заметил?

— Вообще у меня была сама по себе заточка — подготовка на войну пулеметчиком в пустыню. Был сделан упор на перебегание, на ускорение, на рывок и на занимание господствующих высот. То есть сама политика ведения войны с пулеметом в пустыне — это видеть большие расстояния, желательно с господствующей высоты. При этом быть как бы прикрытым. В городе это оказалось невозможным, потому что с пулеметом надо было двигаться вообще постоянно. То есть не было, как в пустыне: ты перебежал, лег на господствующую высоту и, в принципе, можешь стричь поляну — все у тебя хорошо.

Здесь надо было двигаться постоянно, и в процессе движения появилась такая мысль. Вот дом, ты можешь смотреть на него с крыши… ну, с крыши двухэтажного коттеджа. Ты видишь дом, ты видишь два этажа, ты видишь на нем две серые бочки, ты выходишь с этого дома, обходишь дом через 200 метров, поднимаешься на второй этаж — и видишь четырехэтажный дом с бочками… С***, он один и тот же! В процессе появилась мысль, которая постоянно закреплялась: смотреть на себя со стороны. Посмотреть, подумать, как бы ты сам себя штурмовал? То есть вот это был огромный бонус во время этой командировки. Ну и минная подготовка…

— Какой самый запоминающийся бой был?

— Мне все они по-своему понравились. Все по-своему. Каждое боестолкновение — оно индивидуально. Оно такое одно, и второго такого не будет.

Самый запоминающийся момент — это вечер штурма 18 марта, когда мы уже зачистили промзону. Мы уже взяли в принципе без боев, без сопротивлений. Просто зашли, постреляли там просто по шифоньерам, по скоплениям мебели… Решили не заморачиваться. Вернулись обратно в дом, и получилось так, что разбились на две группы. И одна группа наладила коннект с разведкой… Получилось так, что там в этот момент принималось решение, как сейчас грамотно организовать оборону. Происходило все очень быстро. Я могу рассказывать это бесконечно долго, но происходило это буквально за минуты.

Как только мы вернулись в дом, сказали, что «фишка» стоит, все ровно. Я на тот момент первый раз в своей жизни юзал систему «Скорпион»[105]. Как я с ним зае*ался! Я его подключил, пулемет не упускал из рук… Просто снял систему «Скорпион», прошло буквально минут пять, я сигарету докурить не успел, когда сверху сбежал Сибиль и заорал: мол, пацаны, духи, броня. Мимо нас проехал «Брэдли», или как он там называется, эти ублюдки. Начали экстренно вкидываться, собираться, все чин по чину.

Я взял пулемет. Мы видели, как «Брэдли» проехал, мы стояли у «Т»-образного перекрестка. То есть вот так дорога, а здесь наш дом. Мы стояли в этом доме, они проехали по этому «Т»-образному перекрестку, заехали… Я понимал, что, если туда заехала броня, значит, оттуда пойдет пехота. Они без десанта не поедут, они не долбое*ы. Это не пастухи. В конечном счете так и получилось. Они потом оттуда и пришли, но на тот момент, когда она проехала, появилась инициатива выйти одной группой, где лестница шла через забор… По-простому сказать — нае*ать их, короче. Чтобы одна группа их обошла, начала давить огнем и выдавила на нас.

Как только пацаны выбежали группой, как только они столпились, не пойму, что это было, но попало четко в толпу пацанов. Вот первый же прилет попал четко в скопление людей. Не было слышно ни выхода, ни свиста. Такое ощущение, что она всегда была, но взорвалась сейчас. Появились «двухсотые», «трехсотые».

Первый «двухсотый» был Колыма — Антоха. Лучший парень, веселый достаточно. И так его жизнь помотала, общались с ним вечерами, помню, бывало. Забавный пацан, честный, добрый, открытый. Он был первый «двухсотый».

Тяжело ранило Никсона. Это был достаточно интеллигентный, опытный мужчина. С ним было приятно общаться. Он был очень начитанный, он у нас профессионал в этой области. Очень много лет посвятил службе в армии, в МВД. Причем действующий оперативник… Ну, как бы, не действующий, а рабочий оперативник, не сидящий на жопе, на должности старшины, я вот к чему. Он был очень тяжело ранен.

Когда пацаны стали забегать, кого-то заносить, стали искать укрытие в доме, по второму этажу духи отработали с РПГ. Оттуда сбежал, как сейчас помню, Муслай в дикой истерике: «Е*ать, пацаны: я “триста”, я “триста”, в лицо, я “триста”, я “триста”»… Когда я убрал его руки от лица, на нем не было ни царапины, его просто уе*ало каменной крошкой. Состояние, близкое к истерике. Он очень быстро пришел в чувство.

Пацаны скатились со второго этажа, потому что… Ну, как бы. Когда долго разбирают с РПГ, ох*еть как не комфортно в этом доме.

Мы заняли оборону, начали оказывать помощь раненым, помогать заползать раненым. Во всей этой суматохе мы не могли понять, где находятся наши пацаны. Что, возможно, мы могли бы уже перестреливаться друг с другом, и чтобы этого не было, мы пытались наладить коннект и при этом получая п***ы со всех сторон и раздавая…

Этот хаос нельзя описать. Это хаос, это просто происходит. То есть я не знаю… Это может картинно звучать, но когда уточнили, как у нас обстановка, отряд был в ЗКВ очень прикольный…

— Обстановка?

— Ну как обстановка: у меня два «двухсотых»; «трехсотых», б***ь, наверное, пятьдесят процентов, я с ногой, б***ь, вытекаю. Обстановка? Ах**нная у меня обстановка, все нормально!!! Вы где?

Запомнился мне этот диалог.

Никсон тогда прилетел… Он умер не сразу… Я сейчас не преувеличиваю, и не преуменьшаю, и не приукрашиваю ни в коем случае. Это было как в х**вом кино. Просто в очень дешевом, х**вом кино. В фильме про войну. Потому что он просто лежал, вытекал, и мы не могли к нему подойти, и он назвал типа: «Это просто п***ец…» Это такое… Такое в Голливуде не снимают. Это настолько фальшиво и пафосно звучит, я понимаю, как это звучит. Но это было именно так. Ну, просто было.

Мы просто не могли его вытащить — нас отрезали огнем. В какой-то момент духи решили пойти на штурм дома. Так как я стоял за барной стойкой, у меня под правой ногой сидел раненый старшина, и мы во всем этом кипеже: все взрывается, все стреляют. Я опускаю голову, он у меня сидит так… Уже укололи трамадолом, перевязали… Он сидит вот так, скатился, говорит:

— Ты че, умирать сегодня собрался?

Я стою, на него смотрю и так наивно говорю:

— Нет.

— Так, все нормально, братан. — Поправился, автомат скинул. — Сейчас мы им п***ы дадим.

Вот это, не знаю, вытащило меня из ледяной воды, поставило на ноги и сказало: так, все, алле, внимание.

Когда духи пошли на штурм, они пошли через калитку, которую я видел в окно непосредственно. А у меня на штурм была «злая лента», как я ее назвал — были заряжены разные патроны, через один все, кроме трассеров. Там и БЗшки[106] были, и Б-32-е[107], и ППшки[108], и ЛПСы. И первых двоих, кто зашел, я нашинковал конкретно. Третьего тяжело ранил.

В этот момент они стали отстреливаться… Я вел огонь с барной стойки, с кухни, через окно. На первом этаже я их встретил, на 15 метрах. Я встретил, сложил… Они стали оттаскивать убитых, раненого. В этот момент у нас были гранаты — «хаттабки»[109]. У нас выбежал второй пулеметчик, и он просто как в мультфильме: у него рука не останавливалась, настолько быстро он через забор кидал гранаты. Наверное, штук шесть. После того как взорвались гранаты, духи отошли в другую сторону. За нами приехал «Чекан» — нас приехали вытаскивать пацаны. Началась эвакуация, мы стали отходить по координатам, куда нам сказали.

Мы стали отходить… И тут был момент, когда пробегали «Т»-образный перекресток. Я пулеметчик, я отходил последним. Я увидел, что непосредственно коллега ведет бой в направлении второго поворота в сторону «Т»-образного перекрестка, насыпал туда очередь: упал на колено, насыпал добрую очередь сквозь забор. Поворачиваюсь… Стою, начинаю поворачиваться, в 20 метрах от меня бегут пацаны. И тут… Я не слышу ни выхода, ни свиста, я просто опять вижу взрыв и понимаю, что все лежат. Я просто стою и думаю: «Да ну нах**». Опускаю голову и понимаю, что не могу поднять левую руку — у меня из левой подмышки торчит кусок размером, наверное, с сигарету. От мины. Думаю: «Них** себе, как здорово».

Пытаюсь согнуть руку — не могу. Думаю: «Надо этот вопрос как-то решать», и я сделал то, чего нельзя сделать по медицинским наставлениям. Я вытащил осколок сам. После этого рука дернулась, заработала. Начали помогать тем пацанам. Кто в сознании, те, кто стоял рядом, стали помогать ребятам. Были «трехсотые», мы стали оттягивать их. После того как оттянули, погрузили «двухсотых», организовали эвакуацию «трехсотых».

Все, отошли, заняли рубеж, и в течение следующих трех дней… четырех… да, следующих четырех дней мы активно укрепляли рубеж, который заняли. Причем не договариваясь ни с кем. Все молча понимали, что нужно делать. Мы посчитались на выходе, и… то есть тех, кто стоял на ногах… и нас оказалось восемь… всего лишь.

— А было?

— Двадцать восемь.

— Что из поведения противника в этом бою запомнилось?

— Честно, про этот бой я не могу сказать… не обращал внимания на их… ну, модель поведения. Действия были у них вообще непонятные на тот момент. Они и в дальнейшем были непонятные. Я потом выходил к союзникам, то есть к ливийцам… Там тоже была ситуация. Мы заняли рубеж, закрепились, и, соответственно, после закрепления нужно было налаживать коннект с соседями, чтобы в случае чего я хотя бы визуально их себе представлял… представлял командира взвода, чтобы мы друг с другом стреляться не начали. Х**овая политика с союзниками стреляться, так-то.

Я пришел, спросил, где дженерал, с кем вообще потарахтеть, и увидел просто… Ну, я назвал этого чувака богом войны. Это тип ростом, наверное, метр девяносто пять — метр девяносто шесть, достаточно высокий. Очень худой, с о-о-огромным афро на башке. Именно с афро. В ливийской форме, в тапочках. Вот просто стоит — он меня не видит, смотрит сквозь меня. В тапочках… Самое главное — в тапочках! Они были во-о-о-от такого размера, розового цвета медведи. Вот именно тапочки меня и задели. Они надевались не как ботинок, а как носок.

Он вышел с гранатометом на крышу, увидел духов и такой просто: «Аду!»[110]… Бац! Выстрелил, зашел, со своими о чем-то поговорил, со своими кентами вышел, второй зарядил. Бац! И я думаю: «Они так и воюют?» Ну, то есть я… Это бог войны, я не могу его назвать по-другому. Смертные так не могут, стопудово.

— А из поведения союзников, ну и противника тоже, что можешь вспомнить?

— Ну, у противника, как сказать… Я не могу назвать это глупостью, я не такой военный стратег, я обычный солдат. Мне просто интересно: вот какой смысл их войны «посменно»? Вот они приезжают, за неделю закрепляются, им передают опорники или че-каво, и они дикарями там сидят. Не, их там снабжают: похавать, БК и так далее. Но они не понимают, что происходит вокруг, где мы стоим. Начинают ездить, что-то искать, где-то приезжают, где-то получают п***ы. И начинается просто: каждую неделю у тебя новый противник по факту. В том плане, что это просто другие батальоны, другая рота, просто командир поменялся. Другие люди совсем и модель поведения другая. Вот это очень интересно по-своему, но я не понимал: зачем? Почему нельзя воевать людьми, которые знают местность? Это огромный плюс был бы. Но они этим не пользовались.

Удивило, что они вообще не пользовались инженеркой. Абсолютно. Вообще ничего не минировали. По крайней мере это в Триполи было. Как бы инженерная подготовка должна же быть в армии, а они этим не пользуются. Честный бой, там у них есть какое-то понятие, что только на стрелковом оружии, хотя прекрасно пользовались и танками, и ЗУшками, и всем остальным. Но минки почему-то нет.

Небо удивило, что какая-то х**ня летает, и постоянно надо от нее прятаться. Постоянно тебя кто-то хочет найти. Ну и то, о чем не пишут ни в одном учебнике и не преподают в армейских вузах почему-то: самое прекрасное в городском бою — это комфортное тыловое времяпрепровождение. Потому что у тебя мягкая кровать, у тебя есть чистая вода, у тебя есть горячая вода, у тебя есть на чем приготовить, у тебя есть крыша над головой, и это прекрасно. У тебя есть все. В этом плане это огромный бонус. В учебниках об этом почему-то не пишут.

— Под «Байрактары» [111] попадал?

— Под сам выстрел не попадал, но над нами один раз работал «Байрактар» на самых первых позициях. Оттуда было видно эти небоскребы, отель, этот, как его… все время забываю. Огромный отель там стоит, очень красиво. Я на «фишке» в бинокль нет-нет, да смотрю: вот бы туда. Вот бы туда дойти до моря, скажем так. Но не получилось, к сожалению. Но, я думаю, все впереди, скажем так.

Пока есть два человека, они будут искать третьего, чтобы он занялся этой работой. Поэтому, я думаю, еще будут шансы.

— А первый бой у тебя все-таки в Сирии случился?

— Мы стояли на заводах «Газ», «Зил»[112], это уже после штурма Дейрика. Просто катались в сопровождении, с вояками, и когда переехали в сторону реки, оттуда с ЦПВСом[113] ездили на сопровождение с генералом. Это нельзя назвать боем, просто ездили покошмарить духов с другой стороны реки… Либо просто по пустыне какого-то дятла могли шугнуть, чтобы он возле дороги не терся. Не столько по цели… По цели — это по духам, с другой стороны реки. Ничего экстравагантного я там не исполнил.

— Во время штурма еще вот этот дом. Это не 18 марта, это 6 апреля было. Занимали район, который находился на высоте. Нам не надо было идти в гору, после него начиналась низина. Когда мы его взяли, занимали этот район. Время было утреннее, солнце только встало. Заняли дом и в процессе передвижения по улице заняли оборону в доме. Я пошел наверх: у дома была как колодец лестница… ну, как спираль лестница. Дверь выходила на крышу, за спиной был витраж.

Чисто теоретически, это я сейчас понимаю, что, если открыть дверь на крышу стоя в этой двери, витраж будет видно. Я не учел этот момент, что сзади витраж. Поднялся на лестницу, открыл дверь, выглянул… То есть начал нарезать угол… Ну, в том плане, что выглянул не как долбо*б: открыл дверь и вышел. Открыл дверь, начал нарезать угол, чтобы посмотреть в южном направлении. Оставить север, запад. То есть в направлении запад, там наиболее вероятный участок был, откуда могут отработать. А за спиной у меня были дома, которые еще не взяли наши.

Меня увидели в этот витраж, но я уцелел благодаря тому, что на мне была очень хорошая каска, а за спиной — помпарь[114] «Магнум ЗР-7». Он был вставлен у меня в «Скорпион» и был допом. Пуля попала в рукоятку, изменила траекторию и плашмя мне щелкнула по затылку, по шлему. У меня в шлеме во внутренней части вмятина с пятирублевую монету — по радиусу, миллиметра три вмяло. Ощущения крайне неприятные.

Я в тот момент был… Как в мультике «Том и Джерри», когда кот принимает форму мебели, когда скатывается… Я точно так же скатился по лестнице, в бронежителе с пулеметом. Я даже не помню, как это сделал, очень технично, как змея. Оказался на первом этаже и просто в состоянии «уау», с дыркой в шлеме, дальше выскакиваю к своим товарищам, кто был рядом… нашел их во дворе. Когда все поняли, в чем проблема, мне сказали: «Не, братан, давай по тормозам, поедем в госпиталь, это ах**нное сотрясение мозга». На что я сказал: «Не-не-не, друзья, я с вами».

Закончил этот штурм, и в концовке получилось так, что в конце этого штурма пришлось очень много стрелять из закрытого помещения двум пулеметчикам. Мне и второму пулеметчику. Пришлось работать из двух пулеметов, и это добило… Но финишем на все это был выстрел из «Шмеля»[115], который я, просто ввиду того что уже контузия и оглушен был на правое ухо, просто не услышал. Начал выходить из двери, и когда у меня перед глазами пролетел стартовик, я понял, что у меня брови просто улетели вслед за ним. Приблизительно неделю никто не мог понять: улыбаюсь я либо хмурюсь — у меня просто брови съе*ались со стартовиком.

— Борода не съе*алась, кстати?

— Нет, я в маске был. Вот это была просто жирная точка того дня. После этого я попытался еще кому-то сказать, что щас мы пойдем и всех нае*нем, но мне стало категорически х**во. Меня сильно контузило, прибежал медик с разведки, поставили капельницу… то есть меня ночью на «фишку» не ставили, в щадящий режим пацаны положили, просто поставили капельницу. Проспался, утром встал и был готов поражать.

Есть такая фраза у одного из взводов четвертого отряда: «Готов поражать». Почему? Потому что ты не можешь сказать… Вот ты занял позицию, и как у тебя обстановка на позиции? И что ты ему скажешь: наблюдаю?.. Нет. «Я готов поражать». В смысле, что вот прямо сейчас никого нет, но придут — и я готов. Стало таким взводным девизом.

— А от первого снятого тобой духа были какие-то моральные сложности?

— Никогда. Мне еще в армии объяснили… в армии еще привили, что нельзя подразделять угрозу по возрастному и гендерному признаку. То есть если это 70-летний старик — это не значит, что он не может в меня выстрелить, или если это 5-летняя девочка — это не значит, что она не обклеена, мать его, пластидом. Опасность не делится по гендерному и возрастному признаку. Это просто опасность. Опасность ликвидируется. Все.

Без пафосных речей, как у американских снайперов: «Стреляя в духа, чувствую отдачу винтовки». Нет. Не отдачу винтовки, все равно есть ощущения, что… ну… ты забираешь у человека жизнь. Не то чтобы там в глубокую философию или мораль ты ударяешься, но это сродни облегчению. Он перестал стрелять в меня, он перестал стрелять в моих кентов, уже все стало проще. Это сродни облегчению. Совести нет, все это сказки.

— В Контору я угодил через знакомого, сейчас он мой замкомвзвода, а на тот момент был просто бойцом. Служили мы с ним вместе еще на контракте в спецназе ГРУшном, познакомились там. Он ушел с контракта, первый пришел в Компанию, пробыл командировку, как раз застал поля Шаир в 17-м году. Это Сирия.

После его приезда в отпуск уже позвал меня, я пришел и вот так и попал. Целенаправленно шел в разведку, так как сам всю жизнь служил в разведке. Попал в разведку на следующие должности: сначала помощник гранатометчика, но так как гранатометчика не было, был гранатометчиком. Наш взвод тогда, в 2017 году, только формировался, после сокращения.

— Ты в какой ШО попал?

— Сразу в «четверку». Тогда у нас командир был такой, Зима, Царство ему Небесное. Взвод формировался, ну и маленький был, уже закончились бои, когда я приехал. К сожалению. Может, и не к сожалению — не знаю, как получилось бы.

Застал я штурм острова. Приехали мы на остров этот, прошли — утром выдвинулись, зашли на него, подняли плотины. Все мосты смело. Остались на острове мы и духи. Сразу штурм у нас не удался, так как хорошие окопы у них были, не давали они нам продвинуться, а мы ничем достать их не могли. Потом, когда пришли уже и посмотрели, у них там хорошие такие блиндажи были устроены. За деревьями они выкапывали яму, там печка у них, они там спали, и ничем не достать их было.

Когда в первый день пошли на штурм, как раз мой знакомый, который меня сюда позвал (сейчас зам мой), пулю словил, в РПК[116] прямо. Попала пуля, да. Покалечило у него палец осколками от пули, от РПК. Там от всего.

— Куда ему в РПК конкретно угодило?

— В ствольную коробку. Прямо в переводчик огня попала. Штурм прекратился у нас тогда. Тогда у нас зам был еще, но он был неопытный, паниковал очень много, давал ненужные команды. Мы отошли на позиции более-менее выгодные для себя и ждали команды выхода на штурм. Ну и духам там разбрасывали листовки, говорили: мол, сдавайтесь, там все нормально.

Пробыли мы на острове 7 дней.

— Как они сдаваться начали?

— Они сдавались, да, но их очень много было на острове. Дети, женщины были. Сами духи. Когда, значит, сдаваться они начали, другой отряд их на лодках забирал. Потом нам дали добро на зачистку острова. Командир сзади шел. А «замок» у нас неопытный был, он вообще за командиром шел, а такое не положено. Сейчас, слава богу, его нет.

Ну что, прошли на остров, зачистили его. Растянулись в цепь и шерстили остров. Досматривали абсолютно весь, полностью. От начала и до конца цепью шли. Я шел в середине своего взвода. Слева шел первый, по-моему, взвод, справа — третий взвод вместе со вторым шли. Обычно шли через кусты, через все, прямо.

Инженерки никакой не было. Они после себя оставили очень много поясов смертников. Мы все нашли, все уничтожили, как положено. Что-то забрали. Там не только были пояса, еще были бронежилеты. Они тоже как пояса смертника сделаны, так же были напичканы пластидом, шариками.

Так мы остров до конца и прошли. Боя не было. После того как нам дали добро на штурм, все сдались. Поймали только одного старого духа, с танка его у**али. Два дня там прожили, и на этом все, нас вывели с этого острова.

— Как гражданские там выглядели?

— Если честно, мы там на острове никого не видели, кроме мужиков духов, после того как они сдавались в плен. Там да, дети были. Они вообще волки, б***ь. Пятилетнюю девочку мать отдавала духам. Продавала ее, б***ь. Там волки, таких надо вообще разрывать. Да и все, такого большого штурма там не было.

— В ЦАРе боев не было. В ЦАРе я пробыл 9 месяцев. Сначала нас закинули… Такой город есть, Уада, если его городом можно назвать. Приехали туда, там стояло 3 ШО. Нас как в помощь им туда отправили. Мы туда приехали, а у них там ни забора, ничего вообще нету. Посты с двух сторон. Не знаю, от кого они там охранялись. Ходили спокойно, свободно.

Местные относились к нам хорошо. Белые… для них это было в диковинку. Река там бежала, в ней прямо и мылись. Жили в палатках. Потом нас перебросили на Бамбари, в Бамбарях стояли. Ну а Бамбари — это уже у них город, там клубы работают, музыка играет. Спокойно все было, без всякого.

— Малярию подхватил?

— Не, за 9 месяцев я ни разу не подхватил малярию. Не пил таблетки против малярии, ничего не делал. Ни разу за 9 месяцев не заболел малярией, и потом дома не заболел. Потом поехал в Мозамбик, и в Мозамбике тоже не болел. Ни разу не заболел. Как там говорят, есть же 2 %, которые не болеют малярией. Видимо, я один из них. А сама командировка спокойно прошла.

— Какие впечатления от командировки остались?

— Грязь. Очень грязно. Очень-очень грязно. Бедно живут люди, лежат на земле, за детьми не ухаживают. Я вообще удивляюсь, как их столько наплодилось? Света нет… Ну, наверное, потому что света нет, столько и наплодилось. Очень грязно. Маниокой везде воняет, люто прямо.

Если честно, стрелял там только на полигоне. Больше нигде не удалось пострелять. А может, и хорошо, с другой стороны. Для чего наша работа нужна…

— В Мозамбик мы ездили… нас 25 человек, по-моему, ездило. Туда в основном поехали командиры взводов — взвода, старшины, командиры отделений. Не знаю, почему так отобрали, но сказали, что задача будет прямо лютая, поэтому так и отобрали, таких, кто уже давно работает, служит.

Задача была одна. Там группировка какая-то была, но, если честно, никого я там ни разу не увидел. Да, пацаны там выезжали, даже кого-то отрабатывали.

— Там даже нескольких убили. Водителя убили на той машине и еще…

— Не, они там отрабатывали не по машинам, а в джунглях они ехали по дороге, и духи вышли.

— Ну, в джунглях вышли, и там нас подловили. Это единственные наши потери…

— Не, наши — да. Это как раз «двойка» была, да. Это в этот же день, но после нас. Я был на следующий день. Я был на палатках. Половина уехала на задачу, половина осталась на палатках. Когда случился этот кипеж, мы тогда собрались… С нами еще стояли ССОшники с Кубинки. Кипеж случился, хотели уже все, выезжать, но добро не дали — старший, кто над нами был. А так были готовы к нашим в любой момент на помощь поехать.

Потом приехали, хоть Новый год дома встретил. До этого с 17-го года я зиму вообще не видел. Да и 2019 на 2020 зиму вообще не видел, и на контракте когда служил, дома тоже редко появляешься. И на Новый год то Донбасс был, Луганское направление, как я говорил, то Крым.

— Первый бой где был?

— Ну, если не считать перестрелок, когда толком врага не видишь, чисто только перестреливаешься в никуда. Это было в Луганске, Луганское направление, я тогда еще был на контракте. Обстреливали нас с минометов, артиллерия тогда работала. Но за бой я ту ситуацию не считаю. А такой, конкретный бой был в Триполи в прошлом году, в этом году.

Было это 18 марта этого года. Пошли мы на штурм, получили задачу. Это перед гольф-клубом. Пошли на штурм, а у меня был не полный взвод. Всего 25 человек. Тогда у меня был взвод, из которых трое «трехсотые» еще до боя. Один на растяжке подорвался. Он уже выписался из госпиталя, и я его просто не взял, так как у него в ноге осколок сидел. И два человека перед самым штурмом «затрехсотились»: я выдвинул группу вперед, и АГСами отработали по нам. Ну, то ли АГСами, то ли подстволками. «Затрехсотило» тогда двух пацанов у меня. Они тоже, получается, выбыли.

Со мной пошел командир… Он зам сейчас у второго взвода. Пошли вместе на штурм, у него тоже был не полный взвод. Вдвоем, как один взвод пошли. Он был с левой стороны от меня, я шел посередине, получается, а справа от меня тоже мой взвод был, и дальше там уже третий взвод был. Пошли на штурм.

Штурм начался в 5 утра. Сначала у меня все было спокойно. Машины уезжали — видели, видимо, что мы идем. Зачищали каждый дом, делали подрывы в заборах, потому что перелезать смысла не было, обходить — тоже. Они все это, видимо, услышали и начали уходить.

Тогда второй взвод, который шел слева от меня, понес первые потери: один «двести», один «триста» у него был. Противник потом отошел после этого. В общем, мы выполнили задачу, прошли до конца, как нам было приказано.

Первые потери я понес там. Остались духи в доме (дом был посередине, куда мы дальше пошли потом), где мое отделение шло справа от меня. Мы начали к нему подходить… Дошли до поля уже, и я головняк отправил в дом. Дорога простреливалась вся. Перебегали по ней. У меня первое отделение прошло, я запросил минометы, минометы отработали, но одна мина не долетела. Попала прямо ко мне во двор, где был мой головняк. Два «двести» у меня, два тяжелых «триста» было.

«Трехсотых» откачали, я сразу вызвал «Щуку». Забор сломали с другой стороны, отправили всех пацанов. Потом духи отошли, конечно, и мне поступила задача идти дальше. Пошли мы дальше. Там изгиб такой есть, там поля были и постройки, и они неровно стояли. До поля дошли, направо ушли, ближе к третьему взводу. Зашли сюда, значит, в дом. Зашли в дома, разложили людей, второй взвод прошел чуть дальше к дороге. Слева от нас шла «семерка», вот. Зашли к дороге. «Семерка», получается, позади нас была. Причем почему они не прошли дальше, я не знаю.

И все, зашли в дом, и духи прямо молниеносно подъехали. Не знаю прямо, рассредоточиться не успели, и они взяли нас в кольцо. Остались мы в этом доме. «Брэдли» ездили. Одна машина, как мне сказали, проехала в дом, где как раз понес потери второй взвод. И духи окружили нас в доме. Стреляли уже через забор, других вариантов не было.

— Какая дальность была от противника?

— Да через забор. Ну сколько там, 5 метров. Гранаты перекидывали друг другу. С крыши вообще не был вариант работать, потому что там «Брэдли» стояли. Пулеметы, браунинги[117], прямо хорошо они прошибали этот дом. Поэтому так быстро выбежишь, хлопнешь с РПГ, убежишь — спускаешься вниз. Так, в основном на улице двигались, через заборы. На улицу выйдешь, постреляешь. Ну, хорошо их погасили, нормально.

Когда нас плотнячком взяли, прямо плотно-плотно, я думаю: «Ну что, вариантов нету». Артиллерию на себя вызвал, мол е*ашьте по нам, х** ли делать. Вариантов нету. А что там, из дома выйти не дают, окружили полностью. Но арта не отработала, отработал только наш АГС. Вроде как бы все нормально. Два человека у меня лежало в доме, дорогу как раз контролировали. Пулеметчика я как раз поставил. А толку-то… «Брэдли» этот, пулемет… Их тоже зажали, стену взорвали и через стену в дырку ушли, получается, назад. Это наши, двух человек, которых у меня зажали.

Одного у меня прям на улице зажали. Он двух духов завалил и сам получил ранение в ногу. Он выходил из дома, а дом напротив нас был, и как раз подъехали машины, началось окружение нас. Он выходил из дома, хотел к нам подойти, но не успел. Духи к нам пошли, и он встретился с ними лицом к лицу, двух завалил сразу же, но в ногу получил ранение. Ну, слава богу, жив, все хорошо, после окружения забрали мы его. А нам тоже не выйти было, в окружении были.

Все, окружение закончилось, они так отошли. Мы начали оттягиваться, «Щука» приехала к нам на помощь. Загрузили «трехсотых». В том бою ни одного «двухсотого» у меня не было — отстояли, все хорошо. Три человека у меня «триста»: два пулевых в ногу, один осколочный в голову. Все нормально, жив-здоров.

Значит, оттуда отошли, потом Рыжий, он командиром второго взвода на тот момент был, не успел отойти, и у него очень много было «трехсотых», «двухсотых». Он в другом доме был зажат. Мы опять вернулись, пошли к нему на помощь, и там их миномет застал. То ли миномет, то ли что еще, не знаю, чем ударило их. Группа бежала, и сразу их… Понесли большие потери. Если серьезно, то это первый мой бой был. Глобального больше ничего не было.

Потом что. Отошли мы… Один «Брэдли» мы, кстати, забрали, тот который подбили. Был у нас один «Брэдли», у нас была бронегруппа.

Отошли мы метров на 500 назад, встали на позиции, а противник отошел аж на 2 километра. Окопался там. Не понравилась ему с нами бодаться. А мы что, стояли до конца, приказ был приказ.

Простояли там какое-то время, пошли на штурм дальше, куда деваться. Ну, дальше у нас… хорошо было. У меня потерь вообще не было. «Трехсотые» были, и то от «безоткатки». Лупили по нам «безоткатка», танк. Такие, мелкие. Ну, сразу в строй вставали, два-три дня — и в строй.

— Потом у нас 27 марта еще штурм был. Пошли мы по низу, там горка была. Пошли мы на штурм, а там дома стояли. Редкие. Между домами — поля, одна улица и всего лишь домов. И дома стояли редкие, между ними метров по 50 расстояние было. Перебегали только, когда работала «Щука». Когда по домам работала, мы перебегали. Задачу не выполнили, так как дали команду на отход. Не то что мы выполнять не хотели, просто дали команду на отход.

— А задача какая стояла?

— Зайти в район. Но в район мы не зашли. Во-первых, справа от меня шел взвод, он там бодался, противник не пускал их. С ЗУшки их там лупили, никак не выйти им было. Потом решили пойти сверху — не мы решили, а командование наше. Пойти сверху. Пошли сверху, там, где они даже не ожидали. Взорвали забор и по саду прошли.

— Чем взрывали?

— Пластидом обычным. Научились делать как проще. Брали банки обычные, от газировки. Забиваешь тротилом, получаются как воронки, они же там снизу неровные. Две дырки делаешь, вставляешь, ДШ[118], их соединяешь — и все, подрыв. Человек спокойно проходит в бронежилете с рюкзаком. Ничего не мешает. Зашли в район. Это уже было… число не вспомню.

У нас потерь не было. Начали сразу зачищать дома по улицам. Вот. Первый взвод, опять же, шел вместе с нами. Понес потери, два человека у него. Один — «триста», один — «двести» у него. Когда потом заняли назначенный район, слева от меня шло подразделение. Джабия там командовал, ливийский командир. Мы его называем Боб Марли, а так звать его Уалид. Кстати, он здесь, мы до сих пор общаемся, дружим. Там стоит, за аэропортом. Приезжает иногда.

Дошли мы, значит, заняли позиции. Очень хорошие позиции. Со мной шла еще снайперская группа, и «Бардак» со мной еще был — «Щука». Слева от меня Джабия был.

Сразу заняли позиции. Прибежали, сказали, вот здесь чтобы они стояли. Работали. У нас вообще была четкая позиция в доме, напротив улица была открытая, как в тире их лупили. Противника было много. Очень много. До противника было 100–150 метров, это до ближайшего противника. Через сад это как раз было.

На машинах они еще ездили. Пацаны четко отрабатывали, прямо по машинам долбили с РПОшек, со всего, что было. Тогда сожгли мы одну ЗУшку, сожгли «Лэнд Крузер» и сожгли один броневик их, «Форд» вот этот, черный. Это то, что мои сожгли. Плюс приехала «Тойота Королла», синяя, с генералом каким-то. Еще и генерала потом завалили. Его потом как раз подразделение Джабия доставало, этого генерала.

— Как завалили?

— То ли с автомата, то ли с пулемета. Все отрабатывали как бы по целям. Вот. Прям в глаз ему попали, четко, в башку ему. Это как раз метров 150, открытая дистанция. Я не знаю, что он так открыто приехал. Вообще не представляю.

Нормально мы их тогда нах**ачили. Снайпера четко работали, вообще. Они одного хлопнут, люди идут вытаскивать, мы их там крошим с пулеметов, с автоматов, со всего. Нормально так было.

Там справа от меня был первый взвод. Потом первый взвод ушел вниз, туда, с горки, где мы первый раз штурмовали. Справа от меня встал второй взвод. Вот мы с ними и работали. На этом штурм закончился. Так потом после штурма кошмарил танк, «безоткатки» — привычное дело.

— Из действий твоих пацанов кто тебе больше всех запомнился?

— Да у меня все молодцы, четко работали. Сапер у меня хороший есть, сейчас в отпуске. Одну машину лично поджег. Как раз ЗУшку, прямо четко в кабину попал с РПОшки, хлопнул. Он на крыше работал. 22-е, которые нам дают, они половина не стреляют,… Оглох, правда, после этого. Он там штук 15, наверно, выпустил. Правое ухо у него… Ну ничего, восстановился потом.

Так потом боев не было, снайпера в основном работали. Противник не приближался к нам. Там это, «муравья» поднимали, квадрокоптер. Так наблюдали, далеко ходили духи. Причем духи тоже разные у них: кто в ливийской форме, а кто в черной. Ну, в черной у них, видимо, как мы уже предполагаем, игиловцы были, которых привезли. Была же информация, что привозят игиловцев. В черном ходили. На черных машинах ездили и в черном ходили.

— Какое-то время (наверное, неделю) простояли мы там. Потом пошли дальше. Это уже крайние опорники наши были. Потом мы прошли вообще без боя — ну, по крайней мере у меня боя вообще не было. У второго, третьего взвода были бои, но они уже сами расскажут. У меня боя как такового не было. Без боя зашли, заняли позиции, все четко. Подтянули слева от меня ливийцев, поставили их на место. Показали, чтобы они стояли. Ну, заминировались и стояли. Тупо стояли. Отрабатывали — да, когда там бежали. Ну, на машинах, отрабатывали там по ним. В основном операторы работали. Такого глобального ничего не было.

Простояли, потом дали команду на отход с Триполей. Вот за ночь, помимо того, что у меня инженерка, дали команду на отход. Мы заминировались. Только у меня взвод поставил 36 мин. Не считая того, что 2Р, гранаты. Это я вообще не считал. Чисто такое, тяжелое: МОНки, ТМки[119], ОЗМки[120]. Хорошо заминировались. Даже холодильники минировали.

— Как холодильники минировали?

— Да обыкновенно. Гранату берешь, зажал ее там, привязал мононить, вывел ее, холодильник закрыл и булавочкой аккуратно пристегнул, чтобы открыл холодильник, и сразу сработала. Изначально спиливаешь у гранаты замедлитель — и все, обыкновенно.

Единственное что плохо, очень много вещей сожгли. У меня тогда была одна машина, «Щука» была подо мной. И все, так и выдвигались. А вещи сожгли, вариантов не было.

— Что сжигали?

— Все вещи. Все, что было. Теплое только оставили себе. Берцы, форму — все, абсолютно все. Медицину, естественно, оставили, что может для боев пригодится. Инженерку, БК, все оставили и, соответственно, это… забрали себе.

Начали отход. Отходили без боев, у нас боев не было. Бои были у других. «Семерка» вроде там с боями отходила. Легион там какой-то стоял, даже потери вроде понесли. У нас боев не было, на нашем направлении.

Потом с Бобом Марли нашим разговаривал, с этим командиром ливийским. Он рассказал, что духи зашли на наши позиции, начали подрываться там, и в итоге наши позиции обошли через «семерку». А те не заминировались, когда отходили. Зашли через «семерку», а наши позиции не стали трогать. Потом саперы турецкие разминировали, как пишут везде. Даже саперы погибали, потому что мы много неизвлекаемых ставили…

Все. Отошли оттуда, потом приехали сюда.

— По поводу противника что сказать можешь? Как ты его оценить можешь?

— С русскими он не хочет сталкиваться. Он, видимо, знает, что это русские… А мы что, стоим до конца. У нас как: приказ есть приказ. Скажут наступать — будем наступать, не важно, как.

Противник учится на самом деле. Близко к нам старался не подходить. Единственное, кто близко подходит — это у них очень хорошо работают маневренные группы. Они прям молниеносно заезжают в тыл и окружают с тыла. На машинах прям залетают большой группой и окружают. Так же у них есть «Брэдли», броневики. А так старались близко не подходить. Лучше они на ливийцев будут нападать. А с нами не хотят сталкиваться.

— Было что-то в поведении противника, что произвело на тебя впечатление? Были действия, которые вызывали уважение к противнику?

— Да какое уважение у них? Что они издалека с танков пуляют? Или с «безоткаток» с ЗУшками работают? Какое уважение там?!

Минерки они нашей очень боятся. Очень боятся. А мы минируемся всегда. Я после того окружения порядок завел: у каждого лежит минимум МОНка. Поэтому я теперь, когда позиции занимаю, сразу инженерку выставляю на максималке, что есть. Не разу, потом уже, когда основательно мы остались здесь, на рубеже, на месте. Они же подвозят все остальное: БК, инженерку, потому что за время боя все расходуется.

— Какой самый полезный опыт ты из этого вынес?

— Как бы ни было тяжело, надо носить с собой больше БК, и носить с собой всегда инженерку. После окружения я понял, что инженерка должна быть с собой всегда. Если б тогда были у нас МОНки и все остальное из инженерки, было бы полегче. Ее что, вывел, поставил, нажал — все, отработала, проход свободен. С собой носить инженерку, БК — это самое главное. Ну, вода у всех всегда есть. Пить охота всегда.

— В Контору как угодил? Ну, таксовал, ну и заобщались с человеком, вот. Он сказал, что едет в ополчение. Ну, я тоже как бы разгорелся, на такси ведь много не заработаешь, и он мне оставил номера. Буквально через пару дней я с ним созвонился, ну и плюс-минус где-то через неделю я уже был на месте. Как-то так получилось.

Сдал нормативы, которые там полагались, по физухе. Ну и там дальше — больше, как говорится. Нормативы в стрельбе тоже сдал. Я изначально был водителем и на любой технике ездить мог. Не гусеничной только… Был бы это БТР, КамАЗ, «Урал»… Я на любой технике ездил, мне без разницы.

— Я попал на Пальмиру. Был в четвертой роте, мы на Эль-Барде стояли. Эль-Барда — это Пальмира у нас, получается… Там перекресток был, он соединял Дамаск, Пальмиру, основные дороги. Противник ехал, БК подвозил… Пальмира там, не Пальмира, вот по этой дороге. Мы их, соответственно, уничтожали. В ночь на 23–24 февраля они попытались нас штурмануть ночью, после 12 часов это началось.

Мы заняли там укреп, «Олимп» назывался, там Бродяга[121] жил. Ну и высоты, где мы жили… все по-разному. Два взвода: один у дороги жил, там асфальтовая дорога была, ну и мы жили, там высотка была. Под высоткой — пулемет, тоже на какой-то опушке… высотке стоял. Ну и как-то так. Выезжали периодически на задачи: где-то противника засекли, где-то там чего происходит. А так стояли в обороне. В глухой обороне. И вот они ночью пытались штурмануть. Попытались, но у них успеха никакого не было.

— Как штурм проходил?

— Штурм у них ночью, впереди нас на 500 метров стояли садыки, то есть сирийцы, армия их. Они, соответственно, стали бежать. Командир до последнего говорил не стрелять по противнику, подпустить ближе. И вот они уже подбежали почти к нашим позициям, противник. У нас огонь. Командир там все грамотно распределил, все огневые точки были, все. Скажем так, мы были готовы. Мы понимали, где мы находимся.

Для меня это был первый бой… У нас просто командир такой был, он нас всегда подбадривал. Мы не расслабляли булки, и вот мы были готовы. Они к нам подкатили, стреляли с РПГ. На РПГ они приматывали всякие гвозди, болты. Скотчем они приматывали… Суть в том, что они над позициями запускали, и, соответственно, у них срабатывал сам ликвидатор. Его можно выкрутить… В основном его выкручивают, чтобы он дальше пролетел. Чем дальше пролетит, тем лучше. А так он как самоликвидатор срабатывает над позициями, и все.

Нас отправили: вот наша основная позиция (показывает), еще вот такой хребетик был правее. Я там сидел на этом хребте, нам сказали: вот вам ваше направление. А сзади нас все полыхало, взрывалось. У них там РПГ, стрелкотня, вот. Как бы вот так это все происходило. И бой этот шел пару часов. За бой у нас было два «трехсотых» легких, это старшина и водитель.

Все, рассвело, они начали раненых своих забирать на пикапах. Там железная дорога шла, а там был железнодорожный вокзал, ну и зеленка была там. И они с этой зеленки пробрались, хотели нам сюрприз сделать. Ну, мы были готовы к любым их сюрпризам.

— Сколько их там было?

— Сотни. Сто пятьдесят насчитывали. Но у нас тоже не все были на месте. Кто-то уезжал на задачи. Там где-то находился на задаче. Часть первого взвода, второго часть на своих задачах. По местам. Ну и мы оборону свою удержали.

Минометы у них не утихали все два часа: бах, бах, бах, бах — и все по противнику. Противник уже понимал, что несет потери, и начал оттягиваться потихоньку. Ну и уже рассветало. Там же сирийцы, добивали ходили кого-то. Вот это первый такой бой у меня. Такие воспоминания.

— Потом поля Шаир, спустя девять месяцев отпуска. На Шаире было немного сложнее. Там, скажем так, не было, как на Пальмире. На Пальмире было и вооружение, техника… Выдавали все как бы. А на Шаире, да, немного жестковато было с этим. Не было техники, не было того-сего там. Вооружение то же самое. Буквально автомат, вот тебе четыре магазина — и иди, штурмуй высоту. Вот так это все как бы было.

Шаир запомнился тем, что жили в холоде, ветер постоянный. Командировка, я вам скажу, такая была, по бытовому если взять, то тяжелая. Передвигаться было необходимо постоянно, и передвигались, в день по 7 и по 10 километров ходили. Ходили по этим хребтам, по высоткам, вышибали духов. Потом же да, проще было.

— Что-то конкретное из боев запомнилось?

— Ну, один раз как-то Сковородку хотели штурмануть духи. Они не знаю, откуда взялись, но попытались шквальным огнем взять. Ну, отбились тоже. Я как раз был в тот момент. Потери несли тоже, много подрывов, минировались они очень хорошо. Всякие маскировочные СВУ делали. Лежит камень… Камень как камень, а это взрывное устройство. Просто замаскировано так. Как-то так вот.

Запомнилось тем, что было холодно. Ветер. Вот что запомнилось. Спали в окопах, как наши деды. Жуткий холод был, ветер постоянный. И пока ты кашу ешь, тушенку эту разогреешь, пока несешь ложку ко рту, на ней там уже песок. Ну, ветер прям был жестокий.

— Помнишь, как первого духа убил?

— Духа? Блин… Хвалиться этим тоже как-то… Короче говоря, были мы на заводе. Переночевали на заводе, и вот в один момент. Утром встали, что-то стрельба какая-то началась. Пулемет там, автомат, взрывы начинают раздаваться. Е-мое, ну быстрей там, экипировку надевать, чем-то вооружаться, выяснять, что к чему. Просто ДРГ, духи подошли, начали склад пятого отряда бомбить со всех сторон. Я не знаю, как они подкрались туда, все это внезапно было. Ну и, соответственно, не сидеть же, не ждать, пока они придут.

На позиции вышли, все. Вот они вылезают, 300–400 метров с бруствера. Я увидел этого РПГшника, открыл по нему огонь. Он так и не выстрелил, упал туда. Убить… Я не знаю — убил его, не убил, но когда мы туда пришли, там кровищи было много, все такое. Утащили его… Может, его ранило только.

Суть в том, что такая стрельба была, соответственно. Ну и потом пулеметчик там какой-то… Они меня просто не видели, а я его видел… Вот их вижу, они как на ладони. А это исход боя был, это 30-минутный был бой. Они подкатили к нам. Ну, не к нам, а к пятому отряду. Мы просто склад с их боеприпасами начали взрывать, так и отбили атаку.

Потом мы с товарищем объехали всю эту ситуацию, ну, не в погоню, а посмотреть хотели, где они были. Там много очень валялось тубусов от РПГ. Кровища… Именно там, где я стрелял… Ну, ранил, убил, не знаю. Почему и говорю.

— Случай был во время этого же боя. Товарищ стоит впереди. Он стреляет, стреляет, а потом мне говорит: «Там танк на нас едет, убирай машину!» Я поворачиваюсь — а там поле голое. Куда я уберу эту машину? Вылез тоже одной ногой, дверь открыл и жду. Выкатится, он по любому будет в машину стрелять. Вот тогда я думал, что все, если танк, ну что мы с ним вдвоем сделаем? У нас одна машина, два автомата, ни РПГ, ничего нет… В лоб что ты ему сделаешь? Оказалось, это свои.

Когда мы зашли за Евфрат, вот тогда было очень много гражданских. Когда в дома заходили, там было очень много женщин, детей, они очень сильно плакали. Все ревели. Но и, с другой стороны, было не то что страшно, а не по себе видеть человека… Ты находишься в арабской стране, и все эти жены, дети, все противника. И мало ли что у них там, может, пояса шахида. Ну, я-то это знаю, я-то это понимал.

Когда мы врывались в дом на зачистку, везде у них бороды состриженные валялись. Все начали бороды там состригать. Они просто обалдели, когда мы пришли. Везде эти бороды, кровь попадалась. Соответственно, они там себя лечили, уходили, оттягивались.

Это тоже такая тяжелая ситуация, когда в боевой обстановке видишь женщин, детей, стариков. Тех, кого это, по сути, касаться не должно. Не сказать, что это слабые люди. Это дети, женщины. У каждого из нас есть дети, жены, матери. Не по себе в такой боевой обстановке видеть их, а они там кричат. Соответственно, мы их там не трогали, ничего. Но все равно не по себе было, когда понимаешь, что это жены, дети противника, и мало ли какой пояс под одеждой скрывается.

Мы их не трогали, не проверяли. Мужчин — да. Мужчин я обыскивал, всех… Ну, мало ли. Женщин и детей мы сразу отпускали. Визуально только смотрели, есть оружие там, не оружие. А вот мужчин — да. Деды там были некоторые такие, что прям и не скажешь, что он колхозник. Опять же, что я ему сделаю? Он без оружия. Мы же не какие-то беспредельщики, чтобы творить без суда.

Ну, Дейр-эз-Зор. Там более противник был опытный. Он нас не боялся. Вот взять тот же Шаир, когда они убегали, бросали позиции. А так на штурме Евфрата противник такой, более серьезно огрызался, потери у нас были, в окружение там пацаны в школе попали. Покусали пацанов. Как-то так вот.

Ну и до Евфрата у нас потери были. И ночи такие были, и снайпера стреляли, пацанов там убивали. Ну, как бы такие моменты.

— А Эль-Барда, Пальмира. Самолет нас как-то бомбил — причем наш[122]. Ну, я так полагаю, самолет противника не летал. Воздух-то наш был. За нами. Просто на ровном месте нас начал нас бомбить. Вот он четыре бомбы сбросил на нас. Пострадали командир наш, ну и трое наших. Когда первую он бросил, тогда Бродяга первый покинул наш взвод. Второй уже тоже, пацанов, кто просто не успел лечь. Просто осколками. Ну, там осколки — бетонные линии, ЛЭП были. Ну, я не знаю, не охвачу. Он просто срезал их как масло, как нож по маслу. Осколками бетонные ЛЭПы эти. Жутко… Земля тряслась.

Ну и тогда — в машину, в машину… Я тогда ездил на пикапе, водителем был. А он бомбил… У нас, получается, минометка была там. Снаряд был, все пытался попасть, ему-то сверху виднее. Он прям обложил. Вот тогда я понял, что такое авиация. Да, она не прям точно так бьет, но какие массы этих бомб — там сотка, двести пятьдесят. Земля тряслась. Мы там лежали. Еще там на боевой взвод идет. И по нему стреляли, и я тогда не понял, почему у нас нет ПЗРК. Был бы ПЗРК — ответили бы.

Почему он нас бомбил? Координаты же были… Противник тогда тоже обалдел — кто они такие? Вот тогда страх был, ну и командир взвода говорит, мол, все, иди в машину… Ранен, все, приказ дал. Как бы не особо было желание спускаться туда вниз. Потому что он туда и кидает, и кидает. Он же не все четыре (бомбы) сразу дал. Одну закинул — бах, покрутился, вторую закинул. Ну и желания не было туда спускаться, но приказ есть приказ. Я понимал, куда я приехал и на что я иду.

— «Двухсотые» тогда были?

— Да, трое «двухсотых». Их там на куски разорвало, их там собирали. А один, ну, как бы все, просто в бочину осколок насквозь. Тоже не довезли до госпиталя.

И вот я подъехал, ко мне посадили двоих, затащили в машину. И все, в госпиталь повез их. И он до сих пор видит меня: «Вот, ты мой спаситель. Спасибо тебе». Я говорю: «Да, блин…». Как-то так вот.

— Ну и что, Дейр-эз-Зор, там было жарко. Там южнее. Если на Шаире было холодно, эти окопы, ветер, то там, на Дейр-эз-Зоре… Еще эта пустынная муха, она даже не мошка… Тля. Но она так тебя грызла, просто невыносимо было. Просто хотелось из кожи вон вылезти. Чем только ни мазались. И она такая была противная, что ты сеть эту делаешь, а она откуда-то из-под низа лезет и лезет. Вот повесил там китель, боевую рубаху снял, повесил. А она сразу в нее залезет, ждет, пока ты оденешься, и начинает просто там изнутри жрать. Кожу твою выносить. Вот такие дела.

— Липецк, че, приехали. Мы приехали в конце января, в 20-х числах. На позиции встали где-то 24-го, и все, начали, скажем так, узнавать противника, как он… У них очень много было возможностей, больше, чем у нас.

— Расскажи какие-то конкретные случаи.

— Ну, если при штурме взять… Мы, короче, стояли не там, где Салах ад-Дин, а где высотки шли. Мы там стояли, стояли, месяц где-то простояли. Не прямо там, нас просто поменял другой отряд. Нас не так много было человек. Ну и в итоге нас привезли, сказали, мол, завтра на штурм. В 4 часа ночи мы встали, оделись, рюкзаки, все там подготовили «Шмели», МРОхи.

Штурм шел, конечно, как: через заборы — взрывали заборы, чтобы не лезть. Мы шли как бы на высоту. Вот этот двухметровый забор казался как будто четырехметровый. Мы в нем взрывали дыру… Уже были готовы баночки… Ну, пепси-шмепси, 0.33. В них мы пластид делали, дырочку там, и все. Заводили капсюль-детонатор, все втыкали, поджигали, отбегали, оно там взрывалось. Дыру потом кувалдой выбивали и проходили сквозь эти дыры. Шли, тропу себе пробивали. Вот.

У нас задача была, у нашего взвода, Т4 взять. Обозначение такое было. Пришли, дошли до Т4, слышим — противник. Голоса противника, вот они едут. Ну, ночь, соответственно, мы подкрались к ним, все. Т4, вот это здание, дом. Самый большой там был дом. Приготовились, РПГшников, пулеметчиков на крыше рассадили, все, посадили. И вот мы выбегали втроем, забежали на этот Т4, штурмовать. РПГшник сработал по верхним этажам, пулеметчики, и мы стали делать зачистку.

Противник, увидев нас, стал огонь открывать из соседнего дома. Со мной были товарищи, так их просто… Одного на месте убила пуля, в бочину залетели 6–7 пуль. Я чуть дальше был, я первый пробегал. Просто увидел силуэт двери ночью. Я понимаю, что это комната, идет вот так лестница в дверь, я захожу в эту дверь, понимаю, что это дверь. Хотел взять фонарик и зачистить… Ну, что там… Ну, это штурм, как тут объяснить.

Буквально дохожу до этой двери, поворачиваюсь, и просто автоматная очередь, трассера, и мои товарищи падают. Я ломлюсь к ним… Живой был парень, ему ногу перебило, кость. Я его затащил… Ну, ночь, темно, а они начинают орать. Ну, на психику давит этот «Аллах акбар» ихний. А они буквально за стенкой. Думал, что они с северной стороны, а они, оказывается, с западной.

Там дом, эхо такое. Они с западной стороны орут это свое «Аллах акбар, Аллах акбар», и я понимаю, что они вот-вот сейчас забегут. Я сел, товарищу говорю: «Давай, доставай свою аптечку. Наложи жгут, чтобы не терять кровь. И давай, обезбол». Я ему воткнул обезбол, и все. При этом он же живой, слышит это… Еще живой, благо. Слава богу. А второй уже «двести» был. Я к нему подбежал, чуть подтянул, а он не дышит уже. Я понимаю, что бесполезно. Потому что когда ранен, какие-то звуки, идет бой, там все надо делать быстро. Не надо плакать, ему уже не поможешь. Там сразу видно, если человек мертвый уже… «двести».

Первую помощь я, как полагается, сделал, вот. Укол-обезбол, наложил жгут, все. И, соответственно, попали мы в такой переплет, что к нам и наши не могли прорваться, в этот Т4, потому что там был перекрестный огонь. Духи стреляли, и наши в ответ. Просто темно, были там трассера — ну, бой.

Очень много было парней, которые шли в бой в первый раз. Очень много, 80 процентов было таких, первого хода. Соответственно, человек впервые, ему тоже надо… Такая ситуация была. Ребята не могли к нам прорваться. Это длилось примерно полчаса, пока не рассвело. Духи понимали, они видели, что мы туда забежали. Конечно, они открыли по нам огонь, но они думали, что мы там все мертвые. Если бы были живые, они бы попытались штурмануть нас, но в итоге…

Потом рассвело, ребята к нам подтянулись. Все. Эвакуация раненого, «двухсотого». И так начался наш день. Соответственно, ближе к 10 утра по местному времени они начали массивно применять арту. Наваливали они нормально по нам со всех снарядов, какие у них там, по ходу, были: и 120-е, и 82-е, и 60-миллиметровые. Летело все к нам. Но в прямой контакт боя они к нам не входили. Не знаю, почему, но такого прямого контакта не было. Вот единственно стрелкотня, они из соседнего дома нас увидели. Просто, может, какой-то курящий тип просто куда-то поднялся и увидел нас, начал огнем поливать.

— Потом, соответственно, у нас была задача закрепиться и пойти на восток. Мы закрепились, доложили своим командирам, оставили там людей и пошли на восток. Соответственно, пока двигались, висели над нами эти квадрокоптеры. Их очень много было. Летают там, чей — свой, чужой — это непонятно.

Арта ихняя не умолкала, работала постоянно по нам. Буквально только увидит — вот эти квадрики висят, и стрелять… У своих запрашиваешь — а это наши. А где наши? Опять же, эта неразбериха непонятная: где наш, где свой, где чужой. Они все одинаковые. Что у противника этот квадрокоптер, что у нас, они все одинаковые. Различий нет, они все одинаковые. Когда запрашиваешь, а этот наш. Ну, наш и наш, вот.

Соответственно, двигались, продвигались, задачу надо было выполнять. Это наша первая потеря была, двух товарищей выбило. Одного потеряли, другой тяжелый, «триста». Ну и все, в течение дня начали двигаться, зачищать. Дом за домом, дом за домом. Где-то в этот день мы два километра протопали. Если не соврать, то где-то два километра. Это много.

У нас, соответственно, не было тяжелого вооружения… Ну, автомат, РПГ, пулемет. У нас не было тяжелого: СПГ там, крупный калибр. Были «Чеканы», бронетехника, но они на эвакуацию в основном. Потом мы продвигались, продвигались. Соответственно, двинемся, встанем — арта начинает работать. Спрячемся — она перестает. Начинаем опять выдвигаться. Вот так вот, вот так вот, до своего рубежа дошли, до которого надо было… Ну и укрепились… Очень много позади осталось не зачищенной территории. Ходили, ее потом зачищали. Промзоны были, везде это все досматривали.

А это время, время идет. Уже хотелось закрепиться, встать, потому что с 4 часов утра мы на ногах. Кушать особо не хотелось, очень много воды выпивалось. Вот эту 0,5, что нам выдавали, она одним глотком вся выпивалась. Я не знаю, пот выходил вообще. В бронежилете, я помню, аж через плиты промокал. Пот рекой тек. На себе эту амуницию, еще рюкзак, доп-БК с гранатами, с пластидом. Потому что надо было нести на себе, потому что понимал: в бою тебе никто не принесет. Потому что чем больше БК, тем дольше ты проживешь.

Ну и дошли до своего рубежа. Дошли, закрепились, зачистили, что надо. Ну и они… Зачистка нормально, они просто постоянно закидывали нам свои «подарки» — артой. Нет-нет, да и да. Противника не было, а утвердиться надо. Зачищали все. Потом у них начался навал. Они на своих броневиках гусеничных: «Брэдли» там, не знаю, как называются.

Прорвались к нам буквально две штуки, один проехал, второй остановился. Мы начали по нему огонь вести. Это тот же день, 18 марта, когда этот штурм был. И вот все этот их «Брэдли» стоял за забором. С него, с крыши, РПГшник стрелял, а граната не успевала взводиться, и она просто рикошетила. Ну и, соответственно, гранаты закидывали. Они тоже не понимали, что мы в этом доме находимся. Кто-то понимал, а кто-то не понимал. Как-то так вот.

А противник, он в «песочке» был, форма такая была, тоже не мог понять: то турецкий был противник, или кто… Ну вот взять, например, игиловцев, они всегда в черном ходили. Даже мы находили черную одежду после этого. Даже когда мы на штурм ходили, повязывали ленточки белые. Договаривалось между своими, между союзниками. И они прослушивали, или че, я не знаю, но у них тоже ленточки были на противнике. Ну, это, я так понимаю, не игиловцы — или турки, или ливийцы, кто они там.

Вот они к нам в ворота щемились, пулеметчик их там на очереди, они их вытаскивали. Граната там. Вот буквально забор, где это все и происходило. Там непонятка. В доме, конечно, по позициям все сидели, когда вышли из дома, тоже… И тогда я не знаю, что за мина была…

Взрыва не было, просто хлопок. Хлопок, и я думаю, что они конкретно штурмуют нас. Просто хлопок, и я понимаю, что сюда мне осколок попал. Нога. Я понимаю, что осколки, потому что забор… Хлопок — и осколки в забор, они лицо посекли мне. И я понимаю, что там есть калитка. Я быстрее туда. Сел и жду этого противника, когда он зайдет… Опять же, квадрокоптер, по нему, наверное, стреляли, скорее всего.

Дали мы им отпор, один «Брэдли» уже чуть подальше, с нашего взвода ребята с РПГ все-таки мочканули. Там мой командир взвода подбежал, добил их там всех. Ну и все. Они подосели, подъехал наш «Чекан» на эвакуацию. У нас к тому времени два «двухсотых» лежало, три тяжелых конкретно «трехсотых», которые вот-вот тоже… Я думал, они не выживут.

— И чем их так?

— Артой. Вот эти мины хлопковые, не знаю, как их назвать. Мины эти хлопковые просто прилетели, и люди оказались напичканы осколками. А в этом доме, в котором мы сидели, было много тех, кто первый раз пришел. Первопроходцы. И у всех ребят в глазах была смерть, и все были готовы… у каждого граната, и я понимал, что любой человек просто вздернет чеку, психика не выдержит того, что он видит. Там все взрывается, в наш дом что-то летит, взрывы прямо во дворе рвутся эти 120-е, прям ба-а-а-ах. Стекла, все это… Понятно. Просто не первый раз, когда ситуация такая, где рядом мины, идет бой, а человек, который первый раз это все видит, ему тяжело.

И я говорю: «Пацаны, вы что, сюда умирать пришли? Не делайте глупостей. Оборону занимайте — и все. Противник, он нас боится. Мы — сила. Если бы мы не были такими мужественными, мы бы таких результатов не добивались бы».

А противник, он нас реально боится. Видно же. Даже тот же «Брэдли» заехал, и они не понимали, куда сунуться, не знали местности. Это уже после этого всего, а во время боя х** его знает. А когда уже пацаны видели… Он и туда, и сюда, Он не понимал, как выехать, как заехать. Они там тоже были перепуганные.

Ну, ребятам я просто разъяснил: «Пацаны, мы же не умирать пришли, так что давайте, мужественней, не надо ерунды делать». Там просто белый кафель, и по нему кровь растекается.

Такая картина: два наших товарища лежат, «двести», крови много вытекло от множественных осколочных ранений. Просто вытекли. И рядом с ними «трехсотые» лежат. Они вытекают, бледные лежат, уже все. Они уже попрощались с нами.

Когда у нас первый контакт был с противником, товарищ мне говорит: «Братан, все, иди, я взял “хаттабку” в руки…». Это мы делали гранаты из гранаты АГС, там это выкручивалось, засовывалось в ЗГМ. Это устройство называлось «хаттабка». Она была эффективней. Там спираль, осколки, эффекта поболее. Он взял ее в руки, сказал: уходи, мол, оставь меня, я тебя прикрою. Я: «Братан, подожди. Мы у тебя еще на свадьбе погуляем… — А он как бы не женат. — Куда убегать, я тебя не брошу». Ну и как бы там такая же ситуация после этого. Во время этого боя, штурма.

Ну и там уже отход прозвучал. Приехал «Чекан» наш, загрузили «двухсотых» в него, «трехсотых» тяжелых. Ну и я тоже был «трехсотый»: пальцы, ноги, лицо… Ходить мог, но в пятке два осколка, глубоко они засели. Первые впечатления были, будто ударило мне в пятку, а потом все больше и больше. А это же во время боя, все хлюпает в берцах. Уже крови набралось, и меня тоже в госпиталь отправили. Ну, всех раненых, «двухсотых», «трехсотых», на эвакуацию.

Ну и после этого при отходе пацанов тоже артой, хлопком. Не знаю, что за мина такая. Конечно, тяжелая ситуация, словами все равно не расскажешь.

— Ну, все-таки дали отпор этому противнику. Я парней ободрял как мог. «Пацаны, с меня пирожки!» Я как бы это, делал пирожки пацанам. Когда нам на штурм надо было идти ночью, готовил пацанам пирожки, чтобы хотя бы идя на штурм они не были голодными. Как у нас говорят? «Голодный волк не обосрется». Да, но, конечно, всем хотелось вкусно покушать, тепло поспать.

Было холодно поначалу. Жили в домах, не как на Шаире. Была вода… Ну, подключали насосы. По бытовухе нормально все было, и еда была, все было. Ну, еда… Это привозили нам. Но хотелось там самим что-нибудь приготовить… Находили муку где-то. Тогда эти магазины-шмагазины… ну, не то чтобы не отпускали товар. Я даже не представлял, где они находятся, магазины эти. Просто находили муку, где-то дрожжи находили. Где-то замешивали. Местные, армия, ливийцы, они подгоняли нам картошку. Капусту находили. Хоть какая-то радость, домашняя обстановка. Вот это в бою, помню, и говорил: мол, с меня пирожки, пацаны. Как бы так.

А изначально, когда приехали, народу мало было. Только сходишь на пост — опять заступать. Чередовались так. Не высыпались, скажем так.

В шоке был от того, как люди живут. Вот это вот — мебель, Италия, вещи… Понимал, как люди живут, и не понимал, чего им не хватает. Если я из деревни, живу там, этого не видел. А они живут в таких домах, спят на таких кроватях, ходят в таких одеждах. Не знаю, чего им не хватало.

Союзники, блин, я не знаю. По первости дико было из-за того, что они и союзники в чем попало ходят. Через них, бывало, картошку, капусту ту же, мясо нет-нет, подгоняли. А оно всегда так. Из дома выезжаешь, дома-то ты это не кушаешь, а когда выезжаешь, хочешь вкусно поесть. Как-то так вот.

Союзники — оборванцы, голодранцы. Непонятно, чего ходят туда-сюда. И они как бы противника называли «аду»… Распознавали… Даже не знаю, как их распознавали.

На штурме я их никого не видел никогда. Это когда уже штурм прошел, закрепились, они начинают лазать, ездить, сопли пузырями, пальцы веером. Когда же сам штурм идет, я их никогда не видел. Да, где-то там пробежит, где-то проползет, непонятно, и все. А как они в обычное время ходят, при штурме их никогда не было.

Ну и штурм, конечно. Самый первый — 18-го числа. Тяжело было. Потом уже я в госпитале 10 дней провел. У меня два пальца заживали очень долго. Болезненно, когда перематывали. Больно было, фаланга очень чувствительна, нерв там. Когда бинт оторвали… о-о-о-о-ох. Хоть обезболами обкалывай. Ну и спустя 10 дней я вернулся к ребятам, сейчас продолжил свою работу.

Я был старшиной взвода, кормил пацанов. В бою у меня задача была со своими, ну, как, «вялыми» их называли, союзниками. И они на передачу давали их. Я с ними ребятам БК подносил. Они, как правило, не хотели идти. Я их как только ни заставлял, и че только с ними… И многие ребята в шоке были: идет бой, а мы с этими пайками несемся. И непривычно, идет бой, и тут на доставке курьеры еды. И я… Несмотря на ранение, мне командир взвода ставил задачу, и я ее выполнял. Никогда не спрашивал, что делать. Все делал четко. Уже без потерь это все шло. Да, были какие-то, конечно. Не все учтешь, как надо. Но уже все было проще. Уже мы понимали, как это все происходит.

Первый раз всегда тяжело, всегда потерь много. Не то чтобы по незнанке, просто не понимаешь обстановку все равно. А городской бой, оказывается, такой тяжелый. Когда взрывается через два-три дома снаряд, а такое ощущение, что он в пяти метрах от тебя. Эхо такое…

На 9 мая поздравляли духов этих, по их позициям стреляли из ПТУРов. Просто чтобы знали, кто мы такие. Никогда это молча не делали… И вот эта ежедневная перестрелка с ними, как в фильме «9-я рота»: «Ахмэ-э-эд»… Равносильно тому и звучало. Слышали голоса их ночью. Они там на своей стороне где-то лютуют.

Были огневые точки, откуда огонь открывали. Их, конечно, постоянно сносили. Их вот эта безоткатка, вот этот «сапог», СПГ, 110-я, она просто выносила стенки на раз-два.

Очень много было контуженных парней. Но, самое главное, в строю остаешься. Контуженный, контуженный… Все мы контуженные от нашей жизни. Контуженный — он не мертвый. Контуженный — он не «трехсотый». Контузия, конечно, она влияет на здоровье.

Скажу так, когда ты домой приезжаешь, происходит смена обстановки, все равно дома стены лечат. Приятные моменты — это бытовуха, когда все есть, когда ни в чем не нуждаешься, когда есть пирожки, и ты покушал. Посты… Ты вот ходишь, несешь эту службу. Все налажено должно быть, а не по-расп***яйски там. Время, все это рассчитывалось, опорники, ходили по опорникам. Взаимодействию между собой всегда всех учили, чтобы каждый знал, куда кому идти. Чтобы при случае атаки каждый знал: такой-то там, такой-то сям. Всегда это озвучивалось, каждому доводилось.

— Я служил в 22-й бригаде, и у нас были соревнования в поселке, в Молькино. И там контрактники из «десятки» против нас соревновались. Я поинтересовался:

— Что это за ребята сидят на горной полосе препятствий?

— Да это ЧВК.

Это был 2016 год. Тогда я первый раз про них узнал, что они тут стоят непосредственно. Ну и потом мы уехали обратно в Ростовскую область. Потом выполняли задачи на Украине, выезжали туда раз 18 примерно, но после этого случился неприятный момент в жизни. Это знаете, когда черная полоса подходит — и протягивается все дальше и дальше. Вот у меня как раз такой момент и случился. Я на таких же соревнованиях повредил спину, компрессионный перелом позвонка.

Тогда некрасиво получилось, командиры просто-напросто начали брить, хотели скрыть травму, а потом мне все хуже и хуже становилось, я сказал:

— Я увольняюсь, и е*итесь как хотите.

Ну и я начал собирать документы, проводить травму. С контрактной службы я уволился в 2018 году, устроился работать в компании, которая занимается туристическими судами, и там работал до момента, пока не попал в Компанию.

Везде проходят трассера, и вот мне один знакомый, с кем служил в 22-й бригаде, говорит:

— Идет набор.

— Как так?

А я до этого, летом, подавал документы, мне тогда сказали:

— Малыш, иди и подрасти еще чуть-чуть.

А мне тогда еще не было 24.

Я же сразу собрал вещи и стартанул. Мне на месте рассказали, какие нужны документы, что необходимо взять с собой в командировку. Я попросил:

— Дайте мне недельку, я соберусь, и поедем.

Я быстро поехал собираться домой. К тому времени спина восстановилась, я даже успел в соревнованиях поучаствовать. Скажем так, неплохо все было, и я не ощущал боли.

В армии я был разведчиком-пулеметчиком, до этого исполнял обязанности санитарного инструктора. В ГСМе[123] я был пулеметчиком, но пулемет мне не дали, и я был просто разведчиком, потому что пулемет был занят.

Долго я там не просидел, недели две, две с половиной проработал и пришел с рапортом, говорю:

— Переводи меня.

У меня друзья в «шестерке» были, я к ним хотел. Но получилось так, что меня забросили сразу в «копейку», и я на самом деле очень рад. Коллектив сплоченный, хороший.

Мои первые ощущения на позиции. Приехал мой братишка, встретил с улыбкой, я его тогда еще не знал, он пулеметчик. Подходит ко мне:

— О-о-о-о, братулец, как твой позывной?

Ну, естественно, обменялись любезностями, и он говорит:

— Идем, покажу тебе, где у нас, что и как.

Показывает на бойницу, и там я смотрю.

— Там духи, там мы сегодня хреначились.

В то же утро «затрехсотило» еще одного друга моего, но я его узнал чуть позже. А я приехал в обед, и вот мне рассказал про такой случай:

— Вот у нас братишку одного подранили, поэтому минус один человек, и вы тут двое приехали с ГСМа. Ну вот тут духи, тут ЗУшка выезжает, там туалет, там чаи гоняем. Курите?

— Нет.

— Ну если что, я буду выходить на улицу курить.

— Да нам без разницы, не волнуйся, кури в комнате.

И я посмотрел в бинокль на общую обстановку, что там вообще происходит. Признаюсь честно, я тогда был впервые в боевой обстановке, и даже за 18 командировок на Украину такого не было. Я поднимаю бинокль и вижу, что идет черный-черный негр, говорю:

— А там парень чернокожий, на других он непохожий.

— А, ну так хреначь его!

Ну я ж, естественно, очередь дал, промазал, он убежал. Ну там до него далеко было, метров 400, но для пулемета что это такое? Фигня, по-моему! (Смеется.) Но через 3 часа я понял, что такое настоящий бой, потому что было тяжело, потому что выезжала «Дашка»[124]. И первым под бронированную «Дашку» попал наш товарищ. Она выкатилась и распетушила бойницу, за которой он и сидел.

Я у друга спрашиваю:

— Можно за пулемет? Пострелять? А то год уже не стрелял.

— Да, конечно!

И на часа три продлилась моя протяженность обмена, передачи, пулеметная дуэль. Моя первая задача была выманить его, цепляя, чтобы он опять выкатился, а наш ПТУРщик как раз бы сделал свое дело. Но так как ПТУРы были говенные, «Фаготы»[125], они просто шмякались в пятидесяти метрах от меня, я даже видел их падение. Это четвертый этаж здания, они просто п***анулись, все, не более того.

И я взмок на самом деле, потому что братишка мой устал уже просто и патроны заряжать, и подносить. А я как ошалелый, она выкатывается — я туда всаживаю. Но я не понимал, что она бронированная, это потом мне сказали. А тогда я не понимал, почему она выезжает и выезжает. А она мне всю бойницу по кругу обстругала, у меня были такие дыры кругом, потому что 12-й калибр представьте себе. Попадая в конечность, отрывает ее, и у меня по кругу было пять дырок.

Ко мне командир отделения подходит:

— Беги оттуда, ну его нах**!

А я как упертый вцепился, мне же интересно, ажиотаж, кураж поймал, прямо опьянел, скажем так. Но потом уже до меня стало доходить: мало ли. Ну и, как в итоге оказалось, я ей просто колеса сбил, они спустились. В пять утра была как раз моя смена, дежурство, и ее уволокли, она вся спущенная была. Когда она перестала выкатывать, два противника легли под дерево, а я не пойму, что за огоньки сверкают. И такие шлепки по зданию — тук-тук, тук-тук. Я такой: «А-а-а-а, вон оно что!» И я насыпал туда, но, естественно, было очень далеко, и ходить туда, проверять, нафиг оно надо? Главное, чтобы они просто не стреляли после этого, и все.

На следующий день был штурм, мы перешли на 300 метров вперед, мы брали по чуть-чуть, кусочками небольшими, постепенно выдавливали их и, естественно, постоянно кусали их, чтобы они не расслаблялись. Блин, у меня отделение было очень хорошее, я на протяжении всего пути могу сказать, что все достойные, все простые, без какой-то лжи и пафоса, корысти и вот этих вот хитростей.

Но, конечно, бывает в семье не без урода, как говорится. Был у нас парень, он ни с кем не ладил, вот он вроде все, хорошо, помирились, но нет, что-то ему не нравится, что-то его не устраивает, и он начинает сам по себе. Ну, без таких никуда.

Мы закрепились в 300 метрах от наших прежних позиций, нам дали здание. Был у нас сапер, я его Дядюшкой называю, потому что хвостиком за ним по пятам ходил, он много чему меня научил. И он решил пролом сделать. Там трехэтажное здание, и перед ним четыре этажа, и они плотнячком стоят. И вот, чтобы пробиться туда, нужно было пролом сделать.

Наблюдаю такую картину: мы все стоим внизу, подрыв, мы все смотрим — как уе*енит! Во время взрыва стены у здания распухли от ударной волны и обратно вошли, все. Мы охренели! Посыпались кирпичи, были такие жесткие узоры, трещины. Второй подрыв. Там оказалась двойная стена, как раз-таки о чем я говорил, два здания вместе. И вот от второго взрыва стены снова распухли, и все… так и остались (смеется).

Нам сказали:

— Парни, размещаться в этом здании теперь небезопасно.

А как раз в этот момент катался танк, о чем мне парни день назад говорили. Такой, спорадический танк. И, взвесив все плюсы и минусы, а плюсов было мало, а-хах, мы все-таки с горем пополам заселились в это здание и отстояли нормально. Слева от нас были пятиэтажки, справа — полянка, а посередине — дорога, на которую выкатывалась та «Дашка».

Мы пошли по левой стороне к многоэтажкам и там в первый раз я познакомился с танком, потому что он стрелял по ребятам справа. Разъе*ал им пятый или шестой этаж, но благо все без происшествий.

Ну, дальше штурм за штурмом, мы шли-шли, и у нас с братишками как бы разыгрался такой соревновательный процесс, постоянно так: идем, постреляем:

— Ну, сегодня день охоты, погнали!

Пострелять, посмотреть, понаблюдать, нашли кого-то, все — туда все пачками наваливаем, чтобы не глазели лишний раз, потому что нафиг оно нужно.

У нас в компании две категории людей:

1. Стреляй, чтобы по тебе не стреляли (рассказчик).

2. Не стреляй, чтобы по тебе не стреляли.

Категория «Не стреляй, чтобы по тебе не стреляли» постоянно оп***юливалась, либо какие-то неожиданности происходили с ними. Вот случай был. Или у «пятерки», или у «шестерки» ребята тихо-мирно сидели, а к ним духи просто подошли. Может, трассер, слухи. И у нас следом еще был неприятный момент. Вот те ребята, которые не стреляли, к ним подобрались, и это стоило жизней.

Ну, штурм за штурмом, мы — предкрайняя позиция перед перемирием, и получилось так, что мы только-только встали, закрепились, и на нас 40 духов впритык вышло. Слева от нас был отделение, вот оно и встретило их. Я метался от угла к углу, чтобы увидеть кого-нибудь, но нет, там жесткая перестрелка, прямо плотный огонь был до безумия. Не было перерывов в стрельбе где-то час, и я не знаю, откуда ребята БК брали, потому что ответка летела тоже хорошо. Радиоэфир был забит, по рации ничего нельзя было сказать. Шел ожесточенный бой, по сути, и все-таки, как оказалось, до нас кипеж тоже дошел (смеется).

Я увидел духа на балконе, который был с очаровательным лицом: боже, что происходит? Ну, я ж, естественно, очередь даю по нему, мой братишка сразу вкуривает, что наша мутка пошла, и смещается в первое здание, а я — следом за ним. И тут у нас тоже начинается дискотека. Духи начали смещаться в левую сторону, то есть на нас, и они давай щемиться по домам. И в окне, естественно, увидели и давай насовывать, насыпать. Они поняли, что дело может плохо закончиться, и начали съе*ываться.

Ну, естественно, они со всех щелей повылезали — многоэтажка справа от нас была. Они тоже начали ответку давать, а мы начали быстро их подавлять.

Вот о чем я говорил до этого, что были люди, которые не стреляли. Такие типа:

— А, идет бой. Я пойду, чайку попью.

И такой момент был, серьезно. И я тогда был очень зол, ведь все парни на позициях, пытаются что-то сделать, а этот пошел один чай пить. Ладно ты с кружкой вернулся бы на позиции, пьешь чай и отстреливаешься, а так он внизу сел и все. Я их «скромнягами» называю.

Сразу говорю, тут такое подразделение… Здесь нет армии, и за счет этого коллектив тут держится, из-за того, что нет армейской чепухи. Это сугубо мое личное мнение.

И «скромняги», и вот эти вот «симпатичные»… Ну, им просто здесь не место, они не нужны здесь. Сюда люди пришли заработать деньги, а кому-то просто нравится своя работа. Да, есть люди, я реально видел таких, серьезно, прямо у них руки трясутся:

— Там дух, давайте, я его зах**рю просто-напросто!

Все, вот и весь вопрос. Тут совмещение приятного с полезным: получение денег и война! Я считаю, что если ты приехал сюда, ты знаешь, на что ты подписываешься. Но нет, они как-то умудряются, хотят как-то отсидеться здесь. Блин, ребята, такого не будет, как вы не поймете? Идите нах** просто! Ладно, если ты один раз приехал и честно подошел, сказал:

— Блин, это не мое, ребят.

И тебя бы все поняли, но когда ты приезжаешь второй раз и думаешь, что снова отсидишься… Извини меня, друг, не нужно тут этого… Все, п***уй обратно. Такой человек подставляет других, потому что мы на него надеемся, а он чай пьет. Там справа кроет кто-то, а он чай пошел попить. Ну это, конечно, ужас.

— Во время штурма время пролетает просто безумно быстро, ты просто не замечаешь его. Кстати, Новый год отметили за три позиции до этого, где весь предыдущий момент и произошел. Отметили идеально (смеется). Был у меня позади двора бассейн, в котором я, естественно, искупался, и мы приготовили там шашлык. Там бассейн и сразу беседка, вот в ней. Было классно. В плане бытовой системы с ребятами не соскучишься. Бывает, ссоримся, но все это проходит в какой-то шуточной форме и как-то на хи-хи, ха-ха все происходит, и это замечательно. Не было такого, чтобы у нас отделение поругалось прямо сильно, в какой-то стопор вошло, чтобы люди не понимали друг друга. Не было такого, все друг друга понимали, к тому же у нас командир отделения грамотный был, и все взрослые мужики очень грамотные были. И тихие, спокойные, а ведь самое главное в нашей работе — проводить все без паники. У нас такого не было. У нас дядька мой как говорил:

— Ну что, к бою?

Все тихо, аккуратно собрались, и все. Духи х**ачат, мы спокойно расселись и давай наверстывать упущенное. И все, не нужно было говорить, куда кому идти, все знали свое дело. Без лишних слов, скажем так. Вот мы переместились с крайней позиции метров на 200–250, и все, мы встали, причем надолго. И, естественно, начали обустраивать быт, замерять точки до целей, где духов видели, где что. Ну и все, понеслась работа на протяженные дни.

И тут я увидел подбитый Hilux, который ребята слева от нас подбили. Как-то раз он выехал на них, пикап этот, и они его прошили, он встал. Ну, подошли ребята из снайперов, сказали:

— Нет, не сделать, не завести его. Машина все, сломана.

Пришли еще с нашего взвода ребята и тоже сказали, что пикап безнадежен. Я с дядюшкой со своим пришел, говорю:

— Ну что, получится сделать?

— Да тут делать-то нех**, сейчас все будет. Давай, посмотрим вокруг нас, может, что полезное найдем. Колеса есть — залатаем, отдадим, привезут. Нормально будет все.

Я смотрю — два попадания под руль, проводку перебило, прослойку между баком и самой машиной, там тоже проводку перебило. Мы, естественно, все это дело залатали, залатали колеса, и в то время, когда мы все это разбирали, я вижу, что с Запада надвигается черный такой пикап. Он черный-черный.

Я так засмотрелся и говорю:

— Дядька, это кто?

И братишка наш, кстати пулеметчик, стоял рядом:

— О, это, по ходу, духи.

А тогда было перемирие, никто ни по кому стрелять не должен. Получается, дорога на запад была под контролем духов, и часть, где стояли мы, а это было выдвижение по линии фронта, наш отряд и вот эта дорога, она строго под их контролем была, пока садыки не забрали ее. И вот они спокойно там перемещались, без проблем. И мы видели эти моменты, контролировали дорогу на север. Вот это вот да, проблематичная дорога, потому что поначалу они катались там, как тараканы. Пипец, везде бегали, и мы постоянно отгоняли их. И когда они дорогу потеряли, они перестали там бегать.

Едет этот броневик, я же давай махать ему руками:

— Эй, аду, сюда езжай!

А они, видимо, посмотрели на меня с удивлением и свернули к себе. И что в итоге вижу? За секунду до сворачивает пикап в поворот, и такой грибок просто черного дыма, и прямо по окнам — шарах. Все окна, естественно, все здания затряслись. Думаю: «Да ну нафиг. Что это такое?» А это ребята со второго взвода там просто МОН-200 установили на растяжке. И я смотрю, там пыль прошла, она обратно на дорогу встала, выкинуло просто машину, как тряпку. Затем оттуда парень чернокожий вылезает, контуженный, и давай по тапкам, в обратку, давать на запад. Он долго бежал, я за ним смотрел минут 15, пока он не убежал. Все эти 15 минут он бежал. И ребята сказали, что там, как оказалось, в остатках машины был еще один раненый. За ним ЗУшка приехала, но этого я уже не видел, потому что я как увидел стволы, убежал оттуда.

Ну, починили мы ласточку нашу, назвал я ее «Дарьей». И все, она выручала нас много раз: подвоз БК, к тому же если квадрики противника летают, машинам «Стоп колеса!» объявляют, и машины не ездят, но если где-то срочно-срочно нужно, ну прямо до усеру, то я могу. Она же не в учет, трофейная, моя, я ее никому не давал, ни с кем не делился — только на отделение. Вот есть братишки, и это наша машина, мне посрать. Командир взвода помогал, просил отвезти, привезти БК, если старшинская машина занята, вот в этом плане мы помогали друг другу.

Ну были, конечно, и плохие моменты. Стояли мы, стояли, все неплохо было, пока у духов штурм не начался. Мы даже не думали, что они пойдут.

Нас предупредили ливийские садыки. Говорят:

— Сегодня в обед пойдут, будьте наготове.

А мы с ними дружили, хорошие ребята, с ними не было недопонимания. Мы друг с другом делились, улыбались, смеялись. Хоть и на разных языках разговаривали, но мы понимали их, и они понимали нас. Ребята хорошие были, боевые, мы нашли точки соприкосновения. И у них в чем прикол, для них это гордость, это лучше любой награды и медали — повоевать с русским. У них вот так вот. Они прямо гордятся:

— Я с русскими вместе воевал! А ты кто? Ты никто!

И они нас предостерегли, что сегодня вот такая вот фигня будет. Ну тут дядька команду дает, он старший нашего опорника. Говорит:

— Давай, приготовились.

Мы расселись по позициям. Они первые начали стрелять. Мы заступили на крайний пост, на крайней позиции закрепились, и через восемь часов примерно, было по нулям, прекращение огня. Все, мы со всех стволов подолбили, чтобы не расслаблялись, и после двенадцати уже все.

Недолго песня пела, потому что через три дня дело дошло до того, что они чуть ли не под ногами у нас лазали, то гранатами, то камнями их закидывали. Ну просто угорали, и они на тапочки быстро сваливали. То с лестницами приходили разведчики, все хотели подкрасться, посмотреть. Ну, они без оружия были, мы не видели у них оружия, и дело доходило до того, что на четвертый день они начали постреливать в нашу сторону.

Раз постреляли, два, три. Попали по нашему опорнику. Мы день протерпели, два протерпели, а потом плюнули на все перемирие и начали долбить в ответ. Раз дали ответку, два… Молчание. Вот и все перемирие, ребят. Нефиг кусаться.

Это продолжалось недолго, они постоянно пытаются что-то сделать, какие-то мутки мутят. Ну что ж вы делаете, чего вам спокойно не сидится на перемирии? Повоевать хотите? Ну мы просто-напросто сжигали их опорники дотла, горело прямо факелом. Спасибо сапожистам нашим, которые работают с отличием.

Был момент, я сидел за столом, дядька ремонтировал дырчик. И тут я слышу протяжный взвизг, хлопок! И по рации передают:

– ******** «триста»!

Я:

— Да как так? Только что виделись, я только-только от него пришел.

И второй снаряд прилетает прямо под мое здание, где я сидел, кушал. И я такой:

— Так, ну, надо быстро дохавать и заниматься делами.

Все сделал. И тут третий прилет. Уже начинает дым рассеиваться из-под пола, едкий дым. У нас не без паникеров, конечно:

— А, все! Все назад, все вниз.

Я аккуратно схватил автомат, думаю: «Нужно же найти, откуда он хреначит».

У нас товарищ стоял наверху, я ему сказал:

— Давай спускайся. Откуда он?

— С запада хреначат, выходы слышны с запада.

Передали информацию, спустились вниз, и, получается, товарищ, который паниковал, он зачем-то полез на северный вход здания. А мы через него не ходим, мы его закрыли всяким мусором, завалили и ходили через восточный проход, как раз в тыл. И он начинает разбирать, я ему:

— Ты что делаешь?

Отодвигаю его.

— Давай на восточную стену, безоткатка здание не прошьет.

Мы прошарили:

— Давай, сейчас приход будет, быстро забираешь тепляки и спускаешься вниз, у тебя четыре-пять секунд есть (смеется)!

Я обратно эту дверь поставил, он свалил, и как раз он стоял возле проемной двери. И тут бах! Еще раз прилет в ту стену, под которой я стоял. И все, темнота. Открываю глаза — темнота. Пипец, чувствую, что горячо, везде горячо: по телу, по лицу, по конечностям. Ну просто горячо, и я понимаю, что нужно выбираться. Вправо голову поворачиваю, а тут жесткий пожар. Понимаю, что нужно выбираться, и я с разбегу пытаюсь пробиться в этот дверной проем. А меня выбросило почти в другую комнату, откинуло метра на два. И я просто промазал мимо дверного проема и ударился в стену башкой. Вот такой вот случай… Я аж на жопу осел и задыхаться начал. Вокруг едкий дым, ничего не видно. Ну, начал чуть задыхаться.

Думаю, может, через второй этаж, там по балкону слезу к ребятам. И я промазал мимо лестничного проема, я между пробежал и уперся опять в стену, и тут я уже окончательно на жопу осел, ну, смирился на самом деле. Подумал: «Б**, ну, заработал денег, получил кураж, и теперь зае*ись все».

Начинаю задыхаться, момент агонии все ближе и ближе, но тем не менее как-то пришлось себя утешить. Потом у меня как щелчок в голове: «Так, а жена? Ее кто-то тр**ать будет без меня? Не-е-е-е-ет, так дело не пойдет». И я доползаю до барной стойки. Понимаю, что я через нее пролезть могу, как раз в дверной проем.

А тут у меня еще звон в ушах прошел, была сильная контузия. И я полез-таки в это окно:

— Ребята, вы где там?

— О, о, живой, родненький! Живой!

Руки товарища увидел, это что-то такое было, типа как яркий свет (смеется). И меня за броню из дыма вытащил мой товарищ. Он полез как раз в эту комнату. Ну что я увидел? Я весь черный, мне дали зеркало. Я не знаю, откуда они его достали, но мне друг зеркало подставляет. Смотрю, я весь черный, а еще у меня вокруг головы, с шеи течет, льется кровь. Левая рука, левая нога, правая рука… пипец, гематома, но ее я уже в госпитале увидел. И нас троих увезли в этот день.

В госпитале я побыл недолго, дня три-четыре, а потом обратно на позиции. Что я увидел? Два сгоревших квадрика… А я мечтал покататься на квадрике. Они были под носом. И как я не додумался просто туда залезть? Ну они в итоге сгорели. Ну и хрен с ними, покатаюсь потом как-нибудь.

Ну вот такое было у нас перемирие. Они разнесли наш опорник раза четыре, наверно, потому что после этого еще моменты были, когда они с безоткатки стреляли, с танка. Он выкатывался и тоже по нашему опорнику бил. Короче, со всего чего могли, с того и били. Все запасные позиции смели просто-напросто, это ужас. Ну мы так и стояли на «открытке»: слева поле, справа, через пару домов тоже поле, везде «открытка». И мы, естественно, получали, хотя огрызались в ответ.

Бывают такие моменты, когда начинаются потери. Первый штурм мы успешно отбили, не было каких-то нюансов, проблем. Они быстренько пришли, оп***юлились и ушли. Все, ни больше ни меньше. А вот второй штурм — да, когда не стреляют, когда говорят:

— Пересидим.

Справа от нас ребята поменялись, они только заступили. Это наш новый взвод был. Как раз у них сразу два паренька погибли, хорошие. Ничего плохого о них не скажешь и не подумаешь даже. Видел их позавчера, и тут бац — узнаем, что вот так вот. Там бой был метров 20, как парни говорили, то есть очень близкий контакт. Они подошли очень близко, и мы давай помогать, ответку давать, потому что они справа от нас сразу стояли. Но тем не менее получилось так, как получилось. Война, деваться некуда, все знают, на что подписываются. Иногда получается очень печально, досадно, но, увы, это суровая правда жизни, скажем так.

И нас застала трагедия, потому что 17 мая погиб мой друг, снайпер Гастелло. Был третий штурм, и мы быстренько расселись. Началось с того, что поменялся наш командир отделения. «Комодом» стал мой друг, с которым мы служили еще со времен ГСМа.

Он говорит:

— Ребята, давайте, дуйте сюда, потому что они (противник) пачками прут.

А у нас камеры везде стояли по периметру. Гастеллыч как раз камерами занимался. И что я вижу… Я прибежал на позицию, сразу за пулемет, только успел дать очередь по пробегающим духам, как слышу свист. Прямо протяжный свист, и я понимаю, что надо просто съе*ывать. Я хватаю пулемет — и в обратную сторону. И она где-то передо мной приземляется, за забором следующего дома. Прямо там разрыв. Я думаю: «Да ну нафиг». И забегаю в дом.

Подтягиваем Гастелло. Он тогда снайперскую винтовку (СВД) поменял на автомат и гранатомет. Это он сделал только для того, чтобы не уйти из отряда, он у нас стал напоследок гранатометчиком. Он по этому зданию, куда забежали духи, отрабатывает три раза и отходит.

Ему командир наш говорит:

— Посмотри камеры, потому что мы без «глаз» остались.

Был второй прилет, и он как раз за нами упал, перебило провода. Мы не поймем, что за фигня. Он выходит к нашему дому, смотреть-проверять свет, все дела.

Я ему сказал:

— Не возвращайся, мы тут втроем справимся.

То есть ты понимаешь, что если бы духи знали, что три калеки держат опорник, а так было на всех опорниках, они бы, наверно, думаю, поднавалились на нас и тупо числом задавили. Нас было очень мало, очень. На самом деле людей нехват был, и, как я понял, ребята не хотели ехать работать. Ну, п***орезка, кто ж пойдет? Как так?

Тем не менее, я не знаю, что его дернуло — он начал возвращаться обратно. Я смотрел-наблюдал за всем, что происходит у духов, корректировал огонь АГСа, вдруг слышу свит, прилет и протяжный: «А-а-а-а-а-а». Прямо душераздирающий.

И мы все такие:

— Гастелло!

И начали щемиться туда, вниз. Я первый, получается, прибежал, голову высовываю, а он до проема не дошел полметра. Его голова лежит, руки к голове подтянуты. Складывалось впечатление, что он вообще за голову руками схватился во время падения. Я смотрю, он без движения. «Дашка», получается, пробила стену, его руку, воткнулась в пузо и упала просто-напросто. Друг мой, медик, с которым я познакомился перед этим, которого ранило в первый день, когда я пришел, он давай у Гастелло пульс проверять.

Я:

— Надо затаскивать его!

А я смотрю, у него все внутренности вывалились через брюшную полость, с левой стороны. И я понимаю, что, б***ь, нужно что-то делать, мы еще можем помочь как-то.

Он говорит:

— Все.

Он пульс проверил, говорит:

— Я ничего не чувствую, он уже не шевелится.

Я впервые в жизни, за эту командировку поник и… Блин, как так? Он лежит буквально в пяти метрах, и я ничего не могу сделать… Как так?

Беру командира отделения, и меня он отдергивает. Тут прилет. А они все вокруг нас обложили, четыре прилета было, и они ничего не давали нам делать, даже выйти из комнаты из этой. Прошло минут 12–13, подтянулись еще один медик и заместитель командира взвода. Давай мы ему оказывать помощь, а у него спазмы начались. Я поднял голову, а он ноль. Я думал, он еще живой, а оказалось, что нет. Мы его на носилки, у него лопатки все располосованные были, спина, в ноге дырка, кишки вывалились. Вообще пипец, я никогда бы не подумал.

Мы утром вот стояли с ним, я говорил ему:

— Ты чего приуныл?

А он, знаете, я не раз замечал, что ребята как-то чувствуют приближение этого момента, потому что за неделю до он не в себе был. Мы постоянно радовались, смеялись, а тут он поникший ходил, я у него спрашивал:

— Братишка, что с тобой?

— Да что-то тревожно как-то на душе.

И он за две недели до этого случая признался, говорит:

— Я впервые в руки автомат взял, я до этого только с винтовкой бегал. А тут впервые в жизни взял автомат. Все.

Он просто с нами хотел работать. И вот, пожалуйста!

Мы его отнесли, загрузили. День прошел не айс. Все не так как надо, все не по плану. Я так нервничал сильно. У АГСников боеприпасы закончились. Это через полчаса-час после этого случая. И мне нужно было, у меня одна машина на позиции, нужно БК срочно привезти, отбиваться чем-то нужно. А они вот лазят рядышком. Я беру свою «Дарью», гружу БК и быстренько-быстренько до наших ребят, АГСников. Братишки молодцы, очень хорошо помогают. И тут они спрашивают:

— Кто там у вас?

— Гастелло.

— Да ну нафиг!

Его все добрым словом помянули, пока время есть. Нужно приниматься за работу, потому что стопор этот может привести тебя к плохому. И тем не менее, как бы грустно ни было, нужно было работать, некогда было расслабляться. Я только приезжаю обратно на позицию, ставлю машину и слышу свист. Я успеваю, в дверной проем заскакиваю, где бывшая моя позиция была, я там машину оставлял. И прилет слева от машины, меня с квадрика спалили, как я подъезжал. Естественно, «Дарья» в решето, пробил аккумулятор, колесо, поддон, все двери и окна повыбивало. Пипец. Я окольными путями до позиции, где два друга только стояли, без меня. Ну и снайпер, но он был далеко, метрах в 100 от нас, контролировал дорогу. На этом день закончился.

Через три дня нас вообще вывели оттуда. Вот так, если бы три дня мой друг пережил, нормально бы было. Но вот так распорядилась судьба, обидно было.

Он мне говорил:

— Вот если меня «задвухсотят», родным не нужно вещи отправлять, они им не нужны, раздай.

И я такой: так вот он же говорил недавно, вот это вот. Я не знаю, случайность это или что… Ну, он, видимо, почувствовал как-то.

Вот, и тем не менее мы вывелись. Стало скучно на самом деле, очень скучно, не хватало эмоций, перемен настроения, и меня вообще потом посадили на «Тигр». Я не хотел.

— Да ты один водитель, ты можешь другу оставить свою «Дарью», а сам перевезти в Джофру машину, «Тигр».

Я как бы до этого не шарил в машинах особенно, а это вообще тяжелая, бронированная машина, вот представь.

— Я не знаю, как что.

— Ну, попробуешь, узнаешь.

Ну а что делать, я как губка, должен стараться все впитывать, ну и мне самому интересно. Ну и таким образом я подписал себе приговор. Три дня без сна просто-напросто, это был ужас. Я тогда закурил. Серьезно, сон нужно было чем-то перебивать, а мы с «Панцирями» этими выстроились в колонну, и ее протяженность 12 километров была. Три дня просто не спали. Нет, вру, я четыре часа поспал на второй-третий день, меня подменили, но и то через четыре часа мне пришлось вновь сесть за руль, потому что с моим сменщиком приключился конфуз.

Мы все-таки добрались до места, и меня вообще от взвода отдалили к водителям, и вот тут я окончательно приуныл. А так как я знал, что у меня отпуск, ну я такой:

— Ну, блин…

Ну, нервничал, потому что вот это вот ожидание, то чувство, когда ты ждешь, каждую минуту считаешь, и оно все медленно-медленно тянется, и ты такой: «Ну как так-то? Ужас. Как так?» Ну, дождался отпуска. И на самом деле, когда уже уезжал, видел зеленую травку. Это было начало лета, и я ехал в отпуск:

— Блин, да как так? Вроде же недавно был там, и все эти моменты, как в фильме большинство моментов пролетало.

А по поводу дома что могу сказать. Ты пытаешься адаптироваться даже не к мирной жизни, как это обычно бывает в фильмах, мол: «Я воевал и в рот е*ал, медали жменями давали, я их не брал». Все это бредятина, все эти заявления по типу: «Я не могу спать». Не было у меня такого, я спокойно спал, хоть для меня это была первая боевая командировка. Я без лишних каких-то моментов, нюансов типа ПТСР, вот этого: «Я — человек-война!» Ну не было… Поэтому не смотрите фильмы про войну, там много вранья на самом деле (смеется). Вот два раза контузило за командировку, и дважды я ранения получал.

Нет, спокойно сплю, прекрасно ем, улыбаюсь жизни, у меня все прекрасно, все у меня хорошо. Люблю всех, люблю братишек. Вот, один из них улыбается рядом…

Среди заметок Кирилла Романовского особое место занимают его репортажи, в которых Кир очень тонко подмечал особенности стран, в которых ему посчастливилось оказаться. Многие из этих заметок касались не столько боевых действий (хотя без них не обходилось), сколько бытовых моментов из Сирии, Ирака и других локаций. В этих условиях Кирилл начал писать свои «Письма не о войне» — своеобразный цикл лирических зарисовок, в которых военный корреспондент из России пытался понять загадочный для нас мир Востока и африканских стран. Здесь же Кирилл поднимал и сложные вопросы: о смысле жизни и войне, о превратностях судьбы, о смерти.

К сожалению, Кир не успел закончить этот цикл из-за начавшихся проблем со здоровьем. Однако друзья и коллеги Кирилла, заботливо сохранившие память о храбром русском военкоре, передали материалы для публикации. Чтобы в этой книге вместе с рассказами бойцов ЧВК «Вагнер» прозвучал живой голос человека, который эти истории собирал…

(19.09.2017)

Стальной листик с грубовато отпрессованными прожилками прострелили ночью. Обе решетки в стиле «дораха-бахато», украшавшие фасадные окна домика в деревушке Шейх-аль-Муди-че-то-там, еще неделю назад смотрели в сторону противника вопрошающими антрацитовыми пятнами. Где? Что? Откуда стрельба?!

А стрельба, надо полагать, шла отовсюду. Арабы вообще любят, когда суетно и непонятно, подкрепляя эту экспрессивную неясность пальбой из всех стволов во всех направлениях. Ствол можно держать над головой, долбить очередями, раскидывая свинцовые плевки по лужицам далекой «зеленки»… Есть противник — хорошо. Нет — на то воля Аллаха, и воевать не мешает.

После, за распитием непременного матэ и пыхтением «аргиле», царственно воздевать руки к Млечному Пути над развалинами и рассказывать журналисту о телах врагов, лично пораженных меткой стрельбой имярека… Он же «ханасер» — великий стрелок, сын великого стрелка и, кстати, брат Али Юсефа, чью фотку тебе тут же и покажут. Фотка красивая. Как все вокруг. Стоит Али в новенькой форме посреди Латакии и пьет, скажем, свежевыжатый апельсиновый сок. Он тоже «ханасер». В Алеппо завалил чертову прорву боевиков. Потом его, правда, ранили. Да, судя по следующим за второй заваркой матэ фоткам, в задницу, в латеральную мышцу и лодыжку. Нет, не бежал, конечно. Отправился пополнить боезапас, а тут — на!

Единственная отрада, душа моя, — медленно шарить глазами по неприхотливому изгибу Млечного Пути, слушать малопонятную болтовню бойцов и вертеть в руках простреленный железный листик. Грязный и не настоящий, как и вся жизнь с лесами, лугами, дождями, кумулюсами и стратокумулюсами… и без войны. Наступление будет завтра. А может, и не будет. Неизвестности и тревоги хватает (при учете местной жары) только на то, чтобы, вытащив из раздолбанного дома один из тридцати пыльных матрасов, такую же пыльную тяжеленную подушку, рухнуть на бетонную отмостку и отдать себя на съедение мелкодисперсной мошке, жрущей живо, нещадно и везде.

Иди на х**, война! Поверчу в руках листик, послушаю цикад, прикинусь глупым. Хотя и прикидываться не надо.

Мы стояли метрах в трех от него… С разных сторон… И снимали. Мы снимали, а он плыл. Со знанием дела, на спине, по сепии промышленной едкой пылищи. Стремился к простреленной стене, в которую то и дело постукивали «соседи». Плыл, плыл… не двигаясь при этом с места. Резко, нарушая порой верную амплитуду, взмахивал руками, подергивал ногами в грязных берцах. Загребал то сверху-вниз, то справа-налево, не слишком синхронно, но ритм явно совпадал с ритмом финальных аккордов сердцебиения. Пуля, тремя секундами ранее вынырнувшая откуда-то снизу, единым чохом прошибла миокард и, по всей видимости, митральный клапан, прошла через легкое и вышла из спины, свистнув на прощание: «Плыви!!!»

Он поплыл…

Перестав грести секунд через десять, будучи приволочен такими же потенциальными пловцами к той самой стене, попытался сказать: «Доплыл!» Ответ предназначался пуле и потому почти не отличался от ее призывного свиста. Кровь раздула плевралку, и левая половина грудной клетки еще секунд 5–6 ритмично и мелко пульсировала, надуваясь и будто сообщая, что гемоторакс — малоприятная штука. Дорожка условного бассейна утихомирилась в ожидании нового пловца.

Страшно? Нет, не страшно. Удивительно. Десакрализация всей этой мути заставляет меня, душа моя, так же «плыть к стенке» каждый раз, когда крылья двери терминала В (или А), шурша, прокручиваются за спиной, выпуская меня к асфальтовой дорожке и значку «Аэроэкспресс».

Помню, в какой-то дурацкой программе о буднях отечественного криминала, коими изобиловал телеэфир лет 20 назад, «деловой» диктор рассказывал о пахане, заставлявшем членов своей подмосковной группировки смотреть старый фильм «Лики смерти». Специально организовывал командные киносеансы с целью утверждения неизбежности перехода людишек в мир иной, да еще и не самыми живописными способами.

Лет через пять, живя в Германии и проводя вечера после учебы за всякой фигней вроде Youtub’a, я впервые увидел, как отрезают головы нашим солдатикам. Фильм назывался «Бешеные волки». Безапелляционная и явно пропагандистская документалка. Были там кадры, снятые чеченскими бойками на любительскую видеокамеру. Сидят на поляне, рядом сидит солдатик. Руки не связаны. Разговаривает. Через минуту все переворачивается вверх дном. Его даже не пинают. Просто подходят, деловито пригибают голову к земле (камера берет косой крупный план) и режут… режут… Складной черный стул из IKEA шатался подо мной от бессилия и ненависти, от будничного непоправимого ужаса, бродившего по далекой равнинной «зеленке», и тихим голосом увещевающего urbi et orbi[136]:

«Да, и так тоже умирают. Бывает и хуже, так что это, видимо, не самые страшные кадры».

Не самые? Не самые… Не самые…

Смерти нет. Не вообще, а в том виде, который был ей свойственен еще лет 20–25 назад. Нет тайны, нет страха, нет мотива для внутренней дрожи свидетелей: очных и заочных. Есть оранжевые комбинезоны, валящиеся вбок и вниз кадры GoPro’шек, удивительные звуки последних вздохов и последних воплей. И куча комментариев — фонтанчиков условной неприязни или условного смеха. Смеха издалека.

И я, и все мы, по глупости своей доносящие до вас эти «жесткие видосы», по возвращении из мест чужих заплывов, зафиксированных нами с напускным безразличием, плывем сами. По направлению к условной стенке. В стенку стучатся: «Ну че там? Ну как там? А я твой видос видел! Я тебя видел! А у тебя там танк был в репортаже, ты его Т-55 назвал, а это ж Т-62».

А потом… А потом, ежели придется рухнуть под ноги второму оператору, непременно посетуют, что вышел не туда, упал глупо, греб неправильно. Криво как-то. По направлению к стене. И пуля, и гемоторакс. И видос какой-то короткий.

Я, признаться, не помню, как мы входили в Углегорск в начале февраля. Не помню и зачистку, которую снимал, поминутно вынимая из камеры и запихивая во внутренний карман куртки стремительно садившийся на холоде аккумулятор. Но я помню две сцены, и поныне примиряющие меня с глупостью моей и неистребимой верой в то, что смотрим мы на мир «как сквозь мутное стекло», не желая и не стремясь видеть тщету наших стремлений.

Я не знаю, как звали того украинского майора, надвое развалившегося вдоль дорожки, что вела ко входу в особняк из розового кирпича за кирпичным же забором. В особняке находился то ли штаб, то ли командный пункт. Служил майор в 26-й артиллерийской бригаде из Бердичева. Одна половина майора, пытавшегося добраться до подвала во время обстрела, лежала правее тропинки, примяв берцем записную книжку и пробитый насквозь магазин АК. Другая же половина, исторгавшая во время последнего рывка то ли молитвы, то ли матюги, покоилась слева, разведя чуть согнутые руки в некоем подобии жеста, обычно выражающего смирение…

«Ну что ж теперь поделаешь!» — разводили руками полмайора.

И никому из только что зачистивших дворы и закоулки ополченцев не было дела ни до первой половины, ни до второй. Единственным существом, проявлявшим интерес к мертвому артиллеристу, был серый кот, с аппетитом выедавший мозги из раскроенного офицерского черепа. Я снимал. Ни страха, ни отвращения, ни удивления не чувствовал я тогда. Увидев запретное, глаза твои не сообщают мозгу истинное содержание картинки. Они фиксируют ее, подобно матрице камеры. Только через месяц после возвращения из командировки майор этот на пару с котом крепко утвердились в моих снах. Не любой ли на моем месте снял бы это мелкомасштабное буйство природы, пробудившейся по воле случая, раскрывшей передо мною свое хтоническое нутро?

А второй эпизод случился через десять минут после выхода из того дворика. Я и теперь всякий раз вспоминаю то прошитое осколком крыло БМП, нависавшее над грязной гусеницей. «Бэха» ополченцев, только что прогнавшая взвод противника в район шахты, вернулась к блокпосту у перекрестка. Остывающий двигатель еще дышал паром. На машину падал ленивый снежок, тая в маленькой красной лужице, скопившейся у стыка крыла и корпуса. Смертная патока жидкими бусинками часто капала на грязную гусеницу, и не было сил отвести глаза от красного ручейка. Кровь все капала и капала, а я смотрел и смотрел. Кто сидел на броне, обуреваемый яростью атаки? Сколько было лет бойцу, срезанному с брони осколками мины? Не ведаю.

Ополчение взяло Углегорск и двинулось на Дебальцево, захлопывая котел со всем, что в нем варилось. Много ли информации в отснятом материале? Да нет там никакой информации. И снято криво, без учета композиции, без чувства кадра… Много ли толку от капель крови на черном снегу или от фотографии майора, чей мыслительный аппарат стал рационом безымянного кота? Никакого.

И красоты, разумеется, никакой. Только кровь и грязь, смерть и война.

(Иракский Курдистан, октябрь 2015 г.)

…Танкисту оторвало голову. Стальной тридцатикилограммовый бочонок, под завязку набитый гексогеном вперемешку с болтами и гайками, ухнул по звонку на старый мобильник, служивший дистанционным детонатором. Бризантная туча вспухла над обочиной, и во все стороны понеслись гигантские огненные шмели. Мехвод не успел пригнуть голову, торчавшую из люка, и через мгновение, уже обезглавленным, провалился в жаркую темень заброневого пространства.

Т-55 громко рыкнул и заглох. Пока пыль, взметнувшаяся фонтаном, серым мелкодисперсным облаком накрывала замершую колонну брони и «техничек», молодой стрелок вывалился из башни и заметался вокруг танка. Вдоль колонны уже неслись две машины медиков, покрытые, ради маскировки, ровным слоем мокрой грязи. Я не помню, как выскочил из-за руля машины и понесся сломя голову вслед микроавтобусу с красным полумесяцем на борту. До танка было метров 300, не больше. Пока бежал, матерясь под тяжестью бронежилета и рюкзака с техникой, искренне надеялся на лучшее. Может быть, смогу как-то помочь, если надо — дать пачку «Селокса», помочь погрузить… Все напрасно.

Пока я бежал, убитого мехвода успели достать и погрузить в микроавтобус. Метавшийся вокруг онемевшей машины стрелок вдруг стремительно взлетел на башню и пропал в люке. Харизматичный офицер медицинской службы, похожий на Алена Делона, молча кивнул в сторону танка и провел раскрытой ладонью перед глазами, одновременно закрыв веки. Мол, все… Кровавый пунктир, быстро мешавшийся с мелкой пылью, протянулся от брони до задних дверей микроавтобуса.

Неожиданно, с каким-то резким, щелкающим звуком открылся аварийный люк танка, находящийся под днищем, и на побитый асфальт полилась темно-красная струя, послышался скребущий звук. Ни экипаж, ни другие бойцы не произнесли ни слова. Кровь на жаре в танке уже через пару часов превратится в смердящую лужу, и то, что еще двадцать минут назад было живой материей, теперь стало грязью, которую нужно убрать…

Колонна встала, и медики быстро организовали привал. Появилась бензиновая горелка, термосумка, полная пластиковых бутылок с ледяной водой, белые одноразовые контейнеры с рисом, банки с фасолью и пакеты со свежими лепешками. Все это — буквально в десяти метрах от танка…

Я присел на асфальт и как завороженный смотрел на красный ручеек, протянувшийся от гусениц к обочине. В двухстах метрах за нашими спинами горела какая-то глиняная деревня с непроизносимым названием. Несколько столбов черного дыма встали над россыпью домиков с плоскими крышами…

Молодой врач (как оказалось позже — анестезиолог) подошел ко мне и на хорошем английском спросил, хочу ли я кофе.

— Да… Спасибо!

— Давай к нам! В тени всяко лучше, — сказал медик и доброжелательным жестом указал на тень под бортом микроавтобуса.

— Откуда? Француз?

— Нет, русский.

— Ого! Я русских здесь никогда не видел. А вот и кофе!

Врач протянул мне маленький бумажный стаканчик. Кофе было мало, на самом дне. Напиток пах то ли чабрецом, то ли анисом.

— Хороший кофе, — сказал я, одним глотком втянув в себя содержимое миниатюрного сосуда. — Только горький.

— Так надо. По-другому не пьем, — грустно, будто сожалея о моей неосведомленности, пояснил собеседник.

— Вы же кофе вообще не пьете. Чай в основном.

— Чай, да… А кофе в Курдистане пьют на похоронах. Или, как сейчас, после гибели товарища. Кофе должен своей горечью напомнить о горечи потери. Когда едем на фронт, варим заранее, заливаем в термос. Здесь только разогреваем. В хороший день наш термос остается полным.

Каждый житель российского мегаполиса как минимум один раз в жизни мечтает уехать жить в Вышний Волочек. Или в Кологрив. До Алтая добираются не только лишь все. Ну, еще можно в Биробиджан. В крайнем случае, в Вятку. Сидеть на втором этаже купеческого дома на главной улице (бывшая Торговая, Купеческая, Цветочная, после — Ленина, Кирова, Калинина, с некоторых пор — снова Купеческая) по уши в зеленом кресле. И думать, что депрессия наконец-то побеждена, а курс биткоина по-прежнему стабилен.

Правда, потом оказывается, что на отключение мессенджеров и автоматического оповещения о комментариях под постами в соцсетях сил не хватает. Электричество не отключают, кот — не собеседник, городская речка промерзла до дна, сосед — такой же эко-дауншифтер… В целом, пределы быта в кресле на Купеческой очевидны: герань-пеларгония, жизнь непредсказуема, смерть сомнению не подлежит.

Вы там определяйтесь с креслами, а я уеду жить в Дамаск. Тут кресла деревянные, резные. Поселюсь в сгорбленном домике постройки 80-х годов XVIII века (уже присмотрел) и буду кормить голубей. И тоску по Родине.

Кормление голубей в Дамаске сопровождается социальными реверансами. Принято кормить, курить, читать и дискутировать с соседями. Соседи тоже дауншифтеры. В восьмом поколении. Помнят последнего халифа Аббасида — жил напротив. Темы дискуссий: высокие цены на цветную капусту, «бараниной на Хамидийе уже не торгуют», знакомый мулла беседует с кошками в мечети, вчера приходил сын со службы, говорит, в жены берет шиитку…

Еще принято пить кофе под платаном, матэ на посту, арак в тесном баре. Мечтать о собственной антикварной лавке, ткацкой фабричке, карьере сына, карьере зятя, милости жены… и вспоминать войну.

Ну, «шестидневную», франко-сирийскую, а тем, кто постарше, — ссору Селевкидов с Птолемеями. И нынешнюю. Но это потом.

Иных причин переехать в Дамаск нет. Ну, разве что улицы, текущие к Касьюну и от него, зеленоватый конь зеленоватого Салах ад-Дина, купола османской бани, дорические капители, надгробия старого кладбища за Баб-Шарке. В общем, все то, чего тебе так не хватало. И не хватит никогда.

Потому что между мечетями, пальмами, скверами, хаотично и бессистемно наваленными друг на друга лавками, магазинами, барами, частными школами, министерствами, гостиницами, запаркованными в два ряда автомобилями бегает маленькая и понятная сирийская жизнь. Бежит деловито. Спешит кормить голубей, пить кофе, рассуждать о быте, ценах, политике, брать в руки оружие. А потом, среди прочего, умирать за Родину. Принимать союзников, воюющих за свою и твою Родину. Воздавать дань уважения своим и твоим погибшим. А потом помнить их.

Когда твои внуки спросят: «Дед, а за что страна там воевала? Ты помнишь? А то тут говорят некоторые, что помнить не надо…», отвези их в Дамаск. Тогда уже запустят прямые рейсы, и пляжные туристы Латакии будут неотличимы от соотечественников на пляжах Анталии. «Ваня, подай полотенце! Хватит бухать! Доча, не смотри на папку, он дурак!» И ты на чужих дочу с папкой не смотри. В Дамаске их, скорее всего, не будет.

Зайди в «ту самую кофейню», и твой ровесник-сириец на твой «Сабаху аль-хейр!» ответит тебе: «Сабаху аль-нур! Я тебя помню! Тебе как всегда: один кофе, чуть-чуть сахара, и перестать радостно тыкать в нашу с тобой фронтовую фотку над барной стойкой. Ты же помнишь?»

А ты, разумеется, помнишь. Все, кто жил в Дамаске, помнят…

По Дамаску, конечно, нельзя не тосковать. Это город, по древним улицам которого «небеса ходят босиком», согласно известному стихотворению Ахмада Дервиша. Дамаск — мягкое утверждение бесполезности сиюминутного. За 11 000 лет город накопил в своих загашниках достаточно данных для трезвой оценки бесперспективности любой войны и межрелигиозной розни. Улицам, текущим от Бааб Шарке до Бааб Тума, важнее, например, стоящие на их «берегах» стена в стену маленькие гостиницы вроде Бейт аль-Шам, известный всему Дамаску еврейский дом, и Бейт ак-Бик, построенный попавшим в опалу османским офицером. Эти социальные «мелочи» на первый взгляд незаметны, но на самом деле огромны и необходимы для деперсонализации собственных амбиций и желаний.

В Дамаске нет смысла воевать. Война — это очень сиюминутно, амбициозно, муторно, и через 100 лет ее причины станут строчкой в аналоге Википедии. Тут надо пить кофе и болтать об истории, антропологии, архитектуре. Только так.

(31.08.2015)

Вернулись с фронта. Были на позициях Пешмерга[137] и партизан РПК под городом Киркук. Администрация организовала нам выезд «на боевые» по всей форме. Со взводом охраны на трех здоровенных пикапах, знакомством со штабистами, офицерами и бойцами.

Молодые ребята из боевого крыла РПК чувствовали себя под объективами камер несколько зажато. Командиры выстраивали их перед репортерами как на смотр, и доверительного отношения можно было добиться только в процессе беседы после финала официальной части. В очередной раз выручил второй родной язык — немецкий. В каждом отряде РПК служит пара-тройка бойцов обоих полов, родившихся или живших в Германии. Там вообще живет много курдов. И если коллегам с одного известного телеканала нужен был переводчик, то мы прекрасно обходились без него, чем успешно сбавляли градус официоза.

Первые несколько минут разговора на одном языке позволяют увидеть человека с совсем иной стороны. Несмотря на доверительность, следует заметить, что политическая и идеологическая подготовка, исключительно мощная пропаганда социалистических аджаланистских идей в рядах РПК чрезвычайно сильны. Особенно среди девушек. Друг друга они предпочитают называть «товарищ» и свободно рассуждают на темы марксизма и социализма, вскользь упоминая то Сен-Симона, то Ленина с Сартром. На взвод из 20 девушек обязательно есть пара-тройка настоящих красоток.

Неделю назад РПКшники и Пешмерга отбили несколько деревень под Киркуком и отогнали «Даеш» (в соответствии со здешней спецификой ИГ правильнее называть «Даеш» — что-то вроде русского «бандосы», «урла») на несколько километров к югу. Однако позиции исламистов хорошо видны с рукотворной фортификационной высотки, оборудованной курдами. До деревни, занятой даешевским мусором, чуть меньше километра. Но сегодня на позициях стояла тишина. Видимо, командир будущих шахидов обожрался тухлого инжира.

Так и уехали с фронта противостояния варварству ни с чем. Зато получил бесценный опыт вождения в ближневосточных пасторалях. Такой день…

В 2016 году мы со съемочной группой предприняли уникальный в своем роде журналистский рейд по иракско-турецкому пограничью, контролируемому «Рабочей партией Курдистана». Преодолели несколько высоченных перевалов, прошлись по местам, некогда заселенным ассирийскими общинами, пострадавшими в начале XX века от геноцида, схожего с геноцидом армян, пообщались с партизанами и мирным населением.

Быт наш ничем от партизанского не отличался. Спали в импровизированных палатках, а порой и на перевалах, укрывшись специально нарванной травой — единственно возможной маскировкой от ударного беспилотника. Да, да. Именно тогда я впервые увидел и услышал те самые «Байрактары».

Этот «рейд по дикому Курдистану» запомнился нашей съемочной группе многими деталями быта и многочисленными беседами. Думаю, пришло время поделиться некоторыми видео, способными пролить свет на партизанское житье-бытье. Однажды в ходе утомительного, длинного перехода с одного перевала на другой мой зуб попрощался со старой пломбой. Посещение «пещерного дантиста» в Курдистане оставило, как ни странно, приятные воспоминания. Зуб не удалили, но снабдили дополнительными обезболивающими и кучей дополнительных медикаментов «на всякий пожарный».

(20.05.2018)

Скажем так: человек после ночи раздумий — что рота на марше. Пропылился и выдохся. Близким он кажется старше и глупее, чем был на исходе вчерашнего дня. Погремев в боковом затерявшейся мелкой монетой, он стекает в подъезд, церемонно, как крышку брегета, крышку номер XY вскрывает… Под крышкой — все та же XYйня. По привычке, платить по растущим счетам не желая, игнорируя курсы массажа и пиццу, от лая сикилявки соседской придя в равновесье.

— Парле вы хоть малость франсэ?.. — вопрошает внезапно красивых, безупречных в своем сине-красном строю кирасиров, у подъезда скучающих. — Как оно там… в Ватерле?..

Только «как оно там» — не прочесть по глазам этим мглистым… Ободрить не сумев опечаленных кавалеристов, безответственно тающих в местной больной духоте, человек, матерясь, превозносит прое*ы морали, после курит, шепча через фильтр:

— Опять опоздали… Этот бл**ский будильник… Опять победили не те…

26.08.2018

Крик души… Друзья и подписчики все время желают мне и команде успеха и прежде всего — безопасной работы. Должен признаться, что за прошедшие две недели, немного поколесив и полетав по ЦАР, соприкоснувшись с местной жизнью и менталитетом аборигенов, первое, что я должен сказать всем интересующимся: ЗДЕСЬ! ОЧЕНЬ! СТРЕМНО! Стремно и тоскливо.

Тоскливо от собственной беспомощности и перманентного желания 99 процентов населения нажиться на тебе всеми традиционными и оперативно выдуманными способами.

Не могу сказать, что я бесстрашен и никогда не испытывал ужаса под артобстрелами на Донбассе, в Сирии, страха в Ираке и тревоги после нелегального путешествия по Турции с отрядом курдских партизан. Сегодня, оценив результаты 14 суток нашей работы в ЦАР, я пережил внезапный приступ бессилия перед некими духами, населяющими все (буквально все!) социальные, властные, экономические структуры и сам воздух.

Давайте так: здесь жизни нет. В привычном вам понимании. Нет и смерти в привычном нам культурологическом смысле. Смерть же биологическая — повсеместна. Государственные институты исполнены в условных рамках европейских социальных и государственных канонов, чтобы, подобно фальшфасаду, прикрыть от потенциальных инвесторов и миротворцев информационную энтропию местной системы.

Вот представьте: вас, по предварительной договоренности с государственными структурами, в поездках по стране охраняют жандармы… постоянно требующие денег на бензин для своего автомобиля… Также мы подкармливаем двух жандармов, путешествующих с нами в одном микроавтобусе, так как ни сухих пайков, ни денег на питание исполнительная власть ЦАР им не выдает.

Солдатик FACA[138] дежурит у шлагбаума на КПП в городке Сибю. Погибшие[139] проезжали именно через этот блокпост. На КПП даже есть журнал с записями о регистрации проезда ТС через КПП. Записи спорадические. Кого-то регистрируют, кого-то нет, разобраться в этих каракулях невозможно. Солдатик говорит, что в тот страшный вечер[140] пропускал коллег через КПП, но отказывается реагировать на наши дальнейшие вопросы и, с молчаливого согласия своего командира, требует от нашей группы 200 000 местных франков на лапу за «кое-какую инфу» (1$ — 557 франков).

И так в ЦАР устроены все структуры на всех уровнях. От жандарма до прокурора, от официанта до менеджера, и от последнего села до самого центра столицы. Правительство ничего не контролирует. Оно больше похоже на статичную Брейгелевскую фигуру, смотрящую из окна на происходящее и демонстративно размышляющую о том, как на весь этот бардак реагировать.

Конечно, с 2016 года в ряде населенных пунктов обстановка стабилизировалась, и по Банги можно гулять в светлое время суток даже без охраны. Но… здоровенный квартал в столице[141], забитый до отказа всяким бандитским отребьем, живущим рэкетом и регулярно устраивающем перестрелки за контроль над рынками. Солдаты миссии MINUSCA[142], сбывающие боеприпасы этим бандам. Импровизированные деревянные шлагбаумы, появляющиеся не только на проселочных, но и на основных дорогах. Местный мелкий рэкет. Организаторы этих «КПП» разбегаются только после угрожающих воплей жандармов, не забывая, впрочем, уворачиваясь от пинков, протягивать руки за неким «подаянием». А если бы жандармов с нами не было?

Антисанитария, безумие расписных деревянных ларьков с вывесками «продовольствие» и «бутик», огромные рыночные развалы поношенных вещей. Тазы с гусеницами, крылатые муравьи, намазанные на хлеб, тошнотный запах маниоки, информационные щиты, призывающие не справлять нужду в кустах и на обочинах. Малярия, желтая лихорадка, гильменты, мангровые мухи. Деревни без электричества, дети-попрошайки, торговцы бензином, разлитым по бутылкам. И музыка. Музыка есть. Много. Из каждого утюга. А жизни нет. И надежды на нее нет.

Есть островки, напоминающие о жизни. Пучки свежих румяных багетов в грязных корзинах посреди вонючего рынка. Заправки в Банги. Некогда красивая набережная. Продуктовые магазины, в которых местные не могут позволить себе 90 процентов продуктов, прибывающих самолетами из Судана, Египта, Марокко. Бесспорно, в 2013–2016 годах общее положение дел было схоже с сюжетом Mad Max, и движение к улучшению условий жизни есть, но пока не очень сильное.

Местные едят маниоку. И мясо. На процедуру приготовления этого мяса, будь то копчение или варка, невозможно смотреть. Поверьте, я привык к условиям полевой жизни еще в юности…

Сегодня размышлял о том, сколько здесь можно протянуть, если работа затянется. А затянется она практически гарантированно. Еще дней на пять минимум. И это если мы не влипнем в очередной всплеск внезапных конфликтов местных мусульман, христиан, скотоводов и властей…

Внимание людей на улицах к белым репортерам, уверен, является доброжелательным лишь в случае наличия охраны. Разумеется, и добрых людей хватает. Но как их различить в толпе? Когда за твоей спиной стоят два вооруженных жандарма, толпа аборигенов вполне мирно с тобой контактирует. Однако то и дело ловишь на себе оценочные и недобрые взгляды.

Практически уверен, что местные вполне привычно размышляют о том, что бы они могли с тебя поиметь, будь ты без жандармов и не на центральной улице.

Миссионер из Конго, исполняющий обязанности кюре в католическом храме Святой Девы на границе с мусульманским кварталом, рассказывает, как в мае во время воскресного молебна на территорию храма ворвались бандиты и закидали прихожан гранатами. Фасад и стена справа от алтаря — в характерных дырках. Несколько погибших и куча раненых. Погиб его предшественник — кюре. Само название церковного комплекса свидетельствует о некогда ровных отношениях между мусульманами и христианами Банги. «Храм Святой Девы в Фатиме». Фатима — название улицы.

Миссия ООН не контролирует фактически ничего. Пакистанские и кенийские «миротворцы», как нам поведал в ходе беседы начальник разведки армии ЦАР, даже в светлое время суток стараются не выходить за пределы своих баз. Администрация, демонстративно посаженная правительством в населенных пунктах вроде Декоа, ничего не решает и не может.

В Бриа, если верить местным, бандиты из «Антибалаки»[143] по договоренности с миссией ООН несут полицейскую службу в огромном лагере беженцев, раскинувшемся на окраине городка. И регулярно перестреливаются с мусульманами, расположившимися на другом берегу местной речки. Собственно, сразу по прилету мы были встречены эхом трескотни крупнокалиберного пулемета в паре километров от взлетной полосы.

Это тот самый in the middle of nowhere[144]. Жопа. Полная. В первую очередь — экономическая. Мангумба. Повсеместная. Да, война закончилась, электричество есть в городе, в магазинах появилась еда, правоохранительная система перестала опираться на ситуативные решения полевых командиров. Но ночью… В столице и за ее пределами быть ограбленным, избитым и утопленном в луже можно, полагаю, без особых проблем. Просто потому что ограбление, смерть, тупорылое желание наживы — привычные компоненты местной реальности. Настолько привычные, что на них никто не обращает внимания. Допускаю, что в 2016‑м нас бы просто застрелили в аэропорту. Сейчас не застрелили и даже вежливо приняли.

Но полиция по-прежнему боится. Армия, наверное, побоеспособнее, чем во время переворота, но и тут свои нюансы. Администрация недоукомплектована, детская смертность огромна, средняя продолжительность жизни — примерно 45–50 лет.

Банги кишит французскими, американскими, индонезийскими, пакистанскими вояками и полицейскими. Не уверен, что агитационные плакаты и надписи на площадях, призывающие к сплочению нации вокруг демократических принципов, способны дать населению надежду на «возрождение народа и государства», на укрепление мира и на какое-либо осознанное будущее.

Интересно, какой будет эта страна, если нынешнему президенту Туадере удастся сохранить власть и восстановить полноценный контроль над территорией? И способно ли влияние России в случае возобновления тлеющего конфликта власти со всеми здешними «селеками-балаками» дать эффект, схожий с результатами люлей, отвешенных игилоидам в Сирии?