Мамочка моя была балетмейстером. Когда я находился в юном и глупом возрасте, как поётся в одной из моих песен «Мой поезд ещё не ушёл» композитора Рустама Неврединова на стихи Симона Осиашвили, «туман мне глаза застилал». «Туман» этот назывался балетным искусством. Ничего другого я не знал и знать не хотел. Меня маленького мама таскала за собой на занятия в ГИТИС. Я смотрел с детских лет на упражнения у балетного станка, я изучил все балетные движения, я пересмотрел по нескольку раз все балеты в Большом театре. Я был болен танцем до безумия. Я видел себя только на сцене Большого театра. И считал, что танцовщик – это самое лучшее, чем должен заниматься мужчина.

Конечно, знал, что балетные люди должны быть растянуты и выворотны. И сам себя растягивал. Что, например, означает – выворотные? Читал я запойно, и вот, скажем, уткнулся я в толстый журнал, ложусь на спину, пятки подтягиваю под попку, а колени прижимаю к полу грудой книг, чтобы ноги выворачивало.

Ничего другого, кроме балета, я в своей жизни не представлял. Но мама меня в него не пустила.

Аргумент один: если бы была девочка – пожалуйста, а мальчик – ни за что. Сегодня я ей очень благодарен за это решение, век балетный короток – до сорока, редко-редко до пятидесяти лет. При этом не дай бог что-то с ногой. Тогда вообще кому я сдался. Общее образование крайне низкого уровня, потому что все силы в училище направлены в течение девяти лет только в одно место – ноги.

У меня много балетных друзей самого разного масштаба. Я по-прежнему преклоняюсь перед этим видом искусства и перед его главными представителями – классическими танцовщиками. И тем не менее предположим: вот не приняли меня в Большой театр? Или так: я в него поступил, но не стал солистом? Значит, при советской власти жить от одной заграничной поездки с кордебалетом до другой? Иного варианта нет. В сорок лет на пенсию, через год меня забывают, я даже в этот театр войти со служебного входа не смогу. А если у меня, предположим, нет балетмейстерского дара? Нет педагогических способностей? Предположим ещё, что все хорошие места забиты. Другого варианта, кроме как ездить в Болшево или в Подлипки и там вести балетный кружок, нет. Всё это моя мама очень хорошо понимала. К тому же она наблюдала много сломанных несчастных мужских судеб в балете. Вот отчего она была так категорична.

Где-то в пятнадцать-шестнадцать лет у меня тягу к балету совершенно отбило, хотя я и занимался в народном театре при Дворце культуры завода «Серп и молот». Там балет преподавали довольно серьёзно, давали ежедневно станок, но я ходил туда уже не из преданности делу, а больше за компанию с мальчиками из моего класса.

В принципе, если думать о профессии танцовщика, полагалось поступать в хореографическое училище, когда исполняется девять лет, но этот момент мы с мамой благополучно проскочили, а дальше интерес к танцам стал угасать, и я уже жил и рос как нормальный московский мальчик с Чистых прудов. Мама много ездила, редко меня воспитывала, чаще этим занималась улица.

Маму я любил патологически. Отношения наши были не просто «мать и сын», а ещё скреплялись настоящей дружбой. Я даже далеко не в детском возрасте ощущал себя не то что маминым сыночком, а просто одним-единственным.

Несмотря на то что я зачастую оставался без контроля родителей, я не совершал плохих поступков, поскольку понимал, что, если мама узнает о моём недостойном поведении, я умру от стыда, не смогу этого пережить, слишком высок был для меня её авторитет.

Жизнь мамина так сложилась, что она из положенных двадцати пяти лет стажа пятнадцать провела за границей. Назвать её творческую судьбу счастливой или несчастливой не берусь. Она возвращалась в свой дом в Москву, она стажировалась в Большом театре у Александра Михайловича Мессерера, её имя профессионалы знали. Но, возможно, она, выражаясь профессионально, пропустила темп. Перед ней сразу после ГИТИСа стоял выбор: или рискнуть и отправиться завоёвывать себе имя в периферийных театрах, или сразу возглавить театр, но в стране, далёкой от балета. Она удачно поставила дипломный спектакль «Шурале» не где-нибудь, а в самой Казани, после чего ей предложили не только стать главным балетмейстером, но и возглавить театр в Улан-Баторе. Она выбрала Улан-Батор. Дальше за этим решением следовало: невероятная ответственность, плюс советская власть, плюс она женщина, плюс она представляет искусство великого государства, а балет – предмет нашей традиционной гордости. Но зато абсолютная власть и возможность полного самостоятельного творчества. Она поставила в Улан-Баторе самые разные спектакли, составила репертуар театра на долгие годы.

Потом мама провела много лет во Вьетнаме. Оттуда она мне привезла обезьянку. У меня в детстве и кличка была – Обезьяний брат. Мама отработала во Вьетнаме положенные пять лет, то есть максимальный срок, определённый советской властью для командированного за рубеж специалиста. Вернулась. Год прожила в Москве. Вьетнамцы стали просить, чтобы маму опять к ним прислали, объясняя, что она должна довести до выпуска единственный курс молодого балетного училища. Поскольку во Вьетнаме вообще не было балета, она сама ездила по сёлам, отбирала для учёбы мальчишек и девчонок. Её детище – первый национальный ансамбль танца Вьетнама. Однажды в СССР проходил фестиваль вьетнамского искусства или ещё что-то в этом роде – в общем, большая делегация из Вьетнама приехала в Москву. Я страшно гордился, когда толпа молодых артистов со слезами и с криками «мама» кинулась к моей маме.

С одной стороны, мама пережила взлёт собственного творчества, но с другой, как я уже говорил, она потеряла темп – её не знала публика на родине. Потом она работала в Сирии, продолжала ездить в южные страны, но работала и в Лондоне.

Я рос, хорошо зная: даже если мамы нет, надо убирать дом. Но как себя заставить? Я брал пепельницу и вываливал её на пол, понимая, что приду вечером и мне будет стыдно на эту грязь смотреть. Так я себя заставлял, чтобы в квартире все было вылизано. Молодой парень живёт один: когда хочу, тогда приду, когда хочу, тогда встану… Когда хочу встану – не получалось, я обязан был по утрам ездить в школу-студию МХАТ. Но тем не менее я существовал совершенно без всякого контроля. И всё же прилично учился.

Когда мама первый раз отправилась во Вьетнам, там не было нашей школы, и я попал в московский интернат, где мы с моим будущим другом Володей Зеленовым (у него родители тоже служили за рубежом, правда, были дипломатами), оказывается, жили в одной комнате, но с разницей в два года, зато учились у одного педагога. Когда мы это выяснили, причём в Нью-Йорке, то оказались просто в шоке.

Тут трудная история. Папа с мамой разошлись ещё до моего рождения, но мы с отцом много общались.

Родители как-то очень интеллигентно развелись. Без выяснений отношений. Папа к нам приходил, мама легко меня отпускала к нему. Я прекрасно знал свою бабушку, папину маму, знал всех папиных сестёр. Папа был единственным мальчиком у родителей, остальные все девчонки. Всего четыре сестры: Оля, Надя, Нина, Мария. Когда мама уезжала, я нередко прибегал к отцу в мастерскую на Фрунзенскую набережную, чтобы перекусить. Он с удовольствием меня кормил.

Профессия отца, а он был художником, меня почему-то совсем не привлекала. Хотя мне нравилось рисовать, и художественный зуд в моей руке жил довольно долго. Где мои детские рисунки, я не знаю. Мама их сохраняла, но после её смерти я не заходил в её дом. Люда, моя жена, все мамины вещи сложила в чемоданы, может, и рисунки там лежат? Там же, наверное, половина моего «архива», который берегла мама, – это записи лекций, программы первых спектаклей, но рисунков, наверное, больше, нежели записей. Я даже ходил в изобразительный кружок. В девять лет я написал картину «Старик и море». Естественно, про золотую рыбку, никакого отношения мой сюжет к роману Хемингуэя не имел. Моя работа попала на какую-то союзную выставку. Но когда мне исполнилось десять, рисовать перестал. И больше никогда не притрагивался к краскам.

А в мечтах я себя у мольберта не видел никогда.

Не имею представления, откуда взялась фамилия Караченцов, каковы корни её и происхождение? Знаю, что первое упоминание Караченцовых идёт с 1634 года, его нашли в записях донских казаков. Оттуда же герб этого рода. Девиз на гербе: «Бог мне надежда». По идее, если мы из казаков, то тогда все Караченцовы – мои родственники. Если искать в фамилии тюркские корни, то «кара» во всех восточных языках – «чёрный», «чёны» в некоторых из них – «орёл». Может быть, мы из татар, и татарские набеги сделали своё дело и вложили в нашу фамилию свои корни?

Я себя успокаиваю другим: возможно, кто-нибудь из скоморохов прыгал на карачках или карячился, и тогда я точно продолжаю фамильное дело. Хотя Караченцовы в той родословной, что мне показали, прежде всего вояки.

Раз с папой росли четыре сестры, следовательно, я должен иметь немалое число двоюродных братьев и сестёр. У одной из сестёр – Нины – был единственный сын. У другой сестры – Ольги – два сына, и у третьей – Нади – тоже два сына и дочь. У тёти Маруси – дочь. Все старше меня, я самый младший. Родственники обычно встречаются, когда, не дай Бог, несчастье какое-то. Скончалась жена отца, мы все и собрались. Умер отец – мы снова вместе. Но близких отношений не сложилось. Скорее всего оттого, что папа жил в другой семье.

У дочери тёти Маруси росла дочка, моя двоюродная племянница. Она вышла замуж за военного, жила в каком-то провинциальном городе, да и сама сестра отца, моя тётка, жила в Брянске. Однажды на концерте ко мне подошла женщина: «А я ваша племянница, вот, познакомьтесь, мой муж». Было и такое. Познакомились.

Папа прожил большую жизнь, девяносто лет. Общение у меня с отцом было вполне родственное вплоть до его смерти. Точнее, почти до смерти. Так получилось, что к концу жизни папа жил напротив меня на улице Неждановой. И сейчас мои окна смотрят на окна его квартиры. Этот дом – не новая постройка, но дом хороший, кирпичный, кооператив художников. До этого отец жил тоже в кооперативном доме, но у станции метро «Аэропорт». А потом он стал, если не ошибаюсь, председателем нового жилого кооператива Союза художников, построенного в самом центре Москвы. Бывало, мама звонит: «Ты чего это вчера в четыре утра лёг? Мне отец сказал, что у тебя свет только в четыре погас».

Я познакомился с Людой уже в театре. Она младше меня на четыре года, училась, как и я, в школе-студии, но у Массальского и Тарасовой. И о ней Тарасова писала в своей книге, считала её первым появившимся за многие годы редким, причём мхатовским, талантом.

Пока Люда училась в школе-студии МХАТа, она считалась любимой ученицей Аллы Константиновны. И та собиралась, как говорили, передать ей свой репертуар. Амплуа героини, чем славилась Тарасова, как ни странно, очень редкое, а у Люды развитие в этом направлении шло хорошо. Есть документальный фильм о Тарасовой, а в нём фрагмент: урок Аллы Константиновны с ученицей, и эта ученица – Люда. Сюжет о том, как они репетируют одну из любимых ролей великой актрисы. Они часто работали у Тарасовой дома. У Аллы Константиновны муж ходил то ли в адмиралах, то ли в генералах. И вот они репетируют «Гамлета», когда принц датский в сцене с королевой Гертрудой кричит, что здесь «крысы завелись», и через занавес убивает Полония. В результате они дошли до вершин проникновения и полностью окунулись в суть образа, Тарасова у мужа спрашивает: «У тебя есть какая-нибудь шпага, сабля на худой конец, в общем, что-нибудь военное?» Он дал им свой кортик парадный. Потом переспросил: «А бинокль не надо?»

Люда, естественно, после школы-студии получила распределение во МХАТ. И одновременно начала сниматься в кино. По-моему, экранизировали Шекспира, «Много шума из ничего». Мы тогда с ней даже знакомы не были.

В самом начале театральной карьеры её подвёл директор картины, сказав, что он договорился с дирекцией театра, и она может спокойно оставаться на съёмках ещё три дня. Она и осталась, поверив человеку. А он, оказывается, ничего не предпринимал, нигде и ни с кем не договаривался. Получился скандал, молодая актриса не явилась на спектакль. Всё это произошло в те времена, когда Олег Николаевич Ефремов ещё не набрал во МХАТе всей той силы, какую он получил потом. Ему полагалось на подобный проступок дебютантки для острастки остальных реагировать серьёзно, поскольку он пригласил в труппу много молодых ребят, а тут такое ЧП. А ещё живы старики, им тоже требовалось доказать свою принципиальность. Олег Николаевич Люду уволил.

Но поскольку Алла Константиновна дружила с Ольгой Владимировной Гиацинтовой, то рекомендовала ей свою любимицу: есть чудная девочка, посмотри. Ольга Владимировна посмотрела, и Люду взяли в Ленком. И почти сразу же в Ленком пришёл Марк Анатольевич.

Николай Караченцов и Людмила Поргина

Захарова утвердили главным режиссёром, а Люду ввели в спектакль «Музыка на одиннадцатом этаже» в постановке Владимира Багратовича Монахова, где я играл главную роль. На «Одиннадцатом этаже» и начался наш роман, который длился довольно долго и в конце концов 1 августа 1975 года завершился бракосочетанием. А спустя три года, уже в 1978-м, 24 февраля родился Андрей Николаевич, который является нашим отпрыском. С той поры и до Андрюшкиной женитьбы мы жили вместе. Наша семейная история не имеет ничего особенного или неординарного.

Если вспоминать, как я первый раз Люду увидел, как и что во мне загорелось или забилось в сердце, это выглядит слишком сопливо. Но, прежде всего, я считаю всё это настолько лично моим, что не хочу об этом распространяться. Зачем я должен рассказывать о каких-то вещах, дорогих только нашей семье, остальным они не должны быть интересны.

Естественно, я Людмилу Андреевну сразу после свадьбы потащил в Щелыково. Про Щелыково я ей рассказывал взахлёб, Щелыково ведь особая статья в моей жизни. Заставлял Люду ходить по лесам и горам, когда она уже была беременна, а потом и маленького сына туда вывозил. Дальше, поскольку я сам из-за загрузки почти перестал ездить в отпуск, да ещё и каникулы у нас в театре несколько раз выпадали на позднюю осень, а в Щелыкове в это время делать нечего, мы стали ездить в Сочи, в санаторий «Актёр».

Раз уж я не рассказал о нашей с Людой красивой истории любви, могу взамен только вспомнить, что до свадьбы мы с ней отправились в тот же «Актёр». Но её не пускали в мою палату, так в этом санатории называли обычную комнату. Уборщицы жаловались санитаркам, а те – врачам, что у актёра Караченцова постоянно ночует посторонняя женщина. Теперь они себя считают чуть ли не нашими крёстными, мол, они с самого начала так полюбили и Люду, и меня, что теперь ждут нас с самой зимы.

Женились мы без помпы, регистрировали брак не в знаменитом Дворце в Грибоедовском переулке, а на Ленинском проспекте, в обычном загсе. И свадьба была скромная, не в ресторане, а дома. Пришли мои друзья и Людкины подруги, её родители и моя мама. Вот и все гости. Люда не из актёрской семьи. Отец у неё – специалист в издательском деле, он был заместителем директора «Проф-издата». А Надежда Степановна, Людина мама, по инженерной линии, работала на заводе Орджоникидзе в конструкторском бюро, чертила на уже исчезнувших огромных кульманах. Совершенно не богемная семья.

Зато у Люды изначально была одна лишь цель – стать актрисой, и больше ничего. Без родственной привязанности скажу, что она действительно талантливый человек. Сегодня Люда – заслуженная артистка России, но я осознаю, что, будь у неё другой муж, иначе сложилась бы её судьба в нашем деле. Она слишком много отдала семье, дому, мне и сыну. Люда котлетки мне в театр приносила, я же после спектакля бежал на «Красную стрелу», мотался на съёмки в Ленинград, возвращался и снова уезжал. А в 1975 году я ещё не был тем самым известным артистом Караченцовым, всё только начиналось. Мы поехали на медовый месяц в Питер, где я снимался в «Старшем сыне». Евгений Павлович Леонов ходил к директору гостиницы «Ленинград», чтобы нам дали большой номер, тогда на деньги ничего не мерилось, просто всё приличное считалось дефицитом.

Николай Караченцов и Людмила Поргина

Николай Караченцов и Людмила Поргина

Николай Караченцов и Людмила Поргина

Николай Караченцов с Людмилой Поргиной и сыном Андреем

Людмила Поргина, Николай Караченцов с сыном Андреем. 1978 год

Людмила Поргина, Николай Караченцов с сыном Андреем. 1978 год

Я изначально боялся, что Андрей пойдёт в артисты. Буквально с того дня, как он родился. Не потому, что он талантливый или бездарный, просто я видел много несчастных актёрских судеб, причём детей известных артистов. Хотя в любом правиле есть исключения. Я однажды на эту тему разговаривал с Натаном Шлезингером, он мой большой друг, педагог из Щукинского училища. Натан назвал всего две более или менее счастливые актёрские биографии: Миронов и Райкин. Потом добавил, что объективно их карьера сложилась слабее, чем родительская. И лишь страшный комплекс «сына знаменитости», помноженный к тому же на дикую работоспособность и желание доказать свою правоту, вывели их в элиту актёрской касты. По Косте я до сих пор вижу, как ему нелегко. Но и Андрею слава непросто давалась. Всё то, что со стороны казалось шампанским – игристым, сверкающим, лёгким, всё, что выглядело актёрским фейерверком, всё это имеет свою цену – неимоверный труд. Нелегко такое говорить, потому что Андрей для многих кумир, а Костя – знаменитый артист, и я к нему очень хорошо отношусь. Не дай бог, если мои слова могут восприниматься как обидные.

Любому человеку скажи: «Ты, конечно, хороший парень, но, в общем-то, бездарный, а добился успеха только оттого, что побольше других работаешь. Если всерьёз посмотреть, рядом есть артисты покруче». Такое высказывание, мягко говоря, звучит некрасиво. Существует такая теория, не знаю, насколько она верна, что в принципе бездарных людей нет. Есть те, кто себя угадал, и те, кто не угадал. И вроде те, кто угадали, счастливы. А остальные сидят на работе и смотрят на часы, ожидая, когда же наконец можно будет сбежать на футбол, в сауну, в бильярдную, в кабак, на рыбалку, – тем не повезло. Конечно, повезло, если основное дело жизни совпало с тем призванием, какое Боженька тебе дал.

Говоря высоким слогом, я видел свою задачу в том, чтобы как можно шире показать сыну мир. Что, честно говоря, у меня не очень-то получилось, поскольку актёрские дети – брошенные. Несчастна и родительская судьба: всё время некогда. Родители не только заняты с утра до вечера, но ещё ведь и ночью снимаются, по гастролям мотаются – дети неухоженные. Нередко они, оставаясь без присмотра, начинают хуже учиться, кто с них спросит? Чем обычно всё заканчивается? Сданы экзамены в школе, надо куда-то наследника пристроить. Ни в один институт он поступить не способен, потому что с двойки на тройку перепрыгивал. Ну ладно, в театральный точно пристроим. И пристраивают. Потом, даст Господь, запихивают и в театр. Но папа или мама не вечны. А ребёнок – уже не ребёнок, он взрослый муж. А тут ещё и вторая семья, алименты. В кино не снимают, в театре не дают больших ролей. Плюс ещё постоянно зажимают после ухода знаменитого папы.

Наша профессия ужасна – мы зависимы. Любой человек может обидеть. Тебе не понравилась моя роль, и ты мне, не стесняясь, говоришь: «Ну и погано же ты сыграл». Или: «Зачем в таком дерьме сниматься?» Инженеру, компьютерщику, кому угодно никто, кроме узкого круга коллег, такого не скажет. Кто знает, чем они там занимаются? Наша же профессия открыта всем, а главное, все в ней понимают, наша профессия – чтобы нас обсуждали, чтобы на нас показывали пальцем. Прилюдно. И все те, кто на нас смотрит, естественно, имеют свое мнение. Обратите внимание, что в актёрских рейтингах побеждают те, кто больше нравится. А профессионализм – дело вкусовое. А если ты своими профессиональными качествами не производишь впечатления на главного режиссёра? Может, он и неправ, но ты «не в его концепции», и он не будет тебе давать роли. «Не вижу» – это выражение никто не отменял. И тогда – несчастная судьба. Обозлённые, спившиеся, да к тому же не забывшие, что они – дети знаменитого родителя! Пока описывал эту жуть, вспомнил противоположный пример. Мне нравится Саша Лазарев, он – особый парень, исключение, всё у него хорошо. И о Саше Захаровой не забыл. Она – прекрасная характерная актриса. Мудрый Марк Анатольевич долго держал её в чёрном теле. У него, похоже, тоже развился комплекс, но наоборот, что он не должен своих тянуть. Вероятно, по этой же причине его супруга, отличная актриса, никогда не работала в нашем театре. Потом неожиданно всё разом перевернулось. И отец стал давать дочери роли, которые не всегда в её амплуа. Люди же понимают, что у Марка Анатольевича, как у отца, комок в горле.

Николай Караченцов с сыном Андреем и супругой Людмилой Поргиной

Николай Караченцов с сыном Андреем

Людмила Поргина, Андрей и Николай Караченцовы

Трудно преодолеть внутреннюю тягу и смотреть на собственного ребёнка отстранённым взглядом. Но, наверное, он правильно поступает, никто из нас не вечен, и в «чёрном теле» можно передержать. Мы говорили с ней на эту тему, она всё сама понимает, потому что умница, но человек она сложный, далеко не пустышка. Что мне в ней нравится: как она себя ведёт в театре. У неё непростое в нём положение. А она мудро, точно и тактично держит себя в коллективе.

После всего высказанного понятно, что мне такой судьбы своему сыну совершенно не хотелось. Андрей окончил МГИМО, стал юристом, адвокатом. Думаю, сработало его ощущение общности, если не сказать стадности. Просто все его друзья пошли в институты по специальностям, связанным с различными системами управления.

Маленький, он сидел рядом со мной в машине, ко мне бегут какие-то люди и просят автограф. Я подписываю. Андрей спрашивает, что я делаю. Я объясняю: люди видели меня в кино, и им приятно будет иметь открыточку с моей подписью. Для них она – память, что тот самый артист, который им понравился, подписал свою фотографию, поскольку многие любят собирать автографы знаменитых людей. Прежде всего артистов и спортсменов, а я – актёр. Естественная реакция ребёнка: «Я тоже хочу быть актёром». Я ему: «Представь себе, ты на Северном полюсе, рядом на соседней станции заболел человек, у него аппендицит, и надо срочно сделать ему операцию. Ты – хирург, тебя сажают в самолет, ты летишь и спасаешь жизнь человека!» Он тогда: «Нет, я хочу быть хирургом». Как легко всё объяснять маленьким детям.

Людмила Поргина, Андрей и Николай Караченцовы

Андрей – Рыбы по гороскопу. Дотошный и спокойный. Копит информацию, скажем так, в себе. Медлителен. Но медлителен не оттого, что реакция плохая, а оттого, что ему надо сперва всё разложить по полочкам. Он будет делать что поручено, долго и нудно. К тому же от меня ему досталось не лучшее качество – везде опаздывать. Мне кажется, что он не понимает: опаздывать, прямо скажем, нехорошо. У меня дикая занятость, хотя это не оправдание, я набираю дел больше, чем их можно переварить. Но, допустим, я знаю, что быстро заучу текст. Другому на это положено, предположим, четыре часа. А я сделаю за два с половиной. Поэтому втискиваю в расписание ещё одно дело. Я на него успеваю, но, как правило, опаздываю. Затем – цепная реакция, опаздываю на следующую встречу. Ненадолго. Но зато я сделал и то, и это, да ещё зацепил что-то. Но я панически боюсь опоздать на спектакль. Это – инфаркт. Я даже не знаю, что делать, если подобное случится. А у сына таких переживаний я не наблюдаю. Правда, повзрослев, он всё же потихонечку начинает выправляться. Надеюсь на окончательное выздоровление.

Любовь – это понятие, которое не поддаётся времени

Короче, я удержал его, не пустил в наше дело. Да и он, по-моему, на этот счёт не очень переживал, что единственный сын двух артистов – и не артист. Только один раз он вдруг поднял эту тему: правильно ли мы его направляли? А учился он тогда уже курсе на втором. Правильно ли мы поступили, настояв на МГИМО? Видимо, что-то его подразочаровало в тот момент в институте. Хотя, я думаю, дело не в институте, а во времени. Он вдруг не почувствовал той заботы и того внимания к себе, каких он ожидал. Вероятно, он думал, что с ним будут возиться, цацкаться, тащить. Значит, другое интересует преподавателей МГИМО, а не настроение Андрея Караченцова. Мы с ним вели долгие разговоры насчёт его профессии. Обсуждали уровень цинизма, который допустим. А может, вообще это не цинизм, а профессиональный расчёт? Дело в том, что как адвокат он обязан защищать убийцу. И будет счастлив, если его спасёт, рассыпав доказательства обвинения, сумеет убедить суд дать обвиняемому «условное» наказание? Но клиент же убийца! Он убил!

Я не очень люблю распространяться о своём доме. По многим соображениям. Скажем, два из них такие: первое – боюсь сглазить, второе – мой дом – это исключительно моё. Я не хочу выносить на весь мир и обсуждать прилюдно свои домашние проблемы. Я могу рассказать лишь о том, как происходило воспитание сына и как складывался его характер.

А характер у Андрея довольно цельный, если судить даже по тому, как он женился. Со своей Ирой он много лет встречался, познакомились они в метро. Девочка не из его института, из медицинского. Причём она никогда и никому не давала своего номера телефона, а ему записала. Но и он никогда ни у кого не просил телефон. Правильнее сказать, не то что никогда не спрашивал, но и ни к кому не подходил с такой просьбой, а здесь набрался наглости. Они встречались три с половиной года. Не просто так: схватил, и на тебе, давай жениться, а она уже, не дай бог, беременна.

…Когда мы, наконец, дошли до свадьбы, то понимали: многое зависит от того, кто организует праздник. Свадьба – самое тяжёлое мероприятие для ведущего: слишком много разных людей. Собираются родители, друзья родителей. Но у одних родителей – одни друзья, у других – другие. Собираются молодые. Но и молодые тоже не общая компания, если не на одном курсе учатся. Или не из одного класса. Обычно сходятся совершенно разные группы. Как это всё объединить одной темой? К тому же по нашей доброй свадебной традиции гости быстро напиваются. Сразу подняли за молодых, «совет да любовь», «горько!» «горько!», а потом разделяются на кучки по интересам, у одних – танцы, у других – что-то иное. Но надо сделать так, чтобы основная тема, ради чего собрались, не терялась. Ведущего свадьбы даже тамадой нельзя назвать, тут что-то иное. У Андрея и Иры оказался классный ведущий, нам повезло. Вроде с шуточками массовика-затейника, но они, с одной стороны, трогательные, а с другой – все по теме. Вот пример. Берёт он две половинки кочана капусты и говорит: когда рождаются дети, то мальчиков одевают в голубенькое, а девочек – в розовенькое. Кого вы хотите? Мальчика или девочку? Сын: «Я мальчика хочу». – «А ты, Ирочка?» – «Я, пожалуй, тоже мальчика. Хотя мне всё равно, я буду счастлива, если и девочка родится…» А теперь, говорит ведущий, в одной половинке капусты – розовая пуговичка, в другой – голубенькая. Кто первый какую достанет, тот у вас и родится. Вгрызаются в капусту непонятно чем, ногтями, что ли. Надо же расковырять, найти. Азарт, болельщики, тут ведущий говорит: «Вы действительно думаете, что дети появляются из капусты?» Вроде бы простые вещи, но к месту, а это всегда здорово!

Человек, что вёл свадьбу Андрея, профессиональный актёр. Долго и серьёзно готовился к этому дню. Выспрашивал про всех родственников, про пап и мам. И в конце концов на свадьбе стал своим. Всё мог рассказать про каждого гостя. Я столько о семье не знал. А он выучил всю историю взаимоотношений.

Давайте, говорит, разыграем, будто вы поругались. Вам ничего не надо делать, только повторяйте за мной слова. Они стали друг против друга. Он ей что-то шепнул, она говорит Андрею: «Почему ты так поздно пришёл?» Сын отвечает: «Ты спрашиваешь, почему я поздно пришёл? Я, по-моему, ясно сказал, что много работаю. Что, вообще, за вопросы? Ты что, мне не доверяешь?» Слово за словом. А у ведущего очень точно по психологии построены реплики. И как только дело дошло до: «Правильно мне моя мама говорила», то есть «скандал» достиг апогея, кто-то из них, по-моему, Андрей, первый сказал: «Что же я делаю? Сейчас всё разрушится. Я же её люблю». Ира заплакала. У всех гостей – шок. Но здорово сделано!

Я желаю, чтобы жизнь у ребят сложилась счастливо и надолго. Но я боюсь ранних браков, когда обсуждается: догулял, не догулял… и насколько он «не догулял». Не это важно, а готов ли он взять на себя ответственность. Я не о материальной части говорю, хотя и она крайне важна. А о моральном долге: ты – хозяин дома, хозяин семьи, ты – отец и муж. За семью отвечаешь ты, и ты тащишь их за собой. Дом должен быть тем единственным местом, куда тебя тянет каждую секунду. Но боюсь, боюсь – а вдруг он ещё не готов? Я единственный, кто сто раз повторял, что против брака. И думаю, что у них всё непросто происходит. Но, надеюсь, всё образуется, потому что она девочка замечательная, я бы сказал – уникальная.

Людмила Поргина с Николаем Караченцовым и сыном Андреем

Ира побеждала везде, где надо и не надо. Она – отличница до противности. По всей стране пишутся две тысячи рефератов. Её работа занимает первое место. Именно ей какой-то английский академик вручает приз. У неё всё расписано по полочкам. Подъём в 06:00. В 06:05 полагается чистить зубы, а в 06:15 – завтрак. Зарядку я пропустил… И так каждый день без продыху. Андрей же – всё наоборот. Может пойти в свою юридическую консультацию, может не пойти, зная, что сегодня есть возможность проманкировать. Может спать до одиннадцати. «Ты сказал, что встанешь в половине девятого». – «Пап, я решил, что мне можно не вставать в это время». Я ему: «Ты не решил, ты спать хочешь».

Начало моего настоящего театра – Захаров. Первая постановка Марка Анатольевича в Ленкоме – спектакль, который назывался «Автоград-21». Пьеса Юры Визбора. Главную роль играл Олег Янковский, которого Марк привёз из Саратова. Уже известный в кино по роли Остапа Бендера Арчил Гомиашвили получил в «Автограде» одну из главных ролей. А мы изображали хор и пели зонги. Стилистика у спектакля оказалась новая, непривычная.

Но, скорее всего, Захаров отдавал дань названию театра и решению органа, назначившего его на этот пост. Впервые у нас в театре появилась рок-группа «Аракс». И следующий спектакль, который произвёл в Москве эффект разорвавшейся бомбы, – «Тиль». После него Захарова, безусловно, признали как одного из лучших режиссёров страны.

Владимир Багратович Монахов руководил Ленкомом года три-четыре, и за это время зритель окончательно покинул театр. Начались разговоры о том, что надо срочно спасать Ленком. Потом Юрий Мочалов поставил у нас спектакль «Колонисты», на который публика ходила. Действительно, хороший получился спектакль. Моя роль в этой постановке – Карабанов.

Владимиру Багратовичу я всегда благодарен за то, что он мне дал возможность проверить себя большой ролью. Такое доверие много значит для молодого актёра. Неожиданно ты понимаешь, что без тебя у всех, кто на сцене, ничего не получится. Артисты могут хорошо играть разные роли в одном спектакле, но тащишь его на своих плечах ты, с начала и до конца. Вероятно, далеко не лучшей постановкой оказалась та, что называлась «Музыка на одиннадцатом этаже», но в ней мне впервые доверили главную роль. О чём был спектакль «Музыка…»? О молодёжи семидесятых годов.

Наша группа недавних студентов поначалу вошла в спектакли, которые остались от Эфроса. Они доигрывались и потихонечку снимались. Я выходил на сцену и в «Мольере…», и в «Дне свадьбы», и в «Снимается кино» – замечательном недооценённом спектакле Эфроса. Но Монахову полагалось пополнять и обновлять репертуар. И прежде всего выполнять решения по части пропаганды комсомола. Владимир Багратович поставил пьесу Софронова «Коммунар без времени». Степень её успеха у публики не рискну даже обозначить.

В театре, конечно, понимали, к чему идёт дело, и попутно с участием в работах Монахова называли самые разные кандидатуры на роль главного режиссёра. Назывался и Захаров. Правда, утверждали, что театр ему не дадут. Дело в том, что он в «Сатире», будучи очередным режиссёром, поставил не только «Проснись и пой» – милую музыкальную комедию, но и скандальное «Доходное место». Боюсь соврать, но вроде прошёл этот спектакль всего лишь тринадцать раз, после чего его сняли с репертуара. Но я его успел посмотреть. И меня в нём поразили не столько игра актёров или приёмы постановщика, сколько смелость и острота. В чём они заключались? Каждое слово в пьесе Островского звучало словно про сегодняшнюю власть. В середине спектакля – смех до икоты, эзопов язык принял размеры невероятного масштаба, совершенно глобальные.

Потом мы узнали, что Захаров вступил в партию и ему теперь, возможно, дадут Ленком. Марка Анатольевича я раньше встречал в санатории то ли в Сочи, то ли в Ялте, видел, как проходит по пляжу режиссёр Захаров, но мы с ним не дружили, и нас никто не знакомил. Пару раз мы оказывались в общей компании, мне говорили: «Вон там сидит Захаров». «Ну и хорошо», – отвечал я.

Я пришёл после отпуска в Ленком, вышел в фойе, пустой театр, и наткнулся на нового главного режиссёра, который разглядывал физиономии артистов – фотографии всей труппы, что у нас, как в любом театре, вывешены в фойе. Он резко повернулся в мою сторону: что за человек? Резкий такой поворот. Не так чтобы легко: ой, здрасьте, приятно встретиться. Нет.

Резко. Молча.

Николай Петрович напротив театра «Ленком»

Николай Караченцов в спектакле «Тиль»

Николай Караченцов в спектакле «Тиль»

Марк Захаров и Николай Караченцов

Николай Караченцов и Павел Смеян

Елена Шанина и Николай Караченцов дают интервью после спектакля «Юнона и Авось»

Николай Караченцов и Марк Захаров во время съёмок телеверсии спектакля «Юнона и Авось» (2001 год)

Алексей Рыбников, Марк Захаров, Андрей Вознесенский и Николай Караченцов (20-летие спектакля «Юнона и Авось», 2001 год)

Потом на собрании труппы нам представили нового главного режиссёра. Наша актриса Лидия Николаевна Рюмина преподнесла ему хлеб-соль, он рассказал собранию, как предполагает жить и строить репертуар театра. Что меня тогда поразило: он выучил имена и отчества всех работников Ленкома. И со всеми разговаривал только на «вы» и только по имени и отчеству. В нашем театре, как и во всех театрах страны, подобное не распространено, мы все без отчества до смерти. И вдруг из Ванек, Колек мы стали Николаями Петровичами, Олегами Ивановичами, Александрами Гавриловичами. Он ввёл систему уважительного доверия, но тем не менее определённую дистанцию между собой и даже премьерами держал. И те люди, нынешние артисты Ленкома, с которыми он вместе когда-то работал, поскольку прошёл помимо «Сатиры» ещё и Театр миниатюр, – Володя Ширяев, Володя Корецкий, – сразу же ощутили это расстояние. Единственный, с кем Захаров был дружен, – Всеволод Ларионов. Конечно, он со старыми коллегами говорил на «ты», но те всё равно: «Марк Анатольевич». И только вне репетиций, в узкой компании, потому что они знают друг друга чуть ли не со школьной скамьи, позволялось фамильярное обращение.

Бога за бороду дёргать нельзя

Началась иная жизнь. Марк с композитором Геной Гладковым выискали где-то рок-группу «Аракс». В театре появились патлатые юноши и их предводитель Юра Шахназаров. Загремела громкая музыка, страшно сказать – рок. Все эти новации вывалились на сцену в «Автограде». Для музыкантов была придумана специальная конструкция в декорации.

А после «Автограда» вышел спектакль «Тиль». С этого дня начался мой настоящий театр. Марк рассказывал, что на следующий день после премьеры «Тиля» он пришёл в фойе и не увидел портрета артиста Караченцова. Значит, какие-то поклонницы-девочки его спёрли. Он говорит: «Я понял – Николай Петрович стал знаменитым». Он описал этот эпизод в своей книжке.

Народ пошёл в Ленком прежде всего на Захарова, его помнили как «левого» и смелого, всем было интересно, что теперь в Ленкоме будет. Понятно, ведь лицо театра определяет лидер. Марк стал сколачивать мощную актёрскую команду. К нам пришли Вера Марковна Орлова, Евгений Павлович Леонов, Инна Чурикова, Олег Янковский, все они – его выбор. А из выпускников институтов – Саша Абдулов, Таня Догилева, сегодняшние звёзды – Таня Кравченко, Витя Проскурин.

Мы не шушукались, увидев нового режиссёра, а искренне радовались, потому что сильно изголодались по интересной работе, соскучились по настоящей форме. Мы привыкли, чтобы при знакомстве с материалом происходил разбор: задача, сверхзадача, а тут ничего похожего. Человек без лишних слов лепит спектакль, причём очень точно и легко. Всё сам показывает. Однако показ не привычный режиссёрский, Захаров обозначал направление. Его подсказки давали волю фантазии, и обычно казалось: то, что хочет сделать режиссёр, очень даже просто. Конечно, был не показ, а скорее подсказка, что нужно Марку Анатольевичу. Возникал миллион ассоциаций, но все они ложились в точно выверенное русло.

У Захарова есть определение, что означает актёрская свобода – она представляет собой некий коридор, но коридор выстроен режиссёром. И за его стенки артист не имеет права вывалиться. Но внутри него он должен быть свободен и творить.

Когда появился «Автоград» – громкий, неожиданный по форме и довольно смелый, в театр повалил народ. Надо же, модный Захаров не добил до конца театр! Что же он первым делом поставил?

Пьесу Визбора! «Автоград-21».

У меня позже сложились добрые отношения с Юрием Визбором. Мы оказались заняты с ним в одной картине и во время съёмок подружились. Он меня сынком называл. Визбор подарил мне песню, которую я до сих пор в концертах исполняю. С неё обычно и начинаю. «Манеж» называется.

Когда закончился сезон удачи.И ветер, как афиши, рвётПоследние листы надежды,Когда случилось так, а не иначе,То время грим снимать и пересматривать одежды.Просто жизнь моя – манеж… белый круг, со всехсторон освещённый…

Совершенно актёрская песня. Юра написал её на Чегете. Он играл в фильме главного тренера нашей горнолыжной сборной. А я получил роль режиссёра, который снимает фильм про горы. Мы жили в одном номере, он много мне пел. Я тогда получил своего барда – Юрия Визбора.

Я знал о его дружбе с Марком. «Автоград» он написал специально для театра Захарова. Музыку к «Автограду» сочинил Гена Гладков. Вместе с ним Марк Анатольевич и обнаружил где-то в Подмосковье «Аракс». Притащили их в театр. Нас пригласили их послушать и познакомиться с новыми коллегами. В фойе они выставили аппаратуру и продемонстрировали свои оглушительные, в прямом смысле слова, возможности. У рокеров принята миграция: одни уходят, другие возвращаются, группы подчас полностью меняют состав. Так было и у нас. В 1980 году ансамбль покинул театр и ушёл на вольные хлеба. Остался только Саша Садо. Он был знаком с Крисом Кельми и предложил ему собрать коллектив рок-музыкантов, которые заменили бы в театре ушедших ребят из «Аракса». Кельми привёл с собой Пашу Смеяна, Борю Оппенгейма, Юру Титова, Серёжу Берёзкина, которые полноправно вошли в нашу труппу, стали музыкантами театра. Марк Анатольевич предложил им назваться ансамблем «Рок-Ателье». Надо сказать, артистам и музыкантам вначале было непросто притереться друг к другу. Одни плохо представляли себе, как надо исполнять роль на сцене, другие не владели искусством вокала. Не обходилось без взаимных претензий. Музыканты упрекали нас в том, что мы не так поём, а мы их в том, что они не так играют на сцене. И именно благодаря упорной совместной работе мы с рок-музыкантами сблизились, поняли друг друга. Благодаря Марку Захарову Паша Смеян предстал на сцене актёром! Захаров увидел в нём что-то необычное, нашёл какой-то его нерв… Марк Захаров – экспериментатор. В его спектаклях музыканты могли что-нибудь сказать или, допустим, пройтись по сцене во время действа… В общем, он всегда придумывал что-нибудь оригинальное и неожиданное. Вот и в «Юноне и Авось» он увидел образ Главного Сочинителя, роль которого стал играть Смеян. Паша обладал мощной энергетикой!

Коллектив «Рок-Ателье» продержался в театре, увы, всего несколько лет. Сначала из-за интриг Кельми вынужден был уйти Юра Титов. На его место взяли Анатолия Абрамова. Потом убрали Сергея Берёзкина, Камиля Чалаева. Ещё раньше ушёл Паша Смеян. Его роль Сочинителя стали исполнять другие. Потом взяли Сашу Барыкина. Но он тоже долго не продержался – не устраивал Захарова. Осенью 1984 года вернули в театр Сергея Рудницкого из «Аракса», который заменил собой Борю Оппенгейма. А в 1987 году, когда Крис Кельми со своим коллективом «Рок-Ателье» принял решение уйти из Ленкома, музыканты «Аракса» снова пришли работать в театр, «Аракс» был реанимирован. С годами группа стабилизировалась, и уже много лет в ней играют Серёжа Рудницкий, Саша Садо, чуть меньше – Коля Парфенюк и Толя Абрамов, один из лучших ударников страны. Но посчитать, сколько народа прошло через «Аракс», невозможно. После почти десятилетнего перерыва в театр вернулся Паша Смеян, но в «Юноне и Авось» свою прежнюю роль играл по очереди с Геной Трофимовым. Неизменным все эти годы оставался лишь Саша Садо, уже много лет он исполняет одни из главных вокальных партий спектакля «Юнона и Авось» («Белый шиповник» и «Арию Поющей Маски»), ни разу этот спектакль не был сыгран без его участия.

Он постарается!

Однажды Марк Анатольевич подошёл ко мне и спросил, читал ли я книгу Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель». Я честно ответил: «Читал». Я действительно её читал. Тогда Захаров мне посоветовал: «Перечитайте ещё раз, скоро начнем работать, и работать будем быстро». Произошёл некий феномен, мы приступили к репетициям, когда автор пьесы Григорий Горин написал всего три картины. Даже законченного первого действия не существовало. Музыку сочинил, конечно, Гладков, но спектакль строился не как музыкальный. Однако если раньше музыка являлась в драматическом спектакле аккомпанементом, то в «Тиле» она стала одним из компонентов. Когда человек уже не может говорить, не может кричать, не может орать, он начинает петь. Музыка – эмоциональный катарсис.

Меня тогда многое смущало на репетициях Захарова, он предлагал делать не совсем то, чему меня учили в школе-студии МХАТа. Захаров нередко, вроде бы шутя, говорил, что самое противное для него – когда актёр спрашивает: «Что я здесь делаю?» Потому что «делать» на нашем языке означает действовать. «Что я делаю с партнёром, что со мной происходит?»

Сегодняшний Захаров далеко не тот Захаров, который к нам пришёл осенью 1973-го. Тогда он был куда более жёстким, куда более ориентирован на форму как постановщик. Если сегодня посмотреть текст моей роли – у меня сохранились выданные мне литчастью машинописные страницы, – то его замечаниями исписано всё свободное от текста поле. Я приходил домой и расшифровывал Захарова. Я придумывал для себя действия, задачи, делил роль на куски. Замечания Марка Анатольевича всегда были точные, иногда жестокие. Самое страшное – когда заканчивался спектакль и по трансляции помреж объявлял, что Захаров просит не переодеваться, а собраться всем в репетиционном зале на замечания. Это означало, что спектакль, с его точки зрения, прошёл плохо и все получат по первое число. Закончился «Тиль»: зрительный зал вопит, цветы, победа, восторг, приём, аплодисменты, овации, а дальше – по первое число. Сидишь потный и думаешь: «За что?» Марк Анатольевич сам переживал, но и замечания делал суровые, бил больно. Почему я уверен, что Захарову эти разборы тоже стоили здоровья? Я помню, как однажды шёл по улице, Марк Анатольевич мимо в машине ехал, остановился, выскочил: «Нормально я вас ругал, не травмировал?»

Начинал Марк Захаров далеко не так, как действует сегодня. Он вынужден был подстраиваться под обстоятельства, потому что власть в стране существовала иная, следовательно, и «игры» выходили другими. «Тиль» просуществовал семнадцать лет, спектакль видоизменялся, спектакль рос. Если раньше в первые годы я в спектакль – как в омут с головой, то потом я научился каждый раз себя распределять. Надеюсь, что входил в него глубже, объёмнее, выглядел мудрее. У меня уже были главные роли, но их, казалось, никто не видел, а здесь на меня смотрела вся Москва. Многое, очень многое из того, что Захаров говорил мне, сравнительно молодому, четверть века назад, в душе до сих пор. Как сконцентрировать внимание людей, какие для этого требуются приспособления, как недокормить зрителя, никогда не показывать «потолок», никогда не выкладываться до конца. Со стороны кажется, что я всегда работаю на пределе, но, если произойдёт совсем «на пределе», вряд ли такое будет выглядеть приятно. Всё равно должна оставаться лёгкость. Работа с Захаровым – это высшая школа.

Восьмого июля 1981 года вышел спектакль «Юнона и Авось». Он произвёл в столице в некоторой степени фурор. Да чего скрывать, впечатление было такое, будто бомба разорвалась.

Двери в театр ломали.

Утром в день сдачи Захаров с Андреем Вознесенским поехали в храм, освятили три иконки, что тогда выглядело вызывающим поступком, и поставили их на столик в гримёрной Лене Шаниной – она играла Кончиту, поставили на столик моей жене Людмиле Поргиной – Люда играла Богоматерь, в программке эта роль была завуалирована как Женщина с младенцем. Боялись, что иначе не пропустят. Восемьдесят первый год, ещё Брежнев был жив, глухие советские времена. Третью иконку режиссёр и автор принесли ко мне в гримёрную.

Как и всё непривычное для советского идеологического чиновника, «Юнона и Авось» всячески тормозилась, и путь к зрителю был нелёгок. Как я узнал об идее «Юноны»? Ленком на гастролях в Таллине. В вестибюле гостиницы «Олимпия» я встречаю выходящую из лифта критика Зою Богуславскую, жену поэта Андрея Вознесенского: «Андрей пишет на тебя роль». Потом уже Вознесенский мне принёс изучать разные книжки с историей графа Резанова, что, конечно, было познавательно и интересно. Так началась работа.

В принципе, успех был предопределён, потому что Ленком к тому времени стал модным театром, притом с каждым сезоном набирающим силу. Уже состоялся «Тиль», уже ломились на «Звезду и Смерть Хоакина Мурьеты», уже захаровский Ленком начал говорить о себе во весь голос. Естественно, к театру – пристальный интерес.

Захаров долго думал, кто будет ставить пластику, танцы. Я предложил Владимира Васильева. В первую очередь потому, что он мой друг, а во вторую – я знал, что Володя уже пробовал свои силы, и довольно успешно, как балетмейстер. В Большом театре он поставил «Икара» на музыку Слонимского. Мне казалось, что Володе интересно будет заняться «Юноной». Захарова смущало, что Васильев чистой воды классик: его главные партии – это «Дон Кихот», «Спартак», тот же «Икар». Но, с другой стороны, Большой театр, лучший танцовщик мира, народный артист Советского Союза, все звания и награды, какие есть в мире, – всё у Васильева.

Я пришёл к Володе домой, крутил ему какие-то записи, где композитор Алексей Рыбников сам что-то напевал, звучали какие-то хоры, кусочки из той будущей пластинки, записанной Алёшей на всякий случай. Наступила ночь. Уже ходит рядом, как немой укор, Володина тёща. Собака Лика откровенно демонстрирует, что хочется гулять. Я говорю: «Пусть сделает лужу, но, покуда ты не согласишься, я не уйду отсюда». Находим компромисс. Идём вместе с Ликой гулять. Володя задумчиво спрашивает: «Так что это, про любовь спектакль?» Я возмущаюсь: «Ты как был, так и остался балетным чудаком». В конце концов он сломался: «Можно, я приду на репетицию?» Я с облегчением, не меньшим, чем у Лики: «Ради этого ответа я полночи у тебя сижу. Пока от тебя больше ничего не требуется».

Володя Васильев пришёл на репетицию «Юноны». Артисты напряглись: сам Васильев, популярность чумовая. Мы ему проиграли кое-как слепленный на живую нитку будущий спектакль. Без движения, без танцев. Васильев сказал, что из того, что сейчас идёт на мировой сцене, это лучшее, что ему довелось видеть. После чего Захаров так флегматично: «А теперь ставьте». Васильев: «Как? Сейчас?» Захаров: «А что тут особенного?» Васильев: «Согласен, но мне надо какое-то время на прослушивание музыки». Захаров: «Не будем откладывать, вы же сейчас слышали какие-то куски. Вот и сделайте нам танец «В море соли и так до чёрта…». Васильев говорит: «Ну что ж, давайте».

Полетела по залу его одежда, а он весь был в коже – кожаных штанах, кожаной куртке. В одну сторону отшвырнул куртку, в другую – портки, ему наша костюмерша принесла тренировочный костюм за три рубля – тот, что с пузырями на коленках. Переоделся и на сцену полез показывать. Дошло до того, что потом на одной из репетиций Володя по телефону кому-то из начальников кричал: «Какая Бельгия? Я репетирую новый спектакль!»

Для тех, кто забыл: в те советские времена это означало отказ от суммы, сопоставимой сейчас с парой сотен тысяч долларов. А тогда, в первый визит, Васильев сказал труппе: «Если вы хотите, чтобы у вас спектакль получился, вы должны ходить каждый день на балетный класс. В течение всей работы над спектаклем я не буду ходить на класс в Большой театр, а буду ходить на класс к вам».

А потом наступило 8 июля 1981 года, день сдачи. Я не присутствовал на обсуждении, не знаю, кто из чиновников на него пришёл. Комиссия втекла в кабинет директора обсуждать новый спектакль, и тут же вслед за ними вошёл Эльдар Александрович Рязанов, который никакого отношения к этой комиссии не имел, его Марк Анатольевич по дружбе пригласил на просмотр. А оказался он в кабинете потому, что был уже легендарным Рязановым. Кто-то из чиновников говорит: «Ну, давайте обсуждать, что думаете о новом спектакле?» Рязанов сказал: «Что обсуждать? Всё, что мы видели, – божественно. Счастье, что есть такой спектакль». Благодаря вескому слову мэтра спектакль был принят комиссией без каких-либо оговорок.

Николай Караченцов в роли графа Резанова в спектакле «Юнона и Авось»

«Я умираю от простой хворобы…». Николай Караченцов исполняет финальную арию в спектакле «Юнона и Авось»

А осенью 1983 года «Юнону и Авось» пригласил на гастроли в Париж миллиардер Пьер Карден. Пришли богатые люди (билеты стоили очень дорого) в театр к Пьеру Кардену посмотреть на русскую экзотику. Как говорится, меха и бриллианты. Сидят через стул. Стул, где меха с бриллиантами, стул, где меха без бриллиантов. Мы играли в Париже «Юнону» полтора месяца. В конце каждого спектакля весь зал вставал. Пресса Парижа никогда не писала так много и так позитивно о зарубежном театре. Вроде вышло около семидесяти рецензий.

Конечно, гастроли проходили напряжённо, даже случился момент, когда нас попросили сыграть дополнительный спектакль для наших коллег, французских артистов. После него ко мне в гримёрную стояла очередь из французских актёров. Кто-то ко мне наклоняется и говорит: «Коля, там Сильвия Вартан в очереди стоит. Неудобно, она звезда. Выйди к ней». Сильвия Вартан – суперзвезда французской эстрады. Она стала говорить мне добрые слова, на что я ответил: «Спасибо, приятно слышать от профессионала». Тут её продюсер вмешался: «Какие они профессионалы? Вот вы профессионалы – это точно». Потом подходит малюсенькая Мирей Матье: «Николя, я тебя люблю. Вот тебе мой поцелуй, милый». Целует накрашенными губами бумагу, ничего, тоже автограф.

Кого в зале только не было: и царственная Жаклин Кеннеди, и Кристиан Диор, какой-то принц, выводок князей. Но эта очередь из французских артистов в коридоре дорогого стоила. Все они выражали свои эмоции лёгкими пошлёпываниями по плечу, по щеке. Один из артистов спрашивает: «А вы так каждый день играете?» Я не понял, переспросил: «Что вы имеете в виду?»

Тот: «Ну, так кишки рвёте на сцене? Просто у нас никто так не играет. Вы принимаете какой-то наркотик перед спектаклем?» Я говорю: «Что значит каждый день? Мы всегда так играем». Он долго смотрит на меня и говорит: «Да, так только русские могут».

Им бы знать, как играется, когда ещё и Захаров в кулисах стоит, упаси Господь.

Пьер Карден опекал нас невероятно. Он нам показал массу всего интересного. Каждый спектакль заканчивался тем, что Карден вёз меня, мою жену Люду, Сашу Абдулова, Иру Алфёрову и Марка Анатольевича Захарова куда-нибудь в ресторан. Все жили на суточные, за исключением меня, я получал гонорар. Один из представителей карденовского королевства случайно узнал, сколько на самом деле я получаю. То есть истинную сумму, поскольку почти все заработанные деньги сдавались в советское посольство. Его чуть удар не хватил. Пьер Карден пригласил нас к себе домой и каждому с широкого плеча преподнёс неожиданно дорогие подарки.

Мне всегда хотелось считать себя универсальным артистом. Во всяком случае, одна из моих задач – постоянное расширение диапазона. После фильма «Старший сын» мне все роли предлагали в этом направлении – «социально-психологическом». После «Собаки на сене» пошла другая ветвь – комедийно-гротесково-музыкальная. Да, в спектакле «Юнона и Авось» моя роль, казалось бы, роль героя-любовника. Но в ней есть ещё и роль первопроходца, каким, собственно, и был граф Резанов. Роль человека, который не мог спокойно жить. Все вокруг живут и живут, а он нет. Необыкновенный человек! Масштабы его авантюризма, они за гранью. Можно быть игроком, можно рисковать, на чём-то заводиться, куда-то заноситься, но здесь уже непостижимый размах. Графа можно отнести к тем единицам, которые двигают прогресс человечества. Вознесенский написал красивые слова: «Он мечтал, закусив удила, свесть Америку и Россию. Авантюра не удалась. За попытку – спасибо». Мне Андрей Андреевич давал разные книги, напечатанные в разных странах, которые в какой-то степени касались графа Резанова и его времени. Конечно, и в поэме, и в спектакле есть то, что называется художественным вымыслом, хотя история эта была. Была и история с Кончитой, девочкой, фактически правящей в Сан-Франциско в начале прошлого века. Она сама пришла к Резанову на корабль, благодаря ей были подписаны первые контракты. То, что у меня с Резановым совпали имена и отчества, Вознесенский считал фатальным.

Граф был одним из богатейших людей в России. Шесть домов в Петербурге. Он был любимцем императора Александра. В спектакле есть и такой социальный заряд. Граф рвётся снова в Америку, а царь его не пускает. Он пишет прошения Румянцеву, ещё кому-то, его не пускают. Но в конце концов он прорывается. В жизни было не совсем так. После смерти 22-летней жены при родах 40-летний Резанов был в страшной хандре, но не пропускал собраний в знаменитой туалетной комнате, где решались пути империи. Именно там обсуждался вопрос о связях с Америкой. Так что царская охранка его никак не гноила. Но что делать – спектакль «Юнона и Авось» был выпущен в советские времена.

Если продолжить настоящую историю графа, то он был образованный человек, свободно владел испанским, и, похоже, именно поэтому, а также чтобы отвлечь его от тоски, царь распорядился сделать его начальником экспедиции из русской тогда Аляски в испанскую тогда Калифорнию, знаменитый Крузенштерн оказался под началом Резанова. И отношение к графу моряков было неоднозначным, похожим на отношение мидовцев к новому послу, который до этого был секретарем обкома. Но Резанов был человеком очень сильным и широким…

Помогает ли сделать роль точное знание биографии героя – палка о двух концах. Лично я – дотошный. Но иногда не надо знать слишком много. Это может артиста ограничить, подавить собственную фантазию. Надо искать золотую середину. Конечно, не стоит быть совершенным кретином, белым листом, мол, как понесёт, так и понесёт… Но можно знать всё про Датское королевство, погрузиться в Средние века, а Гамлета не сыграть. Возможно, Резанов был не таким, каким его увидел Вознесенский, но удаль и бесшабашность графа для меня есть и в вымышленном, и в реальном образе. Он строил в Петербурге дом, влюбился в проститутку, бросил наполовину недостроенный дом, уехал в Сибирь. Русский человек. Только русский. И это даёт больше поводов для фантазии, чем всё, что я мог прочесть в исторических справочниках.

В 1992 году Глеб Панфилов, по договорённости с Марком Анатольевичем Захаровым, поставил на сцене нашего театра спектакль «…Sorry». Это трагикомедия Александра Галина об ушедшей эпохе и двух любящих друг друга людях, сердца которых навсегда разрезал железный занавес. Инесса Рассадина (Инна Чурикова) провела в морге ночь со своим однокурсником Юркой Звонаревым (эта роль досталась мне). Они не виделись двадцать лет. Она пишет стихи и регистрирует покойников. Он живёт в Израиле и носит фамилию Давидович. У них всего одна ночь, чтобы всё изменить или ничего не менять. Спектакль рассказывает о трагической судьбе русских интеллигентов, которые оказались в эмиграции. Он – в реальной, уехав на Землю Обетованную. Она – в духовной, отгородившись от мира кафельными стенами морга. Две искалеченные человеческие судьбы уже никогда не возродятся к новой жизни, и он и она уже никогда не будут счастливы. Он не может остаться, она не может уехать. Оба не могут быть вместе. Им остаётся только помнить друг друга и, прощаясь, прошептать: «Прости…»

Глеб требовал к этой работе полного внимания, как тишины на затаившейся подлодке. К генеральному прогону спектакля роль у артистов должна отскакивать от зубов. Хотя Евгений Павлович Леонов в своё время мне говорил: «Коля, никогда не учи текст, никогда не учи текст». Казалось, как это? Пусть у тебя огромный опыт, но ты же на сцене можешь забыть слова. Такое, конечно, не должно произойти, но несчастье может случиться с любым артистом. Заклинило, и всё. Нет ни одного человека, кто бы, выходя на сцену, не испытал подобного. И со мной бывало, и не раз… Самое страшное: перед глазами вдруг белый лист! Суфлёра же в театре сейчас нет. Как я выходил из этой ситуации? Всё же в памяти остаётся общая линия, про что спектакль, а я всегда найду, что сказать своими словами. Выеду. Хуже, когда музыкальный спектакль. Музыка идёт, пауз в ней нет, тут уж никак ничего забывать нельзя.

И ночами мне, пусть нечасто, но регулярно, снился этот ужас, как снится он всем артистам. Типичные актёрские кошмарные сны: ты не успеваешь одеться, а уже три звонка, твой выход на сцену, бежишь сломя голову, декорации падают, наконец ты на сцене, но не помнишь ни строчки текста. У меня подобное в жизни бывало редко, но оттого, наверное, и редко снится. Никто, ни один артист от подобного не застрахован. У актёров память, как правило, никакая не особая, например, как у шахматистов. Никто не работает, чтобы специально развивать память. При большом количестве спектаклей, следовательно, заученных текстов, естественно, нарабатываются определенные навыки.

Инна Чурикова и Николай Караченцов в спектакле «…Sorry»

Мы с Инной перед премьерой «…Sorry» безумно волновались. Сгорел мужской склад нашей костюмерной. Сгорели перед самой сдачей спектакля все мои костюмы: пальто, смокинг. Театр не встал, но некоторые спектакли были временно сняты с репертуара: во что артистов одевать? Так, кстати, «Тиль» ушёл с афиши и не вернулся обратно. Все театры Москвы дали Ленкому что-то из подбора, из того, что у них хранилось в запасниках, в гардеробах. А мы – на пороге выпуска «…Sorry». Но наш гениальный модельер Слава Зайцев, уже будучи несравненным Славой Зайцевым, очень быстро для меня всё заново пошил у себя в Доме моды и подарил костюмы театру. А ведь у него же пошить обычный костюмчик стоит сумасшедших денег. Зайцев сделал подарок не только театру, но и нашей с ним дружбе.

Мы репетировали долго. Чуть ли не год. Захаров ближе к сдаче, естественно, к нам приходил. Давал советы, делал замечания, но старался не вмешиваться. И что бы потом ни писали, Марк Анатольевич всегда и везде доброжелательно отзывался о спектакле. Когда мы сдавали спектакль, в зал пришли все, не только худсовет, но и ребята, коллеги. Помню, Саша Збруев меня оттащил в сторону. Даже какую-то мою знакомую отогнал. Говорит: «Коля, ты нашёл какую-то новую форму существования. Она очень непривычная, но получилось очень здорово, надо её развивать». На следующий день, когда мы репетировали, подошёл Олег Янковский: «Коля, мы вчера на вас смотрели, как на пособие по актёрскому мастерству».

Мы с Инной «…Sorry» бережём. Этот спектакль играется прежде всего на нашей родной сцене, тем не менее мы его довольно много возим. Меня раз спросили: «Почему вы его никому не отдаёте? Почему никто, помимо вас, его не играет в других театрах?» К нам этот упрек не относится: отдаёте или не отдаёте. Это уже дело Александра Михайловича Галина. Любому автору хотелось бы, чтобы его пьеса шла во всех театрах страны и мира. Вместе с нами начинали репетировать «…Sorry» в театре у Додина в Петербурге. По-моему, Игорёк Скляр и Лика Неволина. Мы с Ликой вместе снимались, и она рассказывала, как идут у них репетиции. Но, видимо, они так и не доехали до премьеры. Что-то у них застопорилось. Додинцы, когда приезжали в Москву, приходили, смотрели «…Sorry» у нас. Мы вывозили спектакль за границу, обычно играли его перед русскоязычной публикой. С этим спектаклем Инна Чурикова и я не раз бывали в Америке, в Израиле, ездили с ним в Германию. Гастроли в Америке проходили дважды, впрочем, как и в Германии. Везде собирались полные залы, везде хорошо принимали. В Нью-Йорке «…Sorry» попал даже на Бродвей.

«…Sorry» – начало настоящего продюсерства у нас в стране. Спектакль вышел чуть раньше «Игроков» во МХАТе, поставленных на аналогичных финансовых условиях. Спектакль, где играли Юрский, Невинный, Гена Хазанов, Евстигнеев… Ставил пьесу, если не ошибаюсь, Юрский. Когда умер Евстигнеев, его роль он взял себе. По-моему, Давид Смелянский, ныне самый знаменитый в России театральный продюсер, с «…Sorry» и «Игроков» и начинал. Наверное, Давид Яковлевич продюсировал уже десятки, если не сотни постановок, но всё же начинал он с «…Sorry». С первого дня знакомства у нас установились очень добрые отношения. На гастролях мы со Смелянским не расставались, встречались на вечер, а получалось – на всю ночь. Давид Яковлевич приходил ко мне в номер, и мы чуть ли не до рассвета сидели и разговаривали. Это даже стало традицией. Спектакль сыгран, всё спокойно, расходимся, но я спрашиваю: «Давид, а традиции?» Он в ответ: «Коля, иду». Мы сидели до первых венесуэльских петухов. Он рассказывал мне о своей жизни, и я с ним делился своими радостями и горестями. Для меня Давид не просто продюсер нашего спектакля, не просто человек, который вкладывает деньги и даёт зарабатывать артистам. Прежде всего он друг, что особенно приятно.

Я понимаю, что и этот спектакль, как любой другой, не вечен. Смешно сказать, но нам с Инной Михайловной Чуриковой кажется, что спектакль растёт в качестве. Мы не устали его играть. Нет ни одного выхода, который получился бы похожим на другие. Иметь партнёром такую актрису, как Чурикова, уже чудо. Я не говорю о том, что она органически не позволяет себе сыграть вполноги хотя бы маленький кусочек. Нет, она всегда на пределе сил, до самого конца. И настолько разнообразна у Чуриковой актёрская палитра, что даже в течение маленькой сцены представления, сыгранного сотни раз, могут родиться совершенно неожиданные повороты, интонации, импровизационные ходы. Она мне в любой момент может задать маленькую задачку, на которую я должен в полсекунды дать ответ. Иногда, когда мы оба находимся в идеальном актёрском режиме, могут выискиваться какие-то удивительные, очень тонкие, сумасшедшие ходы, которые уносят нас куда-то в выси неоглядные. Это и есть то самое, очень редкое состояние, что можно назвать актёрским счастьем, хотя я не знаю, что означает слово «счастье» в русском языке. Оно для меня необыкновенно объёмное и очень неконкретное. Но если поставить его в каких-то скобках, но не в кавычках, нет, – это, наверное, то самое, ради чего стоит заниматься нашей профессией. Объяснить подобное состояние можно только приземлённо, например через мой любимый теннис. Мой организм испытывает восторг, если я идеально попаду по мячу. Такой восторг, что мне может даже ночью присниться, как я слева соперника обвёл. Здесь, конечно, в сто раз серьёзнее, здесь восторг от моей профессии, а она моя боль, моя жизнь. И когда выискиваются в старом спектакле какие-то новые необыкновенные вещи, я бесконечно благодарен Иннусику за то, что она может мне такое удовольствие подарить.

Мне в жизни повезло с партнёрами. Но на первом месте из тех, с кем я выходил на сцену, всегда будет стоять Инна Чурикова.

Андрей Арсеньевич Тарковский поставил в Ленкоме у Захарова спектакль «Гамлет». Конец семидесятых, ещё не родилась «Юнона», но уже состоялся «Тиль». Артист Анатолий Солоницын играл Гамлета. Артистка Маргарита Терехова – Гертруду. Артист Караченцов – в роли Лаэрта. А артистка Чурикова – Офелия. Вероятно, неплохой получился расклад, что ни имя – мастер. А спектакль не сложился. Кто его знает, отчего? Может, потому что Тарковский не театральный режиссёр, а возможно, оттого что Толя Солоницын, царство ему небесное, выдающийся, но не театральный актёр? Киноактёр. Тем не менее, когда спектакль вышел, двери в театр ломали. С ума сойти: в модном театре, у Захарова, ставит Андрей Тарковский! Да ещё с Солоницыным и Тереховой. Ладно, чёрт с ним, с Караченцовым вместе с Чуриковой. Фильм «Зеркало», скрипя зубами, показали, и у интеллектуальной Москвы пара Солоницын – Терехова вызывала экстаз. Тарковский, насколько мне известно, и в «Ностальгии» хотел снимать Солоницына. Но выяснилось, что Толя неизлечимо болен, и он пригласил Янковского.

В общем, ажиотаж поначалу получился страшный, а спектакль незаметно-незаметно сошёл. Хотя во время репетиции меня не покидало ощущение, что я работаю с гением. Я хорошо понимал, что со мной репетирует сам Тарковский. Я с интересом слушал всё, что он говорит. У него было задумано лихое решение спектакля. Но он не нашёл правильных и доступных путей для воплощения своей идеи. Тогда я с не меньшим потрясением обнаружил, что Тарковский не совсем подходит к театральной режиссуре. Скажу честно: Андрей Арсеньевич оказался абсолютно нетеатральным человеком. В чём гений кинорежиссёра? Крупно – глаза ребёнка. Потом – чёрная шаль, потом – женщина, которая выкрикнула: «Сынок!» – и поле, поле, поле… У меня уже комок в горле! Как это сложить, чтобы получился комок в горле, Тарковский знал. Знал, как никто. Единицы режиссёров чувствуют меру. В кино такой дар – уникальный. Я не понимал, как можно так долго смотреть на предмет, что показывает объектив. Но на второй минуте у меня неожиданно начинали возникать какие-то ассоциации и что-то принималось безумно дёргать внутри. Но на сцене такого не сделаешь: поле-поле-поле, а потом, крупно, глаза. Здесь живые люди должны действовать в течение трёх с половиной часов. На худой конец, режиссёр на съёмке как вмажет по девушке крапивой, у неё слёзы брызнут, морда пятнами пойдёт. Потом заорёт: «Мотор! Камера!» – и начнёт быстро снимать. После слова «стоп» она кинется, чтобы дать ему по башке. А он же ей преподнесёт цветы, станет целовать руки, шептать в ушко: «Ты гениально сыграла. Прости, я не знал, что делать. Не смог объяснить». А потом сложить кадры «крапивы» с «полем-полем», и люди скажут: «Какая великая актриса!» Но вот «великая» пошла на сцену, и «сделай нам три часа», как Чурикова! Сможешь? Не можешь – свободна. В кино таких сотни, в кино они вполне приличные артисты. Хотя приличных тоже не сотни. Тут тоже не очень обманешь! Разочек «с крапивой» ещё можно проскочить, ну второй. А на третий сразу видно – этот мастер, а этот так себе. Кусочек ещё может где-то урвать по гамбургскому счёту. А с детьми как работают? «У тебя мама умерла». Он: «А-а-а!» Потом: «Я пошутил, съешь конфету». Убивать таких режиссёров мало.

Как мне один «режиссёр» сказал: «Слушай, что-то не жестковато получается». Драка. Мы один дубль отыграли. «Ну-ка, врежь ему по-настоящему, чтобы он валялся». Я отвечаю, что такого совета не понимаю вовсе. Или мы артисты, или куски мяса, которыми ты распоряжаешься. Я в работе никогда не ударю человека. Никогда, даже ради самого гениального кадра. Я буду бить в нужную зону, но бить не по-настоящему. Я и в жизни с трудом могу подраться. Меня надо сильно довести. Но то в быту, а здесь моя работа. И я не могу сознательно заниматься членовредительством.

Возвращаюсь к истории постановки «Гамлета». Работая над спектаклем, мы не сдружились, что само по себе странно. Мы расходились по разным компаниям, вечерами Андрей Арсеньевич на чай к себе не приглашал (нет, это не он попросил меня дать партнёру по лицу). С Тарковским я в кино не работал.

Инна Чурикова и Николай Караченцов в спектакле Андрея Тарковского «Гамлет»

Олег Янковский и Николай Караченцов. 1985 год

В «Гамлете» в финале, где бой, тот самый, когда Гамлет дерётся с Лаэртом на шпагах, Толя Солоницын старался, но не выполнял то, что просил Андрей Арсеньевич. Обычно у режиссёра на столике во время репетиции стоит стакан с карандашами, белые листы бумаги, пепельницы. Стандартный набор. И микрофон, в который он делает замечания. Я стою за кулисами, режиссёр что-то в микрофон говорит, но я слышу, не вода на столике в стакане булькает, меня не обманешь! Они там винцо попивают! Другая манера жизни. Кино в театре.

Тарковский был чрезвычайно нервным человеком. Его наш ассистент режиссёра Володя Седов привёл на спектакль. «Колонисты» или «Тиль». Он посмотрел из-за портьеры где-то минут пять. Не смог долго смотреть, объяснил, что ему на нервы это плохо действует. Вышел и сказал Седову: «Этот актёр может играть Гамлета». Про меня сказал. Но Гамлета я так и не сыграл. Есть уже роли, которые я не сыграл и не сыграю. Можно не переживать по поводу «Чука и Гека» и «Тимура и его команды». А по поводу чего-то можно переживать. Но зато я, и никто другой, был признан Тилем. Я, и никто другой, на отечественной сцене – граф Резанов. Можно сыграть одного Резанова, и ничего больше не надо делать. А мне всё так же, как много лет назад, хочется новых работ.

В момент очередного спора Григорий Горин сказал: «Марк, у нас такие отношения, что я тебе всё разрешаю. Раз ты считаешь, что надо так, – пиши, как надо».

И некоторые репризы и реплики в пьесе придуманы не только автором Гориным, но и Марком Анатольевичем. То, что слышат зрители, это не совсем то, что напечатано в сборнике, где есть пьеса Григория Горина «Шут Балакирев». Вероятно, после такого разговора Захаров посчитал, что Горин ему и после своей смерти позволяет править пьесу. А кому ещё? Причём на Захарова, как я считаю, ещё и сильно действовало: надо создать памятник Горину, не только замечательному писателю, но и ближайшему другу. Он не имел права на ошибку. Театр не имел права на плохой спектакль. «Шут Балакирев» – последняя пьеса человека, который писал её для своего театра и который во многом нынешний Ленком и создал. Гришу и хоронили из Ленкома, а не из Дома литераторов или Дома кино. Я уже не говорю о том, что Горин для Захарова был больше, чем даже очень близкий друг. Я и не знаю, кто сегодня у Марка остался, кто мог бы сказать ему правду в глаза, не боясь, что это как-то отразится на собственной судьбе.

На самом деле трудно жить, когда кругом все тебе поют: что ты ни гнёшь, всё гениально. Как надо себя осаживать, как надо делить себя на шестнадцать, на двадцать восемь, не знаю, на сколько, чтобы правильно вырулить, чтобы быть объективным. Мы же вообще так устроены, что всегда себя завышаем. А в подушку ночью – так просто все гении. И когда ещё по любому поводу: «О-ой, ну это просто улёт!» И тут уже начинаешь дёргаться. Тем более что большинство этих людей – профессионалы, искренне любящие наш театр, любящие Марка Захарова, относящиеся с почтением к его творчеству. Плюс что ни рецензия – песня. А как в этом существовать? Марка Анатольевича спасают две нерасторжимые вещи: чувство юмора и самоирония.

Почему так долго репетировался «Шут»? Именно в силу несовершенства пьесы. Утыкались лбом в стенку. Вероятно, Захаров решил в какой-то момент не гнать, не спешить, не зарекаться, чтобы через три месяца обязательно двадцать восьмого пьесу сдать! В напряженном режиме мы жили только последние месяца два-три, когда уже знали, что у нас хочешь не хочешь, но пятнадцатого будет премьера. Захаров даже тринадцатого хотел её сделать. В результате она всё-таки сдвинулась на два дня, но и тринадцатого, по-моему, проходила сдача, назовем её генеральной репетицией.

Я уже сталкивался на «Юноне и Авось» с такой же сложной сценографией, что была сделана на «Шуте». Впрочем, трудно определить, где круче. И первая, и вторая – травмоопасны. На «Юноне» не раз случались травмы, артисты ломали руки-ноги, падая со станков-горок в дырки между ними и боками сцены. С одной стороны, да, артисту должно быть удобно, но с другой – Олег Шейнцис, художник-постановщик, настолько талантлив, что ему можно простить наши кульбиты.

Григорий Горин, Алексей Рыбников, Марк Захаров и Николай Караченцов

Как выглядела премьера «Шута»? Собственно говоря, любая премьера проходит приблизительно одинаково. Всегда сумасшедший мандраж. Я помню, скажем, лет двадцать назад, репетирую, то есть занимаюсь своим привычным делом, и тут наступает премьера. Одна актриса ко мне подходит и спрашивает:

– Коль, ты что, вообще не волнуешься?

– Почему? Волнуюсь. Нормально.

– Но незаметно. Ну ты молодец!

А на первом спектакле у меня коленка правой ноги виляет, как хвост собачий, причём абсолютно неуправляема. Любая премьера – такой же мандраж.

Я выхожу в «Шуте» первым, Олег Янковский мне говорит:

– Коля, ты – вроде камертона. Как ты начнёшь, так спектакль и пойдёт.

Я начинаю, выхожу в образе светлейшего князя Меншикова, ибо деваться некуда, и думаю: «Идиот, господи, сучья у тебя профессия». Но пошёл, пошёл мандраж страшный, лицо каменное, аплодируют, надо партнёра заявлять, а он на тебя ещё и свой мандраж повесил. Всё-таки Пётр I, царь, значит, полагается так сыграть, чтобы все тут же убедились: да, царь. Надо, чтобы приняли, поверили и полюбили.

Николай Караченцов в роли князя Меншикова в спектакле «Шут Балакирев»

Сколько задач на мне бедном висит, ого-го!

Пару лет прошло, ни слова критики по поводу этого спектакля я не видел, то есть отрицательных рецензий нет. Так, где-то по чуть-чуть покусывают. Наиболее отрицательный отзыв – что Захаров создаёт действо, которое вроде к драматическому репертуарному театру не имеет отношения. Что-то очень площадное, хотя и в хорошем театральном стиле, но это… Дальше автор статьи, как и многие рецензенты, пишет не про спектакль, а про себя: «Это не мой театр, я его не люблю. Но не могу этого спектакля не принять, потому что он убеждает».

Что означает эта рецензия? А то, что Захаров разрушает законы и стереотипы.

Так нельзя, а он делает. Хорошо, что он побеждает.

Называть пением то, что я делаю, – несерьёзно! Поёт Паваротти. И если я буду соревноваться с ним в том, как я беру ноты и как у меня звучат купол и резонаторы, это будет дурь полная! Не имею права. Для меня задача не столько спеть песню, сколько её сыграть. Когда у нас в театре появились спектакли «Тиль» и «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», а потом и «Юнона и Авось», то появились педагоги по вокалу. В Школе-студии МХАТа у нас был предмет вокал, но это могло дальше и не иметь развития. А здесь снова появились педагоги-вокалисты, которые учили обращаться с микрофоном, правильно брать дыхание. Вся молодёжь была обязана ходить на эти занятия. И ещё мне повезло, потому что трудно придумать более требовательных музыкантов, чем Алексей Рыбников и Геннадий Гладков.

Началось всё со спектакля «Тиль». А затем я снялся в картине «Собака на сене», музыку к которой писал тоже Гена Гладков. И он предложил мне самому спеть серенаду маркиза Рикардо. По моим понятиям, серенада – это обязательно тенор, душная влажная ночь, стрекочут цикады, она – в пеньюаре на балконе, он – на коленях с мандолиной внизу, и соловьём… Я говорю: «Я только провопить это могу», на что Гена сказал, что для этой роли именно это и нужно. Тогда было принято, что все музыкальные спектакли, фильмы-оперы записывались профессиональными певцами, а драматические актёры играли роли, изображали пение, пытаясь попасть в артикуляцию. Но играли! И когда я это сказал Гене, он ответил: «У нас Миша Боярский сам поёт». И я тоже попробовал, и вроде получилось. Пожалуй, этот момент был первым толчком. Потом появился Марк Минков и другие молодые композиторы, потом надо было ещё в какой-то картине записать песню, и пошло-поехало. Сейчас с гордостью могу сказать, что, наверное, уже нет ни одного нашего композитора-песенника, с которым бы я не работал.

В студии звукозаписи. 1984 год

Андрей Павлович Петров – фантастика, какой музыкант! Та же Александра Николаевна Пахмутова, Ян Френкель, Оскар Фельцман – мастера, профи! Я горжусь общением с такими людьми, и мне это очень интересно.

Как-то раз, ещё в конце восьмидесятых годов, я ехал в Подмосковье на концерт в воинскую часть. Пригласила меня и организовала эту встречу жена капитана, культмассовый работник, которая отвечала за культуру в этой части. По дороге вдруг она сказала: «Вы знаете, самая моя любимая ваша песня – «Что тебе подарить?». Она тогда была модной, шлягер, как теперь говорят, хит. Композитор Рома Майоров, царствие ему небесное, год уговаривал меня спеть эту песню. Он предложил – я сразу отказался, считая, что довольно примитивные слова, блатноватый припевчик. Проходит год. Пару его песен я записал, он приносит мне ряд новых и опять подсовывает «Что тебе подарить?». Я ему говорю: «Мужик, мы с тобой уже на эту тему говорили. Это должен петь лирический тенор». Посоветовал ему тогда Евгения Мартынова, у него был чистый прозрачный голос. «Я могу только пробасить», – говорю, он отвечает: «Мне это и надо».

На гастролях в Минске 7 сентября 1983 года

С поклонницами после концерта

Записал я эту песню в дуэте с певицей Ириной Уваровой, пою себе, мне нравится. И я спрашиваю эту женщину: «Почему она у вас любимая-то самая? Интересно, объясните, почему?» Она говорит: «Не только моя, наша с мужем любимая. Когда он предложил мне выйти за него замуж, он потомственный офицер, он хотел сделать красиво, как в старинные времена. Он принёс цветы, встал на колено, стал просить руки и сердца. Мы оба понимали значимость момента для него и для меня, понимали, что это на всю жизнь, что сейчас самая главная минута в нашей с ним жизни. Мы так волновались, что он выговорить ничего не мог, и вдруг он говорит: «Давай я сейчас включу радио, и что там прозвучит – это и будет мой тебе подарок». Включает радио, а там: «Что тебе подарить, человек мой дорогой? Как судьбу благодарить, что свела меня с тобой?» И мы оба заревели». И тогда я понял, что эта песня для всех, что она действительно «попадает». И сейчас в концертах, как только я начинаю петь свои старые песни «Кленовый лист», «Что тебе подарить?», люди сразу начинают аплодировать. Это то самое попадание, за которое можно любить песню.

Есть какой-то ответ в душе, который вызывает миллион ассоциаций, почему песня становится родной.

Когда-то много лет назад я познакомился с киевским композитором Владимиром Быстряковым, работая над мультфильмом «Алиса в Зазеркалье». В этой сказке я играл белого рыцаря. Композитор Быстряков тогда работал чуть ли не со всеми ведущими эстрадными певцами и работал лихо. Скажем грубо, его творческая лаборатория выглядела так – он распределял: «Эти две песни – точно для Леонтьева, а эту должна взять Пугачёва, тут вроде не её материал, хорошо бы, чтобы пел мужчина…» Так мы записали с ним первую песню. «Смейся, паяц!», так она называлась. С Быстряковым много работал Валера Леонтьев, «Куда уехал цирк?» – это Володина работа. И он приблизительно в той же тематике написал песню «Смейся, паяц!». Хорошая песня, её забытый теперь перестроечный «Взгляд» несколько раз крутил в моём исполнении.

Володя от певцов требует именно того, что напридумал, причём очень жёстко. Известный певец Саша Малинин записал его новую песню.

Володя: «Завалил всё дело».

Поклонницы певца твердят: «Гениально!»

Быстряков: «Не то».

Певец в ответ: «Людям нравится!»

Быстряков: «Короче, Коля, то, что он записал, – чушь полная. Попробуй ты».

Я только начал, он сразу: «Коль, в десятку».

Владимир Быстряков и Николай Караченцов

И мы, не сходя с места, записали новую песню «Леди Гамильтон». Я же приезжал к нему совершенно по другому поводу. Вернувшись в Москву, я показал её давней подруге – режиссёру Алле Суриковой. Мы дружны с Суриковой домами. К сожалению, не так часто, как хотелось бы, видимся. Приехав из Киева, отправился к ней в гости. С собой кассета: «Не хотите послушать песню, я только что её записал с композитором Володей Быстряковым?» Сурикова послушала запись: «Петрович, я никогда не занималась клипами, но тут знаю, как надо снять». Деньги на съёмку дал банкир Александр Андреевич Самошин, Сурикова сняла даже не клип, а маленький фильм. Она устраивала кинопробы, искала мальчика, чтобы он был похож на меня. Нашла ребёнка, который уже снимался в кино, очень способный мальчик. Ему, бедному, даже «рисовали» такие же родинки, как у меня. Снялась в клипе Оля Кабо, хотя я был против, потому что в песне:

…И была соседка КлаваДвадцати весёлых лет,Тётки ахали – шалава,Мужики смотрели вслед.На правах подсобной силыМог я в гости заглянуть,Если Клавдия просилаЗастегнуть чего-нибудь…

То есть на экране должна вертеться оторва, а Оля – романтическая героиня. Алла Ильинична сделала кинопробу и для Кабо. Показывает её мне, я сдаюсь: всё точно. То ли парик Оле подобрали, то ли ей перекрасили волосы, к тому же сделали её конопатой, и она попала в роль.

Так родился клип «Леди Гамильтон», но поскольку я не эстрадная звезда, то клип не крутят с утра до ночи, как это обычно происходит на телевидении. Его показывают, если идёт передача о музыке в кино, о Суриковой или ещё о чём-то, близком к этим темам.

Безумные глаза женщины, потом небо, затем поле, по нему бежит ребёнок, снова небо – полетели птицы, отражаются в луже. И опять глаза женщины. Она долго смотрит и говорит два слова. Это кино. Соединение видеообразов. Иначе – монтаж. Придумать же надо, чтобы птицы в луже полетели. А как точно к месту поле вставлено! Если поля на метр больше – не действует, на метр меньше – не действует. Как в грамматике: запятую не там поставил. Казнить нельзя помиловать. Правда, одно дело, когда запятые расставляет Толстой, и другое – графоман.

Николай Караченцов в фильме «Приключения Электроника»

Николай Караченцов и Михаил Светин в фильме «Светлая личность»

Кадр из фильма «Человек с бульвара Капуцинов». Режиссер Алла Сурикова. Мосфильм. 1987 г. СССР. На снимке: Николай Караченцов и Андрей Миронов. © ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм» / Legion-Media

Режиссёр может на съёмке отхлестать артиста, и у того от обиды покраснеет лицо, появятся слёзы, а режиссёр закричит: «Мотор! Камера! Снимайте скорей!» Потом подойдёт, извинится, поставит ему бутылку коньяка. И все будут говорить, как гениально сыграна сцена. Кто там будет знать, как такое получилось? В театре так не проедешь, в театре вышел на сцену на три часа – и давай! Но дело в том, что и в кино не шибко обманешь. Кино никогда не снимается последовательно, оттого ты должен в голове держать всю роль. Сегодня снимаем такой-то кусок, где я должен рыдать и рвать на себе волосы. А предыдущие части ещё не сняты, я должен нафантазировать, как мне сегодня играть, чтобы въехать в состояние этого отрезка из несуществующего предыдущего плана. В кино всегда не хватает времени, в кино, за редким исключением, не любят возиться. Сейчас не торопясь Алла Сурикова работает, может, ещё и Саша Муратов. Люди они, конечно, серьёзные, но порой и им некогда. Тем более сейчас в кино денег мало, значит, хочешь не хочешь, но надо за день положенное число кадров отснять. Никто не станет ждать, получится у артиста эпизод, не получится, – надо… Если фильм снимается не в Москве, значит, тебя сразу из самолета волокут на площадку, значит, ты уже должен быть готов к предстоящим переживаниям перед камерой. Но это тоже хорошая актёрская провокация: быть всегда в хорошей форме.

Идеальных работ не бывает

В кино – искусство первоощущения: прочитал – сыграл. Иногда, может, что-то в голове успеешь прокрутить, что-то продумать. В театре: я читаю пьесу, у меня возникают различные ассоциации, потом мы её репетируем несколько месяцев, и в результате, перебрав десятки вариантов рисунка роли, может быть, я приду к тому, что возникло сразу же. А может, уеду совсем в другую сторону. В театре иной репетиционный процесс, и тоже не менее полезный. Казалось бы, одно обязано дополнять другое. Хотя трудно найти примеры, когда чистой воды киноартисты качественно работают в театре. С ходу не могу вспомнить такой случай, чтобы актёр, у которого за плечами ВГИК, Театр киноактёра, снимался-снимался-снимался, а потом его пригласили в театр, и он хорош оказался и на сцене. Нет, не могу вспомнить ни одного примера, хотя, может быть, я ошибаюсь, и таких случаев – десятки. Зато почти все выдающиеся актёры театра замечены кинематографом. И в кино о себе довольно мощно и ярко заявили.

«Старший сын» – фильм, благодаря которому я стал известен не театральному, причём большей частью московскому, зрителю, а самому массовому, какого нам давало то, советское кино, не говоря уже о том телевидении. Его посмотрели миллионы телезрителей. Собственно говоря, «Старший сын» и снимался как телевизионный фильм, и призы он получил на фестивале телевизионных фильмов.

Более того, по тем временам «Старший сын» считался работой, которая, несмотря на рогатки цензуры, пробилась к зрителю, отсюда её ценность возрастала многократно. «Старший сын» – это пьеса Вампилова, драматурга с трудной и страшной судьбой. Сам Вампилов, погибший очень рано, при жизни из пяти написанных пьес увидел в театре, насколько мне известно, только одну. Его запрещали повсеместно. И вдруг «Старший сын» выходит на такую аудиторию. Отсюда пристальное внимание. Я помню, как Дом кино, где проходила премьера, атаковали зрители. Чувствовалось, что произошло нерядовое событие.

Ты зачем оружие съел? (фраза из фильма «Приключения Электроника»)

Фильм «Приключения Электроника» вышел на четыре года позже. Всё-таки этот фильм рассчитан на детскую аудиторию. Не хочу и не могу обидеть режиссёра, снимавшего «Приключения Электроника», но планка актёрской сложности, которую мне приходилось преодолевать в «Старшем сыне», была несравнимо выше той, что мне полагалось перепрыгнуть в «Электронике». Хотя это – замечательная картина, добрая, весёлая, нужная детям. На мой взгляд, народную любовь к артисту Караченцову окончательно закрепил фильм «Собака на сене», во многом тоже из-за того, что по телевидению его часто показывали. Вроде небольшая роль, но она яркая, заметная, и все помнят: «Венец творенья, дивная Диана…». Классический пример, как немасштабной, но легко запоминающейся зрителям ролью актёр приобретает популярность.

А дальше уже пошло-поехало.

Я так устроен, что недостатки вижу сразу. Читаю сценарий и сразу вижу, что плохо. Песню и ту анализирую: «Так не споют, это банально…» Но дальше, если за что-то берусь, я обязан влюбиться в это дело. Как только я на секунду задумаюсь о том, что мне предлагают играть неправду, мне можно не выходить на сцену. Я должен бесконечно верить в роль, я должен погрузить себя всего в то, что я двадцать лет каждую минуту ждал, что вот войдёт Она!

Ведь есть такой вполне правдивый вариант. Случилась с женщиной любовь. И было идеальное совпадение по всем статьям: человеческое, сексуальное… Идеальное. Дальше в силу различных обстоятельств – расстались. После в жизни будет ещё не одна женщина. Может пройти три года – и вдруг тебя ночью будто током ударит! Током!

Я буду в себе выискивать похожую ситуацию. И, увидев рядом на сцене Инну Чурикову, буду вспоминать ту, с которой гулял ночью по Москве. Иначе у меня ничего не получится. У меня по ходу работы над спектаклем «…Sorry» таких историй был миллион. В голове, в фантазиях…

«Старший сын» начали снимать с конца, с финальной сцены. Тем не менее режиссёр Виталий Мельников точно угадал её по духу. Тот самый момент, что мне всегда нравился, непривычный для кино, когда снимают большими кусками. Думаю, такое происходило оттого, что мы репетировали и репетировали… К тому же удивительным оператором был Юра Векслер, так выстраивающий сцену, что мог работать не короткими отрезками. Векслер рано ушёл, он умер в 45 лет. Он был мужем Светы Крючковой, отцом её старшего сына. Они на этой картине познакомились, подружились, сошлись.

На озвучании мы буквально купались в вариантах: «Можно так сказать, можно этак. Ну, давайте так». Чуть так, чуть иначе, но всё в канве, всё в режиме. Но когда начинали, то, конечно, волновались, понимали – Вампилов! Полузапрещённый или почти запрещённый драматург. Почему его пьесы не пускали, не знаю. Может, своей непонятной обыденностью и маетой они смущали комиссию. Кто его знает. Мы не могли не проникнуться мыслью, что участвуем в полулегальном произведении, выносим его на огромную аудиторию, на всю страну.

Картина потом получила призы. В Карловых Варах, где-то ещё…

Вампилов – драматург высочайшего класса, текст его пьес имеет несколько пластов. Мы тщательно разбирали каждую сцену: пытались понять, что он хотел в ней сказать, как надо играть. С Евгением Павловичем Леоновым, игравшим Сарафанова, я мог спорить до хрипоты и на равных. Он позволял. И такое мне – я был моложе него на четверть века – нравилось. С другой стороны, чувство собственного достоинства. Дистанция. Поведение истинно интеллигентного человека, и мой совет: если в вас такого нет от природы, нужно этому учиться.

Михаил Боярский, Лариса Луппиан и Николай Караченцов

Николай Караченцов и Евгений Леонов

Евгений Павлович Леонов – совсем не тот, что «моргалы выколю», совсем не Винни-Пух и так далее, и тому подобное. Когда к нему подходили алкаши со словами: «Женя… давай выпьем», то через секунду отваливали, извинялись. Он, при всей своей внешней простоте, далеко не простой человек. К тому же хорошо образованный. Актёр высочайшего класса. На съёмках картины «Старший сын» сколько же он с нами возился, нам подсказывал, нам показывал. Показывал так, что мы с Мишей Боярским хватались за животы и падали. Просили: остановитесь, всё равно нам так смешно никогда не сделать. Иногда я Леонова не понимал. Мне казалось, что на съёмке он в каком-то кусочке сильно плюсует, наигрывает, просто ужас какой-то. Смотрю на экран: органично, точно, прямо в десятку. Фантастическое чувство момента, знание профессии, знание себя!

Нас он не только опекал. Подкармливал. Вечером, после съёмки, обязательно потащит к себе, бутербродик вручит, чаёк нальёт. Мы с ним часто вместе ездили на съёмки, служили ведь в одном театре. Туда-обратно на «Красной стреле», о многом успели в поезде поговорить.

Он отдыхал во время съёмок в санатории «Дюны» на заливе, мы с Людой к нему приезжали. Его сын Андрюша тогда ещё был маленьким, не кроха, конечно, уже школу оканчивал, готовился поступать в театральный институт, Евгений Павлович и со мной делился: стоит – не стоит. В то лето 1975-го мы очень сдружились.

Атмосфера на съёмках складывалась необыкновенная. Мы с Мишкой Боярским держались неразлучно. Обычно он уже с утра прибегал ко мне в гостиницу. Мотались по Питеру, валяли дурака. Обсуждали страшно важные вопросы: а ты бы мог спрыгнуть с этого моста? Да никогда в жизни. А если бы за тобой фашисты гнались, тогда бы прыгнул? И это не самое дурацкое задание, что мы перед собой ставили.

Боярский показывал мне свой Ленинград. Я познакомился с его мамой. И Наташа Егорова, и Света Крючкова – мы действительно существовали как одна семья. Удивительно, но эти отношения сохранились на долгие годы.

Мы снимались с Мишей Боярским в нескольких картинах. Самая известная – «Собака на сене». Встречались у Аллы Ильиничны Суриковой в фильме «Чокнутые». Мишка в «Чокнутых» играл царя Николая Первого. Мы с ним в кадре встречаемся. Я докладываю: «Отставной поручик Кирюхин», он в ответ: «Сын Кирюхина такого-то?» – «Да». А дальше я от себя добавил: «Старший сын». – «Ну конечно, старший сын», – обрадовался царь. Но Сурикова не решилась такой диалог оставить, а нам так хотелось похулиганить.

Сэр, это был мой бифштекс! (фраза из фильма «Человек с бульвара Капуцинов»)

Когда-то я сидел на Чегете в кафе «Ай», за соседним столиком оказалась молодая девушка. Шампанское, и пробка на горлышке перевёрнутая, я смотрю, она её своеобразно сбила, показывая этим, что помнит, как я так же делал в картине «Старший сын». Потом она мне сказала: «Мне твоя картина помогла выжить». Оказывается, однажды на лыжне получила тяжелейшую травму, а фильм зацепил, помог выжить, восстановиться. Причём она после этого катается, и катается грандиозно.

Я не мог не понимать, что картина стала конкретным толчком в моей кинобиографии.

Алла Сурикова – огромная глава в моём кино. Я снимался во многих её картинах. Для меня особое значение имеет картина «Человек с бульвара Капуцинов», наша первая работа с Суриковой. Её посмотрели и продолжают смотреть миллионы людей, тысячи цитируют: «Сэр, это был мой бифштекс…» Когда Сурикова готовилась к съёмкам, то пригласила меня к себе и предложила роль Чёрного Джека (его в результате сыграл Миша Боярский), от которой я отказался: «Я вроде в своей жизни столько подобного переиграл, что мне не хочется повторяться». Но она от меня не отстала: «А кого бы вы, Петрович, хотели сыграть, прочитав сценарий?» Мы с Аллой Ильиничной всегда на «вы». Если на «ты», то только дома, и то трудно переходим. Она всегда: «Петрович». Я объявил, что выбрал для себя Билли Кинга (которого я и сыграл), но это не моя роль. Тут должен оказаться человек-гора, как молодой Борис Андреев – наивный, добродушный, невероятно сильный. Я бы сыграл, или, правильнее, мне было бы интересно сыграть то, что досталось Олегу Павловичу Табакову. Хозяина салуна Гарри Маккью, раздваивающегося человека. Он обожает кино, но понимает, что из-за этой любви теряет деньги. «Алла Ильинична, поскольку вы меня не очень хорошо знаете, если бы я оказался на вашем месте и решал, кому отдать предпочтение – Табакову или Караченцову, то выбрал бы Табакова. Но, честно, только эти две роли мне интересны».

С Аллой Суриковой мы по сей день очень дружны, но я никогда не забываю, что она – удивительный профессионал. Настал день, когда она меня вызывает на студию: «Давайте попробуемся на Билли Кинга». Я не спорю, соглашаюсь. Партнёром моим оказался известный каскадёр Саша Иншаков, которому полагалось за меня избивать других героев. Совместные съёмки нас с Сашкой сдружили вот уже на два десятка лет. Для съёмок у каскадёров был предусмотрен следующий трюк. «Я» в воздухе делаю «ножницы», при этом подпрыгивая на высоту человеческого роста, мало того – лечу горизонтально. Ногами же мой герой должен закручивать голову человека и таким образом его заваливать. Предполагалось первоначально, что Иншаков за меня должен «летать и закручивать» голову другому каскадёру – Николаю Астапову, с которым мы впоследствии создали школу искусств в Красноармейске. Сурикова спрашивает у каскадёров: «Вы сумеете?» Иншаков ей: «Караченцов сам сделает». То есть этот трюк они доверили мне, вероятно, от хорошего отношения. Рядом дружок мой, оператор-постановщик Гриша Беленький, подзуживает: «Да он никогда подобного не выкрутит». Тут я уже втройне не имел права отказаться. У меня почти всё получалось, только я не понимал, куда должна уходить левая нога. И ею всё время попадал в физиономию Коле Астапову. Тот, бедный, долго терпел, всю многочасовую репетицию. Зато, как только я сообразил, как полагается координироваться, сразу всё стало получаться, и я легко сделал три дубля.

Сурикова на картину собрала мощнейшую команду каскадёров. Наверное, даже и не нужно было столько. Чуть ли не все лучшие, что тогда имела страна: из Ленинграда приехала группа во главе со знаменитым Олегом Корытиным, группа из Прибалтики, московские каскадёры. Приехали конники, специалисты по дракам. Я почти с каждым из них успел поработать на других картинах. Но когда они собрались вместе, дружина получилась впечатляющая. А что они вытворяли, соревнуясь друг с другом!

Как вспоминала потом сама Алла Ильинична, для неё картина началась с того момента, когда она поняла, что Джонни Фёста – фанатика кинематографа, решившего переустроить мир с помощью «синема», должен играть только Андрей Миронов. Первоначально сценарий фильма Миронову не понравился, и Сурикова взяла Андрея в настоящую осаду; узнав, что сценарий лежал на полке «Мосфильма» уже в течение пяти лет и никого, кроме Миронова, режиссёр в этой роли не видит, Миронов растрогался и дал своё согласие. В своём интервью перед отъездом на гастроли в Прибалтику Миронов сказал: «Что-то меня сразу подкупило в Фёсте, подружило с ним. И то, что он по-своему Дон Кихот, и то, что, если можно так сказать, он не просто чудак, а очень своеобразный счастливый неудачник или неудачливый счастливец».

Миша Боярский попал в эту картину исключительно благодаря Миронову. Ассистенты Суриковой с большим трудом вышли на него, когда он приехал в Москву на съёмки другой картины. Вначале предложение о «Человеке с бульвара Капуцинов» Миша не принял, сообщив, что все ближайшие дни для работы у него уже расписаны. Но Сурикова не успокоилась и передала Боярскому «тайные» сведения о том, что в главной роли у неё будет сниматься сам Миронов, который лично очень просит Боярского составить ему компанию и сняться в роли Чёрного Джека. Конечно же, после таких переговоров Боярский дал своё согласие на съёмку.

Гениально сыграл свою роль Олег Павлович Табаков. Он придумал себе трубочки в ноздри, которые делали его нос широким, а лицо – «плюшевым», коварно-добродушным. Думаете, это очень приятно – целый день существовать с растопыренным носом? А он терпел и улыбался!

Сурикова пригласила меня и в следующую свою работу. Фильм назывался «Две стрелы. Детектив каменного века». Сценарий его был написан по пьесе Александра Володина, кстати, полузапрещённой. Пьеса вся построена на эзоповом языке. Володин, рассказывая историю первобытного племени, на самом деле показал всё, что касается сегодняшней власти.

Говорят, Товстоногов ходил вокруг этой пьесы, но ставить побоялся. Марк Анатольевич тоже не решался ввести «Две стрелы» в репертуар Ленкома, поскольку хорошо понимал, чем это чревато. Когда Сурикова уже в перестроечные времена получила разрешение на постановку, мы в неё буквально ломанулись, ведь в памяти осталась её запрещённость. Но уже наступило время, когда запреты оказались сняты, и остроты не получилось.

Сурикова собирала у себя дома предполагаемый состав исполнителей и просила, чтобы каждый высказался по сценарию, где и какие он видит недостатки. Конкретно по своей роли: чего не хватает, что выстраивается, а что не выстраивается, что провисает? То есть Алла Ильинична, несмотря на всё своё очарование и женственность, несмотря на тот трудноописуемый шарм, что в ней присутствует в любое время дня и ночи, в то же время удивительно жёсткий профессионал, чётко знающий, как должен выстраиваться кадр.

Иннокентий Смоктуновский, Вениамин Смехов, Галина Аксёнова и Николай Караченцов на съёмках фильма «Ловушка для одинокого мужчины»

У режиссёра Александра Муратова я тоже набрал несколько больших работ – «Восемь дней надежды», «Контракт века», «Моонзунд», «Криминальный квартет», «Королева Марго» (мы там с Мишей Боярским всё время на шпагах дерёмся), «Досье детектива Дубровского», «Львиная доля», «32 декабря». По моим подсчётам, всего у меня за спиной чуть ли не сотня фильмов. «Петербургские тайны» как считать? Как одну картину или шестьдесят? В каждой серии по пятьдесят две минуты, и каждая – это фильм. Тогда вообще счёт уйдёт за три сотни. «Королеву Марго» как считать? Как одну картину или восемнадцать серий? А «Досье детектива Дубровского» – одна или восемнадцать? К двум сотням набежит, если считать сериалы по одному.

«Одиножды один» – мой первый фильм с большой ролью, «Старший сын» – всего лишь второй. Равнозначным тем двум первым работам я могу назвать участие в «Собаке на сене», «Криминальном квартете». «Белые росы» я считаю замечательной картиной с Всеволодом Санаевым. Одно это поднимает. Хотя, когда я получил сценарий «Белых рос» и начал читать, он мне что-то не очень понравился: какая-то притча, какая-то сказка, какой-то дед… По сценарию братья там должны были быть близнецы… Я думаю: где и кого искать мне в партнёры будут? Костю Райкина, может, позовут, чтобы хоть как-то похоже было? Решил дочитать сценарий до конца, чтобы потом предметно отказаться, объяснить, почему я не буду в этом участвовать. И вдруг, не знаю, что со мной сделалось, но я бегал по своей кухне полночи, я курил одну за другой сигареты, я представлял, как буду играть своего героя, затем я рвался на эти пробы и молил судьбу и Господа Бога, чтобы меня утвердили. Так мне хотелось сыграть в этой картине и так хотелось сыграть эту роль. И когда я познакомился с Игорем Михайловичем Добролюбовым, режиссёром этого фильма, понял, что это удивительный человек. Так я ему благодарен, что это случилось и мы вместе начали работать. До сих пор картина «Белые росы» занимает у меня особое место, потому что она очень добрая, она очень тёплая. Да и сам Игорь Михайлович – очень лучистый человек, тонкий, чуткий, интеллигентный и убийственно талантливый. На многочисленных творческих встречах меня часто спрашивали зрители, как это в съёмочной группе умудрились посадить меня в гнездо аиста. Я могу сказать, что это родилось в шальной голове Игоря Михайловича буквально на съёмке, этого не было в сценарии. Директор картины тут же сел в машину и уехал, потому что никакой техники безопасности не было и он понимал, что, случись что-то, спрашивать будут с него. А тут вроде бы как его не было, он и не виноват. Залезть-то я на дерево залез, а назад-то как? Вот тут, конечно, я перепугался. Сначала сидел себе в гнезде, на гармошке играл, потом говорят: «Стоп! Снято! Спасибо, слезайте вниз». А как? С трудом, но как-то слез…

У режиссёра Володи Бортко я снялся в фильме «Цирк сгорел, и клоуны разбежались», а до этого у него же снимался в картине «Удачи вам, господа!». Он писал режиссёрский сценарий «Цирка…» конкретно на меня. Я играл в фильме кинорежиссёра, постоянно занятого поиском денег, подозреваю, что для Бортко эта работа – исповедальное кино. Конечно, не автобиография, но крик души.

«Удачи вам, господа!» – картина о том, как два друга, два офицера, пытаются адаптироваться к перестроечной ситуации. Рассказ о некоей танковой бригаде, выведенной из Германии и потерянной под Питером. Военные, за неимением жилья, так и живут в своих танках. Постирушки, жёны, дети. Бригаду не просто потеряли – забыли, что она существует! А мой герой в бригаде встречает друга, с которым вместе когда-то тянул армейскую лямку. Тот закончил службу и теперь ищет, чем заняться. Они пытаются организовать свой бизнес, но ни фига не получается. Тем не менее их дружба выдержала испытание деньгами. Она превыше всего. Хорошая, добрая картина.

Я много работал с Игорем Фёдоровичем Масленниковым, режиссёром знаменитого «Шерлока Холмса», снимался у него в «Ярославне – королеве Франции», «Сентиментальном романе». С Яном Борисовичем Фридом была не только «Собака на сене», но и фильм «Благочестивая Марта». И ещё какие-то картины. Несколько картин у меня есть и с Надеждой Кошеверовой, нашей знаменитой сказочницей, автором «Соловья», «Ослиной шкуры».

Если продолжать тему кино, то не могу не вспомнить о фильме «Ловушка для одинокого мужчины». Впервые я работал с режиссёром Алексеем Александровичем Кореневым, постановщиком «Большой перемены», вечной картины нашего телевидения и папой актрисы Лены Кореневой.

А теперь о цепочке событий и их связи во времени. У нас в театре шёл спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Эту поэму Пабло Неруды перевёл Паша Грушко, который стал автором либретто или пьесы, трудно подобрать определение. Музыку к постановке написал Алексей Рыбников. Я играл в спектакле две роли – Смерть и Главаря рейнджеров. В описываемые времена Паша женился на Маше Кореневой, сестре Лены. Но дело не в этом… Уверен, что, не появись «Звезда и смерть…», не родился бы спектакль «Юнона и Авось». Театр проходил освоение нового жанра. Ленком сделал громадный шаг в направлении музыкального спектакля.

«Звезда и смерть…» пользовалась бешеной популярностью. Главный спектакль молодого Саши Абдулова. Его «Тиль», можно сказать. Рыбников мне говорил, что писал музыку на меня, но в итоге признался: «Значительно сложнее, интереснее и драматически, и вокально получается роль Смерти». Я послушал музыку и согласился: «Наверное, интереснее». Абдулов на сцену вышел в спектакле по повести Бориса Васильева «В списках не значился» – его первая роль в театре. В тот год Саша оканчивал ГИТИС. В «Списках…» он, несомненно, заявил о себе как о будущей звезде. И роль Хоакина утвердила Абдулова как одного из премьеров Ленкома.

И вот Алексей Александрович Коренев и картина «Ловушка для одинокого мужчины». Кстати, её оператор – Анатолий Мукасей, муж Светланы Дружининой. И сразу же Коренев со мной делает ещё одну работу, фильм, который называется «Дура». Потом звонит: «Коля, есть роскошный сценарий. Бог троицу любит. Скоро начнём». И умирает. Так мы третью картину вместе и не сняли. Бог не всегда любит троицу.

Не бывает проходных спектаклей

Толя Мукасей мне рассказал, что последние полгода Алексей Александрович Коренев, чьи фильмы без остановки крутят на отечественном телевидении по всем каналам, продавал в переходе газеты, потому что ему не на что было жить. А у него молодая жена и ребёнок, которых надо кормить. Издержки переходного периода. Кто-то уже понимает: по-другому не выживешь, и начинает ходить с протянутой рукой по банкам, бизнесменам, так называемым спонсорам. Ему уже неважно, чем деньги пахнут, как они заработаны, но зато, получив их, можно сказать: «Мотор. Камера. Снимаю». Он же профи, он жить без этого не может. Наркотик. А у другого нет сил переступить через гордость, не может чувствовать себя униженным. Говорят, Ростоцкий не хотел просить денег, хотя, конечно, понимал, что именно он, как никто другой, заслужил право заниматься этой профессией. Он – оскаровский номинант, он – автор фильмов «А зори здесь тихие», «Белый Бим Чёрное ухо», «Доживём до понедельника». Только три эти картины уже делают его режиссёром первого ряда! Почему он должен был у кого-то что-то просить? Почему государство не предоставило ему возможность творить? Но государство не могло и не может.

Александр Ильич Павловский, Саша… когда-то режиссёр на Одесской киностудии, затем он переехал в Москву. Несколько работ у меня с ним было, начиная с «Треста, который лопнул» – популярной картины, её видели очень многие. А затем – «Светлая личность» и «Чёрт с нами!».

Когда-то молодыми мы с Сашей Збруевым снимались в фильме Владимира Чеботарёва и Александра Боголюбова «Батальоны просят огня» – кстати, не очень замеченная, но хорошая картина. После съёмок садимся в московский поезд, проводницы: «Ой, это вы, Николай…» У меня шок. Опытный к славе Збруев успокоил: «Подожди, ты недавно начал сниматься, дальше хуже будет». Для всенародной славы надо выполнить важнейшее условие – попасть в нужную картину. Можно сниматься всю жизнь, примеров масса, а мимо тебя будет равнодушно проходить толпа, и ни один не обернётся. Можно сняться один раз, но в роли Наташи Ростовой, или самый простой пример: Бабочкин – Чапаев. Притом, что Борис Иванович – талантливый мастер, и после «Чапаева» сыграл не одну роль. Популярность – превратность судьбы…

Вероятно, как и у всех, у меня есть в работе восемьдесят процентов брака, может, и меньше, но без них не получилось бы остальных двадцати. В своё время Армена Джигарханяна обвиняли, что он снимается во всём подряд. Но чем чаще актёр занимается своим делом, тем скорее он достигнет более высокого класса. И не надо забывать, съёмки – это то, что нас кормит. Другое дело, что возникает ряд вопросов: как не стать всеядным, как не растиражировать себя, не размениваться, чтобы не выглядеть актёром, лезшим из себя самого и из картины в картину. Но, с другой стороны, если постоянно отказываться в ожидании той, главной в жизни роли, то лет через десять мне всё-таки её дадут, а я её не сыграю, я за это время потеряю квалификацию. Найти оптимальное решение почти невозможно. Во всяком случае, невероятно сложно. Жизнь, пусть даже только творческая, состоит не из двух главных вопросов – организационного и профессионального, а из миллиона других мелких, подчас случайных событий. Вплоть до уровня культуры, как папа с мамой научили себя вести.

Чаще всего соглашаешься на съёмки, кого-то выручая. «Ну Коль, ну я тебя прошу, мы с тобой друзья, мы же с тобой работали вместе. Да если ты не сыграешь, да кто же тогда вытянет эту жуть?! Коля, всё будет так, как ты скажешь…» Ох, как часто происходит именно такое. С небольшим уточнением. «Как скажешь» не выдерживается никогда и ни в одном деле. Сегодня мне уже важно, кто режиссёр, важно, какая компания собирается. Пока, слава богу, есть возможность выбирать.

Казалось, после работы с таким количеством замечательных режиссёров в кино и в театре у меня давно должна была появиться мысль самому что-то поставить. Мы с Глебом Анатольевичем Панфиловым проговорили не одну ночь. Да, актёр – это штучная профессия. Но режиссёр – куда более уникальная должность. Даже не сильно выпендриваясь, могу сказать следующее: так, как сейчас больше половины, если не две трети режиссёров делают кино, я тоже могу снять. А если сильно выпендриться, можно добавить: «Причём левой ногой». Но так, как снимал Тарковский, не сниму никогда. А так, как эти две трети, – не хочу. Мы живём в эпоху дилетантов: я сужу об этом исходя из того, как у нас руководят на самых высоких постах, отчего замерзают районы и проваливаются дома. Кинематограф – не исключение. Совершенно не хочется пополнять ряды режиссёров-дилетантов. Но есть ещё один аргумент против: снимать кино или ставить спектакль – это выбросить год из жизни. Такая работа отнимает массу нервов, сил, времени. Да я за это время лучше четыре роли сыграю.

Единственным инструментом артиста, как известно, является он сам – его нервы, тело, его голос и лицо, его психические и физические данные. Умело, с максимальной нагрузкой владеть всем этим арсеналом, постоянно, изо дня в день, совершенствоваться, имея в виду собственный меняющийся возраст, и новые роли, и новые требования времени – это, на мой взгляд, и есть путь к «умению делать всё». Или, говоря иначе, единственный путь, единственная возможность, став артистом, остаться им. Ведь как, к сожалению, часто случается? Под гром аплодисментов долго и успешно актёр эксплуатирует какую-то одну полюбившуюся аудитории и режиссёрам грань своего дарования. Но вот – и это неизбежно – наступает момент, когда актёр наконец понимает: всё, публике он такой уже не нужен, неинтересен, а ничего другого и никак по-другому он не может. Ужасно ощутить себя на исходе сил, в плену собственного, уже отгремевшего успеха. Ужасно, но, повторю, неизбежно, если позволишь себе остановиться. Это очень хорошо понимали даже самые выдающиеся наши мастера – те, для кого угроза остаться на обочине вроде бы вовсе не существовала. И неслучайно, наверное, великая певица Нежданова, готовясь к новой роли в оперном спектакле, каждый день занималась в балетном классе, а непревзойдённая драматическая актриса Ермолова относилась к вокалу как к обязательной составной части своих репетиций. Что же касается лично меня, то, безусловно, всего я не умею. Но стремлюсь к этому и буду стремиться всегда. Здесь я максималист. Не могу взять на себя смелость и заявить: я стал актёром. Поверьте, не из ложной скромности – из простого осознания того, что постижение тайн и премудростей этой профессии требует от человека всей жизни без остатка. И потому трудностей здесь не счесть. Они были, есть и, хочется верить, будут – как те вершины, которые ещё не преодолел, но которые зовут, заставляют искать, пробовать – словом, работать.

Если вопрос сформулировать иначе – как начал становиться актёром? – отвечу: к девяти годам окрепло желание поступить в хореографическое училище. Однако намерение это вдребезги разбилось о непреклонность мамы. «Нет, – заявила она, – только не балет!» Ей, балетмейстеру с солидным опытом и стажем, было, по всей вероятности, виднее. И я быстро утешился.

Школа, которую я оканчивал, была обычной во всём, кроме одного, – она оказалась, так сказать, «в активе» Центрального детского театра. Мы дежурили в фойе во время антрактов, помогали контролёрам, а самое главное – участвовали в обсуждении спектаклей и, таким образом, пересмотрели весь тогдашний репертуар. Так постепенно, изо дня в день, мы привыкали к театру, узнавали его, так рождалась поначалу, быть может, неосознанная, но с каждым днём крепнувшая любовь к театру. И потому, когда мне и моим товарищам предложили поступить в самодеятельную студию при ЦДТ, решение пришло молниеносно: конечно да! Я же умудрился попасть ещё и в театральную студию при Доме кино. И там, и там педагоги в один голос советовали: после школы иди в театральное училище, попробуй – должно получиться. Рискнул, но, откровенно говоря, без особого энтузиазма. Однако, впервые попав в Школу-студию МХАТа, ощутив её непередаваемую творческую атмосферу, отчетливо понял: это моё. Сдавал экзамены трудно, не всё ладилось, но студентом все-таки стал…

Я прекрасно осознаю, что любовь к избранной профессии – любовь преданная, на всю жизнь – может быть и безответной. Надо научиться ждать и терпеть. И, играя «на выходах», в крошечных бессловесных эпизодах, получать огромное наслаждение и постоянно, настойчиво готовить себя к главной роли. А когда получишь её, когда режиссёр скажет: «Молодец!», когда в зале раздастся гром аплодисментов и, как писали в старину, наутро ты проснёшься знаменитым, всё-таки не верить в успех и отдавать себе отчёт в том, что по-настоящему ты ещё ничего не сыграл. И так всё время, сколько бы главных ролей ни было. Актёр должен быть всегда разным, ведь он лицедей. Но тем не менее в каждой роли должно присутствовать его неповторимое личное «я». В идеале актёр как бы «надевает» на себя роль для того, чтобы с её помощью, через неё говорить со зрителем о том, что его волнует сегодня. Каждая роль требует новых, особенных красок, средств выразительности. В телефильме «Собака на сене», скажем, главным для меня был гротеск, в спектакле театра имени Ленинского комсомола «Юнона и Авось», где я играю Николая Петровича Резанова, русского дипломата и мореплавателя, – романтическая приподнятость, накал чувств, трагедийный пафос. А телевизионная эстрада, исполнение песни требует, безусловно, совсем другого стиля поведения, иной манеры игры – и тоже, кстати, в зависимости от темы и мелодии песни.

Артист не вправе оценивать то, что им сделано. Особенно во всеуслышание. Скажу, что кинематограф подарил мне возможность сыграть то, что я не играл в театре, – к примеру, в фильме по пьесе Александра Вампилова «Старший сын» и в картине «Белые росы», поставленной по сценарию Алексея Дударева. Встреча с такой драматургией, с такой литературой – уже радость.

Николай Караченцов с коллегами по театру в гримёрной

Сейчас как зритель стараюсь смотреть новые фильмы как можно больше. Считаю это частью моей работы. К сожалению, впечатления от множества фильмов последнего времени не радужные. Удручают аморфность, вторичность мысли, удивительная непохожесть экранной жизни на ту, что течёт за пределами кинозала, плоское однообразие характеров героев, в которых невозможно узнать живых людей. А потому и воспринимается такая картина не иначе, как с недоумённым пожатием плеч: «Как в кино!»

И вот ещё о чём. Как театральный актёр, часто снимающийся в кино, могу сравнивать стиль и профессиональный уровень режиссёрской работы в театре и кинематографе. И здесь вновь не обойтись без слова «к сожалению»: да, к сожалению, иной раз кинематограф в этом отношении не выдерживает сравнения с театром. У кинокамеры, с мегафоном в руках часто оказывается не просто ремесленник (это-то куда ни шло!), а неумелый халтурщик. Работа с актёром, его «режиссёрские» указания и разъяснения выглядят частенько примерно так: «Здесь нажми, а в этой сцене полегче, тут встань правее, а потом, наоборот, прямо перед камерой». И всё. Проку от таких указаний мало. Конечно же, я не хочу умалять подлинные достижения отечественного киноискусства последнего времени – эти фильмы глубоко задели за живое, остались в памяти. Но я думаю, об уровне кинематографа судят не только по вершинным достижениям, но ещё и по так называемому основному потоку. Он же, этот поток, часто вызывает в зале раздражение и скуку.

Без риска немыслим поиск, а без поиска какое же искусство? В этом смысле главный режиссёр нашего театра Марк Захаров служит для меня своего рода эталоном, примером даже. Он не боится рисковать – и в выборе тем для спектаклей, и в поисках новых, кажущихся поначалу непривычными форм своих сценических и телевизионных работ. Вместе с коллегами и друзьями по театральной труппе участвовать в этих поисках – большая, истинная радость для меня.

Мне не кажется справедливой или тем более перспективной ситуация, когда искусство зачисляют по рангу «обслуживающего персонала», а зритель, удобно устроившись в кресле, снисходительно разрешает немного поразвлечь его. Точно так же бесперспективной, лишённой оснований считаю эдакую высокомерную позу иных «творцов»: мы, мол, создали, а поймёте ли вы, не имеет значения. Быть чуть-чуть впереди зрителя, будоражить его душу, побуждать к серьёзным раздумьям о жизни, тревожиться и радоваться вместе с ним – не в этом ли и состоит истинное предназначение искусства? И тут не надо бояться, что иные «потребители зрелищ», привыкшие к облегчённому, бездумному суррогату вместо искусства, не поймут, не оценят. Угождать неразвитому вкусу, а значит таким образом пропагандировать его, конечно, проще и безопаснее. Однако к искусству это «чего изволите?» не имеет отношения.

Что лучше для настоящего артиста – терпеливо ждать «своего Гамлета» или играть всегда, постоянно, что бы ни предложили? И то и другое неверно. Артист должен играть – это его профессия, его работа. Одним только ожиданием работу эту не выполнишь. В то же время и мелькать беспрерывно не стоит. Есть опасность стать «всеядным», растерять свой дар, упустить время, необходимое для поисков новых решений, для попытки сделать сегодня не так и не то, что делал вчера.

В старину артистам было заказано читать о себе – считалось, что актёр может зазнаться или расстроиться. И то и другое одинаково плохо влияет на качество работы. Сегодня едва ли не все мои коллеги читают о себе критические отзывы. Не исключение и я. Когда хвалят, радуюсь… Когда ругают, стараюсь уговорить себя, что критика необходима прежде всего мне самому… Но… всё равно расстраиваюсь.

Профессия артиста, его работа, как, пожалуй, никакая другая, зависит от мнения большинства. В данном случае от большинства зрителей. Критик же – профессиональный зритель и, значит, призван точно выражать мнение аудитории. Сознавать это, помнить об этом важно – и критикам, и нам, артистам.

Валерий Золотухин и Николай Караченцов (1978 год)

Говорят, что наша актёрская школа лучше любой другой. Если говорить, предположим, о Шварценеггере как об актёре – это несерьёзно. Николсон – да, актёр, а Сталлоне, Ван Дамм… Главная проблема иностранного актёра в Голливуде – знание языка. Понятно, почему там много англичан. Иногда берут за мышцы, но не за то, что «это интересный актёр, надо его снимать».

Мне дважды предлагали остаться в Америке и поработать. Но через пять лет жизни в Голливуде предел мечтаний – третьеразрядное американское кино, где прощается акцент. Трудно себе представить, чтобы Спилберг увлёкся русским актёром. Потому что на языке мало мыслить, надо чувствовать – это природа актёрского существа. И перейти эту границу почти никто не смог, даже великий Жан Габен. Отказался. Уехал. Другое дело, что роль даже не капитана, прапорщика – это вилла, три машины и отдых по всему земному шару. Но я не хочу судьбы ни Олега Видова, ни Савелия Крамарова – это надо забыть о профессии. Но вернёмся к вопросу и перечислим голливудских звёзд 1970–1980-х годов, когда мы начали массово узнавать их продукцию, и пересчитаем наших звёзд того времени. И я не знаю, у кого их больше. Михаил Ульянов – одна фигура. Иннокентий Смоктуновский – другая. Да один только «Современник», только театр Вахтангова, его премьеры… Да возьмём хотя бы товстоноговский БДТ. Во всём Голливуде столько замечательных актёров не насчитаешь. То есть Запад и мы – это две несоприкасающиеся планеты. Но признаем и то, что у них очень приличная школа актёров среднего плана. Получая маленькую роль, наши актёры начинают думать в огромном диапазоне: от того, как их увидят родственники, до биографии своего героя; а вся задача – полицейский, который приносит письмо. Когда я смотрю американский фильм, я думаю: «Блин, может, действительно настоящего полицейского пригласили?» Настолько их актёр функционален, настолько он «не видит» камеры. Сидит, что-то печатает. Потом встал, пошёл. Благодаря этой части картины, этому фону для главных действующих лиц они здорово выигрывают. Тут они страшно наблатыкались. «По правде» прикуривают, «по правде» разговаривают, «по правде» живут, но в той части, в той зоне фильма, где не происходит пиков действия. А мне неинтересно смотреть, как человек ходит по улице и закуривает. Мне интересно, когда он в стрессовой ситуации, на пике переживаний. И вот тут они проигрывают. Я вижу у них, как актёр вместо сумасшедшего темперамента, разрушающего стены, использует истерику или двигательный «мотор». А переживания нет, и меня это не трогает. Но чаще всего они будут так снимать, чтобы мы не заметили, как этот артист мается. Я недавно смотрел «Гамлета» со Смоктуновским. Умереть можно, что там за существование внутри. И если считать по звёздам, но по актёрам-звёздам, то Николсон, Де Ниро, Дастин Хоффман, Аль Пачино… Кто ещё? Том Круз мне уже неинтересен. Или Ричард Гир? Извините, у нас в российских театрах таких…

Мне трижды серьёзно предлагали заняться преподавательской деятельностью, набрать курс. Самым ответственным было предложение Виктора Карловича Манюкова, руководителя моего курса в школе-студии МХАТа. Он сперва намекал, потом недоговаривал и, наконец, незадолго до кончины, пригласил к себе в дом. Пригласил на обед. На столе алкоголь. Вроде бы я уже вырос. Уже не студент, которого привели покормить. Долгий и серьёзный разговор. Он считал, что я могу быть педагогом. Но моё время не пришло, я не наигрался. А однажды мне позвонил Алексей Владимирович Баталов, мы говорили две ночи напролёт. Во ВГИКе есть целое направление, исповедующее традиции Московского Художественного театра, а я выкормыш этой школы. Приглашение взять актёрский курс во ВГИКе более чем лестное, но я отказался. Я мучился, не спал. Но я настолько патологически люблю свою профессию, а если учить – надо бросить всё. Надо себя целиком ребятам отдать. А появляться один раз в месяц: «О, Николай Петрович!» – и убегать, раздавая указания ассистентам, – это несолидно.

Может быть, от невероятной загруженности, может быть, от того, что я играю такие роли – они меня омолаживают? В природе любой творческой профессии есть что-то детское. Классический пример – Татьяна Ивановна Пельтцер и Евгений Павлович Леонов. Несмотря на их интеллигентность и образованность, они до самой смерти в восприятии мира оставались детьми.

Где-то в середине 1990-х годов ко мне подошёл каскадёр, с которым я работал на картине «Человек с бульвара Капуцинов», зовут его Николай Астапов. Николай Александрович Астапов. «Коля, помоги». Я спросил: «Чем?». Он: «Я хочу создать лучшую в мире школу искусств». Я поинтересовался: «Зачем тебе это надо?» – «Понимаешь, – говорит Астапов, – больно смотреть на наших артистов. Горько, противно, обидно. Рыхлые, не в форме. Надо, чтобы у нас выросли свои Бельмондо. А для этого актёра надо учить сызмальства. Я хочу добиться того, чтобы со всех театральных институтов мира ко мне бежали и спрашивали: «Кто у вас сейчас выпускается?»». Я согласился: «Похвальная идея». Я знал, кто такой этот Коля Астапов. Он – бессребреник, во-первых. И фанатик, во-вторых. Кстати, у него есть опыт педагогической работы – он преподавал сценическое движение, фехтование во ВГИКе и в Щукинском училище. В нашем театре в спектакле «Трубадур и его друзья» – парафразе «Бременских музыкантов» – Коля ставил пластику. Я мог с ним предметно разговаривать. Спросил: «Где ты хочешь свою школу создать?» Он: «Есть такой город, называется Красноармейск». – «Где этот город?» – «В Пушкинском районе Московской области… точнее, на окраине Московской области». – «Сколько, – говорю, – там жителей?» Он: «Двадцать пять тысяч». В принципе, для лучшей в мире школы искусств – самое оно. Так вышло, что у меня получилось ему помочь. Я отправился в Министерство культуры, где тогда начальником был Михаил Ефимович Швыдкой, а я его знаю лет сто, мы дружим семьями с тех давних пор, когда он был даже не заместителем министра, даже не начальником телеканала «Культура», а обычным театральным критиком. «Миша, так-то и так-то, – говорю я ему, – поверь, святое дело». Вопрос решился довольно быстро.

Он вызвал начальника пониже, из тех, что связаны с образованием. Так школа Астапова получила статус государственного учебного заведения. Месяца через четыре звонит мне Астапов: «Слушай, ты бы приехал, посмотрел, что в твоей школе делается». (Он даже хотел назвать её моим именем. Так и сказал: «Давай назовём школу именем Караченцова». Я отбоярился: «Не надо, я живой… пока». Но моя именная стипендия в школе есть).

Поздней осенью я приезжаю во Дворец культуры города Красноармейска. Нетопленный зал, обшарпанное здание. Битком забитые людьми ряды, все сидят в пальто. Контингент – от шпаны до их родителей. Сажусь в зрительном зале, начинается представление. Гаснет свет, под потолком в осветительских ложах появляются ангелы божьи – дети от шести до двенадцати лет – и начинают из-под потолка прыгать в оркестровую яму. Мне становится худо. Ничего, все живые, все повылезали на сцену. Дальше на подмостках вместо высокого искусства началась чума, как сами дети говорят. Что они вытворяли, описать невозможно. Выяснилось, что спектр обучения искусству в школе более чем широк: от конного спорта до живописи, от фехтования до акробатики, от степа до актёрского мастерства, от хореографии до вокала. К тому же ещё и гимнастика плюс обычные школьные предметы. Самых больших успехов дети почему-то добились в степе. Вероятно, оттого что сам Николай Александрович Астапов им хорошо владеет.

Школа искусств Караченцова («ШИК»)

Николай Астапов, Алла Сурикова и Николай Караченцов

Поскольку он каскадёр, то прилично показывает довольно широкий эстрадный спектр: от фокусов с картами до жонглирования. Дети его боготворят.

Со степом они сначала победили в «Утренней звезде», потом стали выступать на разного рода фестивалях – сперва отечественных, затем международных. Дальше Астапов меня просит: «Коля, детям нужна концертная практика. Понимаешь, Коля, мы напишем на афише: «Школа искусств Красноармейска – ШИК», вряд ли полный зал будет. Лучше напишем: «Николай Караченцов, – а дальше: – в концерте принимает участие его школа искусств».

Я ему втолковываю: «Как же мы в концерте можем быть связаны друг с другом? Я готов ради детей – за копейки, бесплатно – пожалуйста. Но как соединиться? Сам посуди. Они, что, отдельно танцуют, а я отдельно от них пою?» С этого дня начинается ужасный процесс обучения «народного артиста». Дети меня учат степу. Всё это снято в какой-то телепередаче, как я обнимаю какого-то ребёнка: «Теперь она будет меня учить, будет моим строгим преподавателем». Для степа, как выяснилось, мало быть более или менее способным, координированным, танцевальным. Его надо ж… брать. То есть необходимо две тысячи восемьсот тридцать два раза всё повторить, тогда элемент может выглядеть неплохо.

Со мной и сам Астапов занимался, не только его воспитанницы. Одна девочка потрясла меня точными замечаниями – не знаю, откуда у неё такой глаз. Вероятно, она, как и её воспитатель, педагог от Бога. «У вас руки, – говорит она, – не ваши, Николай Петрович. Они у вас как тряпки болтаются, они вам мешают. Попробуйте ими тоже танцевать. В степе не только ноги участвуют».

Потихонечку, сам не знаю как, я в дело Астапова влип и этой школе помогаю. Теперь уже я хочу, чтобы о ней узнали. И когда мне приходили подходящие предложения, я устраивал так, что выступал вместе с её учащимися. Мы уже появлялись на главных площадках России. Выступали во Дворце съездов, в Кремлёвском дворце. Ребят показывали на телевидении. Сейчас телевизионщики хотят снять о них большую передачу. Если есть малейшая возможность, я стараюсь приезжать к ним в Красноармейск.

С теннисом я познакомился в детстве, когда отдыхал в Щелыкове. Любой творческий дом в те годы был немыслим без корта. Здорово играл в теннис Пров Садовский. А поскольку он меня называл своим сыном и мы с ним жили в одной комнате, я не мог не взять ракетку в руки.

Садовский многому меня научил в этой жизни, не только теннису, за что я ему бесконечно благодарен. Бывало, что маме удавалось приехать не на весь срок. А я сидел в Щелыкове с самого начала лета и до школы. Я знал наизусть все окрестности и очень гордился своим положением названного сына Прова Садовского. Садовский – уникальная человеческая фигура. Он не достиг больших актёрских высот, но нашел себе отдушину – Щелыково, и ею жил. Так и существовал – от лета до лета. Была у него ещё одна страсть – бега. Но бега – особая статья. Азарт ужасный, азарт не денежный, он игрок по натуре, и больше всего его привлекала атмосфера состязания. С бегов – знакомство с маршалом Будённым. Знаменитые артисты на ипподром ходили, но Пров считался фигурой особой, ему присылали оттуда программки.

Николай Караченцов и Крис Кельми

Теннис – такое же его увлечение, как ипподром. В Щелыкове я в первый раз увидел на корте людей, размахивающих ракетками. Я спросил, что они делают. Мне дали ракетку, поставили к стеночке, объяснили. И потихонечку я втянулся… Никогда теннисом специально не занимался, но влюбился в него тут же, раз и навсегда. Случались моменты, когда теннис по ряду обстоятельств уходил из моей жизни. Я не мог играть в институте; не мог и в первые годы в театре: учился и работал круглосуточно; не мог, когда сильно травмировал ногу.

После очередного теннисного перерыва как-то бреду по Питеру, возвращаясь из студии в гостиницу. Съёмка проходила в первую смену, то есть с восьми утра до трёх-четырёх дня. А рядом с «Ленфильмом» – корт, там люди играют. Я спросил у кого-то из тренеров: «У вас нет лишней ракетки, я о стенку постучу?» Дали. И мяч в придачу. Стою, стучу им о стеночку. А рядом собрались люди, и им, поскольку это теннис, четвёртого не хватает. Игра же интеллигентная, не на троих. Они посмотрели, как я маюсь у стенки, и предложили: «Становись к нам». Я встал. Так вновь потихонечку втянулся.

В Питере я познакомился и подружился с уникальным человеком Игорем Джелеповым. Невероятное соединение спортсмена и интеллектуала. Игорь и кандидат наук, и мастер спорта. Племянник академика и сын академика. Знаменитые братья-физики Джелеповы. Он в память о дяде и отце организовал в Дубне любительский турнир. Я не раз ездил на него, выступал. Сейчас Игорь вице-президент федерации тенниса по Северо-Западу. Он умница. Я рад, что мы друзья. Он друг верный, а в теннисном плане – безотказный. Я понимаю, что у него миллион своих дел, но если он узнаёт, что я приезжаю в Питер на три дня, то все эти три дня я буду играть с ним в теннис, подчеркиваю – в своё свободное от работы время. Я теперь уже всегда с собой вожу сумку с формой и ракеткой. Сегодня моя занятость и моя профессия не дают мне возможности играть в теннис столько, сколько я хочу. Я переживаю, что не могу играть, как нормальные люди, – три раза в неделю: предположим, в понедельник, среду, пятницу. Я могу приезжать на корты пять дней подряд, а потом месяц их не видеть.

Но своего сына Андрюшу я теннису выучил. Он, в отличие от меня, занимался с детства в секции в ЦСКА, потом перешёл тренироваться к удивительной женщине, великому тренеру – Ларисе Дмитриевне Преображенской и несколько лет занимался у неё на Ширяевке в «Спартаке». Но наступил момент выбора: или становиться спортсменом, потому что парень он вроде способный, или оставить спорт в малых дозах и погрузиться в учёбу. Большой теннис довольно рано требует полной самоотдачи. Значит, или всё побоку, теннис с утра до вечера – будущее непредсказуемое, или гармонично развиваться, нормально учиться в школе, успешно её оканчивать, поступать в хороший институт. Он выбрал второе. Иногда переживает. Особенно когда у него на корте хорошо получается, он вдруг ощущает потерю. Сетует, что мог бы дальше пойти.

Есть в теннисе одна прелесть, кроме того, что вид спорта сам по себе уникальный. Он собирает самых разных людей. Притом что по своей идее и природе теннис – интеллигентный вид спорта. Есть в нём непререкаемые законы. Предположим, если вы кидаете, то есть тренируетесь, то обязаны первый мяч партнёру подать удобно. Дальше бейте как хотите. Если вы играете микст, то есть смешанной парой – мужчина и женщина, мужчина не имеет права бить в женщину.

Вероятно, на профессионалов эти законы не действуют. Я как-то на Кубке Кремля давал интервью о любви к дорогому интеллигентному виду спорта, потом пошёл в столовку, где питаются игроки турнира, чтобы уточнить правила микста. И один из ведущих наших профессионалов мне объяснил: «Первый удар – бабе в мясо, чтобы она бз…» Тем не менее теннис наполнен традициями, а это мне очень нравится. Даже то, что большей частью костюм обязательно белого цвета. Уимблдон это правило держал дольше всех, когда почти везде костюмы стали делать с добавлением цвета или целиком цветные.

В теннис играли и играют тысячи самых разных представителей творческих профессий: и выдающиеся учёные, и деятели искусства. Шамиль Тарпищев называет теннис «шахматами в движении». В каждом Доме творчества, от подмосковной «Рузы» до «Актёра» в Сочи, остался хоть один теннисный корт. У каждого своя история. Одни вспоминают: «А у нас сам Николай Николаевич Озеров поигрывал» или «Здесь сражается Никита Михалков». Теннисные люди помнят, как кто проиграл, кто у кого выиграл. Как в детстве: вышел во двор – зови друзей погонять в футбол. Кто вышел первым на корт, тот приглашает: давайте, ребята, поиграем! Есть в этой игре некое единение и партнерство в самом широком смысле этого слова.

На теннисном корте я встретил людей, ставших моими друзьями. В «Актёре» я познакомился и подружился с Борей Ноткиным и Игорем Нагорянским, нынешними моими партнёрами в «Большой шляпе». Мы с Игорем общаемся теперь постоянно не только на теннисном корте.

Однажды меня включили в турнир «Большая шляпа», хотя я честно предупредил, что, к сожалению, не могу соответствовать большей части их турниров и мероприятий и участвовать в них из-за занятости. «Большая шляпа» – это детище журнала «Теннис плюс», ему принадлежит идея проводить турнир среди пар «чайников» с известными фамилиями.

На «Большой шляпе» я поиграл и вместе, и против с разными, но очень интересными людьми. У нас сложилась своя компания. Уже есть и своя история, потому что «Большой шляпе» много лет.

Благодаря «Большой шляпе» я выходил на корт против президента страны.

В одном из турниров «Шляпы» объявили, что главный приз для победителей – матч с президентом Ельциным. А наша пара, тогда я играл с Борей Ноткиным, турнир выиграла. Кстати, пара Караченцов – Ноткин распалась в первую очередь из-за меня, потому что на следующий турнир я выбраться не сумел, и Боря вынужден был играть с кем-то другим. Потом я пропустил ещё одну «Шляпу». Затем явился на следующий турнир – а он в командировке. У нас с Борисом сохранились добрые отношения, но теперь я играю с Игорем Нагорянским, а Боря Ноткин – с другим партнёром.

Но в тот самый раз, где ставкой был матч с президентом России, именно мы стали победителями турнира. Попав в полуфинал, я подумал: ну, дела, мы в первой четвёрке! Вышел покурить и вдруг понял: а мы ведь и выиграть можем! И выиграли. Прошло некоторое время, полное затишье, я успокаиваю себя: ладно, хоть майки какие-то подарили, уже хорошо. Вдруг звонок из администрации президента: удобно ли вам тогда-то, если нет – перенесём на другой день.

Предлагалось воскресенье, а у меня в этот день как раз ни спектакля, ни съёмки. Я говорю: «Удобно». Пригласили на улицу Косыгина в Президентский клуб. Я впервые увидел Коржакова не в теннисном или спортивном костюме (до этого мы встречались только на кортах), а в пиджаке. «Александр Васильевич, – говорю, – какой ты красивый!» Он пиджак раскрыл, а под ним оружие висит: «Сейчас увидишь, какой я красивый. Тебя президент уж пять минут ждёт. Ты не имеешь права так себя вести. Хоть раз можно не опаздывать?»

Борис Ельцин и Николай Караченцов на теннисном корте

Вскоре выяснилось, что Борис Николаевич – человек стеснительный, да и теннис не тот вид спорта, где он король. Главная его теннисная заслуга в том, что он взялся за эту игру после шестидесяти. Ему хватило и сил, и прилежности, и старания, чтобы выглядеть в ней достойно. Начал занятия после тяжелейшей травмы позвоночника – в 1990-м в Испании совершил аварийную посадку самолёт, на котором он летел.

Зрители на «матче века» отсутствовали, кроме нескольких кремлёвских корреспондентов и семьи президента. Не в том смысле, как это сегодня звучит в прессе, а действительно самых близких родственников, и четырёх человек, которые, собственно говоря, и играли – Борис Ельцин с Шамилем Тарпищевым, я с Борисом Ноткиным. Из-за Шамиля мы не могли ничего поделать, хотя и Боря, и я объективно играем в теннис лучше Бориса Николаевича. Мы старались, мы не сдавали игру, мы действительно бились. Правда, вначале Ноткин дёргался: «Ну как же так, президенту забил». Ельцин всё же нас давил своим авторитетом. А ведь перед началом Ноткин мне твердил: «Если мы выходим на корт, надо играть и выигрывать, неважно, против кого играем. Иначе лучше вообще не выходить». Только через три или четыре гейма мы пришли в себя. Боролись. Причём бороться оказалось занятием почти бессмысленным, потому что Тарпищев играет гениально. Он собой занимал весь корт. И куда тут попрёшь? Но мы бились. До окончательного поражения. Потом отправились в бассейн и баню.

Никого в баню не допустили, мы сидели в парной вчетвером. Потом пили замечательное пиво, и Борис Николаевич рассказывал, что его привозят чуть ли не из Голландии свежим, прямо в бочках.

Всё мне на Косыгина, 42, было интересно. Но больше всего то, что рассказывал Борис Николаевич. А он охотно вспоминал и про неудачную поездку в Испанию, и про другие поездки. В конце концов его увела жена со словами: «Завтра у тебя тяжелый рабочий день. Ребята, пожалейте мужика, ему страной командовать». Но сидели мы не допоздна. Дальше без подробностей, но скажу, что нас пригласили к старшей дочке Бориса Николаевича, Лене. К старшей пришла и младшая – Таня. По дороге я заехал к себе домой, взял кассету, тогда клип песни «Леди Гамильтон» только-только был снят. Привёз, поставил, показал. В общем, мы ещё добавили. И вечер закончился очень мило и тепло.

Я серьёзно отношусь к своему теннисному мастерству. Наблюдаю, как лучшие игроки наносят удары справа, слева. Пытаюсь не просто перебрасывать мяч через сетку, а с толком тренироваться. Не хочу производить впечатление чистого «чайника»: как получится, так и играешь. Нет, я стараюсь совершенствоваться.

Характерно, но в теннисе совершенствоваться полагается не только определённый период, но ежедневно и бесконечно. В теннис можно начинать учиться играть в любом возрасте. Никогда не достигнешь потолка, всегда остаётся возможность расти дальше. Ты всегда найдёшь круг партнёров по своему уровню. В теннисе ты будешь получать удовольствие не только от самой игры, а буквально от каждого удачного удара. Лучшие запоминаются на всю жизнь. Какая-то физиологическая радость от того, что ты вдруг складно попал по мячику. Теннис – остроумная игра. Остроумный ответ в нём ценится, и очень высоко. В нём действительно, как в шахматах, надо просчитывать ходы.

Есть одна деталь, которая абсолютно объединяет спорт и театр. Это пауза. Ничто ни там, ни там не ценится выше. Умение выдержать паузу – признак высочайшего мастерства.

Я играл со многими великими отечественными теннисистами, от Чеснокова до Савченко. Я рад, что дружу с Ольгой Морозовой, до сенсационной победы Маши Шараповой в 2004-м – единственной отечественной финалисткой Уимблдона. Оля – уникальный человек с фантастической активностью. Когда я, став известным актёром, начал знакомиться с выдающимися спортсменами, я понял, что знаменитый чемпион – всегда крупная личность.

Просто так наверх не выскочишь. Вероятно, есть какие-то исключения, но они только подтверждают правило. Моя подруга Таня Тарасова – умница, интереснейший человек, фантастическая рассказчица, железный характер. Непростой и очень образованный человек Ольга Морозова, она в совершенстве знает английский и ныне поднимает теннис в Великобритании. Морозова, закончив спортивную карьеру, стала тренером сборной страны.

Нянькалась, цацкалась, таскалась с тогда ещё молодыми Светой Пархоменко и Ларисой Савченко. Один только её рассказ, как она таскала на животе деньги всей команды – боялась, что украдут, чего стоит! Как она заставляла делать всем причёски. Мы гуляли под Новый год у нас дома, как вдруг она решительно сказала: «Коля, на билет в Лондон и обратно ты можешь накопить деньги?»

А до этого я жаловался: «Что ж я за артист? Доживу ли я до того дня, когда смогу себе позволить поехать на Уимблдон? Или так вся жизнь и проскочит, а я буду только об этом мечтать?» «Если у тебя хватит денег на билет, больше ничего от тебя не требуется», – уточнила Ольга. Мало того, она же ещё и дотошная. «Ты получил приглашение? Ты ходил в посольство? Ты сделал визу?» Чуть ли не каждую неделю звонила мне из Лондона. Мы подружились семьями, дружим с её мужем – остроумнейшим человеком и прекрасным тренером Витей Рубановым, с их дочкой Катей. Катя дружит с нашим Андреем. Мы бережём наши отношения, мне жалко, что мы не можем часто видеться ни с Олей и Витей, ни с Таней Тарасовой и её супругом – знаменитым пианистом Володей Крайневым, уж больно далеко они живут. Первые – в Англии, Крайнев – в Германии, Таня еще и в Америке. Но если какая-то секундная возможность для встреч появляется, то мы пытаемся её использовать.

Отдельные слова о моей дружбе с двумя великими людьми из спорта. Шамиль Тарпищев. Более мудрого человека я не встречал. По оценке Кафельникова и Сафина, уникальный тренер.

Один из моих близких друзей – Вячеслав Фетисов. При всех своих спортивных регалиях простой и добрый человек…

Одним из главных моих теннисных учителей была Ольга Морозова, чем я очень горжусь. Оля мне говорит: «Поехали на стадион, я буду с тобой работать». Выходим на корт. Она начинает делать мне замечания, причём у неё, в отличие от полусамодеятельных тренеров, цель которых, похоже, задавить и уничтожить своего ученика, система построена на поощрении: «Всё нормально у тебя, всё хорошо». Всё время оптимистический настрой, всё время тебя хвалят. Естественно, это очень приятно. Но главное – тебя стимулирует похвала, и начинает получаться то, что прежде казалось недостижимым. За годы увлечения теннисом я оброс разными помощниками. Есть Наташа Чулко, которой не лень со мной возиться. Она хороший тренер, работает в Сокольниках, на «Шахтёре».

Есть Алёша Заломов, он всегда найдёт время мне покидать мяч. Сейчас Алёша приобретает авторитет судьи, он в этом деле мощно набирает очки. Говоря о судьях, невозможно не вспомнить бессменного главного теннисного арбитра Адольфа Ангелевича. Сколько ему лет, никто толком не знает. Вроде за восемьдесят, но ещё не сто. Сейчас Адольф уехал в Австралию. У него там дочка.

Когда я впервые поехал с концертами в Австралию, её там нашёл, позвонил, пригласил на концерт. Он так трогательно был мне благодарен, он не ожидал, что я запомню его просьбу. А тут он ко мне подходит, как всегда, в костюме, как всегда, деликатно и мило обращается: «Я хочу с вами попрощаться». – «Что такое, Адольф Ефимович?» – «Уезжаю, вероятно, навсегда». У дочки какие-то беды случились. Поехал к своим. Но потом смотрю, а Адольф Ефимович на Кубок Кремля по приглашению директората заявляется и вновь старший судья соревнований. Мы все при нём как дети.

Я снимался в фильме «Цирк сгорел, и клоуны разбежались», а там была сцена, где ночью меня вышвыривают из ресторана. В кадре работали не каскадёры-профессионалы, а обычные охранники, которые меня очень берегли. Что-то не выстраивалось у оператора по свету, пришлось снимать чуть ли не ночью. Много дублей, очень холодно. И, видимо, всё-таки они меня приложили, или я сам, дёргаясь, не должен был так вырываться. Я ему (по роли): «Подонок, ты знаешь, щенок, кто я такой?» Он говорит: «Знаю. Кусок г…». Партнёр в той ситуации был прав и всё здорово сделал. Но приложил меня так, что вырубилось плечо. Прежде меня доставал «теннисный локоть» – специфическая теннисная травма. С ней я ещё как-то справился, а тут вообще не мог пошевелить рукой. Пытаюсь играть – сильная физическая боль при соприкосновении ракетки с мячом. Уже не замахиваешься, уже не поворачиваешься. А мне предстоит выступать в турнире! С рукой всё хуже и хуже. Тем не менее я решил начать тренироваться, но не смог. Некоторое время теннис у меня вызывал отрицательные ощущения. Я боялся идти на корт, чтобы не испытывать боль. Так продолжалось довольно долго.

Он, наверное, при броске вывернул мне плечо. В конце концов я вернулся в большой теннис, но потерял удар справа и очень долго просто тыкал в мяч. Удар и сейчас до конца не вернулся – удар, которым я гордился. Как-то раз я пришёл на Петровку, впереди предстоял любительский турнир, мы с сыном должны были сыграть пару, а я никак не мог найти время, чтобы потренироваться. Но хоть полчаса надо побросать, мне же завтра выходить на корт. Сын не может уйти с работы, постоянный партнёр Нагорянский куда-то уехал. Так я оказался один на Петровке, на старинных динамовских кортах. Тут появилась Таня Лагойская, она же в прошлом Чулко. Я её знаю, наверное, тысячу лет, ещё с той поры, когда она с Морозовой играла в сборной. Таня тут же находит мне спарринг-партнёра. Какой-то человек, который недавно пришёл на Петровку работать тренером. Таня кричит: «У тебя же был удар справа. Где он?» Даже она помнит, какой у меня был удар! Сколько лет прошло, он то приходит, то нет. Нет прежней стабильности. Слева я чище играю, чем справа.

Так получилось, что, когда был юбилей нашего театра, нам ордена давали. И, что было, по-моему, единственный раз в жизни руководителей страны, президент Борис Ельцин вручал ордена не в Георгиевском зале Кремля, а прямо на сцене театра Ленком. После чего Борис Николаевич ещё объявил, что он от своего имени дарит ведущим актёрам театра по машине.

Кто-то продал, кто-то взял себе. Я решил взять – не каждый день президент мне дарит подарки, будет на память от самого президента. Я поехал забирать машину. В районе Люберец был такой «Автогарант», там было отделение, куда специально подъезжали эти подарочные машины, и эти же люди мне говорят: «Продавайте как можно скорее». Я говорю: «Как?» А они мне: «Вы знаете, дело в том, что эти машины поступили к нам, но мы их два дня доводили до ума». И это те, которые президентские автомобили!!! Я говорю: «Нет, я всё равно возьму, я уже так решил». Они: «Ну вот человек, он купит у вас!» Я: «Нет, нет». А там, знаете ли, брелочек с гербом России, так всё красиво… Эти люди мне: «Вы на какой машине ездите?» Отвечаю: «Я на японской езжу». «Ну вот вы сейчас поедете от Люберец в Москву, почувствуете разницу». Еду, вроде бы всё нормально, немного жестковат руль, но так – вроде ничего… Но я – курящий человек, решил прикурить. Нажал на прикуриватель, достал сигарету, прикуриватель выскочил, я за него потащил, а вместе с ним вся панель на пол – бу-бух! В общем, разницу я ощутил, и, к сожалению, машина долго не прожила.

Мы с Мариной Неёловой не раз снимались вместе и очень сдружились. О том, что она колоссальный мастер, неприлично даже говорить. Факт общеизвестный. Но Марина всегда вызывала и до сих пор вызывает у меня большую симпатию как удивительно милый и интеллигентный человек. Вот история, что случилась с нами в купе «СВ» по дороге на съёмку в Санкт-Петербург.

– Ну я прошу тебя, – говорит мужской голос.

Женский отвечает:

– Не дам.

– Я очень прошу.

– Нет, я не разрешаю.

– Я больше не могу терпеть, у меня нет сил, я же мужчина.

– Сказала нет, значит, нет.

– Ну ты же женщина, ты должна быть нежной и доброй.

– Нет, не дам.

– Ну хорошо, ну только наполовинку, можно?

– Нет, ни за что.

– Какая же ты… нехорошая женщина. Ладно. Я прошу просто в рот, и всё. Только подержать. Это хоть можно?

– Я сказала, ни за что. Сказала нет, значит, нет.

Я поливаю её последними словами, открываю дверь купе и вижу огромное ухо проводницы, которая нас подслушивает. Её дикий взгляд на меня. Я думаю: чего она так пялится? Ночь… колёса: тух-тух-тух-тух, тух-тух-тух-тух. Иду в тамбур в одних тренировочных штанах, голый по пояс. Из купе высовывается женская голова. Марина, не видя, что проводница стоит рядом, орёт на меня: «Чёрт с тобой, кури в купе!»

То, как наша семья встречала Новый год, во многом характеризует папу. Я бы сказал, жирный штрих к его портрету. Мама заранее формировала список гостей, всех обзванивала, приглашала на новогоднюю ночь к нам домой в квартиру в Вознесенском переулке. Потом бежала покупать подарки. Делала приготовления к столу. Папа же всё делал в последний момент. Он заходил домой уже прямо-таки перед началом Нового года, то есть где-то за час до боя курантов. И за это небольшое время, спросив у мамы, кто будет у нас в гостях, успевал написать каждому из гостей, исходя из его индивидуальных особенностей, может быть, каких-либо слабых сторон характера и из того, что мама купила лично ему в подарок, поздравительное юмористическое стихотворение, а также частушки, шарады и сделать зарисовки и шаржи. И, конечно же, все мечтали попасть на Новый год к Караченцовым. Это была просто феерия! «Голубой огонёк» у Караченцовых! После того как пробили куранты и гости заслушали речь президента, начиналась гульба, а точнее поздравление всех наших гостей от моих родителей. Папа брал в руки то гитару, то балалайку, то садился за фортепиано и озвучивал сочинённые им произведения. Ему в этом помогали друзья артисты, композиторы. Обязательно приходили Дед Мороз и Снегурочка, дарили подарки. Кто-то плакал от смеха, кто-то валялся по полу, хватаясь за живот, и это всё продолжалось где-то до 03:00. После этого в этой же небольшой гостиной, которая могла вместить в себя не более 30 человек, наступала более спокойная часть праздника – начинался очень душевный, сказочный, рождественский спектакль в исполнении детей гостей, который каждый год заранее планировался, репетировался, подбирались костюмы, декорации. А заканчивался праздник уже под утро, где-то в 05:00, фейерверком, который я за полчаса до выхода гостей готовил на улице. Всё взлетало, сверкало, визжало, свистело. В те годы, в конце 1980-х – начале 1990-х, фейерверки у нас не продавались. Это была экзотика. Для гостей это было в диковинку. Потому я целый год аккумулировал их у себя дома. Мне их привозили с гастролей из-за границы, в основном из Японии и Китая, наши друзья – Дима Брянцев и другие. К Новому году у меня накапливалось несколько мешков. После празднования Нового года в Москве, в первых числах января и до старого Нового года вместе с нашими друзьями мы уезжали в Подмосковье, в дом отдыха «Руза». Там мы встречали Рождество, старый Новый год, катались на лыжах, гуляли по лесу, мастерили снежные фигуры и крепости, смотрели в кинотеатре фильмы, ходили в баню. Евгений Павлович Леонов жил в домике напротив нас, и я с ним случайно повстречался, когда он гулял со своими собаками. Он сказал: «Андрюша, сегодня же Рождество! Давай зайдем ко мне». И подарил мне среди этого белого снега, как сейчас помню, ярко-жёлтый, нет, даже оранжевого цвета апельсин. Это было удивительно доброе, замечательное время!

Андрей и Николай Караченцовы

Николай Караченцов, Татьяна и Юрий Силовы, Людмила Поргина

Николай Караченцов. 1989 год

В похожую атмосферу веселья, счастья, позитивной энергии мы попадали, когда летом приезжали в сочинский санаторий «Актёр», потому как оказывались в окружении наших замечательных друзей – актёров, драматических, балетных, музыкантов, режиссёров. Так же весело, рассказывая друг другу разные интересные истории, анекдоты, подкалывая друг друга, импровизируя на ходу, мы проводили там время. Мы регулярно играли в теннис, ходили в тренажёрный зал, на гимнастику, массаж, много плавали. Был очень активный, насыщенный отдых. Игорь Костолевский тогда поставил меня на водные лыжи, объяснил технику. Я ему до сих пор благодарен. С того момента, как в нашей стране ввели хозрасчёт, путевки начали распространять не только внутри Союза театральных деятелей (СТД), но и на сторону, разным организациям, предприятиям. В санаторий «Актёр» стали приезжать нефтяники, газовики, шахтёры и представители других профессий, которые не были знакомы с тем, как принято отдыхать в этом санатории. И тогда наши друзья решили их разыграть. Руководитель одного танцевального коллектива заделался шейхом и окружил себя гаремом девушек из своего же коллектива. Первое появление на публике, заезд в санаторий мы обставили с шиком и блеском: красная ковровая дорожка, выступление музыкантов, приезд белого лимузина с девушками и шейхом, обернутым в платок и длинную элегантную накидку белого цвета. Это сработало – половина санатория, которые были не актёрами, поверили в то, что он шейх! Наш друг Саша появлялся на людях только в этом белом одеянии. Когда он также заходил в столовую, актёры вставали и приветственно хлопали. Не актёры всерьёз это подхватывали и тоже аплодировали, искренне веря, что он шейх. Мы еле сдерживали смех. Таких розыгрышей было множество. И так продолжалось на протяжении всего отдыха. Я не преувеличу, если скажу, что, пожалуй, все, кто просто находился рядом с Николаем Петровичем, испытывали чувство неподдельной радости, ощущали себя в состоянии праздника.

В 1990 году театр Ленком собирался на гастроли со спектаклем «Юнона и Авось» в США в город Нью-Йорк. Эти гастроли организовывал Пьер Карден, как и те, которые проходили с этим же спектаклем в Париже в 1983 году. На моё счастье, меня включили в число «отъезжающих», но стоило это мне немалых усилий. Я учился в школе в пятом классе, и мне нужно было отпроситься на целый месяц. В результате меня отпустили, взяв с меня обещание, что по возвращении я выступлю с докладом о проведённом времени в Америке. Моя бабушка очень боялась отпускать меня. Ни разу там не побывав, говорила, что там на каждом шагу бандиты, они убивают друг друга. И надо сказать, что, действительно, она не ошиблась, потому как в какой-то из вечеров, когда мы уже прогуливались после вечернего спектакля, а у папы иногда были спектакли два раза в день, в центре города, неподалёку от нашей гостиницы, метрах в пятидесяти от нас на перекрёстке из-за угла сначала выбежал один мужчина, а вслед за ним – второй, и первый ткнул второго ножом в спину. Раненый мужчина упал навзничь. Буквально через 2–3 минуты, как по сценарию, будто ждала где-то рядом, с сиреной и мигалками к нам быстро подъехала машина скорой помощи. Врачи погрузили его на носилки, заложили в машину и испарились. Всё это происходило как во сне. Я не мог поверить свои глазам. Тогда я, пожалуй, впервые за свою жизнь оказался свидетелем такого происшествия и видел, как раненого человека загружают в машину скорой помощи. Меня это шокировало. В Москве мне никогда такого не приходилось видеть. И автоматически напрашивался вывод, что, наверное, здесь, в центре Нью-Йорка, это в порядке вещей. Потом я вспомнил слова бабушки, понял, насколько они были пророческими, и пришёл к заключению, что старших надо всегда слушать. Вот такой я был правильный мальчик!

Но на самом деле я хотел бы поведать вам о том, что с нами приключилось в начале путешествия. Мы вылетели на самолёте вечером 31 декабря, и так получилось, что практически весь театр Ленком шумной компанией встретил Новый год в воздухе! В салоне самолёта был настоящий праздник: поднимались бокалы, звучали тосты, все шутили и веселились. А когда мы прилетели в Нью-Йорк, из-за разницы во времени в 8 часов нам суждено было встретить Новый год ещё и по-американски! Это было грандиозное зрелище. В центре Нью-Йорка на знаменитой Таймс-сквер мы наблюдали за тем, как в течение минуты опускался громадный светящийся шар с верхушки одного из самых известных небоскребов мира. И так всё было интересно рассчитано, что, когда этот шар касался земли ровно в полночь – это и означало наступление Нового года. И мы среди большого количества людей на этой площади тоже присутствовали при этом ярком историческом событии. Вот так за один раз нам удалось отпраздновать сразу два Новых года, причём в разных концах нашего земного шара.

Из этой поездки я сохранил в памяти и до сих пор отчетливо помню другие достаточно интересные моменты: как днём во время репетиций я был предоставлен сам себе, мне хотелось погулять, но одному мне было страшно, и тогда меня брала за руку Ксюша Алфёрова, и мы с ней гуляли по Центральному парку в Нью-Йорке. Помню, когда папа простудился, у него болели все мышцы, а зритель ждал, и надо было продолжать играть спектакли, американская актриса Барбра Стрейзанд дала своего массажиста, который помог папе и вытащил егоиз этого тяжёлого состояния. Помню, как к папиным ногам местные бизнесмены бросали чемоданы с деньгами, расписывали ему, какие у него будут машины, дома, чтобы он остался в Америке работать актёром, но он без тени сомнения отказывался.

Помню, как родители каждую неделю собирали у себя в гостиничном номере своих друзей-актёров и устраивали застолья. И, конечно же, я очень хорошо запомнил, каким уникальным человеком был Пьер Карден: он так искренне и нежно любил актёров, постоянно от души задаривал их подарками, пытался им во всём помочь и сделать их жизнь ярче и счастливее. Он один из первых позвонил с предложением о помощи, когда папа попал в аварию.

Последний раз мой папа виделся с Пьером Карденом в 2010 году на премьере спектакля в театре Маяковского, для которого Пьер Карден изготавливал костюмы.

Зимой 2001 года меня накрыли сильные боли в животе, температура тела подпрыгнула до 40 градусов, я еле-еле доехал сам за рулём до дома, до нашей квартиры в Вознесенском переулке, и с белым лицом завалился в верхней одежде на кровать. Какое-то время провалялся дома, потом, чувствуя, что боли то подходят, то отступают, созвонился с мамой, и она сказала срочно вызывать скорую помощь и ехать в больницу. Машина скорой помощи повезла меня в пятидесятую больницу. По дороге она вся тряслась, что-то в ней постоянно стучало, лежать на носилках было крайне неудобно, и так с горем пополам, да ещё, я бы сказал, и с музыкой мы доехали до больницы. Меня разместили в палате, где помимо меня было ещё около восьми человек. Я огляделся и понял, что у всех были тяжёлые заболевания. Я оказался в палате, где люди страдали. Это было хирургическое отделение. Я почувствовал, что судьба меня сюда привела не случайно, чтобы пройти школу жизни! Мне врезалась в память одна маленькая история, как во время моего пребывания в этой больнице один из пациентов, разговорившись со мной на тему автомобилей, поделился со мной автомобильным журналом и попросил вернуть на следующий день. Я же забыл об этом и не вернул журнал. Этот мужчина-автолюбитель потом ко мне подошёл и упрекнул в этом, объяснив, что это для него единственная здесь радость. У этого мужчины, судя по внешности, были кавказские корни, и его мудрость, а также мужественность вместе со справедливой строгостью поразили меня. Я сразу осознал, что я украл у него частичку счастья, что я не сдержал своё слово, и понял, насколько жизненно необходимо для человека выполнять каждое обещание, даже совсем маленькое!

Итак, когда я попал в больницу, как это принято, у меня сразу взяли анализы. Потом через какое-то время ко мне подошёл ординатор и сказал, что у меня нет аппендицита и через час меня отпустят. В это время у меня действительно перестал болеть живот, наступило облегчение, и я засобирался домой. К этому часу подъехала Ира (моя жена, студентка 2-го Московского медицинского института на тот момент), и у нее состоялся интересный разговор с дежурным врачом.

Деж. врач: «Чем мужа накормила?»

Ира: «Только все полезное. Мне кажется, что это аппендицит».

Деж. врач: «Ты где учишься?»

Ира: «На педиатрическом факультете во 2-м меде».

Деж. врач: «Ясно. Это, конечно, хорошо. Но не надо меня учить, где есть аппендицит, а где его нет».

На самом деле Иру хорошо учили в медицинском институте обследовать пациентов и ставить диагноз, и она направилась в лабораторию приёмного отделения перепроверить уровень лейкоцитов в моей крови, то есть узнать, идёт ли воспалительный процесс. Как выяснилось, дежурный врач ошибся, и в общем анализе крови уровень лейкоцитов у меня был не 9, а 19, что являлось одним из подтверждений острого воспалительного процесса, в данном случае – аппендицита. Чуть позже к Ире подошёл заведующий отделением и поблагодарил за то, что она правильно и вовремя поставила диагноз, и мы избежали перитонита. Так что я горжусь моей женой, она уже тогда была прекрасным диагностом и чутким, внимательным, квалифицированным доктором. Потом ко мне подошёл хирург – крупный мужчина восточной внешности с сильными руками и серьёзным взглядом, резко провёл ребром ладони по моему животу, отчего я подпрыгнул на метр над кроватью, и он сказал, что меня срочно нужно везти в операционную. Ира объяснила мне, что данный приём применяется в хирургии для диагностики острого аппендицита и других экстренных хирургических ситуаций и называется «симптом Ваньки-Встаньки». Теперь не было сомнений в том, что необходимо проводить экстренную операцию. Конечно же, я очень испугался этого хирурга, подумал, что надо попрощаться с женой и родителями. Тогда ещё мало у кого были мобильные телефоны, а я заприметил таксофон на лестничной клетке в конце коридора и потихоньку доковылял до него. Я хотел как можно быстрее связаться с папой, чтобы посоветоваться с ним, как мне быть в этой ситуации: ложиться на операционный стол или нет. Или, может быть, вообще перевестись в другую больницу, чтобы мне сделали не полостную, а лапароскопическую операцию. Тогда уже врачи начинали практиковать подобного рода операции. Папа меня успокоил, убедил, что надо довериться этим врачам, и сказал: «Сын, я сейчас на концерте в Государственном Кремлёвском дворце, как я выступлю со своей песней, я сразу к тебе примчусь». Мне было очень страшно, потому как до этого у меня никогда не было таких операций. Но я поверил папе и доверился судьбе. Меня повезли в операционную, сделали обезболивание, и только когда я уже отходил от наркоза, я увидел рядом папу. Оказывается, его пустили в операционную, и он на протяжении всей операции держал меня за руку. Когда я начал приходить в себя, мне показалось, что я в каком-то другом, волшебном измерении, в сказке, потому как действие наркоза было очень веселящим и поднимающим настроение. Из-за присутствия рядом папы и жены я чувствовал себя спокойно и уверенно. Потом уже выяснилось, что этот хирург-азербайджанец – светило медицины и один из ведущих специалистов в абдоминальной хирургии. Чтобы рубец оставался минимальным по размеру, он использовал передовую тогда технологию заживления ран с помощью лазера.

Но для чего я рассказываю эту историю с медицинскими подробностями? Для того чтобы сказать вам, что именно после операции произошло всё самое интересное. Папа, когда выходил из операционной, натолкнулся на мужчину уже в возрасте, который был заведующим этого отделения, и, как оказалось, в том же возрасте, в котором я оказался в этой больнице, папа был прооперирован этим человеком в этой больнице и с этим же диагнозом. И тогда я понял, что всё в жизни циклично, как во всемирной истории, так и в жизни конкретного человека, и мы, дети, в какой-то степени повторяем жизнь своих родителей и на каком-то уровне по спирали, идя вверх, можем выйти на ту же точку, где были наши родители.

Мой папа был приглашён на парную теннисную игру вместе с журналистом Борисом Ноткиным. Они должны были играть против действующего тогда президента России Бориса Ельцина и председателя Федерации тенниса России Шамиля Тарпищева. Надо сказать, что у папы в привычке было делать всё в последний момент. Возможно, это было связано с тем, что он был очень занятым человеком и пытался за один день успеть сделать как можно больше дел. Поэтому папа, откровенно говоря, частенько опаздывал. Об этой его слабости многие знали. Именно поэтому ему было очень важно в этот день не опоздать на встречу к президенту, чтобы уж перед ним не ударить в грязь лицом. Тем не менее папа и здесь, как обычно, выехал на теннис в Лужники с опозданием. По дороге, когда он был за рулём, ему позвонил Борис Ноткин и дрожащим голосом признался, что он потерялся в Лужниках и не может найти дорогу к зданию, где должен проходить этот исторический матч. Тогда папа, не раздумывая и несмотря на то, что сам ехал с опозданием, указал ему, где его ждать, и через несколько минут там его подхватил. Не знаю, приехали они вовремя или нет на встречу к президенту России, но факт остаётся фактом: папа не побоялся рискнуть и найти Бориса Ноткина, не бросил его в беде и показал себя настоящим другом.

27 мая 2007 года… Киноконцертный зал «Пушкинский» (ныне – Московский театр мюзикла). Уже через полчаса начнётся концерт с участием ведущих артистов эстрады, театра и кино, посвящённый выходу в свет «Антологии песен Николая Караченцова» на 12 компакт-дисках. С самого утра в зале проходит саундчек [1], на генеральную репетицию постепенно съезжаются знаменитости. И тут выясняется, что часть артистов привезла с собой фонограммы не на обычных CD, а на мини-дисках, а у нас среди прочего оборудования нет мини-дискового рекордера, так как режиссёр и его команда каким-то образом просто упустили из виду тот момент. В результате такого форс-мажора добрая половина выступающих рискует оказаться без музыкальных номеров… Вспоминаю, что дома у папы в его кабинете как раз есть необходимый аппарат для проигрывания мини-дисков. Мы вместе с музыкальным продюсером Максимом Фёдоровым спешно садимся в машину и стремительно несёмся домой, так как до начала концерта остаются считанные минуты. Берём мини-дисковый рекордер и пулей мчимся обратно. Немного превысили скорость, да и припарковаться второпях попытались в неположенном месте. Подходит сотрудник ГИБДД средних лет, представляется, просит предъявить документы. Объясняем ему, что, мол, получилась такая ситуация, что у нас мероприятие, что дорога каждая минута. Милиционер пристально смотрит на меня и задаёт вопрос: «Вы действительно сын Караченцова?» Я: «Да, всё верно». Страж порядка улыбается, достаёт из внутреннего кармана компакт-диск с песнями Николая Петровича, который, по всей видимости, в тот же день купил в ближайшем ларьке, и произносит: «А у меня его альбом есть». Он нас даже не оштрафовал и пожелал удачи. Таким образом минут за пять до начала действа мини-дисковый рекордер оказался уже у режиссёрского пульта, и все артисты остались довольны.

В сентябре 2021 года, когда я после игры в теннис возвращался домой поздно вечером, около полуночи, для проверки документов мою машину останавливает сотрудник ГИБДД, на тот момент уже не милиционер, а полицейский. Это был молодой человек не старше 25 лет, который, наверное, только окончил учебное заведение. Увидев в свидетельстве о регистрации автомобиля фамилию, он сразу начал расспрашивать, а не мой ли папа актёр Николай Караченцов, и когда я подтвердил это, он начал без остановки на память перечислять все фильмы, в которых снимался мой папа, и признался, что он является его большим поклонником. Я был очень этому удивлён, потому как папа ушёл из жизни в 2018 году, и мне казалось, что люди уже потихоньку начинают забывать о нём, а молодёжь вообще не знает папино творчество, потому что не росла на его спектаклях, фильмах и песнях. И буквально на следующий день, почему мне это и запомнилось, когда я ехал на своей машине на дачу, я слегка нарушил правила дорожного движения, потому как не увидел при проезде пешеходного перехода, что сбоку уже начинают по нему идти пешеходы. За мной помчалась машина ГИБДД, остановила меня, и опять же была произведена проверка документов. На этот раз сотрудник ГИББД был уже в возрасте, лет за 60, то есть, на мой взгляд, он должен был быть уже на пенсии. И, когда он увидел документы на машину и понял, что я, скажем так, сын своего папы, он рассказал мне о том, что в тот день ушёл из жизни Жан-Поль Бельмондо и что мой папа был русским Бельмондо, потому как озвучивал самого Бельмондо во всех фильмах, которые шли в нашей стране. В тот день я тоже очень грустил об уходе из жизни Жан-Поля Бельмондо и был тронут тем, что сотрудник ГИБДД вспомнил таким образом моего папу и знаменитого французского актера. И тогда я понял, как замечательно, что память о папе живёт в сердцах людей разных поколений.

Мы познакомились с Андреем в 1997 году. С самого начала нашего знакомства и на протяжении первого месяца нашего общения я стала замечать, что Андрей скрывает свою фамилию. Я несколько раз спрашивала у него о фамилии, пыталась выяснить, но он уходил от ответа, и я подумала, что, наверное, фамилия у него неблагозвучная. Был даже такой случай, когда я узнала, что у Андрея в школе преподавала прекрасная учительница, которая когда-то учила меня математике в моей школе в Кузьминках (район Москвы, где я родилась), то есть она оказалась нашей общей знакомой, и я предложила Андрею передать ей привет и спросила, как его представить по фамилии, так как я сохранила дружеские отношения с этим прекрасным преподавателем (кстати, потом Ольга Вячеславовна обучала наших старших детей, и мы дружим до сих пор). На что он ответил, что достаточно будет сказать, что привет передаёт Андрей из 11 «Б» класса, и она всё поймёт. Тогда я пришла к выводу, что у него какая-то совсем неприличная фамилия, раз он ни под каким предлогом не хочет её называть. После этого я перестала ставить Андрея в неловкое положение и задавать подобные вопросы. Даже решила, что всё это не так уж и страшно, в крайнем случае оставлю себе свою фамилию, так как я уже влюбилась и думала о замужестве и деторождении. Это был апрель. Была настоящая весна. На улице стояла тёплая солнечная погода. У Андрея с его одноклассниками существовала такая традиция – собираться в день Пасхи на крестный ход у Храма Воскресения Словущего на Успенском Вражке рядом с домом его родителей. Причём это могли быть люди с разными религиозными взглядами, разного вероисповедания и национальности. Всё равно все с удовольствием встречались, чтобы увидеть друг друга, пообщаться. Ребята подходили к площади перед храмом, шли на крестный ход, а затем – к Андрею домой, чтобы провести всем вместе время за столом. К этому их приучила учитель литературы Елена Константиновна в те непростые годы, конец 1980-х – начало 1990-х. Она не побоялась им подробно рассказывать о религии, христианских праздниках, Пасхе, о том, что происходило с Иисусом Христом в каждый день Страстной недели. Таким образом, была заложена эта прекрасная традиция – встречаться одноклассникам в день празднования православной Пасхи. Андрей пригласил меня на этот праздник и решил познакомить со своими друзьями. Я сразу сказала Андрею, что меня не отпустят, потому что это будет уже ночь, а у меня строгий папа, и он не разрешает мне возвращаться домой после 21:00. Но надо было знать Андрея. Он обладал выдающимися дипломатическими способностями и мог уговорить любого. Поэтому он меня поспешил успокоить и пообещал постараться убедить моих родителей, аргументируя это тем, что это уже давнишняя традиция, будет весь класс и он хотел бы меня познакомить со своими друзьями. Дальше, на моё удивление, из сложных переговоров с моими родителями он вышел победителем, и в результате они дали согласие.

Но и здесь Андрей опять каким-то чудом ушёл от вопроса про фамилию, назвал им только адрес, где я должна была находиться, сказал лишь своё имя, Андрей, и что он студент МГИМО, а также для большей убедительности дал номер домашнего телефона. В этот раз я тоже невольно для себя отметила, что вопрос с фамилией опять был опущен. Моя мама, как я потом поняла, будучи ещё тем разведчиком, не стала «прозванивать» домашний телефона Андрея, но решила идти до конца и приехать сама «на место», чтобы «пробить адрес» – убедиться, что он действительно существует, сочинив свою легенду: мол, как же моя дочь поедет на встречу с пустыми руками, и ей обязательно нужно передать, подъехав к дому Андрея, виноград и другие продукты. Я помню, как потом Андрей спускался к моей маме, чтобы забрать у подъезда две сумки этого винограда, без которого, по версии моей мамы, праздник бы просто не состоялся! В результате мама добилась своей цели: адрес проверку прошёл, Андрея запомнили в лицо, а откуда меня эвакуировать в случае необходимости, тоже стало известно. Вот так будущая тёща отработала шпионом!

Людмила Поргина и Николай Караченцов с невесткой и сыном

Людмила Поргина, Андрей, Ирина, Николай и Петя Караченцовы

Когда я первый раз зашла в квартиру Андрея в тот вечер, я сразу принялась за готовку. Мне очень хотелось приготовить своё фирменное блюдо – курицу с картошкой и чесноком под сырно-майонезной корочкой, рецепт которой мне в своё время поведала моя мама. Не скрою, я тогда думала удивить этим блюдом и самого Андрея, и его друзей, доказать, что на кухне я чего-то стою. Хотя, откровенно говоря, это было одно из немногих блюд, которые я тогда умела готовить. Постепенно приходили гости, приносили с собой тоже какие-то вкусности, я с ними знакомилась, и мы все вместе суетились, готовясь к празднику. Тогда я была как в тумане, меня очаровала та добрая атмосфера, которой наполнялась квартира. Время от времени мой взгляд останавливался на многочисленных картинах и фотографиях известных людей, висящих на стенах. Я сделала для себя вывод, что здесь живёт интеллигентная творческая семья. Постоянно звонил домашний телефон. Мобильные телефоны тогда были большой редкостью, их практически ни у кого не было. Так как основной телефон размещался на кухне, а я, как ответственный человек, была приучена не пропускать ни одного звонка, то у меня всё время тянулась рука взять трубку. Андрей это заметил и попросил меня отвечать по домашнему телефону. Я начала брать трубку, и сразу ко мне пришло осознание того, что я превращаюсь в секретаря, потому как телефон звонил каждую минуту. На другом конце провода спрашивали Николая Петровича, а фамилию не называли. Я отвечала, что Николая Петровича нет дома, уточняла, кто его спрашивает, и предлагала оставить всю необходимую информацию для него. Добросовестно всё записывала в блокнот и потом оставила его на подоконнике на кухне. После нескольких звонков я решила подойти к Андрею и уточнить, а кто такой Николай Петрович. Ребята услышали и подозрительно засмеялись. Андрей ответил, что это его папа, а я по реакции друзей увидела, что они были удивлены тем, что я не знакома с его папой. Затем снова зазвонил телефон, приятный голос на другом конце провода опять спросил Николая Петровича, сказали, что звонят с «Мосфильма» и что на следующий день ждут его к 15:00. Тут мне уже стало интересно, и я снова подошла к Андрею и спросила у него: «А что, твой папа работает на «Мосфильме»?» Андрей с небольшой ухмылкой: «Ну да, типа того». Такой ответ меня устроил, я про себя подумала, наверное, работает администратором или ещё кем-то. Но позже я заметила, что ребята стали обращать внимание на это моё неведение и подходить к Андрею с вопросом: «А что, она не знает?» И я почувствовала, что здесь есть какая-то загадка, тайна. В тот момент пазл в моей голове ещё не сложился. Мы сходили на крестный ход, вернулись домой, и я продолжала готовить, помогать накрывать на стол. На часах было где-то 01:00 ночи, а так как Андрей обещал моим родителям привезти меня домой с 01:00 до 02:00 ночи, я начала всех подгонять, просить быстрее садиться за стол, чтобы отведать моё фирменное блюдо – вкусную курочку, которую я только запекла в духовке. И вот я беру противень из духовки, выхожу из кухни в фартуке с этим горячим противнем в сторону гостиной, и в этот момент раздаётся звонок в дверь. Я подумала, что это ещё какие-то ребята подошли, может быть, опоздали, где-то задержались. В руках с этим нелёгким противнем с курицей я иду открывать дверь, потому как была ближе всего ко входу в квартиру, открываю как-то локтем, надавливая на дверную ручку, надо отметить, что входная дверь практически никогда не закрывалась на замок, потому как часто заходили гости, и на пороге стоит известный мне артист Николай Петрович Караченцов, а я в фартуке с противнем! Я, мягко говоря, обалдела, меня, можно сказать, парализовало, и я чуть не выронила противень из рук. В моей голове всё закрутилось, я не могла понять вообще, почему он здесь, и я его спрашиваю: «Здравствуйте, а Вы к кому?» А он мне в ответ: «Вообще-то, я здесь живу». Я в полной «прострации», и вдруг в моей голове начинают всплывать вот эти звонки: «Позовите, пожалуйста, Николая Петровича, мы с «Мосфильма»«, и в этот момент подходит Андрей и говорит: «Ира, познакомься, это мой папа». Не знаю, какая у меня была улыбка на лице, глупая или умная, но вот так я познакомилась с Николаем Петровичем. Такое знакомство было сродни молнии, которая поразила меня в самую макушку. Потом уже я поняла, что Андрей с момента нашего знакомства и на протяжении первого месяца общения поставил себе задачу не выдать свою фамилию, не дать понять, кто его папа, чтобы этот фактор не повлиял на наши взаимоотношения, чтобы они выстраивались максимально объективно, самостоятельно, и не зависели от того, кем являются родители Андрея. И я думаю, действительно, таким образом Андрею удалось прочувствовать моё истинное отношение к нему самому, и это был правильный ход с его стороны. Я уже успела полюбить его вне зависимости от того, кем являлся его папа. Стоит отметить, что тогда я очень разволновалась и, честно говоря, расстроилась – подумала, что на этом всё наше общение с Андреем закончилось. Папа скажет Андрею: «Ну кого ты нашёл! Эта девушка не из нашего круга. Тебе нужна другая девушка из какой-нибудь известной семьи. Или, например, популярная актриса». Почему-то у меня было такое мнение. У меня испортилось настроение, и Андрей начал меня спрашивать, что случилось. Я ответила, что всё нормально, просто я нервничаю, что мне уже пора домой, а я по-прежнему в гостях. Когда я вернулась домой, мама накинулась с расспросами, почему я такая расстроенная. Я сказала, что ничего не хочу, только оставьте меня одну, а завтра я всё расскажу.

На следующий день утром я уехала на учёбу в медицинский институт, тогда я училась на первом курсе педиатрического факультета РНИМУ имени Н. И. Пирогова. Там я встретилась со своей подругой и одногруппницей Машей. К тому времени она была уже знакома с Андреем, потому что он часто приходил меня встречать в институт. Как человек он ей нравился, и она одобряла мой выбор. Маша, увидев меня, сразу заметила, что я была чем-то огорчена, и спросила, что случилось, поругалась ли я с Андреем, что произошло у нас. Я ей рассказала всё как есть, что, оказывается, его папа вот такой известный человек, и поэтому нашим отношениям с Андреем ничего не светит. Маша мне парировала: «Да почему ты вообще такой вывод сделала?! Наоборот, Николай Петрович обрадуется, что его сын выбрал нормальную девушку, которая учится в медицинском институте и хочет чего-то добиться в жизни сама. И почему ты считаешь, что дети артистов должны встречаться и жениться только на детях артистов? Это полная глупость!» Маша как-то меня немножко успокоила, но я не сильно ей поверила, подумав, что нет, это она меня просто по-дружески поддерживает, а у нас с Андреем, мол, всё закончилось. Я решила для себя, что это надо как-то пережить, забыть, и поехала после учёбы домой грустная, но всё же со слабыми нотками надежды на продолжение отношений с любимым человеком. Когда я вернулась домой, мой папа мне сказал, что мне уже звонил Андрей. Я подумала: зачем, если между нами всё кончено? Скорее всего, мы больше встречаться не будем. Я была к этому морально готова. Но он позвонил ещё раз. Я взяла трубку, и он мне таким весёлым голосом как ни в чём не бывало говорит: «Знаешь, ты вчера очень понравилась папе. Он не успел с тобой пообщаться и хочет с тобой познакомиться поближе. У него сегодня спектакль «Юнона и Авось», он придёт домой в 10 часов вечера и к этому времени приглашает тебя в гости». Я вообще не ожидала такого поворота событий. Я думала, что папа скажет Андрею: «Ты, что, с ума сошёл, зачем тебе эта девушка?» И вдруг сам Николай Караченцов приглашает меня к себе домой в гости. Естественно, я мгновенно собралась и на всех парах побежала к Андрею, перед выходом спросив, что папа предпочитает из блюд. В тот день Людмилы Андреевны не было дома, и я понимала, что мне надо как-то постараться её заменить на кухне. Андрей объяснил, что папа любит всё самое простое из еды, можно, например, приготовить макароны по-флотски либо бефстроганов. Мне показалось, что макароны по-флотски – это уж совсем просто, а вот бефстроганов всё-таки как-то поприличнее. Моя бабушка прекрасно умела готовить бефстроганов, и она мне дала подробную пошаговую инструкцию. С Андреем мы сходили в Елисеевский магазин и закупили все необходимые ингредиенты. Под руководством моей бабушки у меня всё получилось блестяще, мы сделали салаты, накрыли на стол и сели ждать Николая Петровича. Папа Андрея пришёл после спектакля в начале одиннадцатого, немного уставший, мы сели за стол и начали ужинать. Он общался со мной абсолютно просто, как будто мы с ним 100 лет знакомы и он знает меня с детства. Правда, он меня очень подробно расспрашивал, где я учусь, кто мои родители, кто мои дедушки и бабушки, кем я хочу быть, то есть мне пришлось пройти своеобразное анкетирование. Но мне было, наоборот, очень приятно отвечать на все вопросы. Груз упал с моих плеч, потому что я поняла, что Николай Петрович очень простой человек в хорошем смысле этого слова, без звёздной болезни. Он ни в коей мере не считает, что доступ к нему ограничен определённым кругом лиц. С ним было так легко и приятно общаться, так интересно. В общем, я была на вершине счастья и блаженства. С Николаем Петровичем я попрощалась уже как с родным человеком. На этой позитивной волне я отправилась домой, понимая, что бояться нечего и дальше всё будет хорошо. Моя жизнь в один день стала другой! И за эти яркие краски жизни я очень благодарна именно Николаю Петровичу!!!

Однажды прихожу я к Андрею домой в квартиру в Вознесенском переулке. Мы ещё не были женаты. От Николая Петровича уходят две молодые девушки, журналистки лет 25, и он, прощаясь, извиняется, что, мол, в отсутствие Люды не смог их угостить как следует. Когда они уже ушли, он меня спросил: «Ира, не знаешь, что за кофе Люда купила какой-то непонятный? Я пытался девочкам заварить, но, по-моему, не совсем получилось». Я отвечаю: «Давайте посмотрим». И Николай Петрович достаёт с полки и протягивает мне мешочек с неочищенными кедровыми орехами и рассказывает, что содержимое этого пакетика он поместил в кофемолку, перемолол, а полученное залил кипятком и предложил журналисткам. И добавляет: «Вот только завариваю, а оно как-то не очень заваривается». Я в шоке ему: «Так это же кедровые орешки!» А он мне: «А они пили и говорили спасибо, что кофе вкусный, и привкус у него такой интересный – ореховый!!!»

Коля имел хорошую физическую подготовку, был сильным, мужественным человеком. В детстве он занимался с мамой-балетмейстером станком, а также гимнастикой и прыжками в воду.

Николай Караченцов в фильме «Приключения Электроника»

Обратной стороной медали было то, что мой муж всегда держал меня в напряжении и я боялась за него, когда он снимался в очередном фильме, потому как он старался выполнить все трюки самостоятельно, чтобы это было максимально естественно и именно его лицо оставалось в кадре. Как следствие, Коля часто возвращался со съёмок домой с различными травмами, со сломанными руками, ногами, когда падал с лошади или мотоцикла либо когда он участвовал в каких-то драках самостоятельно, что и произошло на съёмках фильма «Человек с бульвара Капуцинов». Надо отметить, что там была одна из самых массовых за всю историю советского кино драк. Она развернулась в салуне, и в ней участвовало максимальное количество каскадёров. Позже эта драка получила множество различных наград. Конечно же, мой муж вызвался самостоятельно выполнить трюк, а именно чтобы один каскадёр ударил по лицу его лично, а не другого каскадёра. Так как каскадёр стеснялся, ему было неловко причинить боль «народному артисту», то первый раз он это сделал максимально мягко, нежно. Получилось ненатурально. На второй раз он сделал это посильнее. Всем показалось недостаточно. Ну, а в третий раз он вломил Коле так, что тот вернулся домой с перекошенной, перебинтованной и, как выяснилось потом, сломанной челюстью. Такое поведение моего мужа, подход к трюкам на съёмках объясняется тем, что он был с головой погружён в съёмочный процесс, добивался максимальной натуральности во всех сценах, горел своей работой и хотел, чтобы фильм получился на самом высоком профессиональном уровне.

В 1975 году мы с Колей сыграли свадьбу и после окончания сезона в театре сразу уехали в Ленинград, где Коля стал сниматься в фильме «Старший сын» вместе с Евгением Павловичем Леоновым в главной роли, Михаилом Боярским, Светланой Крючковой и другими. Я с Колей присутствовала на съёмках этого фильма, и после очередной сцены мы возвращались с площадки и повстречались с Владимиром Высоцким и Олегом Далем, которые только снялись в фильме «Дуэль» и сидели за столом, на котором стояла бутылка водки и лёгкая закуска. Володя предложил присоединиться к ним, на что Коля, поблагодарив, сказал, что если у Володи Высоцкого закончились съёмки, то у него только перерыв на обед, и он выпьет всего лишь кофейку и продолжит съёмки. Тогда Володя Высоцкий внимательно посмотрел на него и грустно вымолвил: «Коля, пойми, у нас с тобой век короткий, мы долго на этом свете не проживём. Мы с тобой сжигаем себя на сцене, выворачиваем душу наизнанку. А второй жизни у нас здесь не будет!» Коля задумался, ему казалось, что он спортсмен: кандидат в мастера спорта по прыжкам в воду, футболист, теннисист, у его организма во всех смыслах высокий порог сопротивляемости, иммунитета, и вспомнил об этом, когда уже Володя ушёл из жизни, чуть за 40, а вслед за ним через год Олег, которому не исполнилось и 40 лет. Через какое-то время и Коля попал в аварию, став инвалидом в 60 лет. Когда Коля умер, мы были обескуражены звонком самого Патриарха Кирилла, который вызвался отпевать моего мужа, причём не в Храме Христа Спасителя, а в обычной нашей церкви рядом с домом, в Вознесенском переулке, в Храме Воскресения Словущего на Успенском Вражке, несмотря на то что тогда здание храма было на реконструкции. В церкви велись службы, но снаружи и внутри всё было в строительных лесах, и тем не менее Патриарх исполнил нашу просьбу и отслужил заупокойную службу в окружении большого количества служителей церкви, а в конце подошёл и произнес: «Ваш муж, когда работал на сцене, поднимал души человеческие, вселял в них веру, веру в чистую, светлую жизнь, а когда стал инвалидом, поднял свой крест и нёс его с достоинством». Я сказала: «Спасибо».

Людмила Поргина и Николай Караченцов

1 августа 1975 года состоялась наша свадьба. Я уговаривала Колю ещё и повенчаться, но этого не произошло. После аварии 28 февраля 2005 года мой муж находился на краю смерти, между небом и землёй – в НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского он пробыл в коме 24 дня, и благодаря врачам, молитвам многих людей, Господу Богу он вышел из комы и вернулся к нам. Одним из первых его желаний было, чтобы мы обвенчались. Когда он очнулся, то протянул руку медбрату и показал, что ему нужна авторучка и лист бумаги. На листке он написал, что нам надо срочно венчаться. Я ему пыталась объяснить, что, мол, ты даже не сидишь, а лежишь весь в трубочках, проводочках, подключенный к медицинскому оборудованию. На что он мне ответил, что, когда он встанет, мы сразу это сделаем.

Через полгода мы собрались в Церкви Симеона Столпника в начале Нового Арбата для того, чтобы пройти обряд венчания. Вместе с нами было много наших друзей: актёров, режиссёров, композиторов. Тогда пришёл и Александр Ширвиндт. Приехали различные СМИ, чтобы запечатлеть этот важный момент в нашей с Колей личной жизни. Коля был ещё совсем слаб, у него всё болело, он с трудом говорил, еле-еле передвигался, его всё время шатало. Ему предложили во время церемонии сесть на стул, но он отказался и сказал мне: «Я беру тебя перед Богом в жёны и буду стоять». Он простоял более двух часов и выдержал этот ритуал. Многие люди в храме плакали.

Потом я осознала, что мой муж хотел, чтобы мы смогли начать нашу совместную жизнь сначала, с чистого листа, и чтобы всё плохое, всё то, что мы делали неправильно, осталось в прошлой жизни. Я была счастлива. Меня поразило то, что предложение обвенчаться исходило от него самого, это была его собственная воля. Ни я, ни кто-то другой ничего ему не подсказывали, ни о чём не просили. Это было одно из первых его желаний после того, как он вышел из комы и ещё находился в Склифе. И неважно, что это было желание не совсем здорового человека, человека с ограниченными физическими возможностями. Главное, что это было его собственное желание.

Тогда я в очередной раз поняла, какой большой силой воли обладал мой муж, и почувствовала, что у нас с ним началась какая-то новая, чистая, светлая жизнь, после которой нам будет легче войти в жизнь вечную.

Начало 1980-х. В ту пору я плотно «обслуживал» Киевскую студию научно-популярных фильмов, точнее, её мультобъединение. Как композитор. Почти 90 % всех мультиков, выпускаемых тогда, было с моей музыкой. И когда начали создавать большую двухсерийную «Алису в Зазеркалье» (режиссёр Рем Пружанский), то пригласили меня озвучить и сие полотно. Понятно, что и сам литературный материал – вкуснейшее блюдо для любого, кто работает в кино, а уж для композитора поработать в жанре музыкального абсурда… Как бы вам пояснить?! Представьте себе: разрезают на сорок человек жареную утку, а тебе достаётся… гузочка! А что может быть вкуснее?! Ну это ладно… А что со мной, зелёным начинающим композитором, творилось, когда узнал: мультик будут озвучивать настоящие глыбы театра и кино – Плятт, Неёлова, Васильева, Фарада, Караченцов… Это ж какое соответствие их таланту ты, Бетховен киевского разлива, должен продемонстрировать в своих пассажах и аккордах?! А когда узнал, что и некоторые песни мои будут ими исполняться, совсем завял. Потому как уже к тому времени Караченцов пел самого Рыбникова, и пусть ещё не была написана «Юнона», но уже был «Хоакин Мурьета».

А про Неёлову вообще молчу, так как за ней вокальных «подвигов» отродясь не водилось. А это значило, мало того что звезда, так ещё и… петь не умеет. Что, в свою очередь, предполагало ейный каторжный музыкальный ликбез на моих далеко не простых мелодиях. Для профанов поясню: мелодии простые дано свыше писать настоящим Мастерам жанра, таким как Шаинский или Крылатов. У них это самое «простое» тождественно слову «гениальное». У остальных (и у меня в том числе) поначалу получаются мелодии… сложные, что в песенном жанре не всегда есть хорошо. Но в процессе становления творчества иногда и у нас порой случаются простые мелодии («значитца, растём!»). Но вот в данном случае я «заготовил» для Марины, которая Неёлова и которая девочка Алиса, ну уж очень мудрёную песню, и вы же сами должны понять, каково было моё предстартовое волнение.

…Короче, наваял музон, записал «фанеры», приехал в Москву на студию звукозаписи. И стали мы с Пружанским ждать актёров, которые вышеупомянутые глыбы, на озвучку…

Первой позвонила рыдающая Неёлова и сообщила, что находится… в арбатском отделении милиции в связи с кражей у неё законной театральной получки. Мол, не столько тех денег жалко, как обидно! Все наши, понятно, в шоке – это ж ни фига себе денёк начался! Я тоже вовсю запаниковал, потому как из зарёванного человека ну никак нельзя слепить не то что Эдит Пиаф, а даже «пэвицу Глюкозу»… А времени всё меньше и меньше. А вечером – поезд на Киев, и ку-ку вашим песенкам в вашем же присутствии! Запишут их без вас, кое-как… Чего-чего, а халтурщиков и в Белокаменной всегда хватало!

И тут подкатывает к студии чей-то порядком ржавый лимузин (а это как раз и была первая Петровичева то ли «шестёрка», то ли «семёрка», не помню). И из неё выходит артист Караченцов, ещё молодой, но уже ого-го какой известный… По-деловому усталый после репетиций, после ТВ, после журналюг…

– Ну, что тут у Вас, маэстро? – это он мне.

Я стушевался, засуетился, нотки какие-то сую Знаменитости в руцю:

– Вот тут поём, здесь оркестрик пропустим вперёд, тут снова поём…

– Стоп-стоп-стоп! – сказала Знаменитость. – А это вот что за нотка?

– Эта? Как Вам, Николай Петрович, пояснить… Это нотка ми второй октавы.

– Нотка ми, говоришь?! Нет у меня сегодня такой нотки! Скончалась на репетиции, царствие ей небесное… А вот это что?

– А это нотка фа, тоже второй октавы, – почему-то захотелось добавить «Ваше превосходительство»… Наверное, от волнения.

Владимир Гоцуленко, Николай Караченцов и Владимир Быстряков

– А-а-а! Фа, говоришь, второй?! В смысле – ещё выше?! Н-у-у, этой у меня вообще никогда и не ночевало! Ни-ког-да!!! А ну-ка, ну-ка… а дальше что?! Ещё выше?! Ну, ты, товарищ, не композитор! Ты альпинист!!! Та ноточка, которую я вон там, дальше, якобы должон петь, так той вообще не существует в природе! И даже мечтать не советую!!!

…Я стоял взмокший, красный, проклиная и «Алису», и свой «композиторский дар», и все высокие ноты на свете. И судорожно искал выход из этой тупиковой ситуации. Так сказать, отступление с попыткой спасти лицо. Творческое, естественно.

…И я нашёл единственный, как мне показалось, выход!

– Николай! – я понизил голос. – А давайте поступим следующим образом. Я за Вас это всё спою, а Вы только распишетесь в ведомости, там, где «за вокал», и сможете спокойно заниматься дальнейшей озвучкой. Ведь голос, которым человек поёт и которым разговаривает, зачастую отличаются даже тембрально.

…Я мог дальше не продолжать, потому как в эту минуту произошло самое настоящее преображение. Расслабленного человека – в стальную пружину, в гладиатора, в одну сплошную обиду… Внешне это не выглядело никак, я просто тогда ещё не знал Колю, его самолюбие, его дотошность в рабочем процессе, а самое главное – я не знал, что из себя представляет настоящий актёрский кураж!!!

– А ну-ка, сыграй ещё раз! – сказал он мне…

Чего-то такого мугыкнул про себя… помолчал секунду… И, о чудо! Вдруг откуда-то «нашлась» нотка ми, что «скончалась на репетиции», и нотка фа, что «даже и не ночевала», и, не поверите, та, самая верхняя, которой «и в природе-то никогда и не существовало»! Во как!

…Что мне ещё запомнилось с той нашей встречи – как вёз он меня после записи на Киевский вокзал, и совершенно крохотный руль первого в его жизни лимузина. Руль, о котором он с гордостью говорил: «Один такой в Москве!» – ему подарили какие-то знакомые каскадёры. Хотя я сильно подозревал, что это с какого-то детского автомобиля. Ну, может, с импортного.

…Мы ехали по ночным улицам, и ничто, абсолютно ничто даже не намекало душе, что встреча эта далеко не последняя, что пройдёт несколько лет, и мы крепко состыкуемся на «Пушкинском цикле», а впереди у нас будут и дальние страны, и концерты с овациями под занавес, и душевнейшие посиделки «под сигаретку-кофе-коньячок», и многое-многое другое, что с полным правом можно обозвать словом «дружба»…

…А пока он вёз какого-то малознакомого хлопца на Киевский и, смеясь, рассказывал о том, как проехал однажды на «кирпич» в ворота мэрии, где его тормознул мент, а подбежавши и увидев, кого тормознул, взял под козырёк и отрапортовал почтительно: «Извините, номера не распознал!» «И это на моей-то ржавой «шестёрке»!»

…Коля тогда только-только привыкал к своей уже подкравшейся вплотную Славе.

Я уже рассказывал о моём знакомстве с Колей. Который Караченцов. О нашей с ним первой совместной работе в мультике «Алиса в Зазеркалье». И, помнится, ни сном ни духом я тогда не мог предвидеть ни наших дальнейших телодвижений по части совместного творчества, ни многочисленных гастролей, а тем более многолетней дружбы. Но тем не менее прошло несколько лет, и я появился у него «на хате», той самой, где теперь его сын Андрей проживает со своей семьёй. А случилось тогда следующее: подошёл однажды ко мне в филармонии замдиректора по АХЧ (иначе – завхоз) Валера и говорит:

– Володя! Хочу, чтобы ты ознакомился с одними стишками. Думаю, заинтересуешься!

– А что, – говорю, – за стишки?

– Да так, на пушкинскую тему! – отвечает.

Тут я и завял в момент. Потому как г-н Пушкин благополучно «скончался» для меня ещё в школе. На уроке русской литературы. В саркофаге школьной обязаловки.

Хочу сказать, что всё величие и оригинальность Александра Сергеича мне, туповатому по этой части подростку, приоткрыл много позднее Сергей Юрский. Да так приоткрыл, что я и сейчас не уверен, существует ли среди сегодняшних профессиональных чтецов кто-либо, кто мог бы переплюнуть Юрского в части препарирования (именно препарирования!) гениальных пушкинских строк таким образом, чтобы те, однажды вселившись в мозг, уже никогда не покидали бы его. Ну, это всё лирическое отступление, а тогда, услышав про «пушкинскую тему», заскучал конкретно и, взявши книжку некоего Владимира Гоцуленко, поспешил закончить с Валерой разговор:

– Да-да… А как же, обязательно почитаю… Ладно, созвонимся…

…И «похоронил» её где-то на полках среди множества подобных. Прошёл месяц-другой… Случайно увидел Валеру в городе.

– Ну что, прочёл?

– Да ты извини, Валера! Всё как-то недосуг было. А что это за поэт? Который В. Гоцуленко?

– А он, – отвечает мне Валера, – работает главным редактором издательства «Молодь».

– Это которое от ЦК ВЛКСМ? – спрашиваю.

– От неё самой!

…Ёлы-палы! Да он ещё и комсомолятский функционер?! Ну, представляю, что там за «стиши» и какой литературный негр ему сие мастырит! Понял в момент, что никогда эта книженция меня не заинтересует – и точка!!! Хотя и пообещал достаточно вяло, что, мол, как-нибудь на досуге…

Николай Караченцов и Владимир Быстряков (1998 год)

…Ещё полгодика оттикало… Тот же Валера, тот же вопрос…

Это сейчас я с тревогой представляю, что бы было, не добей меня тогда Валера своей настойчивостью. (Эх, добра тебе, Валера, и бутылка от всех нас… литров на сто!!!)

Не было бы тогда в жизни моей ни Володи Гоцуленко, ни Коли Караченцова… да и самой дружбы, «истесьно», не могло бы возникнуть, не открой я тогда через силу и какое-то внутреннее сопротивление ту книжку… Это, к слову, о Его Величество Случае, что порой меняет ход твоей жизни, перемешивает твои планы, мысли, дарит тебе новых друзей и новые идеи… Но – всё по порядку. Итак, тот же вопрос-просьба:

– Володя! Ну что, тебе западло страницу-другую открыть, пролистать?! Меня уже Гоцуленко достал конкретно: читал ли Быстряков стихи?

– Валера! Клянусь, сегодня же открою, – а сам думаю: да чтоб ты уже поскорее отвязался со своим комсомолотворцом!

Пришёл домой, порылся по полкам, еле нашёл… Открыл, начал читать, да так и не закрыл! Потому как буквально залило меня волной рифм и ритмов «оттуда», из того времени… И закружились в головокружительных вальсах гусары с барышнями в кринолинах… И дохнуло на меня запахом трав из тех самых лугов, что в Михайловском, закачалась тёмная зеркальная гладь петербургских каналов, застучали колёсами кареты, увозившие красавиц на бал…

Самое странное, что до того я никогда не писал музыку на подобные «крупно-жаберные» стихи, с невероятно дли-и-инными строфами, никогда не интересовала меня подобная «старинная» тематика. А здесь… почему? Что заставило меня буквально глотать эту поэзию? И оттого странно, что вдруг, непонятно отчего, я неожиданно начал внутренне отзываться этим стихам. Возникающей во мне музыкой. Я стал писать. Дома, на улице, в метро… Торопясь… Позднее я обнаружу, что самые удачные мои произведения написаны как бы на едином дыхании и очень быстро. Будто кто-то там, наверху, лихорадочно, словно рискуя забыть, диктует тебе (только успевай записывать!) какую-то неведомую эмоциональную информацию, зашифрованную среди множества рождающихся сей момент мелодий и гармоний и уже в записанном тобой виде начинающую жить своей автономной, от тебя не зависящей жизнью. Боже, как же я не догадывался тогда, что это и есть Высшее Счастье… Эти редчайшие минуты и часы, ожидать которых порой приходится месяцами, годами…

…И что когда-нибудь настанет момент, и ты поймёшь, что это и есть Высший Смысл твоей жизни в этом мире. И то волшебное ощущение вседозволенности, которое вдруг возникает где-то глубоко внутри, подобно волшебному пропуску в высший из миров, где ты обретаешь невесомость, и есть твоё приобщение к Творцу. Что делает тебя, по сути, счастливейшим из немногих.

…Ну, хорошо! Наваял пять-шесть (не знаю, как окрестить жанр – то ли романсы, то ли романтические баллады) этих вот самых… А кто петь их будет-то?! Проблемка! Потому как успел и планочку для себя поднять, типа, а кто ж сможет своим певческим даром соответствовать «гэниальному творению» поэта и композитора?!

На то время я плотно работал с Валерой Леонтьевым… Может, его привлечь? Хотя вроде он никогда романсов не пел… А может, Саша Малинин? Тот имеет устоявшуюся репутацию «романсеро» – вон как разделывает есенинскую «Забаву»! Вот так оно всё и крутилось вокруг этих двух фамилий, как вдруг непонятно с каких гвоздей мало-помалу стала вырисовываться ещё одна фамилия – Караченцов…

Чего вдруг?! Караченцов и романсы? Как говорится, и рядом не стояло… Но отчего же тогда нет-нет да и возвращаешься к данной кандидатуре? К хрипловатому «ковбойскому» его голосу, к его устоявшемуся имиджу рубахи-парня из «Королей и капусты» или «Хоакина Мурьеты»… И каким боком здесь тогда Пушкин, Анна Керн?! Вон и Гоцуленко сильно засомневался, когда я предложил ему попробовать Колю (тогда ещё для нас Николая Петровича).

Но тем не менее созвонились с Москвой, получили от Николая добро на встречу и – поехали… «До Коли, у Москву…»

…Два перца – «Пушкин» и «Бетховен», оба киевского разлива. А нужно сказать, я уже до того подсуетился и записал первые 5–6 романсов на кассету. Своим дурацким, как мне казалось, голосом. Правда, усиленно «присолил» по части «чуйств».

…Поднялись к нему на пятый (с высокими потолками) этаж, зашли-поздоровались, поставили кассетку с моим «козлетоном». Артист терпеливо выслушал моё «рождённое в муках» – и первый вопрос: «А почему всё-таки Караченцов? Вон ведь Композитор и сам неплохо спел, – тут я зарделся как пацан, пойманный в женской бане. – Нет, серьёзно! Можно ему (т. е. мне) выпустить авторский альбом, и будет очень даже ништяк! А то, что этот материал не мой, – Коля явно подчеркнул это «не мой», – так это и коню понятно!.. Вы мне чего-нибудь ковбойско-характерное подгоните – с радостью запишу!»

Мы поняли, что это финальная точка во встрече, и стали собираться. И вот того переломного момента, что он вдруг уболтался и дал согласие на приезд в Киев, сейчас не помню, хоть убей! Может, что-то Вова, который Гоцуленко, ему правильно саргументировал, а может, посмотревши на пригорюнившихся киевских горемык, пожалел великодушно – ох, как часто я потом на себе испытывал это поистине золотое свойство Колиной натуры!

…Но только попросил тогда оставить ему нотки со словами и кассетку с моим дивным пением… И мы с Вовой отбыли «у Киев». И стали готовиться к встрече с Мастером – заказали студию (а их тогда немного было, и все – государственные). Помню, пока пробили русскоязычные стихи, пока выбили нужного звукорежиссёра… Забегая вперёд, скажу, что именно по причине «русскоязычности» нам этот весь вокальный цикл уже позднее зарубили окончательно и бесповоротно на радийном худсовете. И заметьте, это случилось задолго до «помаранчевой» колбасни, ещё в те относительно толерантные времена… Ну, это так, к слову…

Настал день – помчались на вокзал. Встретили, разместили… Коля приехал, к нашему большому изумлению, подготовленным. И музыку, и слова выучил основательно. Нам сказал, что учил с его тогдашним аккомпаниатором Володей Камоликовым. Ну, а «для разогреву» я предложил Коле записать вначале не «пушкинское», а вполне современную мою песенку на стихи Саши Вратарёва «Смейся, паяц!» («фанерку» загодя всунул ему ещё в тот приезд). Стал он к микрофону – и в один присест, «лёгко», с двух-трёх дублей записал, что плюнул – радостно и от души! Мы с Гоцуленко только переглянулись: вот ведь Мастер, на раз чешет! Ну, думаем, сейчас вот так же в охотку и нашего «Пушкина» пережуёт! (Щас!.. Рано разинули восторженные очи!..) И стал Коля «сполнять» наши романсы… И вроде как и ноты правильно выучил, и в стихах нужные акценты нашёл, но только… натужно это всё, неживо, по-ученически…

«Ничего-ничего, Николай Петрович! Ещё дублик-другой… (А у самого в сердце тикает нехорошо: а вдруг прав был он тогда в Москве, когда сказал «не моё это»?) Та-а-к! Уже лучше!» (А ничего «не лучше» – всё так же, дубовенько, словно не тот самый Коля-ковбой, а прилежный отличник учёбы, из которых, как правило, никогда ничего путного в дальнейшем не выходит…) «Та-а-к, т-а-а-к! Ну, вроде что-то такое и получается! Веселей, Николай! Ещё пару дубликов – и вроде порядок!» (А всё на месте, как начали, так и ни на йоту не продвинулись.)

…Короче, до поезда остаётся всего ничего, мы – по нулям в смысле результативности, а тут ещё и Поэт наш Гоцуленко Владимир Николаевич не выдержал сей пытки – в отчаянии сбежал домой и там надрался с горя и полного расстройства нервной системы.

Ну, а мы с Петровичем продолжали тупо (и с каждым дублем всё тупее) насиловать, казалось бы, самый простой, самый незатейливый романс «У цыганского шатра». И – ни одной честной, искренней интонации! Это я сейчас понимаю, что в те минуты Коля с нечеловеческим усилием пытался влезть ну совсем не в его жанр. А со стороны казалось (и мне в том числе), что он слегка офигел от безнадёги и автоматически дорабатывает время, отпущенное нам на это пустое, изматывающее дело.

И настала минута, когда я сам остановил запись и сказал:

– Николай! Наверное, нужно иногда уметь признаваться себе, что не всё может получиться с первого раза. Давай закругляться, так как я не вижу дальнейшего смысла в наших мучениях. Может, когда-нибудь погодя мы вернёмся с Вами к этой теме, а пока, к большому моему сожалению, вынужден признать: те слова, что Вы произнесли в Москве о не Вашем материале, наверное, так оно и есть…

И я вышел из студии. Одеваться, ехать к Володе – «на посошок», и провожать Колю на поезд…

Ну я-то вышел, а Коля почему-то остался. В студии. И попросил (в сто какой-то раз) нашего звукорежиссёра запустить «фанеру». Так, на всякий (как мне показалось) пожарный…

И, пока я шёл в аппаратную, писанул ещё дублик. Вдогонку… (Эх, не догадывался я ещё тогда о его железной настырности в работе, его упёртом нежелании сдаваться и ставить точку в любом незаконченном деле!) И случилось чудо! Т. е. я на всякий случай попросил прокрутить мне этот вот без меня записанный дубль, и вдруг неожиданно среди множества безликих, серых, старательно-ученических нот услышал! Одну-две, как мне показалось, нужных – нет, не то – честных… нет, даже не столько честных, сколько тех, которых ждал и уже отчаялся их услышать… От Коли…

«Ну-ка, ну-ка! – я звукорежиссёру. – Вот эту фразку ещё крутани мне!.. Стоп-стоп! Николай! А можете спеть вот эту строку так, как спели последнее слово в предыдущем куплете?.. Уже точнее! А вот здесь сбрасываем лишний пафос и – легче, как в начале… Поехали, поехали…»

И вот тут-то я осознал, что Коля – с помощью одной лишь «честной» ноты – вдруг точно попал в ту самую атмосферу, в ту эпоху, в те самые наши с Володькой эмоции и что отныне для него понятие «романс» стало простым и доступным на всю жизнь. В смысле исполнения. А пока я, как пацан, радовался тому, с какой появившейся лёгкостью Коля «отщёлкал» полностью первый опус, а затем, на волне вдруг из ниоткуда появившейся той самой Вседозволенности, так же лихо, точно и здорово – какой-то (уже и не помню, как назывался!) следующий, уже посложнее…

И это было настоящее Счастье! Радовался я, радовался измученный Караченцов, радовался наш звукорежиссёр… А уж как радовался бухой в дымину Поэт, когда поставили ему содеянное!!!

Опосля все надрались в хлам (а что? только Поэтам дозволено?!) и, офигенно счастливые, поехали провожать Колю на вокзал. Предварительно «нафаршировав» Артиста неимоверным количеством (да-да, правильно угадали!) «Киевских» тортов. Для всей Колиной родни, для друзей и коллег по театру…

…Помню, посадили его в машину и по пьяни отчего-то решили, что там с ним кто-то из наших (а там никого-то и не было!), а сами стали тормозить другое авто. Ну, а другие авто, лишь завидев пьяные наши рожи, сразу прибавляли скорость, и в результате Коля выгрузился на вокзале один. С миллионом тортовых коробок, что постоянно выскальзывали на землю (потому как был он и сам «нарядный» в зюзю). А поскольку вокзал в очередной, тысяча восемнадцатый раз ремонтировался – перекапывался, то Коля наш… да, через ямы, канавы да колдобины, как тот горный орёл, с этими вот чёртовыми коробками скакал-летал-спотыкался… Чуть не прозевал свой поезд, но так и уехал, нас, бухариков, и не дождавшись.

И это было первое действие нашего офигеннейшего, протяжённостью аж в восемь лет, «мерлезонского балета», который именовался «Вокальный цикл «Дорога к Пушкину»«. А вот продолжение сей работы пришлось аккурат на Францию, точнее, на старинный, XV века, замок в Бургундии, где горбатились в основном Коля и я, а наш распрекрасный Поэт занимался с чувством выполненного долга рыбалкой, чем порядком действовал мне на нервы. (А то как же! Я ведь и сам заядлый по этой части, а тут каждые полчаса (зараза!) прибегает в студию и радостно докладывает, что поймал. Так бы и удавил «рыбачка» вместе с его уловом!!!)

Лет – надцать тому назад мой товарищ и кинорежиссёр Витя Василенко запускался с новой картиной под рабочим названием «Срок проживания окончен» (в дальнейшем она приобрела загадочно-игривое название «Кошечка»). Фабула заключалась в следующем: некий простой провинциал-учитель уже много лет втайне от жены, детей и общественности влюблён. Тайно и безнадёжно, в некую девицу, которая прошла нелёгкий путь от школьницы с вечно-в-чернилах пальцами до успешной путаны, что живёт, ни в чём себе не отказывая, поскольку: а) хороша, чертовка! и б) имеет на плечах голову, а не ведро под причёску. Короче, наш тайный воздыхатель решается наконец открыться, предварительно продав своё авто, дачу и плюс кое-что подзаняв у друзей. Итого на сто тысяч полновесных тогда совковых рублей.

А это при цене тогдашнего доллара в шестьдесят копеек выглядело очень даже нехило.

На роль экс-школьницы пригласили талантливую Лику Неволину из Питера, а вот на роль бедолаги-учителя Василенко попросил меня уболтать Колю Караченцова как близкого мне человека. И, зная, что Коля по жизни всегда является душой любой компании и посидеть с ним – настоящий кайф, Витя-режиссёр уже развесил виртуальные слюни, предвкушая будущую поездку на съёмки в Дагомыс, где всё будет «ляля»: и работа с Мастером, и вечерние посиделки…

Хочу сразу сказать, что я порушил ему всю вторую половину «ляли», поскольку на первый же вопрос Караченцова – сколько времени займёт съёмочный период? – ответил:

– Ежели не будете гулевасить с группой по вечерам, можно будет уложиться в недели две.

Коля сверил свои планы, нашёл нужное «окно» и дал мне добро. И тут я совершил форменное предательство по отношению к Витьку, сказав:

– Коля! Просьба только одна: ты приезжаешь в Дагомыс и объявляешь по группе полный сухой закон. И только так вы уложитесь в срок! А то ведь Витёк не хуже нас с тобой любитель «посидеть-побулькать-потереть»!

Звоню в Киев:

– Коля дал добро!

В группе – радость немыслимая, что такого «жирного» актёра заполучили, смотрю – упаковка идёт по полной, «водовки-конинки» немерено, как в эвакуацию, берётся, закусь в поезд и далее – в общем, подготовочка ко встрече с Мастером капитальная…

Но только приехал душевный Коля и, собрав всю группу, объявил: ежели от кого-либо «только учует», и неважно, когда и где – на съёмках, после съёмок, – сразу билет на рейс до Москвы и – «до сидання»!

Группа пребывала в шоке, весь «киренский» в холодильнике затянуло паутиной, но и работа шла споро. Уже отсняли сцену в койке, в которой в номер стучит официант и Коля голяком. Условие поставил жёсткое – снимать только сзади, только попу – и всё!!! Но ушлый режиссёр умудрился второй камерой отснять Колюню и спереди во весь рост, хотя клялся-божился, что снимает до пояса, а сам, шалун, «светанул», что называется, по полной. А поскольку снимали не видео, а на плёнку, стоит ли говорить, что вскорости все кадрики-срезки дублей с «передним» планом Коли разошлись по всей женской половине группы, а по приезде в Киев – и по всей студии.

Ну, это всё мелочи по сравнению с тем, что придумал Витя-режиссёр. По сценарию Колин герой снимает президентский номер в супер-пупер-отеле, приводит туда героиню своих эротических снов, следует душещипательная сцена признания, в итоге которой сердце путаны не выдерживает… Она рыдает, он продолжает терзать её и себя накалом страстей, наконец у него в руках появляется увесистый свёрток с бабками. Далее фраза:

– Да! Я знаю, кто ты, и хочу оплатить твой нелёгкий труд по тарифной сетке. А чтобы не думала, мол, отыскался тут ещё один на халяву, – так получи же наличными всю мою любовь!!!

Она, рыдая, отдаётся нашему Ромео, но всё это время внутри у неё происходит непрерывный катарсис, а по-нашему – очищение души, и аккурат после этого вот самого она и говорит:

– Да что мне, в конце концов, твои бабки?!! – типа, значит, не бумажки главное, а «чуйства». – Я тебя и за так любить буду, а бумажонки можешь выбросить!!!

Я подозреваю, что автор сценария одним глазком подглядел ту сцену из «Братьев Карамазовых», где Настасья Филипповна палит в камине свой вероятный гонорар. Подглядел – и не удержался…

В общем, Коля в шоке, как это зафигачить сто тыщ с пятнадцатого этажа вниз, а нашу школьницу-путану уже клинит:

– Кидай – и всё!!! Люблю тебя такого, как есть, с голым задом…

А нужно сказать, что группа у Вити Василенко подобралась толковая и «соточки» с Ильичом отксерили только так! И Валюша Павлов, тогдашний глава минфина, не определил бы подделку, так классно сработали. А поскольку эпизод могли по понятной причине отснять только один раз, то и камеры установили тщательно, и ветра соответственного дождались, чтобы поэффектнее разлетание было.

«…Камера! Мотор! Коля, дава-а-ай!!!»

И киданул Караченцов сто тысяч рублёв с балкона пятнадцатого этажа гостиницы в Дагомысе, и полетели «бабульки», разносимые ветром, по окрестным улицам, и завизжали тормозами машины, и ломанула толпень отдыхающих на невиданную халяву, и размели весь наш стотысячный «фальшак» в момент!!! Часть денег стала опускаться на бассейн, в котором одиноко плавал гордый представитель грузинского теневого бизнеса. Увидев тучу денег, он вынырнул из воды, закричал отчаянно и весело: «Ай, маладэц!!!» – и поднял вверх большой палец.

А через день в группу пришли. Из учреждения под весёлым названием ОБХСС. Выложили несколько изъятых у населения помятых «соточек» и радостно сообщили, что «вашими «деньгами» уже вовсю рассчитываются вечерами в барах и на базаре. И не хотели ли бы вы, господа киношники, присесть по полной за такое творчество»?!

И уже вовсю запахло статьёй, и запаниковал директор Валера Сардуддинов, и киданулись ребятки к Караченцову, как к последней инстанции, и «врубил» Колян всё своё отшлифованное годами обаяние, и это был единственный день, когда метнули из морозильничка на стол запотевшую-со-слезой, поскольку нужно было выручать ребят, и вынута была Колина гитарка, и зазвучал неповторимый темброчек:

«Кленовый лист, кленовый лист, ты мне среди зимы приснись…»

…И прониклись обэхаэсэсники ситуацией, и сидели аж до самого утра под гитарочку да под горилочку… Еле их спровадили, всё фоткались да целовались.

А на следующий день по группе объявили выходной…

Итак, Ялта в июле, жара, дело к вечеру. Толпы разомлевших «дикарей» вперемежку с «организованными», т. е. обеспеченными путёвками отдыхающими вываливаются фаршем из гостиниц, всевозможных коморок «под сдачу», из мест общепита, с прогулочных катеров – на набережную, пополняя собой непрерывное броуновское движение таких же убитых отпускным бездельем трудящихся. А на набережной! А на набережной чего только нет! Тут тебе и дырка, всунув в которую голову, ты в одночасье превращаешься то в динозавра с человечьим лицом, то в Бэтмена, то в красного кавалериста. Тут тебе (естественно, не бесплатно!) и средневековые костюмы напрокат, дабы можно было добавить к своей рабоче-крестьянской внешности толику старорежимного благородства. А хошь – можно сфоткаться и со всевозможной экзотической тварью, дабы по приезде в родной Мухосранск впаривать корешам: мол, отдыхал «на энтих вот… на Канарах с Бермудами, и там это всё в порядке вещей».

Мы с друзьями (а это Коля Караченцов, наш общий товарищ, директор картины Валера Сардуддинов и ваш покорный) выходим из гостиницы «Ореанда», что аккурат в центре набережной. И кому-то из нас приходит в голову мысль, что неплохо бы кидануть наши измученные жарой тела в спасительную прохладу Чёрного, а опосля – и по светленькому, да с пенкой, да в запотевшем бокальчике… (Сейчас пишу, а глотка предательски давится слюной!)

Да, я забыл сказать, что наш третий, Валерчик Сардуддинов, был поразительно похож одновременно на Николая Губенко и Александра Калягина. Что и внесло определённый нюанс в нашу дальнейшую историю. Итак, не думая о последствиях, и прежде всего о всенародной узнаваемости и популярности Петровича, мы попёрлись на пляж «Ореанды».

…Ну, за первые минут пятнадцать (пока изумлённый народ приходил в себя) мы успели по разу искупаться, и даже припасть на лежаки. Но это были первые пятнадцать минут! Как правило, в любой пролетарско-отдыхающей среде всегда находится самый бесцеремонный, самый смелый, самый нахальный, у которого в глазах читается только одна, но самая слёзная просьба: запечатлеть себя любимого рядом с народным кумиром, дабы опосля, демонстрируя фотку друганам, бросить вскользь: мол, ох и надоел ему этот народный… Каждый вечер его, Васю, на пиво раскручивал…

И это было ещё до появления фотомобилок. Сейчас весь этот ужас на каждом шагу. Причём интерес к тебе угасает в ту же секунду, когда клацнет мобилка. Ни «до свидания», ни «спасибо» зачастую не дождёшься. Ну, это так, лирическое отступление… А пока что Коля с тоской заметил как раз такого, что уже подгребал к нашим лежакам.

– Первый, пошёл! – буркнул нам тихо Караченцов.

И первый «страдалец», самый тихий, самый робкий и почти без надежды на положительный исход, уже нарисовался подле нас.

– Извините, – даже не прошептал, а прошелестел он, – а можно??? С Вами!..

Ну, надо знать безотказного и сверхщепетильного Колю! Лично я никогда не видел, чтобы он, несмотря на все мои страшные возможные кожвенугрозы-прогнозы, кому-либо не дал автограф, не сфоткался, не обцеловал, будь то красивая юная газель или почтенная мамаша возраста Потёмкинской лестницы.

В общем, Коля отснялся с «первеньким»… И пошла жара! Народ пляжный стал по-шустрому доставать (и откуда только взялись «фотики» у них на топчанах?!) каждый – свой, и ну намыливаться поближе к кумиру!

И тогда я решил привести весь этот неуправляемый процесс в организованное русло. А заодно и позабавить друзей. Я вспомнил, каким профессионально-празднично-приподнятым тоном на московских вокзалах встречают приезжих: «Уважаемые гости столицы! Всего за …дцать рублей вы сможете побывать на могилах Высоцкого, Есенина и других любимых вами кумиров!!!» Причём тональность объявления напоминает радость в голосе диктора Левитана по случаю полёта Гагарина.

И вот точно таким же мажорно-пафосным тоном я запричитал на весь ореандовский пляж: «Уважаемые гости и жители города-героя Ялта! Всего за пятьдесят гривен вы имеете уникальную возможность запечатлеть себя рядом с народным артистом России, актёром театра Ленком Николаем Караченцовым, хорошо известным вам по фильмам (и тут меня понесло…) «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Пёс Барбос и необычайный кросс» и другим приключениям Шурика…» Нужно заметить, что у Коли во время моего «анонса» от изумления и неожиданности отвалилась челюсть, так как ни в одной из этих гайдаевских картин он отродясь не снимался. Единственное, он успел шепнуть мне: «Мудило! Ты хоть не вздумай в действительности с них деньги брать!» На что я тут же откорректировал «объявку»: «Деньги, дорогие друзья, после съёмки!!!» Как рассказывал позже сам Караченцов, первое, что его поразило, так это то, что после моего громогласного объявления на него сразу же… перестали обращать внимание (см. начало рассказа о набережной)! А на первый план моментально вышел директор, т. е. я собственной персоной. Ко мне выстроилась очередь, со мной общались… А на Колю – ноль внимания. Иными словами, он в момент превратился в такой же «экспонат», как и обезьянки с крокодилами на набережной. Вот где сработал стадный стереотип восприятия мероприятия! К нему подходили, его обнимали, прижимались, фотографируясь, но при этом он ощущал себя неодушевлённым предметом по полной программе. Уже отснялась добрая полусотня желающих, и теперь они томились в ожидании законной оплаты услуги, шурша купюрами и продолжая не обращать внимания на сам объект. Коля балдел от самого процесса, стараясь внешне соответствовать формату ялтинского бизнеса, т. е. «делать умное лицо», как тут меня понесло дальше: «А вот, дорогие друзья, совершенно новая потрясающая пропозиция от нашей фирмы: всего за двадцать гривен вы можете сфотографироваться с… Александром Калягиным. Он же – Николай Губенко!!!» – и указал на стоящего рядом Валеру Сардуддинова. В этом месте Караченцова прорвало, и он прыснул, не выдержав «пытки».

…И тут подошла Она. Тётенька возраста поздней зрелости, такая себе феллиниевская пампушечка, закутанная в полотенце. Поглядела на Колю, потом обратилась ко мне: «Можно?» Я кивнул. «Я только переоденусь!» Всё «переодевание» состояло в том, что она сняла обмотанное вокруг торса полотенце и обнажила грудь. По форме грудь напоминала… уши взрослого российского спаниеля, что тихо покачивались в области тёткиного пупка. Но, судя по всему, тётю этот факт нисколько не смущал, потому как уже в следующую минуту она прильнула к Коле, привесив правую «спаниель» ему прямо на плечо. И тут же, словно впервые обратив на него внимание, проворковала: «А кстати, как мужчина, Вы – мой типаж!»

Ну тут уже Коля не сдержался и закашлялся от смеха. Я понял, что «съёмку» нужно сворачивать, и объявил толпе, что денег платить не надо, так как все присутствующие участвовали в рекламной съёмке скрытой камерой. Народ был счастлив, Караченцов вместе с Сардуддиновым ржали по поводу «спаниеля» на плече, а впереди нас ждали вечер, фестивальный корабль у пирса и зашедший к нам на огонёк с гитарой сам Михаил Пуговкин. А то, как он задушевно пел романсы, – это отдельная история.

В один из приездов Коли Караченцова в Киев выдался у нас в промежутке между записями свободный денёк, и решили мы оторваться где-нибудь на природе, подальше от звучавшей постоянно фразы «какие люди в Голливуде!!!» и от поголовного народного желания запечатлеть на «фотке» себя любимого да в компании с Колюней – в общем, отдохнуть от издержек Колиной славы и народной любви. Арендовали хороший катерок и двинули вниз по Днепру. Весна тогда выдалась с половодьем, поэтому немало островков, густо поросших вербами и прочей зеленью, мы перебрали, прежде чем увидели впереди то, что искали. Уютный, окружённый густыми кустами островок казался нам именно тем местом, где не будет ни людей, ни поклонников. Коля переместился на самый нос катера и гордо восседал на самой его конечной точке, напоминая средневековую наяду на пиратских судах… И откуда нам было знать, что именно на этом уютном островке и именно в точке нашей предполагаемой высадки расположилась… парочка. И понятно, с какой целью. Как говорят знающие люди, таких целей у нынешней молодёжи может быть две. Это или сам процесс, или процесс с целью изготовления потомства. Причём в любом случае это сопровождается весьма приятными ощущениями, но одно условие должно быть соблюдено: как можно тщательнее заныкаться в кущи, в бурелом (если, конечно, твои друзья не позаботились о тебе и не подсуетили холостяцкую квартирку на время). Но квартирка – это одно, а тут природа, солнышко, птички, милая под боком несёт какую-то обычную ерунду – в общем, романтика. И теперь представьте себе картину маслом: уютный крохотный островок, со всех сторон нависает высокий тростник, ни души на – надцать км вокруг, и он её уже уговорил и взобрался на эту самую вершину Любви… И всё поплыло перед глазами.

И в этот самый миг над головой у них возникает нос нашей лодки (дело ведь было в половодье, вода высокая!), и на ней Николай Караченцов!!! В одних трусах… Как говорят специалисты, топлес!

Скажите честно, а вы бы не двинулись мозгами, если бы подобное случилось с вами?!

Когда не ожидаешь никого рядом, и ты на седьмом небе, и в целом мире только Ты и Она… И тут вдруг – бах! – и Караченцов!!! Откуда??? С неба??? Или напекло мозги???

Коля глянул на парочку сверху и мгновенно просёк ситуацию.

– Полный назад!!! – скомандовал он, и наш баркасик послушно выполнил команду.

– Да-а-а… Так и импотентом недолго стать, – сказал кто-то негромко, когда мы уже отплыли.

Однажды пригласили моего друга Колю Караченцова с гастролями в далёкую страну Австралию, ну а он пригласил меня. Как друга, аккомпаниатора и автора более тридцати песен из его репертуара. Короче, сели мы на роскошный лайнер, стартанули, осмотрелись, и тут вдруг Коля поник духом в первый раз. А всё потому, что первая остановка – в ОАЭ аж через шесть часов. А что такое шесть часов для курильщика с многолетним стажем, коим является Николай? Шесть часов – и ни одной сигареты!!! Дальше – хуже! Дубай – Сингапур, ещё сколько-то там часов, и снова ни единой сигаретки. А впереди отрезок Куала-Лумпур – Мельбурн! И это целых семь часов! Мне-то что?! Мне-то по фигу, а вот Колян… В общем, только мы сели в Сингапуре, как Коля потащил меня искать Smoking Area, а по-нашему курительную комнату. И мы её нашли!!! Вообразите, отдельно взятый крохотный дурдом посреди огромного аэропорта в виде комнатки десять на десять метров, где ничего не видно из-за плотного (не то слово!) табачного дыма, где находятся десятка два не видящих друг друга мужиков, которые, сопя и кашляя, давятся никотином, и посреди всего этого кошмара сидит на стуле чей-то маленький мальчик в томительном ожидании своего малахольного папочки. После тринадцатичасового воздержания Коля припал к любимой «Приме», как младенец к мамкиной сиське. Вскоре глаз его прояснился, пропала озабоченность, и я понял: он готов и дальше переносить трудности аж до Мельбурна.

Нам сменили аэрофлотовский самолёт на самолёт с кенгуру, дальше было «Fasten belts!» – и вперёд, на юг! Примерно час летели нормально, но потом Коля опять заскучал, заворочался в кресле, и ко мне:

– Вова! А может, по пять капель, раз уж смолить нельзя?!

А у меня как раз с собой (тогда ещё погранцы не особо пили кровь при досмотре) в ручной клади тихо спала фляжка «Рябиновой на коньяке», коя была тут же извлечена и уже готова была к скромному разлитию. Как вдруг коршуном подкравшаяся стюардесса возраста «поздний Бальзак» что-то гневно пророкотала… и моя «Рябиновая» оказалась у неё в руке. Откуда и не вернулась. И тут Коля упал духом во второй раз.

– Да-а-а! – протянул он. – И за что такую «газель» держат в стюардессах?! Наверно, за её нюх! Или идут на рекорд имени товарища Гиннесса! Мол, единственная в мире стюардесса, лично знавшая королеву Викторию.

Я оставил Колю упражняться по поводу биографии мегеры, а сам отправился к ней с достаточно хамской целью – выяснить, употребит ли она мою «Рябиновку» сама или всё-таки поделится с экипажем по прибытии в Мельбурн. И тут, как это порой бывает в экстремальных ситуациях, ко мне на помощь пришёл… английский язык. Да-да, тот самый английский, благополучно забытый после школы и вуза, но который вдруг неожиданно сам по себе возник из глубин сознания. И на котором я довольно понятно стал излагать «девушке» свои претензии.

– Мадам, – сказал я, – вы достаточно дерзко подошли к двум джентльменам, которые являются алкоголиками-профессионалами высочайшего класса, которым доверено защищать честь своей страны в Высшей алкогольной лиге (это что-то наподобие Вашей хоккейной НХЛ) и у которых вы отобрали фляжку родного национального напитка.

Ну и дальше в таком же духе. Мегера выслушала меня молча, потом вдруг улыбнулась. И сказала примерно следующее:

– У нас в авиакомпании действительно запрещено употреблять спиртное. Но только принесённое с собой. А для господ алкоголиков у нас на борту есть широчайший выбор самых различных напитков из разных стран, в том числе и ваша «Столичная». И всё это – fre-e-e!!!

Перевожу для малограмотных – «фри» по-английски означает «халява!» Ну не мог же я прийти к Коле и вот так вот просто прояснить ситуацию! Я подошёл к его креслу с уставшим видом типа «Хрущёв после переговоров с Никсоном» и сказал, отдуваясь:

– Ну, стерва попалась редкая! Но ты ж меня знаешь, Колюня, своего другана-фулюгана! Я ж и мёртвого уболтаю! Дывысь! – и я широким жестом распахнул перед опешившим Колей вид на проход, по которому важно шествовала «подружка королевы Виктории» с подносом, уставленным горой бутылок.

«Девушка» не соврала мне: тут были и «Чивас», и «Мартини», и «Курвуазье», и много чего ещё. А венчала всё это безобразие наша родимая «Столичная», как положено, запотевшая и со слезой. Дальше приятно изумлённая публика наблюдала радость дегустации всего этого двумя слегка помятыми джентльменами и, возможно, печально удивлялась ёмкости наших желудков и выносливости печени. И это был единственный случай, когда Николай ни разу не вспомнил о своей любимой «Приме». Ну а то, что мы по прилёте в Мельбурн оставили в самолёте Колину дорогущую гитару и мой концертный костюмчик, кои нам позднее нашли, так это всё мелочи. Главное, что, когда летели, хорошо сидели! А вот когда улетали из Австралии – вот тогда и вляпались по полной.

Но об этом – в следующий раз!

Итак, заключительная байка из серии «Австралийская опупея». Настал день нашего отлёта из гостеприимной, но слегка сонной Австралии. Позади остались концерты в Мельбурне и Сиднее, перелёт в новозеландский Окленд и очаровательно пахнущая сероводородом деревуха Ратаруа, где в местном отельчике Коля умудрился обжечься одеялом. А нужно сказать, что по местным меркам мы были в разгаре зимы (т. е. в мае), и нам были выданы спецодеялки с подогревом. Коля, как человек доверчивый, «врубил подогревчик» так капитально, что с утра с большим удивлением обнаружил себя любимого в крупных, как у жирафа, пятнах по всему телу.

Чем я незамедлительно воспользовался и, с присущим мне ехидством, осведомился: а были ли у друга на сих гастролях незапланированные контакты с маорийками, аборигенками или прочими очаровашками из местного бомонда? Получив категорическое «нет», я великодушно предположил, что пятна сии, очевидно, трупные. А учитывая пожилой Колин возраст (ему тогда было где-то за полтинник), это, на мой взгляд, выглядело вполне правдоподобно. Николай театрально возмущался, хотя и выглядел слегка озабоченным. Потом появился наш «новозеландский босс» (тоже Николай), взглянул на таймер и пошутил, мол, ещё часок сна под такой температуркой, и можно уже было бы не заказывать шашлычки в номер!

Ну, всё это осталось позади. Заключительные капитальные (я подчёркиваю это слово!) почти до рассвета посиделки в Сиднее с нашими менеджерами, пробуждение в соответствии с народной мудростью: «утро добрым не бывает…» Погрузили заметно прибавивший в весе багаж в две «тачки» с русскоговорящими водилами и как-то легко, не придавая особого значения, уселись: Коля – в машину, где был мой багаж, а я – во вторую. Водила звался Мишей, родом из Днепропетровска, и, как сейчас помню, я всю дорогу шутил, что Днепр поставляет в Москву генсеков, а в Австралию таксистов. Наконец аэропорт. Караченцов по-товарищески выгрузил все мои вещи из такси, ну и я тоже… по-товарищески. Все его вещи. Из салона… Машины стартанули и исчезли за поворотом.

– Вова! – вдруг особенно тихо сказал мне Коля. – А где мой кофр с вещами и гитарка???

– Да вот всё вынес, что было в салоне!!! – бодро ответил Вова, то есть я.

– А в багажнике ты смотрел???

– Как?! А что, было ещё и в багажнике??? – что-то противно липкое стало заползать вовнутрь, вытесняя кайф ночных посиделок и поездки в целом.

– Да так. По мелочам… – ответил вмиг поникший Коля. – Весь мой австралийский гонорар, гостинцы домашним, концертные костюмы и, главное, билеты на самолёт.

Про себя я механически прибавил к Колиным «мелочам» ещё и гитару «Овэйшн» за восемь «штук» у. е., тоже оставленную мной «по-товарищески» в багажнике…

Получалось – ого-го!!!

Большего позора в моей весёлой концертно-гастрольной жизни ещё не случалось. Как сейчас помню, в голове колотилась одна только мысль: «Да за такое убить на месте, и то мало покажется!!!»

В следующее мгновение я рванул с места позора вослед давно исчезнувшему такси. Если бы со мной в паре тогда стартовал олимпийский чемпион Валерий Борзов, то остался бы далеко позади. Я нёсся непонятно куда, непонятно зачем, а в голове почему-то тикало, что в Сиднее жителей несколько миллионов, а таких вот такси – как блох на собаке… До регистрации оставались минуты, наш импресарио Гарри Волк с убитым лицом подсчитывал предстоящие внеплановые расходы на новые билеты, бледный Караченцов звонил в Москву, т. к. мы уже не успевали на сегодня, а это означало самое страшное для Коли – отмену завтрашней «Юноны». Мало кто знает, что для актёра Ленкома это смертный грех!!!

В театре Захарова уважительными считаются только болячка или, упаси Господь, кончина. Всё остальное – расстрел!!! Ну а я, к тому времени с тихим позором вернувшийся, мог служить только моделью для скульптуры «Павлик Морозов получает гонорар за свой подвиг».

…И вдруг (о это счастливое «и вдруг»!!!) появляется «мой» Ми-и-и-ша!!! Тот самый водила из Днепра, который самым невероятным образом вдруг решил на первом же перекрёстке проверить содержимое багажника. И обнаружил!!! И развернулся!!! И – обратно в аэропорт!!! И жизнь стала возвращаться к бледному Караченцову, и ломанул в буфет наш Гарри Волк за литрухой виски…

Мне до сих пор неясно, каким усилием воли Коля сдержал себя тогда со мной. Я бы, слово даю, так не смог. Но всё это было только началом «кровавой эпопеи» под скромным названием «Любовь к тарелочкам, или Паника в Сингапуре».

А дело в том, что от Люды, Колиной жены, я заразился страстью к собиранию сувенирных тарелок, тех, что висят на кухонных стенках, вызывая приступы нездоровой зависти у гостей. Типа: «Мы из своей Малаховки носа никуда высунуть не могём, а вы тут по Борневам да по Парижам раскатываете, буржуины!» И пока Колюня, вцепившись, как дитя малое, в новообретённый кофр и гитарку, проследовал в салон самолёта, я побежал искать заветную тарелочку. И нашёл, и встал в нехилую очередь, и уже предвкушал, где вобью на кухне гвоздочек для сиднейского сувенира…

И отчего бы Коле спокойно не сидеть-ожидать меня в уютном кресле первого класса, посасывая виски и обнимая нашедшуюся «радость»? Ан нет, встал, так же со своим кофром и гитаркой, и пошёл искать друга, обратно в терминал. Вышел, поискал, не нашёл, только сунулся обратно: оп-па! Низзя! С гитаркой – нет проблем, а кофр – пожалуйте в багаж! Коля им:

– Да только же вот пропустили! Вы же! В салон!..

А они ему деловито так, по-австралийски:

– Нельзя, вам сказано! И точка! Освободите проход!!!

…Ну был бы я рядом в момент перепалки, точно бы уболтал-заговорил, но, как назло, в это самое время в другом конце зала подошла моя очередь и продавщица стала неспешно заворачивать мою тарелочку. Делала она это так тщательно, словно это был подлинник Да Винчи или очки Леннона. На мои просьбы и даже крики типа «Ноу тайм! Квикли!» она тупо никак не реагировала. И я представил, что, возможно, в свои молодые годы она халтурила где-нибудь в провинциальном гестапо, так же неспешно откручивая пальцы подследственным. Дело кончилось тем, что я гавкнул на неё: «А ну ща дай сюда!» – и с корнем выдрал свою тарелку. Смех смехом, но я подрулил аккурат к самой кульминации скандала, когда посадка уже заканчивалась, а Колю продолжали с тихим упорством тормозить.

– Колюня, да чего тут упираться, сдай ты этот многострадальный «кошелёк» в багаж! А в Сингапуре на пересадке мы его и заберём в салон. И всего делов! – после купленной тарелки все всемирные проблемы казались мне парой пустяков.

– Йес, йес! Ноу проблем! – охотно поддакивал местный «тормоз» на входе.

– А если не удастся в Сингапуре? Вова, ты ж знаешь, какие ворюги в Шереметьеве!

– Колюня, да какие могут быть у тебя со мной проблемы?! – купленная тарелочка уже вовсю грела душу. – Да я кого хочешь уболтаю, что в Сингапуре, что в Кобеляках. Не ссы! И пошли в салон, похвастаюсь покупкой.

Что оставалось Коле? Кофр был сдан в багаж с пометкой «до Сингапура», мы прошли в салон, но по озабоченному Колиному лицу было видно, что доводы мои ему не очень убедительны.

Николай Караченцов и Владимир Быстряков

… Семь часов лёта пронеслись легко под пивко-вискарик, вот уже и сингапурский аэропорт. Вышли, я говорю:

– Ты покури, а я пока смотаюсь за твоим многострадальным…

Времени в запасе не так много, терминал огромный, я туда ткнулся, сюда, к этому, к тому. Никто толком ничего не знает. Кончилось всё тем, что какая-то добрая душа посоветовала найти представительство «Аэрофлота», и тут я себе говорю: «Ну ты, Вовик, дурак! Нет чтобы сразу допереть – в «Аэрофлот», там же наши девоньки служат, сразу все проблемки и решатся!»

Стал искать. Вижу надпись «AEROFLOT», подбегаю, сейчас, думаю, нашей красавице из агентства что-нибудь по юмору «вотру», да ещё пообещаю с самим Караченцовым познакомить. Только – опаньки!!! Сидит в российской формёночке, под российской вывеской «Аэрофлот» плосколикая такая себе дочь Востока и, щуря в улыбке глазки-щелочки, говорит мне:

– Сяо – мисяо!

Вижу: да-а! И юмор мой тут не в тему, и Коля ей глубоко по барабану. Ёлы-палы!!! Стал на своём английском-со-словарём объяснять суть проблемы, а она – сисяо-писяо, и точка! В общем, жуть сплошная. Я и раньше слышал, что в экстремальной ситуации у людей зачастую просыпаются такие таланты, что нельзя и представить. Слышал, но не очень верил. Ну а тут вдруг на меня как накатило… и попёрла из меня уйма английских слов, оборотов и выражений, о которых раньше и не знал вообще. В общем, пробил я эту «китайскую стенку», и после очередного «сисяо – пусясяо» девуля вдруг на ломаном английском дала информацию, что багаж наш, вероятно, находится… за пределами зоны, возможно, даже в отделе «Забытые вещи». И наконец, самое весёлое: я не смогу туда попасть, потому как не имею транзитной визы. А это может означать только одно – Колин кофр с гонораром и прочая будут пылиться на полочке до нашего следующего приезда. Я чуть не поседел вторично за день! Но в экстремальных ситуациях… (читай выше) И я, с отчаяньем будённовского рубаки, рванул на приступ будочки с таможенником. После сторазового «нет!!!», после всех доводов, что без визы «низззя!», местный щупловатый погранец сдался и пропустил. Без визы, с паспортом гражданским, где подольская прописка, оставленным в залог «этим сумасшедшим русским» (там для них мы все – русские, ну не знают они наших тонкостей-нюансов).

И что вы, как говорят в бессмертной Одессе, себе думаете?!! Лежит, я бы сказал, внаглую, Колин багаж. В отделе забытых вещей. С прицелом на ближайшее столетие. В общем, вернулся я, как говорят, с победой, да ещё хватило наглости сказать страдальцу:

– Ну что, Колюня! С тебя бутылка!!!

А у Коли хватило мужества вторично в течение дня сохранить мне жизнь. Вот такие есть на свете друзья у некоторых.

Николай Караченцов спел и записал невероятно огромное количество самых разных песен. И тем не менее я всегда хотел создать специально для Караченцова альбом песен, объединённых его жизненной и творческой темой и позицией, его болью и радостью, его неповторимой актёрской и человеческой личностью. Он тоже этого хотел. Но представлял себе работу над альбомом примерно такой, какой она всегда была, когда он записывал многочисленные песни для фильмов, телепрограмм и пластинок, в том числе и мои тоже, залетая на полчаса в студию звукозаписи между съёмками и концертами, спектаклями и репетициями в театре. Я на это категорически не мог согласиться. Я говорил ему: «Коля, когда готовится к выпуску спектакль, ты репетируешь каждый день, учишь тексты диалогов, отшлифовываешь все мизансцены. Потому что ты профессионал. То же необходимо делать и при подготовке к записи песен к альбому!» Коля отвечал на это: «Я артист, но не певец». Я не соглашался: «Если ты поёшь для людей, значит, ты певец. Ты обязан быть таким же профессионалом, как в театре и кино!»

Николай Караченцов и Максим Дунаевский (январь 2005 года)

Потом Коля часто вспоминал эти мои слова и мою бескомпромиссность в подходе к его певческой карьере. Он считал, что именно я по-настоящему повернул его лицом к этой профессии, которая, в сущности, составляла, как выяснилось, его второе «Я» и выражала его ничуть не меньше лучших ролей, сыгранных им в театре и кино.

Но тогда, в далёком 1994 году, он вопрошал:

– Так что же делать? Я очень хочу писать диск, но у меня совсем нет времени!

– Тогда не пиши.

– Но я хочу!

И тут пришла в голову на первый взгляд шальная, но, как выяснилось позже, плодотворная мысль: уехать как можно дальше из Москвы, которая держит Караченцова, как спрут, за все места. Куда? Да хоть… хоть…в Лос-Анджелес, в Голливуд, где лучшие артисты пишут свои диски, где никто нас не знает (и слава Богу!), мы никому не нужны и никто не сможет помешать нам работать. В это с трудом верилось, но мы осуществили идею. Автор стихов к альбому Илья Резник жил в то время в Лос-Анджелесе, я тоже пополам был и там, и здесь. Нашлась и хорошая студия в Лос-Анджелесе у моего друга и аранжировщика Светослава Лазарова. Согласился стать спонсором проекта друг Николая Караченцова – продюсер Лев Могилевский.

Максим Дунаевский, Николай Караченцов и Илья Резник на презентации альбома «Моя маленькая леди»

Оставалось совсем немного – освободить Николаю самого себя на один месяц от всего и рвануть в Америку. Конечно, месяц – это ничтожно мало для такой серьёзной работы, но и Илья Резник, и я понимали – другого варианта никогда не будет. И вот свой законный отпуск в театре Коля отдал не концертам и съёмкам, как это всегда бывало, а нашей совместной работе. За считанные дни и недели мы с Ильёй Резником придумали основную концепцию альбома, пишутся стихи, музыка и аранжировки. После чего произошло то, во что я не верил до последнего: месяц в Лос-Анджелесе мы не вылезали из студии, отвлекаясь только на один «святой» час в день – игру в теннис (это было единственным условием народного артиста РФ). Мы работали как умалишённые, но добивались друг от друга всего лучшего, что нам дал Бог. Я вспоминаю это время как одно из самых прекрасных и вдохновенных мгновений моей жизни. Насколько я знаю, Караченцов считал так же. Кроме того, он везде и всегда говорил, что это время для него было временем полного и настоящего постижения профессии певца. В этом ему помогали стихи и музыка, наш опыт, музыкальные продюсеры и сама обстановка творчества и профессионализма нашей голливудской студии. Результатом стал несомненно лучший альбом Николая Караченцова «Моя маленькая леди», где есть всё, что ему хотелось высказать, выразить, отдать! И он сделал это на высшем исполнительском пределе, на высшей ноте своей большой души.

В период моей работы в ансамбле «Фестиваль», которым в те годы руководил Максим Дунаевский, Коля много с нами гастролировал. Тогда мы вместе с Дунаевским специально для него написали песню на стихи поэта Андрея Внукова. Получилась такая ироническая кантри-баллада «Рыцари оседлые». Её Коля записывал с ансамблем «Фестиваль», она выходила на пластинке. Потом, по просьбе Караченцова, я написал для него песню на стихи Лёши Лысенко «В парке за городом». Это было в 1986 году, когда Коля начал степом заниматься – отбивать чечётку – и попросил меня специально для этого дела что-нибудь сочинить. «В парке за городом» была первая песня, которую я целиком на синтезаторе сделал, без живых инструментов. Коля поёт вокально чисто. Жаль, что тогда песня не была издана… Вообще, добиваться от Николая Петровича безупречного вокала мы приноровились ещё двумя годами ранее, когда в студии Ленкома писали песни к фильму «Маленькое одолжение», в котором Караченцов играл роль эстрадного певца. Часов шесть записывали песню «Кленовый лист». Коля был напряжён, всё заметнее переживал, оттого ещё реже попадал в ноты… Измучились все, устали… Максим Дунаевский, автор этой песни, не выдержал такого «издевательства», уехал. Сделали перерыв, пошли в буфет и (это было ещё до начала антиалкогольной кампании в стране) немного «смягчили горло»… Невероятно, но факт: вернувшись в студию, Караченцов спел практически идеально свой будущий хит – «Кленовый лист». А слова, которые невнятно произнёс, вклеили из других дублей. В те времена мы всё писали на магнитофоны, вживую, не было ещё тюнинга! На подпевках – Паша Смеян, Люда Ларина и, припоминаю, Лена Рудницкая были… На следующий день приехал Дунаевский, послушал запись, и ему очень понравилось!

Николай Караченцов и Регимантас Адомайтис в фильме «Трест, который лопнул»

Николай Караченцов на концерте

Михаил Боярский, Николай Караченцов и Александр Хочинский

А самая первая наша встреча с Караченцовым была на картине Саши Павловского «Трест, который лопнул». Хотя Коля попал туда совершенно случайно. Поскольку фильм был музыкальный, режиссёру требовались актёры, профессионально поющие. На роль Джефферсона Питерса он пригласил Михаила Боярского, который прекрасно владел вокалом и был любимцем Одесской киностудии, где снимался фильм. В то время у него был пик популярности, он недавно сыграл дʹАртаньяна… Но пока шла подготовка к съёмкам, планы Миши Боярского неожиданно изменились, и он отказался от роли. Режиссёру пришлось срочно искать замену. Но где найдёшь второго такого универсального артиста? А в это же самое время в Москве с невероятным успехом прошла премьера рок-оперы «Юнона и Авось», имя исполнителя главной роли Николая Караченцова было у всех на слуху. Недолго думая, режиссёр Саша Павловский набрал номер Максима Дунаевского, который написал всю музыку для «Треста…», и предложил: «Давай возьмём Караченцова». На другом конце провода повисла пауза… «Да он петь не умеет», – через минуту произнёс композитор. Ответ удивил Павловского, ведь артист уже пел и в спектаклях, и в фильмах. И всё же его вокал не совсем устраивал Дунаевского. Но режиссёр-постановщик не оставил коллеге выбора. На тот момент у Коли действительно были некоторые проблемы с вокалом, и нам, музыкантам ансамбля «Фестиваль» и Максу Дунаевскому, пришлось с этим бороться. Максим упорно с Колей занимался, и я думаю, что впоследствии участие в музыкальных фильмах многое дало Караченцову, он поднабрался опыта, намного быстрее и проще всё делал, но на записи песен к «Тресту, который лопнул» были сложности. Случались моменты, когда он сильно фальшивил, но их перекрывала харизма этого прекрасного актёра! Но Коля знал, что Дунаевский очень строго относился к чистоте исполнения. Это сейчас можно исправить, если человек не очень чисто поёт. Без проблем в компьютере можно исправить незаметно для уха. А в те времена надо было обязательно петь чисто. У Коли ещё была такая склонность: когда он увлекался, начинал на четверть тона выше петь. Очень часто на эту тему мы говорили. Мы не ругались, нет. Просто звукорежиссёр Лёня Сорокин останавливал запись и говорил: «Коль, чуть-чуть уменьши…». Он понимал, он знал, как надо петь, но редко с первого дубля у него всё получалось. Кстати, именно Караченцов привёл Пашу Смеяна, который пел за литовского актёра Регимантаса Адомайтиса. А Паша Смеян совершенно идеально исполнял свои партии. Плюс к тому, он ещё и музыкант. Поэтому он идеально интонировал. У него не бывало фальшивых нот. Коля тогда стал даже брать уроки у Смеяна, который подсказывал ему, где какую взять ноту, как правильно брать дыхание. И мы с музыкантами всегда имели такую вот молчаливую поддержку от Паши, когда мы все вместе работали в студии. Коля знал: если остановили, придётся перепевать, никуда не денешься. С Николаем Караченцовым звукорежиссёр Леонид Сорокин чуть ли не поссорился как-то. В одной из главных песен фильма «Трест, который лопнул» есть фраза: «…и реки там молочные в кисельных берегах». А Коля поёт: «…и реки там молошные в кисельных берегах». Сорокин его останавливает, говорит: «Коля, мне не нравится, как ты произносишь эту фразу! Получается, что американец поёт с каким-то московским произношением, так не годится!» Караченцов говорит: «Я не буду петь «молочные», мне мои педагоги не простят, если я так спою…» Все вместе говорим ему, что американец не может петь «молошная», «булошная», он даже знать такого не может! Коля ходил, ходил по студии, думал, думал… И спел затем что-то похожее на «молочшные». И произнося это слово, хитро покосился на нас и на Дунаевского.

Мы с Колей очень подружились на записи песен к «Тресту…». Я до сих пор влюблён в него – он необыкновенный человек! С ним было легко общаться и интересно работать.

В январе 1996 года друг нашей семьи, блистательный барабанщик Борис Богрычёв, которому нравились мои песни, пообещал познакомить меня с Николаем Петровичем. Помню, было холодно. В цветочном магазине на Спартаковской долго выбирала цветы для артиста и почему-то объясняла продавцу, что букет этот предназначается самому лучшему человеку на Земле.

Встретились мы с Борисом возле памятника Пушкину с возгласом: «Поистине сюда не зарастает народная тропа!» Пришли на служебный вход Ленкома, присели в кресла и стали ждать.

Вдруг где-то вдалеке пророкотал неповторимый низкий голос, усиленный сводами потолков. Ещё издали мы увидели худенького, стройного человека. Даже было трудно поверить, что это легендарный Караченцов. Ведь по телевидению он казался крепким и коренастым. Как во сне я подошла к Николаю Петровичу, молча протянула цветы, говорить не могла. Караченцов в свой пятьдесят один год выглядел великолепно: гибкое, спортивное тело, красивые глаза, обворожительная улыбка. В гримёрке актёра я очень волновалась, руки от волнения дрожали.

Пока расчехляла и подстраивала замёрзшую гитару, Николай Петрович вполголоса беседовал с Борисом, потом ободрил меня несколькими фразами: «Русские не сдаются!» и «Огонь! Пли!».

Я спела пять песен, Николай Петрович внимательно слушал, а потом сказал: «Зря вы так волновались! Очень симпатичные песни. Давайте сделаем так: запишем песню «Я не солгу!», а потом будет видно!»

На прощание он поцеловал меня в щёку, и я произнесла такой же текст, который, вероятно, не сговариваясь, произносят все поцелованные им женщины: «Теперь я не буду умываться!»

Мы довольно быстро с Караченцовым записали песню «Я не солгу!». Кстати, она написана мною аж в 1976 году. Раньше я сама исполняла её как певица, с концертами ездила, пела под гитару. А спустя двадцать лет подарила Караченцову. С тех пор и началось наше сотрудничество.

Тогда сочинила новую песню для Коли – «Снова полюблю!». Записывали поздно вечером в Ленкоме, на студии у Бориса Оппенгейма. Караченцов был уставшим, после озвучания. Несмотря на переутомление, оставался доброжелателен. Пришёл и работал, как говорится, в полную ногу. Запись отдал Оксане Таран на радиостанцию «Маяк». Потом Оксана призналась Караченцову: «Николай Петрович, это щемящая песня, такое откровение. Мы крутили её постоянно, и она понравилась слушателям!»

Коля обычно в силу своей занятости не очень хорошо знал тексты. Сначала мы с ним всё пропоём. Через паузы. Поначалу он всегда старался как бы рассказывать. А потом потихоньку находил нужную интонацию и краски. По возрастающей развивал динамику произведения. Это дорогого стоило – увидеть, как Караченцов записывался. Коля мог любую композицию почувствовать и донести. Он многое прошёл в жизни, у него был опыт, он понимал, о чём поёт. Работа с Караченцовым подстёгивала, пробуждала чувство ответственности, создавала состояние полёта. Было и такое, что Коля просил исправить строчку. В песне «Снова полюблю!», например, была строчка:

Коля возмутился: «Что же мы будем мерить всех женщин под один аршин?» И вместе переписали так:

Песню «Акулы» мы раз восемь правили, и Караченцов наконец, сказал: «Как бабка не мучилась, а всё равно померла!» Шутил он постоянно. Перед просмотром новых стихов говорил: «Сейчас будем убивать блох». К текстам Коля относился очень серьёзно. Я понимала, что он для меня недосягаем, и тянулась до этой планки. Поэтому, когда писала что-либо для него, перед тем как ему показать, очень тщательно готовилась. Сама била себя по рукам и говорила: «Давай, думай, голова! Глубже, эмоциональнее!»

Уже довольно скоро мы с Колей выпустили компакт-диск с моими песнями, часть из которых пел он, а вторая часть была в моём авторском исполнении. Презентацию альбома под названием «Высший пилотаж» делали в ресторане «Сударь» на Кутузовском проспекте. Николай Петрович пригласил многих своих друзей, в числе которых были Инна Чурикова и Алла Сурикова.

Любопытен тот факт, что один из друзей Караченцова приезжал к нам на презентацию из Франции, мы подарили ему компакт-диск с песней «Я не солгу!», а в скором времени появился мюзикл Notre-dame de Paris. Некоторые наблюдатели заметили, что в одном из музыкальных номеров Belle в припеве повторяются те же ноты, что и в моей песне. Друзья даже уговаривали меня судиться с французами. Я не стала этого делать, поскольку считаю это просто совпадением.

Елена Суржикова, Елена Жукова, Николай Караченцов

То, что написала я в 1970-е годы, вдруг через двадцать с лишним лет пришло в голову композитору Риккардо Коччанте, автору этого мюзикла. Мне было приятно, что западноевропейскому композитору пришли в голову те же мысли, что и мне. У меня ведь и рукопись та самая сохранилась, и ноты. Да и свидетели тех лет, слава Богу, живы!

Всего мы с Колей Караченцовым записали восемь песен, много гастролировали вместе, участвовали в сборных концертах. Последняя наша работа – «Звёзды сошли с небес…».

Вспоминаю, был у нас интересный случай: выходим мы с Караченцовым из гримёрки, на стульях сидят две молодые актрисы. Одна из них пьёт из баночки напиток. Он с ними здоровается и говорит одной: «Надя, как ты себя чувствуешь?» Та смущённо отвечает: «Хорошо, Николай Петрович, а почему вы интересуетесь?» – «Дай тогда водички попить», – говорит с улыбкой Николай Петрович. Он со многими был прост в общении. Мог, например, с уборщицами поцеловаться, спросить, как у них дела. Он легко и быстро располагал к себе людей.

Караченцовская манера исполнения песен – это уникальный дар. Граница между шансоном и эстрадной песней достаточно условна. Жанр chanson подразумевает не только слитное звучание музыки и текста, но и, самое главное, донесение смысла, выраженного эмоциями исполнителя. Несомненно, Шарль Азнавур, Эдит Пиаф, Энрике Массиас, Жильбер Беко и другие являются носителями этой особой культуры исполнения шансона. К сожалению, chanson, переведённый на русский язык, является откровенной подделкой! Понятие «авторская» или «актёрская» песня не применимо к песенному творчеству Николая Караченцова. Он поёт душой, заставляя ощущать мурашки на теле! В этом и кроется особенность его горячего голоса, обращённого к каждому человеку в отдельности! Николай Караченцов – это легенда не только театра и кино, но и настоящего шансона!

С Николаем Петровичем Караченцовым я познакомился в феврале 2003 года. Мне тогда было двадцать лет, и мне казалось, что я встретился с каким-то небожителем. Кумир детства! На его творчестве я воспитывался и рос с младых ногтей. А лет с тринадцати увлёкся коллекционированием различных фонограмм, в том числе и очень редких. К моменту знакомства с народным артистом РСФСР я собрал более 150 песен в его исполнении. Многих записей, как потом выяснилось, не было даже у него самого. Когда я Николаю Петровичу рассказал об этом, он очень удивился. А через пару лет великий актёр попал в аварию…

Вся страна молилась за здоровье Николая Караченцова. Мне тоже хотелось как-то поддержать его, сделать для него что-то хорошее. Я позвонил супруге артиста Людмиле Андреевне Поргиной и предложил собранную мной коллекцию песен Николая Петровича, чтобы, возможно, когда-нибудь редкие фонограммы были изданы. Разумеется, никаких денег я за это не просил. Людмила Андреевна ответила: «Когда Коля выйдет из комы, придёт в себя, мы обязательно с вами свяжемся». И через несколько месяцев мы действительно встретились. В марте 2006 года начали масштабный проект, который подразумевал издание «Антологии песен Николая Караченцова» (так коллекцию фонограмм из 12 компакт-дисков предложила назвать подруга семьи актёра – композитор Елена Суржикова) и концерт-презентацию этой самой дискографии, в котором должны были принять участие ведущие актёры и певцы нашей страны. Год упорной работы…

И вот наконец май 2007 года. Работа над «Антологией» завершена, а уже послезавтра – гала-концерт с участием Олега Газманова, Лаймы Вайкуле, Григория Лепса, Максима Дунаевского, Павла Смеяна, Клары Новиковой, Елены Камбуровой, Алексея Кортнева, Ильи Резника и прочих друзей и коллег Николая Караченцова. Лейтмотив всего концерта – песня «Звёзды сошли с небес…» (музыка и слова Елены Суржиковой), которая должна прозвучать в записи самого Николая Петровича, сделанной им незадолго до аварии. Начинается эта композиция со слов «Я здесь…» и ими же заканчивается. По задумке, в финале этой песни Николай Караченцов, сидящий в зале, должен встать со своего места и сказать в микрофон: «Я здесь…» Но после катастрофы речь у артиста нарушена и сделать ему это нелегко.

Максим Фёдоров и Николай Караченцов (ЦДКЖ, 5 января 2005 года)

Людмила Андреевна попросила меня порепетировать с Николаем Петровичем эту фразу, чтобы он попал в такт (на концерте эту фразу в фонограмме должны отрезать, и Караченцов должен произнести её сам). Репетируем вдвоём с легендарным артистом в его кабинете. Включаю проигрыватель, несколько раз прогоняю песню «Звёзды сошли с небес…». Николаю Петровичу тяжело. Видно, что он себя не очень хорошо чувствует, даже одну короткую фразу произнести именно в нужный момент стоит ему больших усилий. Раз попробовали, два, три – не получается. Я начинаю чувствовать себя неловко. Вижу, что мучаю больного человека. Понимаю, что, скорее всего, ничего не получится. Говорю: «Николай Петрович, давайте на сегодня прервёмся. Уже поздний вечер, и вам, по-видимому, нужно отдыхать. Да и мне надо домой собираться». И тут Караченцов берёт меня за руку, крепко сжимает её и совершенно чётко произносит: «Давай ещё!» Я был поражён. Это какая же была сила воли и целеустремлённость у этого человека! Несмотря на тяжелейшие травмы, полученные в автокатастрофе, вследствие которых были затруднения с речью и плохое самочувствие, он захотел репетировать дальше. Великий Караченцов даже в такой ситуации остался великим Караченцовым. Порепетировали ещё раза три, и уже Николай Петрович совершенно чётко произносил эту фразу в финале песни.

Точно так же чётко артист сделал и на самом концерте под бурные и восторженные аплодисменты зрителей. На моей памяти это был, пожалуй, единственный вечер, когда в течение пяти часов артисты театра, кино и эстрады исполняли песни исключительно только из репертуара Николая Караченцова (других песен не пели вообще). Несмотря на тридцатиградусную жару, Николай Петрович мужественно выдержал пятичасовой концерт и в конце вместе с Людмилой Андреевной поднялся на сцену на поклон зрителям. Несомненно, это был с его стороны не только актёрский, но и человеческий подвиг.

Коля был кумиром всего женского населения. У нас было два дуэта с ним записано – «Ссора» и «Бюрократ». «Ссора» – это наша первая с ним работа. Я была так счастлива, когда он согласился со мной её спеть. Это был 1987 год. А клип на эту песню мы снимали у Коли дома в ванной. Люда Поргина столько грязи потом вывозила после съёмочной группы… Там были и массовка, и статисты, и редакторы, и режиссёры. Сколько было попорчено мебели и тарелок разбито! Мы же хотели сделать бомбу – мы её и сделали. Это был один из первых клипов на советском телевидении. А меня после премьеры клипа «Ссора» в новогоднем «Голубом огоньке» на главном канале страны часто принимали за жену Караченцова. Даже просили передать ему подарки – на правах жены. В нашей «Ссоре» – первая на советском телевидении эротическая сцена – в ванной.

Правда, мне удалось убедить первого заместителя председателя «Гостелерадио» Леонида Кравченко, что ничего страшного в этом видео нет. Замечу, что ни Коля, ни я не раздевались. Мы только ссорились и мирились в ванной… Людочка Поргина мне потом через знакомых и их сына Андрюшу передавала статуэтки, рукавички, книжки – на концертах Караченцову всё это приносили и просили передать «супруге Ирине Грибулиной». Люда так меня и звала – «жена № 2». Дружба у нас дивная, проверенная годами… Если я на гастролях, Караченцов жену спрашивал: «Когда уже Ира Грибулина к нам приедет? А почему она не звонила так долго?» Коля – это был такой близкий и родной для меня человек.

А второй наш дуэт – «Бюрократ». Мне кажется, что это вечная тема, потому что по сюжету там приходит женщина в ЖЭК, чтобы ей сделали ремонт, и её там «вымораживают» так, что она уже ночует в подъезде, а они всё никак до неё не дойдут. Коля в этой песне исполняет партию директора ЖЭКа. Потом в итоге этот директор идёт на повышение, а женщина всё продолжает писать ему жалобы. То есть там очень смешная ситуация, которая актуальна и сегодня. А тогда «Бюрократа», к сожалению, в эфир так и не пустили по идеологическим соображениям, поскольку тема в ней звучала очень остро, на злобу дня. А ещё Колечка исполнил две моих песни, но уже сольно – «Лето» и «Маленький человек». «Лето» транслировали в очень популярной тогда программе «В субботу вечером», которую я вела на телевидении. А когда была презентация дисков «Антология песен Николая Караченцова», куда вошли и мои четыре песни, он, умничка, три часа выдержал, давал автографы, общался с людьми, фотографировался…

Николай Караченцов в роли ковбоя Билли Кинга к моменту съёмок в картине «Человек с бульвара Капуцинов» уже покорил Париж в ленкомовском спектакле «Юнона и Авось», а в нашем фильме, помимо всех своих замечательных актёрских качеств – удивительной пластичности и музыкальности, – во всех трюковых сценах снимался сам, без дублёра, даже тогда, когда сломал палец на ноге.

С Караченцовым мы никогда прежде вместе не работали и даже знакомы не были. Я пригласила его попробоваться на роль Чёрного Джека. Он пришёл, активный, решительный и бесповоротный: «Я это уже играл, мне это неинтересно». Потом выдержал паузу и, прежде чем уйти, небрежно бросил: «Я бы, пожалуй, сыграл Билли Кинга».

Мы искали другого Билли Кинга. В сценарии это здоровенный ковбой. Как кулак разомнёт – все вокруг разлетаются. Николай Петрович не соответствовал сценарному образу. Но мы сделали пробу. Караченцов был обаятельно напорист, заразительно драчлив и самоотвержен. Пришла идея: а почему, собственно, огромный? А если всех больших будет побивать не очень большой, но очень обаятельный и очень пластичный Петрович? На пробах мы дали ему «избить» Сашу Иншакова (ну кого же ещё, если не главного «драчуна» – каскадёра, постановщика всех потасовок?!). Коля замечательно его отметелил, Саша превосходно отыграл эту «метель». И Николай Петрович стал Билли Петровичем Кингом.

На эту роль претендовал и Алексей Жарков. Когда же мы утвердили Николая Петровича и я позвонила Алёше с извинениями и с надеждой, что наша любовь впереди, он так расстроился, что не смог выговорить ни одного приличного слова. Несколько лет мы вообще не разговаривали. Прошло время. Однажды мы встретились в Доме кино. Алёша встал на колени и попросил прощения. Мы снова стали дружелюбами. За всю картину, за всё время совместной работы мы ни разу не усомнились в правильности нашего выбора. Николай Петрович прекрасно импровизировал, придумывал, предлагал. Моя задача была – только отбирать, да ещё следить, чтобы через образ простого, наивного и порой даже глуповатого Билли Кинга не проступали черты умного и ироничного Петровича.

Однажды мы с Петровичем (он премьер, я президент) провели в Новгороде Великом фестиваль кинокомедии «Улыбнись, Россия!». И я снова – в который раз! – поразилась его отношению к делу. Для него нет на сцене несущественных, проходных эпизодов, деталей! Всё, что делает, он делает тщательно, репетирует до самозабвения, поёт, отдавая душу зрительному залу. И зал отвечает ему взаимностью…

Во всех эпизодах фильма Караченцов был чрезвычайно точен, собран. И талантлив. В основном ему достались сцены драчливые и пьяные. Сплясать с девицами – на раз. Выполнить на спор трюк – захват ногами головы противника с переворотом – на два… Но… предстояла сцена гибели мистера Фёста (его играл Андрей Миронов). Мы решили снять её одним куском – от плачущего до смеющегося Билли Кинга. Николай Петрович попросил минуту для подготовки. Тишина полная в павильоне. Он говорит: «Готов». Я: «Камера!» Умирающий Фёст произносит слабым голосом: «Заряжай…» Герой Караченцова выполняет последнюю волю своего учителя, начинает крутить ручку киноаппарата, при этом плачет. Крупные, честные слёзы выползают из-под прикрытых век. Невольно поднимает глаза на экран – там в это время Чаплин… Вокруг все потихоньку от всхлипываний переходят к смеху. Но Билли стесняется улыбнуться – ведь рядом лежит умирающий друг… Вдруг раздается смех оживающего мистера Фёста. Билли Кинг поворачивает голову к Фёсту и сквозь слёзы тоже начинает смеяться, это ещё не смех, а всхлипывания, но смех прорывается… И наконец уже – смех, смех… В полный рот. Группа аплодировала актёру. Сняли один дубль. После этого фильма мы подружились навсегда. Желание работать вместе вылилось ещё в восемь названий. Три фильма больших и много разного другого: пробы, эксперименты, клип, фестиваль… Я никогда не считала для себя зазорным спросить его совета, сверить с ним свои наблюдения и проверить режиссёрские решения на площадке.

На картине «Чокнутые» с ролью корнета Родика Кирюхина у меня как-то не складывалось. Мы искали актёра не старше тридцати. И не находили. Николай Петрович Караченцов пришёл по старой дружбе просто помочь провести пробы, подыграть Оле Кабо. Но он так хорошо «подыграл», что я затосковала. Когда работа в кино перерастает в дружбу, это дорогого стоит и случается не часто. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, что у тебя на экране. Тем не менее мы продолжали пробовать других молодых актёров. В конце концов я поняла, что лучше возвести корнета в звание поручика. Но Караченцов уже уехал с театром на гастроли в Питер. На душе сделалось тревожно: вдруг его перехватит другой режиссёр и мы не сможем работать вместе?

Я помчалась в Питер. Поезд подходил к Ленинграду, и по вагонному радио, которым по утрам будят пассажиров, вдруг зазвучал голос Николая Петровича. Он пел: «А жизнь во всём всегда права, и у неё свои права». Он отвечал мне на мои поиски и терзания. Вот и не верь после этого в предзнаменования! Я нашла Николая Петровича в гостинице «Октябрьская» и с порога спросила:

– Если я присвою вам звание поручика, вы будете у меня сниматься?

– Лучше бы сразу фельдмаршала! Но если у вас не нашлось подходящих эполет… Согласен пока на поручика.

Во время съёмок стало ясно, что мы искали и ждали именно его, этого поручика. В нём сочетались озорство и суровое военное прошлое, ироничность и напор, авантюризм и безоглядная вера в правое дело. Ни в ком другом этого крутого замеса не было – молоды… Загадочная русская душа жила в поручике истинно и вольготно.

Юрий Энтин и Геннадий Гладков писали песню о загадочной русской душе, уже слыша голос Петровича, уже представляя удаль его героя.

Николай Караченцов, Андрей Миронов, Леонид Ярмольник и Алла Сурикова на съёмках фильма «Человек с бульвара Капуцинов»

Кадр из фильма «Человек с бульвара Капуцинов». Режиссер Алла Сурикова. Мосфильм. 1987 г. СССР. На снимке: Николай Караченцов. © ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм» / Legion-Media

Алла Сурикова и Николай Караченцов на кинофестивале (Новгород, 2004 год)

Кто-то может удивиться, что я настойчиво величаю Караченцова Николаем Петровичем. Это вовсе не приятельская шутка. Мы действительно общаемся исключительно на «Вы» и по имени-отчеству. И хотя дружны много лет, но никогда не переходили на «ты». Иногда в момент особого творческого единения я могу назвать его «Петрович» – но всё равно на «Вы».

Мы снимали сцену объяснения в любви между Родиком и Марией. В этот день у Оли Кабо была температура тридцать девять. Я должна была бы отменить съёмку, но Ольга сказала:

– Я же понимаю, что из всех температур для нас важнейшей является кино. Давайте снимать…

Она сыграла вдохновенно и прочувствованно. Быть может, даже более прочувствованно, чем было предусмотрено сценарием. Мне показалось, что Оля в тот момент думала о своей несбыточной любви и красивые крупные слёзы, катившиеся у неё из глаз, были не слезами киноактрисы, а своими, настоящими. Караченцов, увидев их, немедленно среагировал и отыграл: он провел рукой по Олиному лицу и сказал: «Солёные… Настоящие, значит?» Это тоже не было предусмотрено сценарием.

На премьере «Чокнутых» в Доме кино один коллега Николая Петровича по театру подошёл ко мне с поздравлениями, а потом всё-таки укусил:

– Но почему Караченцов? Что, уж и артистов нет других?! – при этом у него было абсолютно нецензурное выражение лица. Видимо, наш фильм наступил ему на самое то место, где больно.

Мне стало его жаль.

– Ничего, – ответила я. – Не переживай так. У тебя ещё всё сложится.

Кроме «Человека с бульвара Капуцинов», «Двух стрел» и «Чокнутых» у нас с Петровичем есть ещё маленький клип «Леди Гамильтон». Он – как «лёгкое дыхание», как междометие, как мечта о прошлом (слова Александра Вратарёва, музыка Владимира Быстрякова). Один кадр из этого клипа мне особенно дорог. Там офицер, которого играл Караченцов, уходит с дамой (Олей Кабо), из-за которой только что дрался, – уходит спиной от камеры. Но что это за спина! С приподнятыми от ощущения собственного достоинства плечами и победительно оттопыренными руками: ну что, взяли?! Это не вычислено. Это прожито…

Когда нам изредка удавалось собраться всем вместе, то ещё «до первой» мы обязательно смотрели наш клип. А потом и после первой…

Кадр из фильма «Чокнутые». Режиссер Алла Сурикова. Мосфильм. 1991 г. СССР-ФРГ. На снимке: Николай Караченцов, Ольга Кабо, Сергей Степанченко и Леонид Ярмольник. © ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм» / Legion-Media

С Николаем Петровичем мы познакомились ещё до того, как я пришёл в театр Ленком, на съёмках. Это была сказка, которая называлась «Раз, два – горе не беда!». Там собралась замечательная команда – Олег Табаков, Марина Яковлева, Семён Фарада, ну и так далее.

Петрович играл жениха, который сватался к дочке царя, героя Табакова. Снимали недалеко от Симферополя. Я не могу сейчас сказать, сколько было съёмочных дней, но познакомились мы именно так, и поскольку были взрослыми людьми, то позволяли себе иногда после съёмок выпить рюмку чая, скажем так.

В принципе, актёры, которые снимаются в одной картине, могут друг друга вообще не видеть. Но мне посчастливилось, мы с Караченцовым пересекались. Был один такой характерный эпизод, когда по сюжету мы с ним должны оказаться в одном окопе. Смысл эпизода в том, что Карбарас (это такое изобретение) стрелял, пулял, и мы должны были оказаться вместе с ним там, куда он должен был стрельнуть, этот Карбарас. Уже готовы были начинать снимать. И вдруг Николай Петрович попросил пиротехников проверить заряд, который был там заложен. У нас на съёмках экономят, эта просьба не вызвала ни у кого восторга. Но здесь он проявил настойчивость, которая, может быть, спасла нам здоровье. Потому что пиротехники настолько много зарядили, мощность взрыва была такая, что то место, где мы должны были лежать, тоже захватило бы. И чем бы это закончилось, неизвестно. Это был фактически один из первых наших совместных съёмочных дней. Причём, по-моему, этот эпизод даже отменили, посчитав его рискованным, не стали снимать. У Петровича, вероятно, это была не только интуиция, но уже и опыт профессиональный.

Может быть, такое уже где-то происходило. Иногда бывают, к сожалению, несчастные случаи. Я не помню, честно говоря, почему он попросил проверить, но сам факт в памяти остался. Когда произошла самая первая встреча, я сказать не могу и не помню, но ощущение той энергетики, той статусности, азарта и радости – вот оно было, и до сих пор я его помню. И надо сказать, что, конечно же, его существование было не бытовым. Он всегда был заряжен какой-то высшей энергией, сосредоточен на своём творческом процессе. Мне запомнилось при нашем знакомстве его позитивное и доброе отношение. Он понимал, что, несмотря на то что я уже где-то снимался, я начинающий актёр, делающий первые шаги, которого нужно поддержать.

Николай Караченцов и Андрей Соколов на репетиции в Ленкоме

Владимир Фёдоров, Николай Караченцов и Владимир Епископосян в фильме «Раз, два, горе – не беда!»

А затем мы с Караченцовым встретились на театральной сцене, когда меня пригласили в Ленком. И конечно же, придя в театр, я попал в массовку спектакля «Юнона и Авось». Тогда все люди, которые приходили в театр, проходили через школу «Юноны…». Получали какие-то крошечные бессловесные роли. Сыграть Резанова в то время было как слетать на звезду – это было невозможно. Это сейчас – да, есть такой шанс у ребят, а тогда проще было, наверное, в Америку слетать. Поскольку мы с Петровичем были уже знакомы до театра, я осмелился попросить у него разрешения попробоваться на роль Резанова. Я тогда ещё не знал, что это фактически крамола, потому что это была единственная из ролей такой величины, на которую нельзя было посягать никому. Но, несмотря на это, начались даже репетиции. К сожалению, они ничем не закончились. Благодарен, что Караченцов попросил Марка Захарова дать мне шанс, репетиции были. Николай Петрович отнёсся к моей инициативе абсолютно нормально. Он тратил на меня время, приезжал на репетиции, занимался со мной. Я полностью выучил роль, и Караченцов подходил к Марку Анатольевичу после показа – как, что. Как я сейчас понимаю, хотя с моей стороны это и была такая наглость, всё равно он поступил очень по-товарищески, он поддерживал эту инициативу. Потом, когда случилась трагедия, эту роль уже начал играть Дмитрий Певцов. Но то ощущение, которое было от Караченцова, оно не сравнимо ни с чем.

Может быть, это ещё первое впечатление от такого явления, как «Юнона…», первое впечатление от него в этой истории… И все дальнейшие роли, которые я видел, проходили через призму «Юноны…», что бы я ни смотрел.

Наше с Николаем Петровичем знакомство – сначала заочное – состоялось не в Ленкоме, а в Театре Гоголя, куда меня взяли сразу после окончания ГИТИСа. Режиссёр Александр Бордуков поставил там пьесу «Комедия о Фроле Скобееве». Произведение малоизвестное, но выигрышное.

После премьеры о постановке заговорили, в зале были аншлаги. А ещё посмотреть спектакль приходили многие актёры и режиссёры. И вот однажды коллеги мне сказали, что сегодня в театр пришёл Караченцов. Конечно, я очень волновалась. Николай Петрович, сам! Кумир! Звезда! Он снялся в десятках очень популярных картин – от «Белых рос» и «Приключений Электроника» до «Человека с бульвара Капуцинов» и «Петербургских тайн». А в Ленкоме уже лет 15 шёл спектакль «Юнона и Авось». Могла ли я тогда подумать, что очень скоро выйду с ним на одну сцену в этой легендарной рок-опере?!

В Ленком я пришла в 1998 году. И чуть больше, чем через год, Марк Анатольевич Захаров ввёл меня на роль Кончиты в «Юнону и Авось». Хотя мне даже в голову не приходила мысль претендовать на эту роль (на тот момент её играла Инна Пиварс). Репетиций у меня практически не было, только танцевальные и вокальные. Причём на роль назначили двух исполнительниц, и я шла вторым номером. Но на прогоне перед вечерним спектаклем произошла беспрецедентная ситуация: Марк Анатольевич остановил репетицию и сказал: «Попросим Анну Леонидовну пройти с начала второго акта…» А вечером я уже играла Кончиту. И потом почти пять лет имела счастье работать в этом спектакле вместе с Николаем Петровичем. До того самого момента, как он попал в эту страшную автомобильную аварию…

Анна Большова и Николай Караченцов в спектакле «Юнона и Авось»

Я ввелась в спектакль так быстро, так неожиданно, что первое время думала только о том, как чётко сыграть рисунок роли, везде успеть, не упасть. И Караченцов понимал, как мне было непросто. Перед поклонами он всегда обнимал меня и говорил: «Спасибо!» Это был некий ритуал, традиция. Прошло время, и на каком-то спектакле это «спасибо» прозвучало как-то по-иному, очень тепло, искренне. И я поняла: «Слава Богу, Караченцов меня принял, принял мою Кончиту…»

У Николая Петровича был день рождения. И мне очень хотелось сделать ему какой-то тёплый подарок. Денег на что-то дорогое, конечно, не было, и я голову сломала, придумывая что-то личное, адресное… Дома я как-то наткнулась на длинную голубую шерстяную нитку. И вот перед театром решила ещё поискать подарок Петровичу, зашла на Тверской в один магазин и увидела там очень красивый и мягкий тёмно-голубой шарф. И поняла: «Оно! У меня уже есть подходящая нитка!» И вышила на шарфе строчку из романса «Ты меня на рассвете разбудишь…», который звучит в «Юноне и Авось»: «Заслонивши тебя от простуды…». Самое удивительное, что голубой нити хватило ровно на эти слова и многоточие. По-моему, Петрович был тронут…

А ещё мы вместе снимались в начале 2000-х. Это был сериал Аллы Ильиничны Суриковой «Идеальная пара». Главных героев играли Алла Клюка и Александр Балуев, Николай Петрович играл директора какой-то базы. А у меня, совсем молодой артистки, был эпизод, где играла проститутку. Я жутко комплексовала. Мне казалось, что мои знакомые и знаменитые коллеги по театру будут ко мне хуже относиться из-за того, что я появлюсь в таком образе.

Сижу расстроенная в гостиничном номере, который использовали как костюмерную (эту сцену снимали в огромном отеле на Смоленской площади). Входит Николай Петрович – он был уже одет для роли в спортивный костюм. Увидел моё расстроенное лицо и спрашивает: «Что случилось?» Делюсь своими переживаниями: мол, ну почему же проститутка, я же не такая… А он даже засмеялся: «Ты что, мать, это же роль, это же кино, это не ты!» В общем, убедил начинающую артистку. Кстати, одета моя героиня была вполне прилично, обошлось даже без голых ног: колготки, комбинация, сверху халатик – верх целомудрия. Прошло несколько лет, Алла Ильинична пришла к нам в Ленком на юбилейную «Юнону». И после спектакля за кулисами сказала мне: «На съёмках я голову сломала, как тебя прикрыть, а ты вот чего выделываешь!»

Марк Захаров, Анна Большова, Николай Караченцов

Как-то я поделилась с Николаем Петровичем своими переживаниями по поводу проб – как трудно они мне даются, как я нервничаю, как зажимаюсь. А он говорит: «Это ты зря! Я пробы люблю. Это прекрасная возможность похулиганить, попробовать что-то новое. Надо подходить к этому делу легко, безответственно!» Эти слова мне запали. И я чем дальше, тем больше стала получать от кастингов удовольствие, руководствуясь принципом: «Что я теряю? В худшем случае так и останусь без роли, зато попробую что-то новое. Это даёт внутреннюю свободу…» Теперь иногда повторяю этот совет Николая Петровича молодым артистам…

Где-то в 1971 году я первый раз в своей жизни побывал на спектакле «Прощай, оружие!», с которым Московский театр имени Ленинского комсомола приехал на гастроли в Ленинград. В этом спектакле играл Николай Петрович Караченцов, но я тогда даже не очень хорошо понимал, на какую букву надо ставить ударение в этой фамилии. Он играл в квартете или квинтете солдат, которые пели связующие зонги между картинами. Если остальные четыре человека были опытными артистами, то больше всех в зонгах «шебуршился» Николай Петрович. Я обратил внимание на него, потому что уже тогда было видно, что он очень эмоционален, талантлив, очень тратился во всех спектаклях. Мой учитель Игорь Петрович Владимиров проповедовал нам то же самое – тратиться. Это был действительно хороший спектакль «Прощай, оружие!», и Петрович мне в нём запомнился. Честно говоря, я совсем не удивился, когда через несколько лет так сильно прогремел «Тиль» Марка Анатольевича Захарова, в котором заглавную роль сыграл Николай Петрович Караченцов. Я не удивился, потому что по тем минутам, когда он появлялся в спектакле «Прощай, оружие!», было видно, что это артист с большим потенциалом. Артист поющий, очень хорошо владеющий речевым аппаратом, гибкий, танцующий, с необыкновенной внешностью.

Короче, Абсолютнейшая Эксклюзивная Индивидуальность. И Марк Анатольевич Захаров, подметив и ценя в Караченцове эти качества, конечно же, всегда дарил ему очень хорошие роли. К этому можно добавить, что я, несколько раз снимаясь с Николаем Петровичем, всегда поражался его способу существования в собственном жизненном графике. Честно говоря, не знаю артиста, который бы вот так, на износ, трудился. Он, снимаясь в Крыму весь день, садился на ночной самолёт, летел в Москву. Там играл какой-то из своих спектаклей. Садился на ночной самолёт. Снимался на следующее утро в Крыму весь день. Садился на ночной самолёт, летел в Москву. Играл в Москве другой спектакль. Снова садился на ночной самолёт и летел к нам. Этой череде переездов и перелётов не было конца. Он ездил столько и по такому маршруту, сколько требовали кино и театр. В течение дня свой обеденный перерыв тратил на игру в теннис, обязательно были ежедневные пробежки – так он поддерживал физическую форму.

Юрий Яковлев, Николай Караченцов, Алексей Коренев, Анатолий Мукасей и Сергей Мигицко на съёмках фильма «Ловушка для одинокого мужчины»

Сергей Мигицко и Николай Караченцов на съёмках фильма «Дура»

Ну, и как отдельная черта – обязательная «Прима», вечно торчащая у него изо рта, воспетая нами на одном из его юбилеев, отмечавшемся в Театре эстрады. Ни разу я не слышал от него жалоб: «О, как мне сложно! Как я измучен, как я мотаюсь!» Никогда. Он был позитивен, источал положительную энергию, влюблял в себя женщин, был безумно смешон, фонтанировал огромным количеством анекдотов. Он притягивал людей, как магнит. Меня всегда к нему очень тянуло. Хотя я прекрасно понимал, что дружить с ним при таком графике жизни не имеет смысла, потому что на дружбу у него всё равно не хватит времени. Но на чашку кофе с пирожком у нас всегда времени хватало. Я всегда восторгался Колей, его талантом, его образом жизни. Тем, как щедро он дарил себя людям.

Коля Караченцов действительно был добрым и открытым человеком. Он сам вышел не из самых богатых и элитарных слоёв – хорошо понимал проблемы, знал, что такое безденежье. Поэтому по возможности всегда старался помогать людям: «продавал» знакомых актёров в кино – помогал устроиться на съёмки. Если молодому актёру нужно было получить квартиру, то Коля шёл в Моссовет, просил, договаривался. У нас с ним была самая настоящая дружба длиною в 45 лет. Мы провели 32 года бок о бок в одной гримёрке, вместе с Колей и Ленкомом объездили почти весь мир.

Роль Тиля Уленшпигеля в постановке «Тиль» по роману Шарля де Костера принесла Николаю Петровичу репутацию «синтетического» актёра – певца, мима, акробата. И Коля именно на «Тиле» связки сорвал, ведь мало кто знает, что фирменный тембр с хрипотцой был у него не всегда: когда я с ним познакомился, у Караченцова был нормальный голос, а потом Коля начал форсировать, и, видно, связочки немножечко подсели. Но этот тембр ему очень подходил. А ещё Колька курил всё время «Приму» без фильтра. Заходишь в гримёрку – хоть топор вешай, я её один раз курнул – можно падать.

Коля был потрясающе работоспособным человеком. Вот дают нам небольшой десятиминутный перерыв между репетициями, смотрю – а он чечётку бьёт. Говорю: «Коль, зачем тебе это?» Оказалось, что он где-то принял участие в самодеятельности, бил степ и искренне увлёкся этим делом. Его жажду постоянной деятельности можно сравнить с пустыней: человек, находящийся среди пустыни, хочет пить, вот ему дали воду, и он её пьёт без остановки, не может напиться. И Коля точно так же со своей жаждой до работы хватался за всё, без перерывов и отдыха. Возникало ощущение, что в нём был внутренний моторчик, который никогда не останавливался: не отдыхал, он не мог долго сидеть на одном месте. Караченцов 24 часа в сутки занимался творчеством в самых разных его проявлениях. И, наверное, благодаря своей работоспособности он и добился таких высот в своей профессии.

В 1980 году Марк Анатольевич Захаров приступил к репетициям спектакля «Юнона и Авось». Рождался он в атмосфере всеобщего творчества, любви, молодости, дружбы, и это несмотря на то, что у нас не было твёрдого сценария, только либретто. Мы просто собирались за кулисами, кучковались, что-то делали, придумывали, импровизировали. Захаров смотрел и оценивал – туда мы идём или нет. Марк Анатольевич сразу заявил, что Резановым будет Коля Караченцов – без сомнений, это его роль. А мы были матросами. Потом меня переставили на роль одного из четверых офицеров, и ещё лет двадцать я пел небезызвестный романс.

После ухода из театра ансамбля «Аракс» по личной инициативе Марка Захарова был приглашён ансамбль «Рок-Ателье», который внёс немалую долю в будущий успех нашего спектакля. А танцы в «Юноне и Авось» нам ставил Владимир Васильев – выдающийся артист балета Большого театра. Сногсшибательных танцев, может, в итоге у нас и не было, но от нас, в первую очередь от самого Караченцова, шла очень мощная энергетика, которая захлёстывала весь зрительный зал. И тогда нас увидел знаменитый французский кутюрье Пьер Карден, который не остался равнодушным после просмотра «Юноны и Авось» и устроил нам гастроли во Франции.

В 1983 году мы отыграли «Юнону» в Париже в театре «Эспас Карден», Мирей Матье с нами на сцену вышла, вместе с ней мы даже спели одну музыкальную композицию. Пьер Карден, конечно, был потрясающей доброты человек. Всё, что он для нас сделал, забыть невозможно: организовывал поездки на стеклянных пароходах по Сене, возил на экскурсии, в кинотеатры Парижа. А какое чудесное Рождество мы всем Ленкомом праздновали у Кардена в одном из трёх его домов! Это всё – незабываемые впечатления! А после Франции мы с «Юноной и Авось» поехали в триумфальное турне – почти весь мир объездили, и везде нас принимали на высшем уровне.

Станислав Житарев, Николай Караченцов, Борис Чунаев

Станислав Житарев, Николай Караченцов, Людмила Поргина

Коля Караченцов потрясающе рассказывал анекдоты, балагурил, хохмил. И каждый раз, когда мы играли наш совместный спектакль, будь то «Тиль», или «Юнона и Авось», или «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», Коля приносил новый анекдот и рассказывал его друзьям-коллегам. Мы все слушали раскрыв рот, потом закатывались смехом. Коля был потрясающим рассказчиком! Я пытался одно время записывать – бесполезно. Потому что он в следующий раз приносил новую пару анекдотов. Между нами возникла очень дружеская, творческая, я бы даже сказал, душевная связь – мы были примерно одного возраста, молоды, открыты, задорны…