Сборник обзоров «Язык как средство идеологического воздействия» охватывает довольно широкий круг вопросов, относящихся к проблемам «Язык политики», «Язык и идеология», «Язык пропаганды», «Язык как средство убеждения и воздействия на социально-национальную жизнь общества» и некоторым другим.

Авторы не ограничиваются обзорной характеристикой существующей литературы по вопросам функционирования языка как средства идеологического воздействия преимущественно в буржуазном обществе. Они подвергли эту литературу обоснованной критике, исходя прежде всего из марксистско-ленинского осмысления роли языка в жизни общества, в идеологической борьбе. Вместе с тем в сборнике анализируется и существенная часть советской научной литературы по вопросам применения языка в сферах массовой информации, особенно в газете, в идеологической борьбе. В ряде статей освещены основы марксистско-ленинской теории пропаганды и агитации, которые были изложены в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина. Авторы (особенно А.А. Леонтьев) показывают, что

В правильном методологическом и теоретическом понимании роли языка как средства идеологического воздействия авторам большую помощь оказало постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы»[1].

Авторы не претендуют на исчерпывающее освещение зарубежной и советской литературы по вопросу о языке как средстве идеологической борьбы. Вместе с тем авторы допускают возможность иного конкретно-научного подхода, иной интерпретации некоторых вопросов, рассматриваемых ими в обзорах.

В обзоре А.А. Леонтьева «Язык пропаганды: Социально-психологический аспект» освещается ленинская концепция роли печати, особенно газеты в партийной пропаганде, идеологической борьбе. Автор показывает роль языка в успешном выполнении газетой ленинского понимания ее задач как «коллективного пропагандиста», «коллективного агитатора» и «коллективного организатора». А.А. Леонтьев, характеризуя особенности и задачи устной публичной речи, отмечает, что

Учитывая важность «роли языка пропаганды в общей проблематике пропагандистского общения и идеологического воздействия в целом», автор предупреждает:

К.В. Бахнян в обзоре «Язык и идеология: социолингвистический аспект» подчеркивает, что

Автор правильно охарактеризовал некоторые основные работы советских ученых, посвященные разработке рассматриваемой им проблематики.

В обзоре выделены наиболее острые проблемы современной идеологической борьбы, которые подлежат критическому анализу с позиций марксизма-ленинизма. В этом заключается одно из достоинств общего обзора К.В. Бахняна.

К сожалению, в сборнике представлены обзоры не по всем проблемам, упомянутым К.В. Бахняном. Так, нет специального обзора по вопросам осуществления языкового строительства в СССР с критикой клеветнических измышлений буржуазной антисоветской пропаганды. Этот недостаток восполнит коллективный труд «Современная идеологическая борьба и проблемы языка», подготовленный в секторе социальной лингвистики Института языкознания АН СССР.

Международный интерес вызывает языковая политика ГДР и ФРГ. Поэтому заслуживает особого внимания обзор Т.Б. Крючковой «Язык политики в работах ученых ГДР». Как показано в этом обзоре,

Вместе с тем следует учитывать и то, что немецкий язык – государственный язык Австрии, один из четырех официальных языков Швейцарии, официальный язык княжества Лихтенштейн, второй государственный язык Люксембурга.

В обзоре Т.Б. Крючковой преимущественное внимание уделено содержательному исследованию В. Шмидта «Язык и идеология». Как она отмечает, В. Шмидт четко и последовательно выявляет принципиальные различия между буржуазной и коммунистической языковой политикой, а также различия между языками этих политик.

В обзоре показаны достоинства трудов по проблемам языка и идеологии, языка политики А. Нойберта, Г. Клауса, С. Далльманн, Х. Коха и некоторых других авторов. Как видно из обзора Т.Б. Крючковой, лингвисты ГДР уделяют большое внимание анализу языка политики, исходя из идеологии и методологии марксизма-ленинизма.

В центре внимания обзора Е.Ф. Тарасова «Речевое воздействие: достижения и перспективы исследования» стоят вопросы речевого общения.

Как отмечает автор обзора, исследования речевого воздействия ведутся под разными направлениями – это психология пропаганды, исследования средств массовой коммуникации, исследования ораторской речи, различные психологические теории мотивации поведения и, наконец, психолингвистика. Что же касается психолингвистики, то имеется в виду в первую очередь советская психолингвистика, занимающаяся теорией речевой деятельности, где исследования речевого воздействия ведутся в связи с изучением речевого общения.

По мнению Е.Ф. Тарасова, анализ изучения проблем речевого воздействия позволяет сделать два вывода. Во-первых, существует отчетливая тенденция смещения центра исследовательских интересов на проблемы массовой информации, на проблемы массового речевого воздействия. Во-вторых, техническая вооруженность массовой коммуникации в значительной мере исчерпала себя – в ближайшем будущем навряд ли возможно появление принципиально новых средств массовой информации, подобных периодической печати, радио, телевидению, кино. Как полагает Е.Ф. Тарасов, эти два вывода следует учитывать при оценке достижений и определении перспектив исследования в области речевого воздействия.

В содержательном обзоре Е.Ф. Тарасова, может быть, следовало бы уделить больше внимания конкретному анализу трудов отдельных ученых и вопросам речевого воздействия в идеологической борьбе.

В специальной литературе представлены разные точки зрения по вопросу о стереотипах и стереотипизации. Обстоятельному критическому рассмотрению этих концепций посвящен обзор В.А. Рыжкова и Ю.А. Сорокина «Стереотипизация как метод воздействия на аудиторию». Они полагают, что

Авторы отмечают, что термин «стереотип» был введен в социальную психологию У. Липпманом в 20-х годах XX в. для обозначения устойчивых стандартизованных представлений и мнений, эталонов поведения и идеологических норм. По мнению В.А. Рыжкова и Ю.А. Сорокина, в нашей стране термин «стереотип» был введен в научный оборот, по-видимому И.П. Павловым, использовавшим этот термин в составе словосочетания «динамический стереотип».

По словам У. Липпмана, являясь «гносеологическими конспектами», стереотипы, как правило, фиксируют внимание человека на той или иной возникающей при обобщении коннотации, на социально-идеологических оценках, отражающих и выражающих интересы определенной социальной группы.

В литературе представлено и другое мнение. Как отметил А.А. Леонтьев, ссылаясь на мнение В.Г. Костомарова, употребление стереотипов не означает стереотипизации. Их роль может и должна быть ограничена, именно так обстоит дело, например, в коммунистической прессе.

В обзоре охарактеризованы взгляды У. Липпмана, Н. Шоенфельда, Ф. Мерилла и X. Элдриджа, К. Янгу, Т.Д. Ласуэлла, Н.Р. Котена, И.Е. Робинсона, Г.X. Краусса и др.

В капиталистическом мире США играют ведущую роль почти во всех видах массовой коммуникации. Обстоятельная характеристика проблемы языка в сферах массовой коммуникации в Соединенных Штатах Америки дается в обзоре С.И. Тресковой «Язык и массовая коммуникация в США».

В истории развития массовой коммуникации в США автор отмечает три периода:

1. Период активизации научного интереса к данной проблеме. Работы этого периода в основном носят описательный характер и приходятся на время возникновения устных видов массовой коммуникации (в США: радио – 20-е и телевидение – 30-е годы нашего столетия).

2. Второй период (40 – 50-е годы) связан с пересмотром концепции «свободы прессы» и заменой ее концепцией «ответственности всех видов массовой коммуникации» в американской журналистике. Соответственно происходит пересмотр теории социологии массовой коммуникации в США.

3. Третий период характеризуется тенденцией к обобщению и попыткам построить единую самостоятельную теорию с привлечением данных технических и гуманитарных наук. Именно на этом этапе, тесно связанном с проблемами современности, особенно очевидно проявляется идеологическая направленность и методологическая узость исследований массовой коммуникации в США.

Заслуживает внимания и тот отмеченный С.И. Тресковой факт, что в США выпускается небольшое число периодических изданий для представителей отдельных национальных (этнических) групп. Существует также вещание на некоторых языках для населения страны. Однако проблема функционирования других (кроме английского) языков в США не ставится и не рассматривается. Соответственно не ведется изучение социально-национального состава аудитории и проблем двуязычия в сфере массовой коммуникации. Вместо этого поднимается вопрос о «языковой лояльности» и о «языковом сохранении» (с. 199).

Лингвистическое направление в японском языкознании под общим названием «языковое существование» привлекает внимание языковедов многих стран. Вместе с тем представляет значительный интерес и опыт японских языковедов в области разработки проблем языка массовой коммуникации в Японии. Эти проблемы разносторонне освещены в обзоре С.В. Неверова «Язык как средство убеждения и воздействия в общественно-языковой практике современной Японии». Как видно из данного обзора, основные направления действия массовой информации, выявляемые современными японскими филологами, это:

При всем своеобразии общественно-языковой практики Японии и здесь обнаруживаются типологически общие явления в функционирования и развитии массовой коммуникации, характерные и для других стран. Как убедительно показывает С.В. Неверов, в Японии массовая коммуникация стандартизует язык, уничтожив существовавшие преграды между локальными и социальными коллективами. В Японии массовая коммуникация сама является продуктом стандартизации многих сторон социальной жизни общества. Массовая коммуникация, как и во многих других странах, нивелирует определенные пласты употребляемой в ней лексики, а также нивелирует разницу в словоупотреблении разных поколений и т.д. Однотипной для многих стран мира является и выделенная С.В. Неверовым проблема, получившая в Японии наименование «загрязнение среды информацией» (дзёхō-кōгай) и связанная с «огромным потоком речевой нагрузки, который обрушивают на человека современное общество и органы массовой информации» (там же). Сюда же относится и характерный для современного общества парадокс – чем больше возрастает поток информации, тем меньше информация воспринимается.

В то же время в Японии существуют и свои специфические языковые проблемы массовой коммуникации. Так, приходится учитывать, как это отмечает С.В. Неверов, ограничения, которые налагаются со стороны системы японского языка на язык массовой информации (иероглифический минимум, ограничения от сокращения числа чтений иероглифов и т.д.). Читатель найдет в обзоре С.В. Неверова и другие особенности постановки и решения языковых проблем массовой коммуникации, обусловленных спецификой общественно-языковой практики современной Японии.

Содержательными и интересными являются и другие обзоры, представленные в сборнике: В.К. Горюнова «Проблемы использования языка политики в целях идеологического воздействия», Л.Г. Лузиной «Язык как средство идеологического воздействия: лингвопрагматический аспект», А.И. Белова и И.Ю. Марковиной «Способы оптимизации радиопропаганды, ориентированной на иноязычную аудиторию», Л.С. Школьника «Исследования речевого воздействия: целевой подход».

В целом сборник содержателен и информативен. Некоторые авторы на основе аналитического подхода к обозреваемой литературе выдвигают свои новые теоретические положения, конкретные предложения научно-практического характера. Все это, несомненно, является достоинством данного сборника.

Основы марксистско-ленинской теории пропаганды и агитации были заложены еще К. Марксом, Ф. Энгельсом, В.И. Лениным. Именно на работах В.И. Ленина в первую очередь основываются исследования и практические рекомендации советских ученых – философов, социологов, социальных психологов, – в области пропаганды.

Понятие «пропаганда» используется в нашей литературе в двух значениях. Во-первых, в нем объединяются различные виды идеологического воздействия. Например, рекомендательный указатель литературы о научных основах партийной пропаганды включает в себя литературу не только по собственно пропаганде, но и политической информации и по агитации (в том числе наглядной агитации (16). В книге «Ленин – мастер пропаганды» (13) рассматриваются – как это видно уже из аннотации – не только речи, доклады, лекции, но и агитационные выступления В.И. Ленина. Во-вторых, пропаганда как один из видов идеологической работы (идеологического воздействия) может противопоставляться другим ее видам, в частности агитации (10).

Если пропаганда есть такое идеологическое воздействие, которое имеет непосредственной целью повышение уровня коммунистической сознательности,

то агитация

В партийных и государственных документах последних лет применительно к прессе, радио и телевидению обычно употребляется термин «средства массовой информации и пропаганды». Необходимо отметить, что печать (равно как и радио и телевидение) является (по Ленину) не только «коллективным пропагандистом», но и «коллективным агитатором», т.е. служит орудием агитации в той же мере, в какой орудием пропаганды, не говоря уже о роли прессы как «коллективного организатора» (5; 14; 19). Поэтому пресса, радио, телевидение и другие органы идеологического воздействия вынуждены решать как пропагандистские, так и агитационные задачи, и это в полной мере отражается как на специфике их деятельности, так и на используемых в этой деятельности средствах, прежде всего языковых.

Что касается устной публичной речи и в особенности наглядной агитации, то в них вообще доминирует, – как это видно и из самого термина «наглядная агитация», – именно агитационный момент[3]. Но

Это позволяет рассматривать разные аспекты идеологической деятельности одновременно, условно объединяя их под общим названием «пропаганда».

Особенность пропаганды (в широком смысле) состоит в том, что она,

Иными словами, пропаганда – это процесс превращения идеологии в систему убеждений, достояние сознания каждого отдельного человека, направленный на то, чтобы повысить и направить в определенное русло социальную активность этого человека, коллектива, общества в целом. А это в свою очередь означает, что пропаганда предполагает определенную оптимальную организацию общения пропагандиста с его аудиторией, ибо идеологическое воздействие невозможно вне такого общения.

Важнейшими ленинскими принципами коммунистической пропаганды, определяющими ее содержание, являются:

· партийность,

· правдивость,

· конкретно-исторический подход,

· тесная связь с жизнью, практикой,

· единство пропаганды и организации.

Но, как указывает П.В. Поздняков, можно выделить и ряд принципов, связанных с проблемой общения между пропагандистом и аудиторией. Эти принципы также восходят к работам В.И. Ленина:

· активизация процесса сознательного усвоения слушателями всех сообщаемых им положений,

· дифференцированный подход к аудитории, систематичность и последовательность в изложении материала,

· популярность изложения,

· его доказательность, аргументированность (17, 51).

Анализу особенностей пропагандистского общения уделяли особое внимание К. Маркс и Ф. Энгельс, заложившие основы коммунистической журналистики; анализ их высказываний по данному вопросу, как и вообще по теории и практике пропагандистской работы, дан в книге С.М. Гуревича (9). Приводя многочисленные высказывания В.И. Ленина, касающиеся пропагандистского общения, автор обращает внимание на одну мысль Ленина в его работе «Что делать?», указывая на то, что газета есть коллективный организатор, В.И. Ленин уточняет:

Здесь В.И. Ленин перечисляет основные функции любого общения в коллективной деятельности и рассматривает организаторскую функцию газеты как частный случай такого общения. Во всяком случае, современные исследования по психологии и социологии взаимодействия и общения в трудовом коллективе не смогли при выделении функций такого общения установить что-либо принципиально новое по сравнению с перечнем функций, данным В.И. Лениным.

Рассматривая пропагандистское общение (и любое общение при помощи прессы, радио, телевидения, ораторской речи, наглядной агитации и рекламы) именно как вид общения, следует подходить к нему с двух различных, хотя и тесно взаимосвязанных сторон, со стороны социальной и со стороны психологической.

С социальной точки зрения пропагандистское общение является прежде всего одним из способов социального управления обществом (2). Понимание средств массовой информации и пропаганды как орудия управления идеологическим процессом присуще не только советской и вообще марксистско-ленинской общественной науке, но и ряду буржуазных направлений теории массовой коммуникации[7]. Такое управление бесспорно имеет место и в капиталистическом обществе. Разница здесь в том, кто реально осуществляет функцию управления и в чьих интересах, а также в чьих руках находятся средства массовой информации и пропаганды.

В социалистическом обществе субъектом управления является общество в целом или, точнее, специальные институты, действующие от лица и в интересах всего общества, а не та или иная группа, класс внутри общества, чьи интересы не только не тождественны интересам большинства, но часто и противоречат интересам общества в целом. Отсюда и фундаментальное различие в социально-психологической природе пропагандистского воздействия.

В специальной литературе часто встречаются утверждения, что массовая коммуникация (пропагандистское общение) выступает в социально-психологическом плане как средство стандартизации, стереотипизации мышления, сознания, поведения аудитории (Маклюен, Фатторелло и др.). Эти утверждения правильны применительно к практике буржуазной прессы, радио, телевидения, но совершенно неприменимы в условиях социалистического общества. Как показал В.Г. Костомаров (11), стереотипы присущи в принципе любой массовой коммуникации, любому пропагандистскому общению; но употребление стереотипов не означает стереотипизации. Их роль может и должна быть ограничена, и именно так обстоит дело, например, в коммунистической прессе. Если массовая коммуникация может быть каналом идеологической стандартизации в буржуазном обществе, то в социалистическом обществе она направлена в первую очередь на идеологическое воспитание. Эта особенность советской прессы и радио ярко проявилась уже в первые годы существования Советского государства: именно в этом суть рабкоровского движения 20 – 30-х годов, и именно это объясняет подчеркнутое внимание партии к прессе в наши дни.

Задачи социального управления требуют постоянного повышения эффективности пропагандистского общения при помощи средств массовой информации и пропаганды. Здесь необходимо сразу же оговориться, что само понятие эффективности далеко не является общепринятым. Так, например, в некоторых буржуазных теориях массовой коммуникации проводится мысль о том, что в западном мире пропаганды больше не существует. Преднамеренное воздействие пропаганды якобы заменилось теперь бесстрастной, беспартийной, объективистской массовой коммуникацией. Проводя эту идею, западные социальные психологи и социологи никогда не говорят: эффективность (effectiveness) пропаганды (массовой коммуникации), а употребляют слово «эффекты» (effect), которое никак не ассоциируется с чьим-либо желанием оказать намеренное влияние (1, 19). Это ни в коей мере не означает, что массовая коммуникация в США и других странах капитализма действительно стала «беспартийной» и не рассчитана на прямое воздействие: наоборот, чем дальше, тем больше она становится послушным орудием в руках правящего класса (4).

Проблема действенности, эффективности пропаганды, путей и способов ее повышения многократно анализировалась в работах советских ученых и ученых других стран социалистического лагеря (18).

Оптимизация пропагандистского общения может быть достигнута различными путями. Во-первых, за счет совершенствования технических средств, обслуживающих такое общение. Для ряда зарубежных теоретиков массовой коммуникации характерно неправомерное преувеличение значимости этого пути и сведение всей специфики массовой коммуникации в условиях научно-технической революции к взаимоотношению «потребителя» и массовой коммуникации как технической системы (ср., например, многократно критиковавшиеся в нашей печати взгляды канадского социолога М. Маклюена). Во-вторых, и это главное, – за счет совершенствования общепсихологических и социально-психологических характеристик пропагандистского общения.

Характеризуя психологические проблемы, связанные с эффективностью пропагандистского общения, бессмысленно искать одного эффекта, одного направления воздействия. Всякая пропаганда воздействует на различные стороны личности, вызывает целый ряд различных эффектов. Такую полифункциональность особенно легко продемонстрировать на материале лекционной пропаганды. Например, лекция о воспитании детей в семье, в которой слушатель найдет что-то, чего он не знал раньше, узнает о педагогической системе Я.А. Коменского, и это обогатит его знания. Далее, он услышит в лекции и что-то такое, что заставит его пересмотреть свои сложившиеся ранее взгляды: лектор убедит его, что нельзя возлагать ответственность за формирование личности сына-подростка только на школу. И, наконец, этот сдвиг отношения (установки) может побудить его к непосредственным действиям: вернувшись домой с лекции, он поможет сыну написать доклад для школьного астрономического кружка.

Но во всем этом полифункциональном воздействии можно найти главное. Этим главным является включение новой информации в структуру личности, превращение «чужого», «внешнего» в «свое», «внутреннее», превращение информации в часть системы ценностей человека или изменение с ее помощью сложившейся системы ценностей[8]. Как пишет Г.Е. Глезерман,

В.И. Ленин отмечал, что эффективность связана с изучением общественных действий личностей. Следовательно, эффективность пропагандистского воздействия – это то, насколько действия (или отношения, установка) личностей общественны. Иными словами, эффективность пропаганды, в том числе лекционной, измеряется в первую очередь тем, насколько мы осуществили социально-психологическую консолидацию аудитории вокруг определенной идеи, в определенном направлении. Этим эффективность ее не ограничивается. Однако

Если рассматривать более подробно эффективность, то перед нами встает вопрос: насколько мы можем в настоящее время говорить об объективной оценке эффективности пропагандистского общения, эффективности воздействия на аудиторию? Вообще, есть ли какая-то мера оптимальности такого воздействия?

До последнего времени для этой цели использовались исключительно социологические методы. Они обеспечивают основное – наше знание о степени консолидации аудитории, да и вообще помогают уяснить отдельные «общественные действия», вызванные пропагандистским воздействием. Аппарат социологии вполне позволяет исследовать эту сторону эффективности на уровне социальных последствий пропагандистского воздействия. Этот аппарат только тогда оказывается действенным, когда социолог разрабатывает его вместе с психологом, когда с самого начала учитывается, что мы имеем дело не с автоматом, механически отвечающим «да – нет» на задаваемые вопросы, а с живым человеком, который на одни вопросы не может ответить, на другие не хочет, – а в третьих, бывает, просто не понимает. Например, на вопрос: «Сколько часов в день вы слушаете радио?» – едва ли кто-нибудь из слушателей производил такой подсчет – любой ответ будет фиктивным. Но так или иначе социологический аппарат и прежде всего разного рода анкетные методики могут быть использованы для изучения эффективности воздействия и давать убедительные результаты (12).

Есть и другая сторона проблемы эффективности – так сказать, динамика личности, динамика непосредственной или отсроченной, но личностной, психологической реакции на воздействие. Социологический эксперимент всегда массовый, поэтому частично способствует изучению динамики конкретной личности, а анализ на уровне этой конкретной личности позволяет вскрыть некоторые аспекты эффективности, плохо поддающиеся исследованию социологическими методами. Здесь имеется в виду исследование личности как целого. Социология разрывает эту целостность, для нее человек всегда «распадается» на ряд характеристик, из которых очень трудно «сложить обратно» личность. Психология же интересуется как раз личностью и владеет многочисленными методами, позволяющими исследовать ее развитие.

Применение разного рода психологических методов исследования эффективности особенно важно еще и потому, что пропагандистское воздействие имеет дело прежде всего с «глубинными» слоями психики, с той сферой личности, которая не поддается или плохо поддается осознанию, с мотивационной сферой в первую очередь. Мотивы, интересы, личностные установки – этот круг интересов и возможностей психологии весьма трудно поддается исследованию и регистрации социологическими методами.

Рассматривая эту сторону воздействия (воздействие на мотивы, интересы, систему ценностей, убеждение), следует вспомнить, как В.И. Ленин раскрывал понятие «влияния» на аудиторию:

Убедительность воздействия связана со сдвигом в системе убеждений слушателя. Но остаются еще усвояемость, т.е. большая или меньшая легкость понимания, и запечатлеваемость, т.е. быстрота и прочность запоминания. Конечно, в разных случаях воздействия место этих аспектов разное, скажем, для агитации (в ленинском ее понимании) запечатлеваемость более важна, чем для пропаганды. Но игнорировать их роль в любом виде психологического воздействия было бы ошибочным (20).

Если рассматривать эффективность и под этим углом зрения, значимость собственно психологического (экспериментально-психологического) ее изучения будет очевидной, ибо только психология располагает методиками и понятийным аппаратом, пригодным для исследования процессов понимания и памяти.

В советской психологии общение рассматривается в неразрывной связи с социальным взаимодействием людей в процессе коллективной деятельности. Общение – одна из сторон взаимодействия и в то же время – то, что его опосредует, что делает это взаимодействие возможным. С другой стороны, в общении проявляются (актуализуются) общественные отношения людей, выступающие – в психологической форме – в виде взаимоотношений.

В общении могут использоваться различные средства. Оно может быть непосредственно вплетено в трудовую деятельность человека – люди общаются самими своими действиями. К. Маркс называл такой вид общения «материальным общением». Оно может опираться на разного рода сигналы – мимику, жесты, особенности поведения и т.д. – за которыми не закреплено никакого социально значимого, общеизвестного, осознаваемого содержания. Правда, возможности подобного общения ограничены: оно остается на уровне передачи от одного человека к другому эмоциональных состояний, волевых импульсов и т.п., вообще – различных особенностей и состояний личности. Такое общение можно назвать личностно-смысловым или просто смысловым. Но наиболее важный вид общения – такой, в котором используются специальные средства, за которыми закреплено определенное значение. Их называют знаками, а соответствующий вид общения – знаковым общением.

Язык – одна из систем знаков (знаковых систем), основная, но не единственная (например, жесты тоже могут служить знаками: кивок головой – знак согласия, поднесение правой ладони к нижнему краю пилотки – знак приветствия у военнослужащих). Языковое общение – наиболее совершенное по тем возможностям, которыми оно располагает для того, чтобы выразить даже самое сложное содержание. Но главное в нем то, что языковые, словесные знаки являются одновременно и орудием общения, и орудием познания. Человеческое сознание имеет языковую основу. Как говорили К. Маркс и Ф. Энгельс,

Поэтому общение через посредство языка есть наиболее прямой, наиболее действенный путь к преобразованию сознания. Через значения слов (и других знаков языка) мы можем воздействовать на предметные значения, т.е. на то, как человек осознает предметы и явления действительности и как он использует эти предметы и явления в своей практической деятельности.

Общение при помощи языка, с опорой на общеизвестные и общепринятые значения слов (и других языковых знаков), может быть более или менее успешным, более или менее эффективным. Любую законченную мысль, выраженную словами, следует рассматривать в двух отношениях: в отношении к действительности, которую эта мысль должна выразить, и в отношении к людям, которые эту мысль должны понять. Рассматривая мысль в первом отношении, мы проверяем, адекватно ли она отражает объективный мир, верна ли она. Когда мы берем мысль во втором отношении, то проверяем, адекватно ли понимание мысли ее действительному содержанию (6, 13). Если в этом втором отношении мысль выражена недостаточно хорошо, следует найти какие-то иные формы ее выражения, более подходящие для ее понимания тем человеком, к которому эта мысль обращена.

Когда речь идет не вообще об общении, а об общении пропагандистском, эта задача становится социально значимой. Именно это и требует постановки проблемы о языке пропаганды как о тех языковых формах выражения мысли пропагандиста, которые делают пропаганду более убедительной, более легко усвояемой и более твердо запечатлеваемой. Конечно, содержание пропагандистского общения неизмеримо более значимо, чем его языковая форма; но и этой последней ни в коем случае нельзя пренебрегать.

– писал по этому поводу А.М. Горький[11]. Недаром одна из первых публицистических статей К. Маркса посвящена стилистическому анализу опубликованного в печати указа прусского короля[12]: это показывает, какое внимание уделял К. Маркс точности и выразительности языка, его соответствию содержанию сообщения.

Все это свидетельствует о важности роли языка пропаганды в общей проблематике пропагандистского общения и идеологического воздействия в целом. Однако роль языка не следует преувеличивать, как это делается иногда в буржуазной философии и социологии (ср., например, направление «общей семантики» в науке США, сводящее все факторы эффективности идеологического воздействия к точности и недвусмысленности языка). Но ее не следует и недооценивать, поскольку ленинские принципы пропагандистского общения о дифференцированном подходе к аудитории или популярности изложения связаны именно и прежде всего с особенностями языка пропаганды.

Анализ языка пропаганды требует обращения и к самому процессу пропагандистского общения. Поэтому наряду с чисто языковыми проблемами нередко затрагиваются и проблемы более общие, касающиеся психологии пропагандистского общения и восприятия пропаганды.

Характерной особенностью пропагандистского общения, которая образует мощный резерв эффективности пропаганды, является оптимальное сочетание в нем элементов социальной и личностной ориентированности. Психологическое взаимодействие двух собеседников выражается в том, что говорящий не только моделирует особенности психики собеседника, но одновременно как бы дает ему материал для создания своего собственного образа, «модели» самого себя, как бы подсказывает, каким образом собеседнику надо общаться с ним.

Такому личностно ориентированному общению противостоит социально ориентированное. В этом случае задача состоит в воздействии не на отдельную личность, а на аудиторию в целом; в конечном счете не так уж важно, насколько успешно воздействие на каждого отдельно взятого члена этой аудитории, а существенно то, чтобы изменились степень информированности, социальные ценности и т.д. всей аудитории или по крайней мере большей ее части. Социально ориентированное общение связано с совершенно иным типом моделирования: мы имеем дело не с образом личности собеседника, а с обобщенным образом аудитории. В пропагандистской практике встречаются и переходные случаи, когда общение является одновременно и социально, и личностно ориентированным (например, общение учителя со школьным классом).

Пропагандистское общение ориентируется не вообще на абстрактного слушателя или читателя, а на отдельные группы слушателей (читателей), возможно более мелкие и определенные по тому или иному признаку. Отсюда тенденция к появлению в нашей прессе, телевидении, радио специальных рубрик, материалов, программ, имеющих своего «узкого» адресата (ср. названия передач типа «Экран – учителю», «Для поступающих в вузы», «Для Вас, родители», «Взрослым – о детях» и др.).

Впечатление личностной ориентированности достигается так называемой персонификацией пропагандистского общения. Суть ее состоит в том, что это общение осуществляется авторитетной, престижной личностью, вызывающей у аудитории доверие и расположение. Это касается и прессы, где все чаще печатаются материалы, связанные с определенным «образом автора» и поэтому больше привлекающие внимание, более читаемые и более эффективные в пропагандистском плане.

Рассматриваемые элементы личностной ориентированности в пропагандистском общении предъявляют определенные требования и к языку пропаганды, и вообще к средствам, используемым в пропагандистском общении. Это прежде всего дифференциация различных рубрик, передач, материалов в языковом, стилистическом, композиционном отношении. Это также отказ от некоего усредненного «языка газеты» или «языка радио» и переход к личностно окрашенной речи, характерной по стилю, манере, выбору слов и т.п. именно для данного автора. Это все бóльшая роль в пропагандистском общении таких речевых элементов, которые создают впечатление диалогичности – разговорный стиль, «сниженность» лексики, употребление конструкций типа «А каково ваше мнение, товарищи?», больший удельный вес прямых обращений к аудитории, «совместных» с аудиторией суждений и оценок, наконец, приближенность интонации и темпоритма речи к живому межличностному общению.

Другой характерной особенностью пропагандистского общения является скрупулезный учет в нем условий восприятия пропаганды. Такое общение должно соответствовать ожиданиям аудитории, соответствовать ее установке на тот или иной характер общения. Приближенность пропагандистского общения к межличностному допустима лишь до известной степени. Если граница этой допустимости будет перейдена, она вызовет отрицательную реакцию телезрителей, потому что для них телевидение, при всей его «личностности», остается средством социального общения. Оно не должно создавать разного рода психологических помех и максимально облегчать по языковым, речевым, композиционным своим характеристикам восприятие содержания пропагандистского общения. Отсюда также определенные требования к языку пропаганды.

Не менее важной характерной особенностью пропагандистского общения является создание оптимальных социально-психологических условий восприятия. Так, при восприятии пропаганды имеет место феномен «группового давления» – оценка того или иного факта, информации, высказывания в некоторой степени зависит от согласованности этой оценки у отдельного члена аудитории с оценкой, даваемой теми, кто вместе с ним смотрит телепередачу, слушает радио, читает газету или теми, с кем он обсуждает прочитанное, увиденное, услышанное. Здесь имеется еще очень обширное поле для научного исследования и бесспорные резервы для оптимизации пропагандистского общения, а также изучения вопросов, связанных с языком пропаганды.

1. Артемов В.А. Основные направления исследования и современное состояние теории массовой коммуникации за рубежом. – В кн.: Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974, с. 10 – 19.

2. Афанасьев В.Г. Научное управление обществом: (Опыт систем. исслед.). – М.: Политиздат, 1968. – 384 с.

3. Байкова В.Г. К вопросу о системе идеологической работы. В кн.: Вопросы теории и методов идеологической работы. М., 1974, вып. 3, с. 3 – 20.

4. Беглов С. Монополии слова. – 2-е, доп. изд. – М.: Мысль, 1972. – 454 с.

5. Блажнов Е.И. Публицистика и функции печати. – В кн.: Проблемы теории печати / Под ред. Пельта В.Д. М., 1973, с. 26 – 39.

6. Брудный А.А. Коммуникация и сознание. – Изв. АН Кирг. ССР, Фрунзе, 1969. № 6, с. 13 – 18.

7. Габдулин М.П. Агитационно-массовая работа в системе идеологической деятельности. – В кн.: Вопросы теории и методов идеологической работы. М., 1974, вып. 3, с. 292 – 295.

8. Глезерман Г.Е. Ленинские принципы партийной пропаганды и ее роль в социалистическом обществе. – Там же, с. 5 – 32.

9. Гуревич С.М. К. Маркс и Ф. Энгельс – основоположники теории коммунистической журналистики. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1973. – 320 с.

10. Коммунистическая пропаганда: Вопр. теории и методики / Редкол.: Курочкин П.К. (отв. ред.) и др.; Акад. обществ. наук при ЦК КПСС. Каф. теории и методов идеол. работы. – М.: Мысль, 1974. – 302 с.

11. Костомаров В.Г. Русский язык на газетной полосе: Некоторые особенности яз. соврем. газет. публицистики. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1971. – 267 с.

12. Кулагин А.С., Правоторов В.Ф. К характеристике развития социологических исследований идеологической работы. – В кн.: Вопросы теории и методов идеологической работы. М., 1973, вып. 2, с. 104 – 124.

13. Ленин – мастер пропаганды: Сб. материалов науч.-метод. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. В.И. Ленина / Сост. Елигулашвили Г.С.; Редкол.: Елигулашвили Г.С. и др.; Правл. Всесоюз. о-ва «Знание». – М.: Знание, 1971. – 210 с.

14. Магай Н.П. Функции советской печати и социальная роль журналиста. – Вестн. МГУ им. М.В. Ломоносова. Сер. Право, 1973, № 1, с. 3 – 12.

15 Ножин Е.Н. Проблема определения массовой коммуникации. – В кн.: Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974, с. 5 – 10.

16. О научных основах партийной пропаганды: Рек. указ. лит. / Сост.: Чемерисский И.А. (ред.), Барашкова В.С., Стуков Ю.И., Урусов А.И.; Гос. публ. ист. б-ка РСФСР. – М.: Книга, 1971. – 113 с.

17. Поздняков П.В. Некоторые вопросы теории партийной пропаганды в современных условиях. – В кн.: Вопросы теории и методов идеологической работы. М., 1972, вып. 1, с. 48 – 68.

18. Поздняков П.В. Разработка критериев эффективности партийной пропаганды и политической информации. – Там же, 1973, вып. 2, с. 46 – 75.

19. Труфанова С.В. Свойства и соотношения функций советской прессы. – В кн.: Проблемы теории печати. М., 1973, с. 40 – 54.

20. Шерковин Ю.А. Некоторые социально-психологические вопросы пропагандистского воздействия. – Вопр. психологии, М., 1969, № 4, с. 131 – 139.

Социолингвистический аспект исследования проблемы языка как средства идеологического воздействия в общественно-политической практике охватывает широкий круг вопросов. Наиболее актуальными обычно признаются следующие вопросы: взаимоотношение языка и политической практики, роль языка в идеологической борьбе, влияние идеологии на развитие языковых процессов, лингвопрагматические и лексико-семантические особенности «языка политики», обусловленные функционированием его в конкретном социополитическом контексте, а также задачи языковой политики и реальные формы осуществления языкового строительства на современном этапе развития общества.

Решения XXVI съезда КПСС призывают глубже и всесторонне исследовать проблемы марксистско-ленинской теории, идеологии и пропаганды. Выступая на Пленуме ЦК КПСС по вопросу о проекте новой Конституции СССР, Л.И. Брежнев сказал:

Осуществление этих прав обеспечивается в СССР политикой, направленной на всестороннее развитие и сближение всех наций и народов нашей страны.

Важнейшей закономерностью зрелого социализма является дальнейшее укрепление ведущего положения рабочего класса во всех сферах общественно-политической жизни. Именно его революционная идеология и мораль, коллективистская психология, его интересы и идеалы стали достоянием всех трудящихся Советского Союза (29, 47). Решения съезда партии призывают всех советских ученых сосредоточить свои усилия в области

Наша партия, как отмечает академик П.Н. Федосеев, ждет от обществоведов, в том числе и языковедов,

Все это призывает нас, следуя ленинскому указанию,

Качественный подъем идеологической работы возможен только при осуществлении ее в самой тесной связи с решением насущных задач совершенствования развитого социализма, с учетом

В.И. Ленин рассматривал научность идеологии в тесной связи с достижениями социалистического общества.

Идеологическая работа нашей партии базируется на строго научных основах, которые представляют собой совокупность идейно-теоретических, методологических и организационно-методических взглядов и принципов, реализуемых в условиях зрелого социализма. Мировоззренческую, идейно-теоретическую базу идеологической, политико-воспитательной работы составляет марксизм-ленинизм (18, 5).

XXVI съезд КПСС обобщил опыт и обогатил революционную теорию марксизма-ленинизма во всех сферах деятельности партии. В области социально-политического и духовного развития советского общества сделан научный вывод и сформулированы новые задачи социальной политики, связанные, в частности,

Советская социальная лингвистика, развивающаяся на основе методологии марксизма-ленинизма, призвана разрабатывать и идеологически важные социолингвистические проблемы современного общественного развития. Поэтому

Ф.П. Филин отмечает, что советская социолингвистика, опираясь на марксистско-ленинское учение об обществе, имеет громадное преимущество перед немарксистскими социолингвистическими направлениями, поскольку она руководствуется объективными законами общественного развития. Современные буржуазные лингвисты, хотя и

Игнорируя классовую структуру капиталистического общества, их теории и схемы во многом оказываются надуманными и искажающими фактическое положение дел. Чтобы избежать необъективности в анализе языковых фактов, нужно, как подчеркивает Ф.П. Филин, иметь ясное представление о классовой структуре общества, антагонистичной в досоциалистическую эпоху и гармоничной при зрелом социализме, об объективных законах общественного развития.

Диалектико-материалистический подход к пониманию языка предполагает признание связи языка с объективной действительностью, его социальной природы как важной предпосылки эффективного познания языка. В этом вопросе советские языковеды руководствуются последовательным диалектико-материалистическим пониманием природы языка и его общественных функций, признанием первичности языковой субстанции и вторичности существующих в языке отношений (5, 17).

Именно такое материалистическое понимание природы языка, сформулированное К. Марксом, Ф. Энгельсом, В.И. Лениным, помогает советским лингвистам комплексно подходить к рассмотрению взаимосвязи языка и идеологии. Все это дает гарантию успеха в борьбе против попыток использования извращенных представлений о структуре языка и его свойствах, содержащихся в различных идеалистических направлениях современной буржуазной философии и идеологии (структурализм, философия языка, общая семантика).

Конкретная задача ученых-языковедов состоит в том, чтобы отразить в своих исследованиях тенденциозные попытки реакционных буржуазных идеологов выхолостить из многих современных терминов, понятий их реальный, исторически сформировавшийся смысл и заменить его более, по их мнению, «совершенным», отвечающим доктринам капиталистической системы. Это касается, прежде всего, таких терминов, как «демократия», «социализм», «коммунизм», «социальное равенство», а также многих других, действительное содержание которых необходимо донести до широких народных масс (32, 8).

В буржуазной идеологии и клеветнических средствах пропаганды активно используется словесная маскировка, превратное толкование понятий, слов и словосочетаний, отдельных положений марксистско-ленинской теории. Характерна в этом отношении шумиха вокруг понятия «разрядки», которую буржуазная пропаганда пытается представить как состояние, выгодное якобы только Советскому, Союзу, а не всему человечеству в его борьбе за мир и социальный прогресс. Характерны также производимые на Западе манипуляции со словом «социализм» к которому буржуазные идеологи пытаются добавить прилагательные «демократический», «просвещенный» и т.п., но только не реальный, существующий и уже построенный в СССР и других странах социалистического содружества (3, 39).

Идеологическая направленность современных буржуазных языковедческих доктрин прослеживается на примере концепций, постулирующих разделение языков на «высшие» и «низшие», «доминирующие» и «доминируемые», направленных на «доказательство», будто бы первые способны к развитию и совершенствованию, а другие обречены на деградацию, а также того, что первым доступны «элитарные» стили, а другим только примитивные формы коммуникации. В руках буржуазных идеологов средством подрыва независимости, усиления гнета целых народов, борющихся за освобождение от ига капитализма, является попытка вытеснения языков и культур национальных меньшинств, демонстративное предоставление «приоритета» одному «престижному» языку. Подобная дискриминация существует и в сфере образования (32, 9).

Социолингвистические исследования проблемы взаимосвязи языка и идеологии призваны давать объективный научный анализ выдающихся достижений СССР в развитии и взаимообогащении национальных языков и социалистической культуры народов нашей страны (1; 7; 6; 26), разоблачая при этом клеветнические измышления наших идеологических противников (4; 6; 14; 15; 16; 17; 20; 33).

Идеологическая борьба развертывается на всех участках мирового общественного развития. Одним из таких участков, как отмечает Ю.Д. Дешериев (12, 59), является языковая жизнь человечества, частью которой служит языковая жизнь советского общества, достигшего огромных успехов в последовательном осуществлении ленинской национально-языковой политики. Показывая выдающиеся достижения СССР и других стран социализма в решении национально-языковых проблем, советские языковеды ведут решительную борьбу против буржуазной идеологии, извращения языковой политики в Советском Союзе.

Советские ученые справедливо указывают на то, что экспансия американской массовой информации стала частью той продолжающейся идеологической войны, которую ведет против нашей страны, против стран социализма империалистическая пропаганда, используя для этих целей самые изощренные приемы и мощные технические средства (10; 25). Поэтому, характеризуя идейное содержание современной буржуазной политики, прежде всего следует различать прогрессивные и реакционные элементы, тенденции, идеологические установки.

Идеологи американского империализма широко используют массовую коммуникацию[18] в своей международной политике.

Проблема «Язык и идеология» ставит перед исследователем две задачи:

1) выявить закономерности воздействия идеологии на язык и

2) рассмотреть возможности влияния языка на идеологию (17, 1; 25).

Воздействие идеологии на язык имеет прежде всего, как показывает А.А. Стриженко (25), объективное и субъективное проявление:

а) объективно предопределенное законами развития языка возникновение и развитие терминологической системы определенной идеологии,

б) сознательное использование языка, его «регулирование» с целью оказать идеологическое воздействие на аудиторию.

К субъективным факторам, влияющим на идеологический процесс, Т.Б. Крючкова (17, 2) относит сознательную деятельность людей, классов, коммунистической партии, идеологических учреждений и т.д. Для повышения эффективности этой деятельности необходимо глубокое и всестороннее изучение взаимоотношения языка и идеологии, поскольку вся идеологическая борьба, пропаганда, агитация ведутся буржуазными идеологами при помощи различных языковых средств.

Специалисты, занимающиеся изучением взаимоотношения языка и идеологии, рассматривают обычно два круга вопросов:

Учитывая объективные законы развития языка, Ю.Д. Дешериев считает, что к социально-классовой дифференциации языка в определенном смысле примыкает и идеологическая дифференциация языка. При этом

Однако, как бы ни проявлялась идеология в различных сферах языка, Ю.Д. Дешериев считает целесообразным особо выделить идеологическую дифференциацию языка.

Идеологическая дифференциация языка имеет некоторые общие признаки с социально-классовой дифференциацией языка. Они проявляются в наличии антагонистического противопоставления идеологий, в социальных взаимоотношениях между носителями разных идеологий (особенно между представителями буржуазной идеологии и коммунистической идеологии), в языковых средствах выражения этого антагонизма. В некоторых случаях социально-классовая и идеологическая дифференциации языка перекрещиваются (13, 215).

Особенности социально-классовой дифференциации языка более разносторонне проявляются на всех уровнях структуры языка. Характерные особенности идеологической дифференциации более глубоко проникают в семантику, лексику, стилистику языка. В идеологических целях, с идеологической окраской

По этому поводу В.Н. Волошинов писал:

поэтому

Следовательно, слово

Идеологическая функция языка является одной из важнейших его социальных функций, проявляющейся как в языке в целом, так и в любом его элементе. Идеологическая функция языка опирается на идеологическую дифференциацию языка. В этом плане Ю.Д. Дешериев различает выражение идеологической функции в языке и речи (13, 231 – 232). Речь располагает почти всеми неограниченными возможностями выражения идеологической функции. Последняя может быть выражена в предложениях, в целом контексте, словосочетаниях, словах, отдельных звуках и сочетаниях звуков, в интонации, ударении и т.д. Письменная речь также имеет большие возможности для выражения идеологической функции, однако не в таких всевозможных вариациях, какие характерны для устной речи.

Ю.Д. Дешериев приходит к выводу, что поскольку идеологическая функция языка может быть выражена как языком в целом, так и его различными элементами,

при

Социальный прогресс или регресс неизбежно связаны с воздействием идеологии на материальную жизнь общества. При этом философские, политические, правовые, моральные и иные взгляды и идеи утверждаются и пропагандируются всегда посредством конкретного языка в его письменной или устной форме. В связи с этим все вопросы, связанные с социальной природой языка, могут быть сведены к двум основным:

а) какие сферы языка подвержены влиянию идеологических систем и

б) в каких формах это влияние отражается в языке (16, 5).

Ю.В. Коваленко полагает, что в основе сопоставимости идеологии и языка лежит их генетическая общность: и язык, и идеология – явления общественные; они возникли и изменяются вместе с появлением и развитием человеческого общества. Поэтому идеология не может быть исключена из сферы общения, что определяет некоторые общие связи языка и идеологии:

1) идеологические и языковые построения несут определенную информацию;

2) идеология и язык постоянно связаны с экономическим строением общества, с характером общественного производства, отражая происходящие в нем изменения (16, 6).

Взаимодействие языка и идеологии – процесс глубокой внутренней диалектики: с одной стороны, под влиянием идеологии в языке возникают определенные процессы и явления, обусловленные типом идеологии и особенностями ее каждой конкретной формы, а также некоторыми общими свойствами структуры естественных языков или каждого отдельного языка; с другой – эти «идеологически обусловленные» свойства языка используются в сознательной деятельности идеологов и идеологических учреждений для формирования той или иной идеологии у аудитории (17, 2).

Интенсивное изучение проблемы связи языка и идеологии, аспектов использования буржуазной пропагандой языковых механизмов в манипулятивном воздействии на аудиторию характерно для зарубежной науки последних десяти лет. Соответствующие исследования, проводимые лингвистами, социологами, психологами, философами, а также политологами, осуществляются с различных общеметодологических позиций и преследуют как чисто теоретические, так и сугубо практические цели. Различные теории и идеологические концепции языка в той или иной мере отражают специфические особенности идеологии и политики современного капиталистического общества (34; 35; 36; 37; 39; 41; 42; 43; 45; 46; 47; 48; 49; 52).

Особый интерес представляет рассмотрение роли языка в системе средств буржуазной пропаганды, функций буржуазной идеологии и пропаганды в связи с объективными и субъективными процессами в общественно-политической практике, а также прагматические и лексико-семантические средства, которые интенсивно используются буржуазной прессой для целенаправленного формирования социальных установок и, в конечном счете, социального поведения масс.

Характерной чертой современной зарубежной лингвистики является «стремление дематериализовать» язык, представляя единственно значимыми в нем лишь «чистые отношения» и навязывая понимание системы языка как «совокупности правил». Лишаясь своей материальной, звуковой стороны, язык теряет важнейшие свои социальные функции, изолируется от общества и практического использования (33, 7).

Теория так называемых «языковых кодов» Б. Бернстайна получила широкий резонанс в буржуазной лингвистике и социологии. Пытаясь связать языковые явления с психологией говорящих, он большинство фактов истолковывает превратно – как непосредственное и прямое порождение психологии социальных классов. Его стремление доказать, что описываемые им формы речи в какой-то мере могут определять социальное поведение говорящих, оказалось необоснованным (33, 33).

В конечном счете, Б. Бернстайн во многом исказил подлинную действительность, в частности,

в то же время он

Среди ученых социалистических стран особое внимание проблеме взаимоотношения языка и идеологии уделяют лингвисты ГДР и других стран (40; 51; 53). Например, в ГДР это обусловлено социальной действительностью, в которой в настоящее время функционирует немецкий язык. В результате влияния двух различных идеологий в ГДР и ФРГ в немецком языке, функционирующем в этих странах, возникают некоторые весьма существенные различия[20]. Поэтому перед учеными ГДР стоит важная задача: изыскать языковые средства, позволяющие максимально оптимизировать процесс пропаганды социалистической идеологии и разоблачения буржуазной идеологии.

Проблема взаимоотношения языка и идеологии наиболее подробно рассматривается В. Шмидтом (53). Характерной чертой, присущей языку как коммунистической, так и буржуазной политики, является «идеологическая связанность», под которой В. Шмидт понимает семантическую детерминированность слова, функционирующего в политической лексике. Поэтому политическая лексика должна изучаться в семантическом и идеологическом аспектах, а также в плане эффективности воздействия на аудиторию.

Проводя разграничение между языком коммунистической пропаганды и языком буржуазной политики, В. Шмидт (53, 22) считает характерным для специальных словарей политики в языках социалистических стран четкое разграничение двух категорий слов:

1) терминов со строго и однозначно определенными значениями, например, Arbeiterklasse «рабочий класс» и

2) политических жаргонизмов – слов, характеризующихся высокой образностью и экспрессивностью, например, Normenschaukelei «занижение нормы».

Язык буржуазной политики состоит в основном из так называемых «специальных слов», содержание которых весьма неопределенно[21].

Использование языковых средств на благо людей труда или, наоборот, во вред им есть следствие и выражение классового раскола современного мира. Манипулятивной практике буржуазной пропаганды революционные и демократические партии противопоставляют целеустремленные усилия, направленные на максимальное выявление мобилизующей силы слова в интересах борьбы за мир и социальный прогресс (33).

Положение марксизма-ленинизма относительно контроля над языком означает в своей основе управление смысловым богатством языковых единиц в целях адекватного познания человеком действительности, полное слияние в лексическом значении слова – понятия с положительными эмоциями. Такой контроль, как об этом свидетельствует история становления и развития социалистической идеологии, может осуществляться только той частью общества, интересы которой совпадают с ходом исторического развития, поскольку язык марксистско-ленинской идеологии неотделим от объективной истины, от содержания и глубины познавательного процесса, регистрируемого в языке (33, 146).

Принципиально иное направление и иной характер носит контроль над языком, осуществляемый буржуазными идеологами. Партийность буржуазных концепций общественного развития порождает строжайший контроль над языком, носящий характер враждебных науке семантических манипуляций планом содержания лексических единиц. С помощью таких манипуляций, граничащих с настоящим произволом в языке, буржуазные идеологи извращают содержание социальных законов, пытаются опорочить самую цель борьбы рабочего класса – социализм.

Характерные особенности коммунистических принципов – классовая выдержанность, политическая заостренность идейного воздействия, непримиримость и наступательность в борьбе c чуждой или враждебной марксизму-ленинизму идеологией (15; 28). Сущность принципа партийности коммунистической пропаганды состоит в том, чтобы

Важную роль в дальнейшем улучшении идеологической работы призваны сыграть средства массовой пропаганды и информации (11; 23; 25).

Особое значение при изучении закономерностей функционирования языка в буржуазной прессе имеет прагматический аспект. По мнению А.А. Стриженко, он включает в себя два подхода:

1) с точки зрения зависимости семантических отношений в языке от социальных факторов, проявление так называемой «семантической дивергенции словесных знаков», связанных с «конфронтацией социальных ценностей», и

2) зависимости эмоционально-оценочных отношений в языке от политико-идеологических факторов (25, 146).

Буржуазная прагматика деформирует семантику языка, противопоставляет социальную значимость объективному значению. Гипертрофирование прагматической информации, истолковываемой в приемлемых, выгодных для эксплуататорских классов вариантах, ее противопоставление сигматической информации либо открытая фальсификация последней становятся важнейшим средством борьбы буржуазных манипуляторов против социалистической идеологии (33). Таким образом, буржуазные идеологи стремятся помешать развитию политического сознания трудящихся масс, обрушиваются в первую очередь на прагматический аспект плана содержания научного языка политики, пытаются всячески извратить и дискредитировать его, подорвать либо сместить, изменить, завуалировать истинное содержание информации.

В буржуазной пропагандистской прессе Запада широко используются стереотипы, «ярлыки» при характеристике как людей, организаций, так и событий. «Ярлыки», по мнению Ю.В. Воронцова (10, 25), представляют собой фразы и лозунги, обладающие следующими «достоинствами»:

а) они могут возбуждать желаемые отклики у аудитории;

б) легко запоминаться;

в) неоднократно использоваться.

К сфере исследования семантического синтаксиса политического текста (выступления оратора, информационного сообщения и т.д.) следует отнести изучение логико-прагматических и семантических отношений, затрагивающих смысловую структуру предложения, под прагматическим углом зрения, т.е. изучение социальной обусловленности суждений и предложений[22].

Конечным результатом всех манипуляций буржуазных идеологов в области семантики, особенно в плане содержания общественно-политических терминов, является деформирование, т.е. по существу разрушение смыслового значения языковых единиц. Именно подрывом семантической сущности общественно-политического пласта лексикона англо-американская империалистическая пропаганда, находящаяся на переднем крае фронта «психологической войны» против сил социализма и демократии, стремится компенсировать свое морально-политическое бессилие в борьбе против социалистической идеологии (33, 157).

Языковые манипуляции используются идеологами монополистического капитала в качестве важнейшего средства широко проводимой кампании «промывания мозгов», ставящей целью задержать политическое просвещение трудящихся масс, разобщить и дезорганизовать рабочее и национально-освободительное движение, теоретически разоружить это движение, лишить его прочной идейной платформы в борьбе за мир и социальный прогресс.

В современной «психологической войне», развязанной империализмом США, особая роль отводится языку как важному средству идеологического воздействия на массы, манипулирования общественным сознанием в интересах господствующих монополий США. Буржуазные идеологи пытаются посредством эмоциональной обработки сознания удержать массы под своим идейным и политическим контролем, отвлечь их от острых социальных проблем и внутренних противоречий американского общества. Поэтому не случаен тот интерес, который проявляют буржуазные идеологи к использованию прагматических аспектов языка (35; 43; 44; 45; 47; 48), к вопросам тщательного отбора лингвистических средств в целях пропагандистского воздействия на массы.

Важное место в системе средств идеологической обработки масс занимают буржуазная политическая символика и семиотический аспект, включающие:

1) политические лозунги президентов и кандидатов в президенты США;

2) названия военно-стратегических доктрин Пентагона и внешнеполитических доктрин США;

3) символы антикоммунизма и антисоветизма;

4) названия буржуазных теорий и концепций;

5) наименования военно-политических блоков, господствующих политических партий, экстремистских организаций и группировок;

6) символы для обозначения понятий, относящихся к области идеологии, политики и деятельности военного ведомства США;

7) политическую фразеологию (33, 159).

Гегемонистским устремлениям американского империализма служат такие концепции, как the balance of terror «равновесия страха», mutual deterrence «взаимного устрашения», limited nuclear war «ограниченной ядерной войны», которые легли в основу развертываемой в США гонки вооружений. Идеологическую основу внешнеполитических и военно-стратегических доктрин США, различного рода буржуазных теорий и концепций составляют антикоммунизм, борьба против марксистско-ленинской идеологии и революционной практики, защита капиталистической системы, пропаганда войны.

Исходные концепции буржуазных ученых часто оказываются методологически несовместимыми, теоретически противоположными. Многое определяется здесь общей теоретической концепцией того или иного научного направления. Особое внимание уделяется соотношению социальных и прагматических факторов в языке. Вместе с тем необходимо помнить, что проблема взаимоотношения языка и идеологии приобретает особое значение в наше время.

Именно здесь наблюдается острая борьба между разными теоретическими доктринами, опирающимися на столь же различные методологические постулаты.

Какое бы то ни было примиренческое отношение к теориям, исходящим из философии, противоборствующей нашей идеологии, не может быть оправдано. По этому поводу Ф.П. Филин отметил, что

поскольку

В этом плане

Предпринимаемые некоторыми буржуазными учеными

Так, язык представляется Н. Хомскому

А политические взгляды Н. Хомского представляют собой своеобразное сочетание «лингвистики с политической шизофренией» (50, 189).

Таким образом, проблеме взаимоотношения языка и идеологии, а также выбора слова в буржуазной пропаганде всегда уделялось особое внимание. В настоящее время тщательно изучаются различные социологические и психологические, прагматические и семантические, риторические и семиотические, а также антропологические и этнологические аспекты употребления языка в политических целях, определяется роль языка как средства идеологического воздействия на аудиторию.

Лингвистические средства буржуазного идеологического воздействия на массы многочисленны и разнообразны. Обработка общественного мнения в интересах империализма ведется различными путями и целенаправленно. Так, в результате семантического манипулирования

На вооружении буржуазных идеологов – мощный арсенал средств идеологического воздействия на аудиторию. Политические стереотипы, распространяемые средствами массовой буржуазной информации, злоупотребление прагматическими аспектами языка, беззастенчивое манипулирование его словообразовательными возможностями несут явно пропагандистский заряд. Используя изощренные методы идеологической обработки, буржуазные идеологи стремятся отравить сознание людей клеветой на реальный социализм, нейтрализовать его растущее влияние в мире, очернить советскую действительность, укрепить идеологические основы империализма, замаскировать его неоколониалистические устремления, антигуманную сущность.

Коммунистическая пропаганда, в отличие от буржуазной пропаганды, строится на основе научно разработанной системы

Коммунистическая пропаганда – важный вид идеологической работы партии, направленный на распространение и внедрение марксистско-ленинской идеологии, формирование коммунистического сознания масс, повышение их идейной убежденности, трудовой и общественно-политической активности.

Теория коммунистической пропаганды – это

Основные принципы коммунистической пропаганды делятся на две группы:

1) принципы, определяющие содержание и направленность коммунистической пропаганды – партийность, научность, связь с жизнью, с практикой масс, и

2) принципы, раскрывающие организационную и методическую сторону коммунистической пропаганды – принципы сознательного и активного овладения теорией, систематичности и последовательности, дифференцированности, популярности (21, 18).

Претворение этих принципов в жизнь является важным условием целенаправленного и эффективного руководства процессом коммунистической пропаганды, реального построения коммунистического общества.

1. Бахнян К.В. Расцвет и взаимообогащение языков и культур народов СССР – закономерность развитого социализма. – В кн.: Взаимообогащение языков и культур народов СССР в условиях развитого социализма. М., 1980, с. 23 – 66.

2. Бахнян К.В., Герасимов В.И., Ромашко С.А. Философские проблемы языкознания на международных научных конгрессах и конференциях (1970 – 1979 гг.): Науч.-аналит. обзор. – М.: ИНИОН АН СССР, 1981. – 76 с. – Библиогр.: с. 51 – 76.

3. Белодед И.К. «Всяк сущий в ней язык…» – Киев: Рад. школа, 1981. – 247 с.

4. Белодед И.К. Язык и идеологическая борьба. – Киев: Наук. думка, 1974. – 87 с.

5. Березин Ф.М. Советскому языкознанию – 60 лет. – Вопр. языкознания, М., 1977, № 5, с. 13 – 26.

6. Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени / АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1978. – 248 с.

7. Взаимообогащение языков и культур народов СССР в условиях развитого социализма: Реф. сб. / Отв. ред. Березин Ф.М.; АН СССР. ИНИОН – М., 1980. – 242 с.

8. Взаимоотношение развития национальных языков и национальных культур / Отв. ред. Дешериев Ю.Д., Туманян Э.Г. АН СССР. Ин-т языкознания. Науч. совет по комплекс. пробл. «Закономерности развития нац. яз. в связи в развитием соц. наций». – М.: Наука, 1980. – 321 с.

9. Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка: Основные пробл. социол. метода в науке о языке. – Л.: [Прибой], 1929. – 188 с. – (Вопр. методол. и теории яз. и лит. Сб. и материалы / РАНИОН. НИИ сравнит. истории лит. и яз. Запада и Востока).

10. Воронцов Ю.В. Буржуазная пресса, пропаганда и семантика: Предисловие. – В кн.: Стриженко А.А. Роль языка в системе пропаганды: (На материале буржуаз. прессы). Томск, 1980, с. 3 – 29.

11. Грушин Б.А. Эффективность массовой информации и пропаганды: Понятие и пробл. измерения. – М.: Знание, 1979. – 64 с. – (В помощь лектору / Всесоюз. о-во «Знание»).

12. Дешериев Ю.Д. Современная идеологическая борьба и развитие языковой жизни советского общества. – В кн.: Могучий фактор национально-языкового развития. Фрунзе, 1981, с. 59 – 70.

13. Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика: (К основам общей теории) / АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1977. – 382 с.

14. Дешериев Ю.Д. Язык, идеология и проблемы современной культуры. – В кн.: Идеологическая борьба и современная культура, М., 1972, с. 419 – 433.

15. Единство теории и практики развитого социалистического общества и современная идеологическая борьба / Бодюл И.И., Квасов Г.Г., Печенев В.А. и др.; Редкол.: Митин М.Б. (отв. ред.) и др.; АН СССР. Науч. совет по пробл. зарубеж. идеол. течений; АН МССР. Науч. совет по пробл. зарубеж. идеол. течений. Ин-т истории. – Кишинев: Штиинца, 1981. – 298 с. – Рез. на англ., фр. и нем. яз.

16. Коваленко Ю.В. Язык и идеология. – В кн.: Филологические этюды / Редкол.: Антонов С.И. (отв. ред.) и др. Ростов н/Д., 1972, вып. 1, с. 5 – 21.

17. Крючкова Т.Б. Язык и идеология: (К вопр. об отражении идеологии в яз.) / АН СССР. Ин-т языкознания. – М., 1976. – 21 с.

18. Мещеряков Н.В. Развитие XXVI съездом КПСС научных основ идеологической работы партии / О-во «Знание» РСФСР. Науч.-метод. совет по пропаганде истории КПСС и истории СССР. – М.: Знание, 1981. – 32 с. – (В помощь лектору).

19. Научные основы коммунистической пропаганды: Материалы междунар. симпоз., Москва, 11 – 13 фев. 1975 г. / Редкол.: Бейда В. (отв. ред.) и др. – М.: Политиздат, 1975. – 463 с.

20. Никольский Л.Б. Язык и идейно-политическая борьба: (Социол.-психол. предпосылки). – Народы Азии и Африки, М., 1981, № 2, с. 96 – 104.

21. Основы коммунистической пропаганды: Учеб. пособие для ун-тов марксизма-ленинизма, школ и семинаров парт. актива / Правоторов В.Ф., Ненашев М.Ф., Уледов А.К. и др. Под общ. ред. Байковой В.Г. и др. – М.: Политиздат, 1978. – 384 с.

22. Поздняков П.В. Эффективность коммунистической пропаганды. – М.: Политиздат, 1975. – 351 с.

23. Роль средств массовой информации и пропаганды в нравственном воспитании: По материалам Всесоюз. науч.-практ. конф. в Баку (25 – 27 апр. 1979 г.) / Сост.: Авраамов Д.С., Архипенко В.К.; Редкол.: Калин И.П. (отв. ред.) и др. – М. : Мысль. 1979. – 255 с. – (Опыт и актуал. пробл. идеол. работы).

24. Стриженко А.А. Об использовании языка в идеологической борьбе. – В кн.: В помощь преподавателям иностранных языков. Новосибирск, 1979, вып. 10, с. 3 – 27.

25. Стриженко А.А. Роль языка в системе средств пропаганды: (На материале буржуаз. прессы). – Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1980. – 210 с. – Библиогр.: с. 203 – 209.

26. Теоретические проблемы социальной лингвистики / Редкол.: Дешериев Ю.Д. (отв. ред.) и др.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1981. – 365 с.

27. Трескова С.И. Методы и методологические приемы социолингвистического изучения массовой коммуникации. – В кн.: Теоретические проблемы социальной лингвистики. М., 1981, с. 188 – 209.

28. Урсул Д.Т., Чиботару С.С. Общественные науки и идеологическая борьба. – Коммунист Молдавии, Кишинев, 1981, № 11, с. 74 – 80.

29. Федосеев П.Н. Зрелый социализм и общественные науки. – Коммунист, М., 1981. № 16, с. 42 – 54.

30. Филин Ф.П. О специальных теориях в языкознании. – Вопр. языкознания, М., 1978, № 2, с. 17 – 25.

31. Филин Ф.П. Советское языкознание: Теория и практика. – Вопр. языкознания, М., 1977, № 5, с. 3 – 12.

32. Язык, идеология, политика: Реф. сб. / Отв. ред. Березин Ф.М.; АН СССР. ИНИОН. – М., 1982. – 298 с.

33. Язык и идеология: Критика идеалист. концепций функционирования и развития яз. / Белецкий А.А., Борисенко И.И., Жлуктенко Ю.А. и др.; Под ред. Жлуктенко Ю.А. – Киев: Изд-во при Киев. гос. ун-те, 1981. – 242 с. – Библиогр. в конце разд.

34. Bachem R. Einführung in die Analyse politischer Texte. – München: Oldenbourg, 1979. – 186 S. – (Analysen zur dt. Sprache u. Lit.). – Bibliogr.: S. 177 – 186.

35. Bergsdorf W. Politik und Sprache. – München; Wien; Olzog, 1978. – 186 S. – (Geschichte u. Staat; Bd 213). – Bibliogr.: S. 181 – 186.

36. Bisseret N. Education, class language and ideology. – L. etc.: Routledge a. Kegan Paul, 1979. – VII, 145 p.

37. Corcoran P.E. Political language and rethoric. – Austin: Univ. of Texas press, 1979. – XVII, 216 p.

38. Coward R., Ellis J. Language and materialism: Developments in semiology and the theory of the subject. – L. etc.: Routledge a. Kegan Paul, 1977. – IX, 165 p. – Bibliogr.: p. 157 – 159.

39. Dahlstedt K.-H. Societal ideology and language cultivation: The case of Swedish. – Intern. j. of the sociology of lang., The Hague; Paris, 1976, N 10, p. 17 – 50.

40. Faulseit D., Kühn G. Die Sprache des Arbeiters im Klassenkampf. – B.: Tribüne, 1974. – 152 S.

41. Grieswelle D. Rhetorik und Politik: Kulturwissenschaftliche Studien. – München: Minerva, 1978. – 155 S. – (Minerva – Fachser. Wirtschafts- u. Sozialwiss. Beitr. des Inst. für empirische Soziologie; Bd 2).

42. Hayden R.L. Toward a national foreign language policy. – J. of communication, Lawrance, 1979, vol. 29, N 2, p. 32 – 43.

43. Kress G., Hodge R. Language as Ideology. – L. etc.: Routledge a. Kegan Paul, 1979. – X, 163 p. – Bibliogr.: p. 152 – 158.

44. Language and control / Fowler R., Hodge B., Kress G., Trew T. – L. etc.: Routledge a. Kegan Paul, 1979. – (5), 224 p.

45. Language and politics / Ed. by OʼBarr W.M., OʼBarr J.F. – The Hague; Paris: Mouton, 1976. – XVI, 506 p. – (Contribution to the sociology of lang.; 10).

46. Lasswell H.D. The future of political science. – L.: Tavistock publ., 1964. – 256 p.

47. Lingua e politica: Imperialismi, identita nazionali e politiche linguistice in Asia, Africa, America Latina / Abaurre M.B., Bausani A., Bertoncini E. et al.; A cura di Corsetti R. – Roma: Officina ed., 1976. – 277 p. – (Officina / Linguistica; 6).

48. Mackey W.F. Language policy and language planning. – J. of communication, Lawrance, 1979, vol. 29, N 2, p. 3 – 15.

49. Maier H. Sprache und Politik: Essay über aktuelle Tendenzen. Briefdialog mit Heinrich Böll. – Zürich: Interfrom, 1977. – 61 S. – (Texte u. Thesen. Sachgebiet – Kultur; Bd 80). – Bibliogr.: S. 56 – 60.

50. Meschonnic H. Language et politique chez Noam Chomsky. – In: Sociocritique. P., 1979, p. 188 – 198.

51. Rajic L. Lingvistika, ideologie i politica. – Jdeje, Beograd, 1977, g. 8, br. 1, s. 105 – 120.

52. Schlesinger A. Politics and the american language. – In: Communication through behavior. St. Paul etc., 1977, p. 74 – 81.

53. Schmidt W. Das Verhältnis von Sprache und Politik als Gegenstand der marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – In: Sprache und Ideologie. Halle (Saale), 1972, S. 7 – 36.

Проблема взаимоотношения языка и идеологии занимает существенное место в трудах лингвистов и социологов ГДР, что в большой степени объясняется особенностями социальной действительности, в которой в настоящее время функционирует немецкий язык. Известно, что немецкий язык является основным средством общения в ГДР и ФРГ[23] – государствах, связанных общим историческим прошлым, а сейчас имеющих различный экономический строй, политическое устройство и соответственно различные господствующие идеологии: коммунистическую и буржуазную. В результате влияния этих идеологий в немецком языке в ГДР и ФРГ возникают, с одной стороны, некоторые весьма существенные различия; с другой – в таком соседстве вопросы идеологической борьбы по понятным причинам стоят особенно остро. Поэтому ученые ГДР должны решить также важную практическую задачу: изыскать языковые средства, позволяющие максимально оптимизировать процесс пропаганды коммунистической идеологии и разоблачения буржуазной идеологии.

Из широкого спектра вопросов, связанных со взаимоотношением языка и идеологии, преимущественное внимание исследователи ГДР уделяют языку политики. Наиболее детально содержание этого термина раскрывается в работе В. Шмидта (21), который отмечает, что значение этого термина неоднократно обсуждалось в специальной литературе, хотя большинство ученых и сходятся в том, что языковое оформление политического материала отличается от других видов письменных и устных текстов целым рядом инвариантных признаков. Для обозначения языковой подсистемы, характеризующейся этими признаками, употребляют обычно термины «специальный язык политики» или «функциональный стиль политики».

В. Шмидт считает, что оба эти термина имеют весьма существенные недостатки, причем замена термина «язык политики» одним из них имеет не столько терминологическое, сколько содержательное значение. Использование термина «специальный язык политики» нежелательно ввиду того, что, хотя язык политики безусловно характеризуется наличием специального словаря, тем не менее он отличается от других специальных языков целым рядом особенностей, основная из которых состоит в том, что специальный словарь политики используется не только в определенных политических текстах, но и в самых различных сферах повседневной жизни. Особенно ярко это проявляется в языках, функционирующих в социалистическом обществе, что обусловлено привлечением широких масс трудящихся к политической жизни, в результате чего поднимается политико-идеологический уровень всего населения и все более широкие массы овладевают специальным словарем политики. Термин «функциональный стиль политики» также является мало удовлетворительным хотя бы потому, что политические тексты могут принадлежать к самым разнообразным жанрам, что влечет за собой существование различных стилей в рамках языка политики.

По мнению В. Шмидта, наиболее точно отражают содержание рассматриваемых лингвистических феноменов следующие два термина: «специальный словарь (специальная лексика) политики» и «язык политики». Первый из них включает всю терминологию международных отношений и мировой экономики, реалии внутриполитической и экономической жизни, обозначения, связанные с политическим устройством и общественно-политической жизнью определенных государств. Второй объединяет специальный словарь политики и особый прагматический аспект его употребления в речи.

В. Шмидт четко и последовательно проводит разграничение между языком буржуазной политики и языком коммунистической политики. Для специальных словарей политики в языках, функционирующих в социалистических странах, характерен тот факт, что большинство слов, относящихся к этому словарю, является терминами, полутермины практически отсутствуют. Таким образом, здесь можно четко разграничить два вида слов:

1) политические термины – специальные выражения, чьи значения четко и строго определены, например, Arbeiterklasse «рабочий класс», Opportunismus «оппортунизм»,

2) политические жаргонизмы – специальные выражения, чье понятийное содержание не является однозначно определенным, они обычно характеризуются окрашенностью и сильной экспрессивностью, например, Normenschaukelei «заниженные нормы», Einpeitscher «сторонник применения насильственных способов воспитания, убеждения».

Словари буржуазных политических терминов состоят в основном из так называемых «специальных слов», содержание которых весьма расплывчато, почти не содержат точных определений, они оперируют преимущественно весьма неопределенными описаниями понятий, что находится в полном соответствии с социальными функциями буржуазной идеологии.

Основной чертой политической лексики, присущей как языку марксистско-ленинской, так и буржуазной политики, является, по мнению В. Шмидта, ее «идеологическая связанность» (Ideologiegebundenheit). Под «идеологической связанностью» понимается семантическая детерминированность слова, заданная его принадлежностью к терминологической системе определенной идеологии или какому-либо ее варианту, а также местом, занимаемым им в этой системе. Лингвистов интересует в первую очередь то, как отражается эта идеологическая обусловленность языкового знака в структуре его значения. В. Шмидт считает, что было бы неверно выделять особый «идеологический компонент» в значении слова, ибо это противоречило бы марксистско-ленинскому положению о тесной связи познавательного и идеологического аспектов в процессе познания действительности. Дело в том, что идеологическое восприятие действительности осуществляется в единстве с понятийным. Лингвистическим следствием данного утверждения является то, что понятийный компонент значения слова всегда идеологически окрашен уже с момента своего возникновения (20).

Термин «идеологически связанный» вводится В. Шмидтом для того, чтобы охарактеризовать следующие особенности словаря различных областей политики: эти специальные словари в целом классово ориентированы, так как значения отдельных слов определяются их принадлежностью к терминологической системе определенной идеологии, а точнее, их местом в системе идеологического словаря. «Идеологическая связанность» проявляется в различных формах:

1. Наиболее распространенным является случай, когда различные денотаты обозначаются одним и тем же звуковым комплексом, например, слово Demokratie «демократия» как элемент марксистско-ленинского и буржуазного идеологического словаря. Характерным для данного случая является то, что связанный с понятийным оценочный компонент значения у обоих омонимов позитивный.

2. Определенный денотат обозначается одним и тем же звуковым комплексом в словаре как марксистско-ленинской, так и буржуазной идеологии, но в системах этих словарей указанные слова различаются как понятийным, так и оценочным компонентами значений. Например, Klassenkampf «классовая борьба» (13).

3. Один и тот же денотат обозначается по-разному, причем различия эти касаются не только звуковой стороны, но также понятийного и оценочного компонентов значения. Например, долгое время употреблявшиеся в ФРГ вместо официального названия ГДР обозначения Zone «зона», Russenzone «русская зона», Sowjetzone «советская зона».

4. «Идеологически связанными» являются обозначения, характеризующие политическую структуру, различные стороны общественной жизни социалистического и буржуазного общества. Например, Volkspolizei «народная полиция», Neuerer «новатор» – в ГДР, Bundeswehr «бундесвер», freie Marktwirtschaft «свободное рыночное хозяйство», formierte Gesellschaft «сформированное общество» – в ФРГ.

Особенности «специального словаря политики» или в терминологии других авторов «общественного словаря» (gesellschaftlicher Wortschatz), «классово ориентированного словаря» (Klassengebundener) весьма детально исследованы языковедами ГДР (16; 26). Формирование этого словаря происходит под влиянием двух основных моментов: 1) подход классов к рассмотрению и оценке общественных отношений с точки зрения своих интересов и целей, что получает соответствующее отражение в языке; 2) политико-идеологические течения и формирущиеся общественные науки стремятся разработать собственную терминологию (26).

«Специальный словарь политики» по своей внутренней структуре весьма неоднороден. В последние годы разработана более детальная его классификация, по сравнению c предложенной В. Шмидтом (21; 22). При этом исследователи обращают внимание также и на тот факт, что в процессе идеологического воздействия используются не только «идеологически связанные» слова, но и другие, в принципе идеологически не окрашенные языковые единицы. Так, например, Р. Фрайтаг представляет структуру общественного словаря следующим образом (6, 82 – 130):

Общественно-политически релевантная лексика:

Собственно политическая лексика

· Термины

· Жаргонизмы

· Лозунговые слова

Потенциально политическая лексика

· Лексика общего словарного запаса

· Названия организаций, партий, государств и т.п.

· Языковые явления, носящие характер лозунговых слов

Важное место в этой классификации отведено «лозунговым словам» (Schlagwort), под которыми понимается лексическое единство (в отличие от лозунга как синтаксического единства), не выражающее прямо идеологически релевантные идеи (в отличие от политических терминов и политических жаргонизмов), но характеризующееся идеологической связанностью. К таким словам можно отнести некоторые формы обращения, некоторые слова, связанные с культурной политикой, искусством, педагогикой, психологией, а также отдельные лексические единицы, относящиеся к повседневному, общеупотребительному словарю, например, Glück «счастье», Vertrauen «доверие», Heimat «родина», чье понятийное содержание непосредственно зависит от характера социальной системы, в условиях которой функционирует данный язык. Для лозунговых слов характерным является наличие экспрессивного компонента значения и высокая частотность употребления.

Большое внимание в работах лингвистов ГДР уделяется исследованию истории развития и функционирования отдельных «идеологически связанных» слов (1; 14; 17), тематических групп таких слов (8; 9; 18; 24), а также особенностям их синхронного функционирования в ГДР и ФРГ (7; 19).

Оригинальный подход к изучению языка политики предлагает А. Нойберт. В своих рассуждениях он исходит из того факта, что представители марксистско-ленинской и буржуазной идеологий употребляют такие слова, как Demokratie «демократия», Freiheit «свобода» и др. в совершенно разных значениях. Автор ставит вопрос о том, как классифицировать это явление: рассматривать ли эти слова в качестве омонимов, полисемичных слов или же вести речь о социолингвистических вариантах значений слов. Он приходит к выводу, что для адекватного описания рассматриваемого явления необходима дальнейшая разработка системы лингвистических категорий с учетом взаимоотношения языка и общества.

По аналогии с такими понятиями, как фонема, лексема и т.п. им вводится новое понятие «идеологема» (Ideologem), которое определяется как «лингвистический инвариант с социальной релевантностью» (15, 36). «Идеологемы» нельзя выделить из языкового материала, поскольку это понятие представляет собой некую абстракцию, введение которой позволяет обобщить факты некоторых языковых различий и показать их зависимость от определенных социальных феноменов. Эти инварианты, вернее, система инвариантов заимствуется из системы понятий марксистско-ленинской теории общества.

Для иллюстрации того, что понимается под «идеологемой», А. Нойберт приводит следующий пример: в немецком языке в ГДР функционируют многочисленные сложные слова с компонентом Volk(s) – «народ» (Volksvertreter «народный представитель», Volkspolizei «народная полиция», Volksrepublik «народная республика») и другие словосочетания со словом sozialistisch «социалистический» (sozialistische Demokratie «социалистическая демократия», sozialistischer Wettbewerb «социалистическое соревнование», sozialistisches Kollektiv «социалистический коллектив»), сложные слова с компонентом Staat(s) «государство» (Staatsplan «государственный план», Staatsvertrag «государственный договор», Staatsverlag «государственное издательство»). Эти лексические средства широко употребляются в ГДР в научной литературе, средствах массовой информации, повседневном общении, поскольку они отражают понятия, весьма значимые и важные для социалистического образа жизни. Благодаря тому месту, какое они занимают в общественном сознании, они объединяются в идеологему «социалистическая хозяйственная система».

«Идеологемы» характеризуются весьма сложной системой лексем. Одна и та же лексическая единица может входить в состав двух совершенно различных «идеологем» (ср., например, Freiheit «свобода» в устах буржуазных идеологов и представителей социалистической идеологии). Но это вовсе не означает, что социолингвистическое единство идеологем ограничено только лексическим уровнем. «Идеологема» может быть представлена и единицами других уровней структуры языка, однако эта проблема, по мнению А. Нойберта, еще нуждается в дальнейших исследованиях (15).

Переходя к проблеме формирования идеологии при помощи воздействия различных языковых средств, необходимо отметить, что философы и лингвисты ГДР постоянно подчеркивают научную несостоятельность абсолютизации роли языка в формировании сознания, характерную для некоторых течений буржуазной философии. Каждый индивидуум является членом общества, и решающим фактором формирования его сознания является общественная практика. В конечном итоге коммуникативные потребности, обусловленные общественной практикой, определяют языковые изменения, а не наоборот (5; 25). Однако признание определяющей роли общественной практики по отношению к языку вовсе не означает отрицание возможности влияния на сознание индивидуума посредством языковой коммуникации.

Исследователи ГДР постоянно подчеркивают, что язык является одним из важнейших элементов в классовой борьбе, оружием в непримиримом идеологическом противоборстве классов (3; 11). Тот факт, что различные классы используют один и тот же язык неодинаково, отнюдь не означает, что именно здесь и лежат истоки общественных противоречий и классовых столкновений (как это утверждают неопозитивисты). Марксисты считают, что возникновение многозначности основных идеологических терминов, а также некоторые другие языковые явления подобного плана являются не причиной, а следствием общественных противоречий. Если различные классы используют один и тот же язык, то рано или поздно слова, связанные с определенными областями жизни, приобретут разные значения; при этом каждый класс использует целый ряд терминов, употребление которых является специфическим именно для данного класса. Эти моменты необходимо учитывать в процессе пропаганды и агитации.

В связи с этим Г. Клаус дает следующие рекомендации:

1) при употреблении слов, которые в устах представителей различных классов имеют разные значения, необходимо выделить нужное значение;

2) для того чтобы вызвать у широких народных масс определенный образ мыслей и соответственно действий, необходимо выбирать определенные слова, причем слова эти в соответствии с ориентацией на различные классы будут разными; одно и то же общественное состояние может при определенных обстоятельствах обозначаться по-разному различными классами;

3) в ходе работы агитатор должен постоянно учитывать тот факт, что различные значения слов при описании одних и тех общественных состояний влекут за собой различия и в оценочном компоненте (11, 118 – 119).

Большое внимание лингвисты ГДР уделяют изучению особенностей построения идеологически релевантных текстов, причем анализу подвергаются практически все уровни их структуры. Так, К. Кесслер в работе «Названия государств и их правительств в прессе ГДР и ФРГ: Лингвистическое исследование взаимоотношения языка и идеологии» (10) рассматривает идеологически обусловленные особенности употребления отдельных лексических единиц, анализируя специфику отражения классовых установок и интересов в наименовании государств и их правительств. Автора интересует, с одной стороны, как эти названия могут способствовать эффективному распространению идей рабочего класса, а с другой – каким образом использует языковые средства империалистическая пропаганда для манипуляции общественным мнением. В качестве источника данных использовались выборки из текстов газет «Neues Deutschland». – Berlin; «Die Welt». – Hamburg etc. за 1950 – 1970 гг.

Сравнивая фигурирующие в этих выборках наименования и анализируя их в широком контексте, автор приходит к следующим выводам:

1) в некоторых случаях и в социалистической, и в буржуазной прессе употребляются одни и те же наименования, что не ведет к возникновению одного и того же понятийного содержания, поскольку эти наименования включаются в разные тематические последовательности;

2) в социалистической прессе при выборе наименования предпочтение отдается тому, в котором наиболее полно отражаются самые существенные черты объекта; в буржуазной печати, напротив, стараются завуалировать эти черты, чтобы затруднить читателю объективное восприятие действительности;

3) социалистическая пресса, стремясь сформировать у читателя научное мировоззрение, ставит перед собой задачу указать в наименовании как на общее, так и на частное, что ведет к большому разнообразию употребляемых наименований; буржуазная пресса чаще всего выдвигает в наименованиях на первый план различные побочные характеристики, постоянное употребление этих наименований позволяет создать в сознании носителей языка определенные социально-психологические стереотипы;

4) в социалистической прессе текст строится таким образом, что он вызывает однозначную (положительную или отрицательную) оценку того или иного явления; в буржуазной прессе оценочный компонент носит не такой ярко выраженный характер;

5) одним из наиболее распространенных методов буржуазной пропаганды является включение объектов в причинно-следственные ряды, неадекватно отражающие действительность;

6)  большую роль в достижении определенного воздействия на аудиторию играет не только то, как назван тот или иной объект, но и насколько часто повторяется тексте это наименование (10).

Наибольший интерес представляют попытки комплексного анализа политического текста на разных уровнях его структуры. В. Шмидт и X. Харниш (23) поставили перед собой задачу выяснить путем анализа политической статьи из газеты «Neues Deutschland». – Berlin, при помощи каких средств достигается определенное воздействие на аудиторию. В процессе анализа вводится понятие «коммуникативной стратегии» – план оптимальной реализации коммуникативных намерений, учитывающий объективные и субъективные факторы и условия, в которых протекает акт коммуникации и которые в свою очередь обусловливают внешнюю и внутреннюю структуру текста, использование определенных языковых средств. В коммуникативной стратегии выделяется коммуникативно-психологический компонент, служащий для достижения необходимого воздействия на сознание и поведение слушающего, и коммуникативно-логический компонент, обеспечивающий надлежащую передачу заданной информации; этот компонент зависит в первую очередь от внутренней логики самого предмета изложения. Коммуникативная стратегия указанного текста анализируется следующим образом: устанавливается композиционное значение каждого предложения, выявляются его коммуникативно-логический и коммуникативно-психологический аспекты, кроме того производится классификация предложений по их основной коммуникативной функции. В результате этих исследований выявляются те языковые средства, использование которых позволяет добиться максимального воздействия на аудиторию.

Весьма содержательным является исследование языковых средств, позволяющих выразить определенную партийную направленность текста. К анализу привлекаются главным образом лексические средства оценочного характера, при этом рассматриваются как единицы, содержащие оценочный компонент значения, проявляющийся и во внеконтекстуальном употреблении данных лексем, так и слова, чье оценочное значение обусловливается контекстом.

Большое внимание анализу лингвистических способов выражения партийности текста уделяется в работе С. Далльманн «К вопросу о возможности языкового выражения социалистической партийности (на материале педагогических текстов)» (2). В исследовании языковых средств, где тексту придается та или иная идеологическая направленность, особую роль играют способы оценки текстов по заданным параметрам, основным из таких параметров является партийность. Для успешного решения этой задачи необходимо привлечение методов как стилистики, так и лингвистики текста.

В качестве материала исследования были использованы педагогические тексты, носящие агитационно-пропагандистский характер, в которых опыт деятельности педагогов из ГДР противопоставлялся школьной политике, проводимой в капиталистических странах, главным образом в ФРГ. Тексты были выбраны из различных номеров журнала «Deutschunterricht». – Berlin.

Исследования показали, что рассмотренные тексты делились на три смысловые части: введение, основную часть и заключение. Для достижения максимального коммуникативного эффекта необходима правильная организация и композиция всех частей текста. Большую роль в эффективности текста играет также правильная связь содержащихся в нем более мелких смысловых единств. Наиболее часто в основе этих связей лежат принципы антитезы, а также параллелизма.

В результате лингвостилистического анализа текстов С. Далльманн (2) приходит к выводу, что классовые позиции могут выражаться в тексте при помощи следующих лексических средств:

1) идеологически релевантных лексических единиц, обусловленность которых той или иной идеологической системой очевидна и вне контекста;

2) всех лексических единиц оценочного характера;

3) определенных стилистических фигур, приобретающих идеологическую релевантность в контексте.

Рассматривая грамматико-синтаксические возможности выражения в тексте оценочно-идеологических позиций автора, в качестве наиболее эффективных С. Далльманн выделяет различные способы выражения модальности. Кроме того, обращается внимание на роль таких типов предложения в достижении коммуникативных задач, стоящих перед каждым отдельным текстом.

Наиболее интересными и перспективными представляются те работы лингвистов ГДР, в которых лингвистический анализ текста дополняется опросом информантов, позволяющим судить об особенностях восприятия этих текстов и оказываемом ими пропагандистском воздействии. Например, Х. Кох (12) в качестве материала исследования выбрал два полемических текста на тему «демократический социализм», напечатанных в популярных молодежных журналах. Он поставил перед собой задачу установить:

1) каково соотношение между аргументами и другими средствами убеждения;

2) соотношение между предметными противопоставлениями и иронией;

3) соответствуют ли использованные языковые средства целям, стоящим перед авторами текстов;

4) соотношение между принципом языковой экономии и информативностью текста.

В процессе анализа использовались методы лингвистики текста и лингвостилистики, а также опрос информаторов.

Анализ ответов информаторов помог автору, с одной стороны, выявить те особенности текста, которые придают им коммуникативную эффективность, способствуют достижению целей, стоящих перед авторами; с другой стороны, обнаружить моменты, затрудняющие восприятие текстов, адекватное понимание их читателями.

Таким образом, проблема языка политики исследуется учеными ГДР как в общетеоретическом, так и в прикладном аспектах. Среди теоретических вопросов основное внимание уделяется:

а) выявлению дифференциальных признаков, характеризующих данную языковую подсистему;

б) описанию особенностей языка марксистско-ленинской политики и языка буржуазной политики;

в) классификации единиц, входящих в «специальный словарь политики», а также анализу их структуры;

г) исследованию функционирования отдельных «идеологически связанных» лексических единиц как в диахроническом, так и в синхронном планах.

Одно из центральных мест в работах языковедов ГДР занимает вопрос о роль языка в формировании сознания. Определяющее значение в этом процессе принадлежит общественной практике, однако и язык играет здесь весьма существенную роль. Именно этот момент и определяет направления исследования особенностей использования языковых средств в процессах пропаганды и агитации. Анализируя эти особенности, лингвисты ГДР рассматривают не только отдельные единицы различных уровней языковой системы, но и особенности организации политических текстов в целом. При этом применяются как собственно социально-лингвистические методы анализа материала, так и методы лексикологии, стилистики, лингвистики текста и социологии.

Проблема языка политики привлекает внимание ученых ГДР уже в течение двух десятилетий, и интерес к ней не ослабевает, что безусловно определяется большой теоретической и практической значимостью этой проблемы.

Литература

1. Arbeiter, Arbeiterklasse, Revolution, Ausbeutung: Untersuch. zur Herausbildung gesellschaftswissenschaftlicher Termini bei K. Marx und F. Engels. – Ling. Studien. R.A., B., 1975, N 21, S. 147 – 153.

2. Dallmann S. Zu Möglichkeiten des sprachlichen Ausdrucks der sozialistischen Parteilichkeit: (Dargestellt an Texten der Pädagogik). – In: Linguistische Untersuchungen zur Sprache der Gesellschaftswissenschaften. Leipzig, 1977, S. 199 – 263.

3. Faulseit D., Kühn G. Die Sprache des Arbeiters im Klassenkampf. – B.: Tribüne, 1974. – 152 S.

4. Feudel G. Zum Zusammenhang zwischen der Geschichte der Gesellschaft und der Entwicklung der Sprache. – Ling. Studien, R.A., B., 1974, N 5, S. 23 – 37.

5. Fleischer W. Zur Rolle der Sprache bei der Bewußtseinbildung. – Ibid., 1977, N 41, S. 1 – 31.

6. Freitag R. Aktuelle Probleme einer synchronen Schlagwortforschung. – In: Linguistische Untersuchungen zur Sprache der Gesellschaftswissenschaften. Leipzig. 1977, S. 84 – 135.

7. Geier R. Zur Semantik und Verwendung der Wörter Ideologie und Ideologie im Sprachgebrauch der DDR und der BRD. – Ibid., S. 136 – 198.

8. Harnisch H. Allgemeine und spezielle Probleme der Widerspiegelung von Klassenpositionen in der Sprache unter besonderer Berücksichtigung von Material aus dem Bereich der marxistisch-leninistischen Schulpolitik. – Ling. Studien. R.A., B., 1974, N 12, S. 48 – 66.

9. Hoffmann J. Zur Ideologiegebundenheit der finanzpolitischen Lexik. – In: Sprache und Ideologie / Hrsg. von Schmidt W. Halle (Saale), 1972, S. 219 – 238.

10. Keßler C. Benennungen für Staaten und ihre Regierungen in der Presse der DDR und der BDR: Ling. Untersuch. zum Verhältnis von Sprache und Ideologie. – In: Linguistische Untersuchungen zur Sprache der Gesellschaftswissenschaften. Leipzig, 1977, S. 16 – 83.

11. Klaus G. Sprache der Politik. – B.: Dt. Verl. der Wiss., 1971. – 294 S.

12. Koch H. Zu einigen Problemen der Gestaltung polemisch argumentierender Texte. – Ling. Studien. R.A., B., 1977, N 41, S. 32 – 113.

13. Ludwig K.-D. Zum Verhältnis von Sprache und Wertung. – Ibid., 1974, N 12, S. 25 – 47.

14. Militz H.M. «Bürger» im Französischen: Zur Geschichte der Bezeichnungsgebung von den Anfängen bis zur Bürgerlichen Revolution (1799). – Ling. Studien. R.A., B., 1979, N 59, S. 229 – 233.

15. Neubert A. Zu Gegenstand und Grundbegriffen einer marxistisch-leninistischen Soziolinguistik / Hrsg. von Grosse R. a. Neubert A. Halle (Saale), 1974, S. 25 – 46.

16. Pfeifer W. Merkmalanalyse Klassengebunden Wortschatzes. – Ling. Studien. R.A., B., 1974, N 12, S. 1 – 24.

17. Thiele J. Zur Entwicklung des lexikalischen Feldes socialisme / socialist. – In: Beiträge zur Sociolinguistik / Hrsg.: Grosse R.U. Neubert A. Halle (Saale), 1974, S. 171 – 186.

18. Scherzberg J. Zur Struktur des Wortschatzes des Wirtschaftspolitik der DDR. – In: Sprache und Ideologie / Hrsg. von Schmit W. Halle (Saale), 1972, S. 187 – 218.

19. Schippan T. Die Rolle der politischen und philosophischen Terminologie im Sprachgebrauch beider deutscher Staaten und ihre Beziehungen zum allgemeinen Wortschatz. – In: Wiss. Ztschr. der Karl-Marx-Univ., Leipzig, 1968, Jg 21, H. 2/3, S. 177 – 183.

20. Schippan T. Konnotation und Ideologiegebundenheit im lexikalischen Bereich. – Ling. Studien. R.A., B., 1979, N 51, S. 103 – 111.

21. Schmidt W. Das Verhältnis von Sprache und Politik als Gegenstand der marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung, – In: Germanistische Studientexte. Leipzig, 1977, Bd 2, S. 35 – 42.

22. Schmidt W. Zur Ideologiegebundenheit der politischen Lexik. – Ztschr. für Phonetik, Sprachwiss. u. Kommunikationsforschung, B., 1969, Bd 22, S. 255 – 271.

23. Schmidt W., Harnisch H. Kategorien und Methoden einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – In: Sprache und Ideologie / Hrsg. von Schmidt W. Halle (Saale), 1972, S. 65 – 110.

24. Seidel U. Entwicklungsvorgänge im Wortschatz der Kulturpolitik der DDR. – Ibid., S. 161 – 186.

25. Sprachliche Kommunikation und Gesellschaft / Von einer Autorenkoll. unter der Leit. von Hartung W. – B.: Akad. Verl., 1974. – 636 S. – (Akad. der Wiss. der DDR. Zentralinst. für Sprachwiss. R. Sprache u. Ges.; Bd 1). – Bibliogr.: S. 611 – 631.

26. Zur Herausbildung des modernen gesellschaftlichen Wortschatzes in Südosteuropa. – B.: Akad. Verl., 1979. – 200 S. – (Beitr. zur Balkanistik / Akad. der Wiss. der DDR. Zentralinst. für Sprachwiss.; N 58). – Библиогр. в конце отд. статей.

Речевое воздействие – это быстро расширяющаяся область исследований, цель которых – оптимизация процессов воздействия на человека при помощи речи. Эта область исследований – изучение ораторской речи, речевого воздействия оратора на аудиторию – имеет многовековую историю. И все же эту область исследований можно отнести к молодым, складывающимся на наших глазах дисциплинам. В последние 20 – 30 лет появилось много новых работ, в которых изучаются различные аспекты речевого воздействия на аудиторию, что позволяет говорить о формировании новой научной дисциплины, хотя не может быть речи о наличии у этой дисциплины установившейся предметной области (системы исходных гипотез, постулатов, проблем) и специфических методов исследования. Эти многочисленные исследования объединяет общая объектная область – процессы речевого регулирования деятельности одного человека или группы людей – и, в определенных границах, близость прагматических задач, стоящих перед исследователями, – оптимизация процессов речевого воздействия.

Исследования речевого воздействия ведутся по разным направлениям – это психология пропаганды, исследования средств массовой коммуникации (30; 33; 34; 35; 36), исследования ораторское речи, различные психологические теории мотивации поведения и, наконец, психолингвистика. Что касается психолингвистики, то имеется в виду в первую очередь советская психолингвистика, теория речевой деятельности, где исследования речевого воздействия ведутся в связи с изучением речевого общения (18; 19; 21; 22; 25).

Оптимизация процессов речевого воздействия в современный период произошла под влиянием нескольких факторов. Это, во-первых, появление и развитие средств связи и особенно средств массовой информации (прессы, радио, кино, телевидения); усиление влияния на жизнь людей наглядной агитации и рекламы, расширение их функций; во-вторых, обострение идеологической борьбы, что приводит к необходимости целенаправленного формирования общественного мнения; в-третьих, эволюция способов присвоения культуры общества, увеличение вербальных способов получения новых знаний.

Факторы развития современного общества способствовали формированию социального заказа на исследование проблем общения и речевого воздействия. Появляются новые научные дисциплины, занимающиеся проблемами передачи, обращения, восприятия информации в процессах массовой коммуникации. Возникают новые разделы в психологии: психология телевидения, психология восприятия кино, изображения, печатного текста, радиоречи, психология рекламы и т.п.

Анализ изучения проблем речевого воздействия позволяет сделать два вывода. Хотя последние годы характеризуются расширением и углублением исследования проблем непосредственного общения, общения с аудиторией, существует отчетливая тенденция смещения центра исследовательских интересов на проблемы массовой информации, на проблемы массового речевого воздействия. Если очевидно, что проблемы массовой информации привлекают все большее внимание исследователей, то не менее очевиден и другой вывод. Совершенно ясно, что техническая вооруженность массовой коммуникации в значительной мере исчерпала себя – в ближайшем будущем навряд ли возможно появление принципиально новых средств массовой информации, подобных периодической печати, радио, кино, телевидению, хотя бесспорно, что всемирное и кассетное телевидение повысят эффективность воздействия на широкую аудиторию. Однако основной резерв повышения эффективности воздействия через средства массовой информации находится в области изучения психологических проблем общения и речевого воздействия как частной проблемы общения.

При всем разнообразии теоретических построений, в структуре которых осуществляется исследование речевого воздействия, есть несколько черт, которые являются общими для исследовательских процедур. Для большинства исследований речевого воздействия (в разной степени) свойственно рассматривать процесс речевого воздействия в качестве процесса несамостоятельного, подчиненного целям той деятельности, в структуре которой развертывается речь.

В лингвистике в силу переоценки языковедами значимости и статуса речи в речевом общении встречаются попытки исследовать речевое воздействие (в частности, ораторскую речь), изъятое из структуры неречевой, социальной деятельности, и в отрыве от ее целей и мотивов взаимодействующих личностей. Замечено, что только в теории речевой деятельности создан достаточно адекватный объекту исследования понятийный аппарат для описания речевого воздействия в неречевом контексте (15; 23). Можно считать устойчивой тенденцией в исследованиях речевого воздействия психологический подход, стремление построить психологическую модель речевого воздействия в качестве модели, обладающей наибольшей объяснительной силой. Эту тенденцию нельзя считать случайной, и для этого можно найти правдоподобные объяснения.

Речевое воздействие можно представить как процесс, в структуре которого субъект воздействия развертывает активность по организации общения и по мотивации деятельности, к которой побуждается объект воздействия. Наиболее обоснованные представления об организации общения созданы в психологии (и психолингвистике). Теории мотивации деятельности также являются по преимуществу психологическими (1; 6; 9; 10; 29; 31).

Психологизация в исследовании речевого воздействия, проявляющаяся в использовании психологических моделей мотивации деятельности объекта воздействия, привела к вытеснению на периферию исследовательских интересов того факта, что процесс речевого воздействия осуществляется как акт речевой коммуникации, точнее как акт речевого общения. Проблемы организации общения связаны с расширением сферы применения средств массовой информации, которые обслуживают общение, функционирующее в пространстве и времени. Возникла необходимость организовывать общение людей, которые не находились в момент общения лицом к лицу, субъект воздействия вынужден был общаться с аудиторией, которая его видела и слышала (в телевидении) или только слышала (на радио), но которую он не видел и не слышал. Навыки организации общения, функционирующего в пространстве и времени, должны специально формироваться у субъекта речевого воздействия, они не могут сложиться стихийно в процессе повседневного общения, так как в повседневной практике человек имеет дело в основном с актами непосредственного общения лицом к лицу.

Проблемы организации речевого общения всегда находились в центре внимания исследователей рекламы. Жесткая прагматическая ориентация рекламных текстов, строгие требования к функциональным качествам рекламных текстов: рекламные объявления должны организовать общение (привлечь непроизвольное внимание, возбудить познавательную потребность прочитать текст, создать установку восприятия рекламных текстов вообще или конкретной рекламной серии текстов, создать оптимальную для восприятия и запоминания структуру текста и т.д.) и побудить совершить покупку или воспользоваться предлагаемыми услугами. Многие проблемы речевого воздействия впервые возникли при поисках оптимальной организации рекламного текста еще в 20-х годах (26). Но обособленность исследований пропаганды от исследований рекламы и увлечение в психологии пропаганды преимущественно проблемами мотивации привели к тому, что проблемы организации общения привлекли внимание исследователей только в связи с распространением средств массовой информации и проникновением в политическую пропаганду представлений о речевом воздействии, сложившихся в рекламной практике (20, 247).

В настоящее время усилиями психологов, психолингвистов и отчасти лингвистов сформированы достаточно адекватные представления о речевом воздействии как об управлении деятельностью людей при помощи речи. В общем виде речевое воздействие можно представить как процесс общения субъекта и объекта воздействия, в ходе которого первый побуждает второго совершить, прекратить, усилить некоторую деятельность. С точки зрения субъекта воздействия его усилия направлены на решение двух групп задач: первая – это группа коммуникативных задач по организации общения, вторая – это задачи по организации и осуществлению собственно воздействия.

Речевое воздействие как и любой акт общения может быть описано с разных точек зрения: с позиции субъекта, объекта и наблюдателя. При построении моделей общения, особенно распространенных при исследовании средств массовой информации, обычно не различаются четко позиции, с которых описывается общение. Строгий учет позиции описания общения имеет принципиальное значение, так как объект воздействия обладает собственной стратегией поведения в общении и является объектом только с позиции субъекта воздействия.

В теории деятельности в советской психологии (Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия) деятельность человека описывается схемой «субъект – объект», при этом предполагается, что объект только испытывает воздействие субъекта и не оказывает обратного воздействия на него. В связи с исследованием проблем общения была поставлена под сомнение возможность применения схемы «субъект – объект» для анализа общения людей (13). Это сомнение аргументировалось тем, что оба коммуниканта, например, в диадическом общении, преследуют собственные цели и выступают в качестве субъектов, и поэтому общение может быть представлено только в виде схемы «субъект – субъект» и, следовательно, не может рассматриваться как деятельность. Очевидно, схема «субъект – субъект» описывает общение с позиций наблюдателя, не различающего позиции общающихся и неосознанно в огрубленном виде смешивающего модели акта общения, которые строит каждый из коммуникантов.

Попытка представить общение в виде схемы «субъект – субъект» игнорирует методологические принципы описания таких сложных феноменов, как «взаимодействие». Ф. Энгельс в «Диалектике природы» писал:

Речевое общение и такая его разновидность, как речевое воздействие, адекватно могут быть описаны только в виде системы дополнительных по отношению друг к другу моделей, построенных с точки зрения субъекта воздействия, объекта воздействия и наблюдателя. При описании акта общения как «речевого воздействия», имеется в виду позиция одного из коммуникантов, который фигурирует как субъект воздействия только потому, что в глазах наблюдателя он демонстрирует большую активность, продуцируя речевые тексты, в то время как объект воздействия воспринимает их, что предполагает не меньшую активность, но активность внутреннюю. Использование схемы «субъект – объект» для описания общения в целом и речевого воздействия в частности дает возможность ввести в исследование речевого воздействия развитый понятийный аппарат теории деятельности, а построение дополняющих друг друга моделей акта общения позволяет более адекватно отобразить деятельность коммуникантов.

С точки зрения субъекта речевого воздействия оно строится как общение, в структуре которого осуществляется побуждение к совершению некоторой деятельности. Если коммуниканты связаны отношениями субординации в рамках определенной социальной структуры, то речевое воздействие может быть сведено к императивному требованию, адресованному обладателем более высокого социального статуса владельцу более низкого статуса, совершить указанную деятельность. Чаще всего речевое воздействие изучается на актах общения коммуникантов, связанных отношениями координации, когда субъект воздействия не может предъявить императивных требований, а должен побудить к добровольному совершению деятельности.

Такие отношения складываются между субъектом и объектом пропагандистского воздействия, поэтому проблемы речевого воздействия человека на человека чаще всего связывают с пропагандой, рекламой, с функционированием средств массовой информации. В связи с этим особое внимание уделяется проблемам мотивации деятельности, так как психологический механизм мотивации лежит в основе воздействия убеждением.

Первая группа задач, которые решает человек в процессе речевого воздействия, – это коммуникативные задачи организации общения. Всякое речевое воздействие начинается с привлечения внимания к речевому сообщению и к источнику (и/или автору) сообщения. Наиболее сложной эта задача является в тех случаях, когда речевое сообщение может рассчитывать только на непроизвольное внимание объекта воздействия. Поэтому сравнительно много усилий субъект воздействия затрачивает в рекламных текстах, в плакатах, средствах наглядной агитации для возбуждения непроизвольного внимания.

При трансляции текстов речевого воздействия по телевидению, по радио задача привлечения внимания решается за пределами самого текста. Например, воздейственный текст включается в музыкальную передачу, о которой можно предполагать, что объект воздействия будет ее активно искать, или к передаче текста привлекается внимание предварительным сообщением. Более регулярно эта задача решается в периодической печати, где прилагаются усилия выделить текст речевого воздействия среди других сообщений и тем самым привлечь к нему внимание. Задача привлечения внимания наиболее последовательно и целеустремленно решается только в рекламе, в остальных формах речевого воздействия ее полагают менее актуальной, хотя ошибка в решении этой задачи сразу же предрешает неуспех речевого воздействия в целом.

Речь всегда возникает как средство общения, которое, в свою очередь развертывается в силу организации и взаимодействия коммуникантов. Речь приобретает определенный смысл и может быть понята только в структуре неречевого контекста, которым является взаимодействие коммуникантов и организующее это воздействие общение. Поэтому для создания условий адекватного понимания речевого сообщения субъект воздействия различными способами обозначает социальные отношения, в структуре которых он предполагает развернуть общение.

Социальная определенность ситуации общения в целом и понимание коммуникантами собственной социальной роли, реализуемой в данной ситуации общения, а также роли партнера есть та первоначальная платформа, которая является непременной предпосылкой любого общения. При непосредственном общении лицом к лицу мы пытаемся узнать социальные роли собеседника, так как это позволяет сформировать его образ, построить гипотезы относительно его дальнейшего поведения и создать план взаимодействия. Кроме прямых представлений, когда называются наиболее значимые для общения социальные роли коммуникантов, существуют специфические для каждого общества косвенные так называемые социально-символические средства демонстрации социального статуса и ролевых репертуаров общающихся. Средства социального символизма могут быть вербальными и невербальными.

Невербальные средства социального символизма – это акты статусного присвоения культуры, когда такое присвоение не только удовлетворяет определенные потребности, но и служит символом престижа и, следовательно, является коммуникативным средством, косвенным способом регуляции поведения человека; сюда же следует отнести намеренную демонстрацию образцов поведения или, наоборот, намеренное нарушение общепринятых норм с целью демонстрации определенных социальных ролей (2, 164). К вербальным социально-символическим средствам можно отнести альтернативный выбор стиля произношения, намеренную имитацию произносительных навыков социальной группы, принадлежность к которой демонстрируется (28, 25), намеренный выбор одной из форм общенационального языка в качестве средств общения (литературный язык, диалект, полудиалект и т.д.), выбор форм обращения (8, 190; 16; 27).

Обозначение социальных отношений, в структуре которых будет осуществлено речевое воздействие, является одной из важных задач организации общения. Создание социального контекста в речевом воздействии, осуществляемом через средства массовой информации, имеет гораздо большее значение, чем при непосредственном общении, так как в последнем случае коммуниканты имеют больше возможностей для ориентировки в собеседнике. При речевом воздействии через средства массовой информации особую роль играет представление субъекта воздействия, формирование его образа, демонстрация его социальных ролей как способа создания социального контекста речи. Использование средств массовой информации как каналов для оказания речевого воздействия создает для слушателей (зрителей, читателей) трудности при ориентировке в субъекте речевого воздействия и поэтому в телевидении, на радио стоит задача обогащения образа коммуникатора. Наибольшие результаты пока достигнуты при исследовании средств создания образа оратора в лекционной пропаганде. Привлечь непроизвольное внимание к тексту речевого воздействия – это еще не значит побудить его прослушать (прочитать) до конца: нужно не только завоевать внимание слушателей, но и удержать его до конца речевого воздействия (7, 124).

Средства привлечения внимания объекта воздействия могут содержаться как в самом речевом тексте (устном или письменном), так и за его пределами (например, использование в качестве носителя сообщения престижного средства массовой информации: популярного журнала, модной телепрограммы и т.д.). Средства привлечения внимания при речевом воздействии требуют определенной его организации. Для возбуждения внимания и интереса имеются два средства: местоположение наиболее важных сообщений в тексте, и сама мотивация, ее действенность для аудитории.

Большой эффект оказывает расположение самой важной информации в начале (антикульминация) или в конце текста, речи (кульминация), а не в середине. Исследования показали, что расположение самой важной информации в конце текста, речи (кульминация) предпочтительнее для благожелательного и заинтересованного читателя (слушателя), для которого достаточно небольшого стимула, чтобы заставить прочитать текст или дослушать речь до конца, где он ожидает наиболее веских аргументов. Антикульминация более эффективна в тексте, адресованном нейтральному или незаинтересованному читателю (слушателю), которому наиболее сильное воздействие необходимо в начале текста, чтобы дочитать его до конца.

Кульминация и антикульминация опираются на психологические закономерности восприятия, которые действуют всегда, независимо от логического способа построения аргументов. Антикульминация в тексте, адресованном враждебной и/или безразлично настроенной аудитории, с психологической точки зрения предпочтительнее, потому что она ориентирует реципиентов относительно намерений автора. Особенно важно сделать это в том случае, когда они догадываются о целях автора. Но здесь предпочтительно начинать с аргументов, приемлемых для потенциальной аудитории, чтобы создать почву для сотрудничества коммуникатора и реципиента, а затем переходить к аргументам, негативным с точки зрения воспринимающего текст.

Основные проблемы организации общения в рамках речевого воздействия – это проблемы установки восприятия. В общем виде установка понимается как

Влияние установки восприятия проявляется в селективности восприятия, в организации отдельных ощущений в целостный образ, в феномене опережающего восприятия.

Всеобщность многих социальных отношений, их обезличенность, деперсонализация требует включения людей в такие акты общения, которые во времени и пространстве оторваны от генетически связанной с ним деятельности и правилами которого нужно специально овладеть. Правилам общения посредством изобразительного искусства, художественной литературы, театра, кино, радио, телевидения нужно специально обучаться.

Увеличение числа обезличенных, деперсонализированных форм общения и контактов привело к возникновению тенденции к экстенсивности общения, отмечаемой социологами и социальными психологами. Поэтому усилилось внимание к проблемам организации общения, к вопросам обучения общению. Общаться учат руководителей предприятий, работников сферы обслуживания, педагогов, пропагандистов, лекторов и многих других, кто по роду своей деятельности вступает в контакты с другими людьми. Обучение общению преследует цель – сформировать установку на восприятие речевого сообщения.

Речевое воздействие на массовую аудиторию более, чем какой-либо иной вид общения, должно опираться на заранее сформированные установки восприятия сообщения, позволяющие с большой вероятностью прогнозировать реакцию аудитории, так как отсутствие оперативной обратной связи лишает возможности учесть реакцию аудитории и корректировать акции коммуникатора в ходе воздействия. Следовательно, аффективное речевое воздействие, осуществляемое через средства массовой информации, должно строиться таким образом, чтобы содержать максимально большое число константных, ригидных, заранее прогнозируемых элементов деятельности коммуникатора и аудитории.

Существует еще один довод в пользу необходимости целенаправленного формирования установки восприятия при речевом воздействии. Хотя конвенциональный характер языковых знаков и предполагает идентичное понимание, но для однозначного декодирования речевых текстов требуется речевой и неречевой контекст, задающий рамки для смыслового восприятия речи, т.е. для однозначного понимания речевых текстов в определенном речевом контексте, в конкретной социальной ситуации. Ошибки непонимания речевых текстов (коммуникативные конфликты) возникают только как следствие неоднозначного понимания коммуникантами неречевого общения (37). Проблемы организации общения начинают привлекать внимание лингвистов и психологов в связи с обсуждением фатической функции речи, в связи с регулировкой уровня критичности восприятия информации (4, 5).

Что значит убедить человека в необходимости совершения определенной деятельности? С психологической точки зрения это значит показать человеку, что деятельность, к которой мы его побуждаем, отвечает его потребностям. Потребность – побудитель деятельности, в результате которой человек удовлетворяет эту потребность. Для анализа процесса воздействия человека на человека исходным является положение К. Маркса, что человеческие потребности возникают в деятельности, являются ее внутренним необходимым элементом, в то же время возникшие в деятельности потребности становятся побудительной причиной иной деятельности, направленной на удовлетворение этих потребностей.

Следовательно, исходная схема имеет такой вид:

Эта схема универсальна в том смысле, что здесь показаны фундаментальные связи потребности (побудительной причины любой деятельности) и деятельности (активности, направленной на удовлетворение возникшей потребности).

Любая человеческая деятельность, в том числе и та, которая является целью речевого воздействия, побуждается некоторой потребностью человека. Если речь идет о некоторой ожидаемой деятельности, то основное значение приобретает вопрос о формировании новых, поддержании имеющихся потребностей и об умелом использовании их в речевом воздействии. В центре внимания коммунистической пропаганды находится формирование марксистско-ленинского мировоззрения советских людей, выработка у них высоких идейно-политических качеств, норм коммунистической морали, а это на языке психологии означает, что целью пропагандистской воспитательной работы является формирование человеческих потребностей, отвечающих нормам нашего общества.

Речевое воздействие опирается на ту или иную потребность (32). Активность человека, вызванная потребностью, становится целенаправленной только в том случае, если она мотивирована, если дан мотив – идеальный или реальный предмет, удовлетворяющий потребность. Поэтому искусство агитатора состоит не только в том, чтобы выбрать имеющиеся у читателей (слушателей) потребности, но и в том, чтобы предложить мотивы, достижение которых в ходе деятельности удовлетворит эти потребности.

Самый сильный мотив для человека совершать ту или иную деятельность – это смыслообразующий мотив, который придает деятельности личностный смысл, то есть тот смысл, который имеет для конкретной личности та или иная деятельность. Мотивы-стимулы занимают подчиненную роль, они усиливают (или ослабляют) действие основного смыслообразующего мотива. Все мотивы для конкретной личности совершать некоторую деятельность образуют иерархию, во главе которой находится смыслообразующий мотив (12, 69). Например, смыслообразующий мотив деятельности ученого – это получение нового знания. Все остальные мотивы – размер материального вознаграждения, занятие административных постов, получение ученых степеней и званий, забота о своем научном престиже и т.д. – для деятельности ученого являются только мотивами-стимулами.

Для мотивации одной деятельности может быть использовано несколько мотивов, при этом могут быть использованы новые, непривычные мотивы; главное, чтобы читателю (слушателю) было показано, что новые предметы-мотивы действительно удовлетворяют той потребности, ради которой он должен совершить деятельность. На успех может рассчитывать та мотивация, при которой анализируется (с точки зрения читателя или слушателя) существующая или формируемая вновь потребность, а после этого анализа предлагается соответствующий потребности предмет-мотив. Многие речи В.И. Ленина, особенно агитационные, построены по этой схеме.

Организуя мотивационную часть речевого воздействия, автор должен на основе анализа деятельности человека (объекта речевого воздействия) найти потребность, мотив, а затем – после обсуждения выбранной потребности – предложить определенную деятельность (или деятельности), направленную на удовлетворение данной потребности. Это общая, упрощенная схема построения мотивационной части речевого воздействия.

Последняя часть речевого воздействия (пропагандистского текста), следующая за мотивационной, имеет цель – дать план выполнения действия. Эта часть может содержать или отдельное (конкретное) побуждение к действию, или развернутый план действий. Это есть схема не логического построения мотивационной части, определяющая порядок следования отдельных элементов, а схема психологически необходимых этапов мотивации. К примеру то, что мы назвали последней частью, содержащей план действий, в тексте не обязательно стоит на последнем месте, и выделение ее мотивационной части также весьма условно; план действий может содержаться в самой мотивационной части в явной или скрытой форме и является ее необходимым элементом.

Текст речевого воздействия должен иметь вводную, контактоустанавливающую часть, задача которой заключается в достижении у читателя (слушателя) состояния, благоприятного для оказания речевого воздействия. Задача состоит в том, чтобы привлечь, удержать внимание, заинтересовать и ориентировать читателя в определенной деятельности. Мотивационная часть представляет собой анализ одной из потребности объекта воздействия и предложение предмета – мотива. Текст речевого воздействия содержит явный или неявный план действий. Это – идеальная схема воздействия.

Каждая ораторская речь должна содержать вступление, главную часть и заключение. Функция вступления –

Цели заключительной части ораторской речи – поставить перед аудиторией задачи и обеспечить готовность к определенным действиям; призвать аудиторию к непосредственным действиям (в агитационной или митинговой речи). В главной ее части решается задача сообщить аудитории определенные сведения, убедить ее в чем-либо или побудить к каким-либо действиям. Все это обусловлено закономерностями организации речевого воздействия на человека.

1. Асеев В.Г. Мотивация поведения и формирование личности. – М.: Мысль, 1976. – 158 с.

2. Басин Е.А., Краснов В.М. Социальный символизм. – Вопр. философии, М., 1971, № 10, с. 164 – 172.

3. Басин Е.А., Краснов В.М. «Статусное» присвоение культуры как регулятор социального общения при социализме. – Вопр. философии, M., 1969, № 10, с. 95 – 103;

4. Березанская Н.Б. Роль внушаемости и критичности в процессе целеобразования. – В кн.: Психологические механизмы целеобразования / Редкол.: Тихомиров О.К. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 123 – 142.

5. Брудный А.А. Семантика языка и психология человека: О соотношении яз., сознания и действительности / АН КиргССР. Ин-т философии и права. – Фрунзе: Илым, 1972. – 234 с.

6. Изучение мотивации поведения детей и подростков / Под ред. Божович Л.И., Благонадежной Л.В.; АПН СССР. НИИ общей и пед. психологии. – М.: Педагогика, 1972. – 351 с. – Библиогр.: с. 349 – 350.

7. Кони А.Ф. Советы лектору. – В кн.: Об ораторском искусстве / Сост.: Толмачев А.В. М., 1958, с. 120 – 128.

8. Кувалдин В.Б. Интеллигенция в современной Италии: Положение, психология, поведение / АН СССР. Ин-т мировой экономики и междунар. отношений. – М.: Наука, 1973. – 247 с.

9. Леонтьев А.А. Психология общения / Тарт. гос. ун-т. Каф. логики и психологии. – Тарту, 1974. – 219 с.

10. Леонтьев А.Н. Деятельность и личность. – Вопр.философии, М., 1974, № 5, с. 65 – 78.

11. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. – 2-е изд. – М.: Политиздат, 1977. – 304 с.

12. Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы и эмоции: Конспект лекций / Моск. гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. Каф. общ. психологии. – М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 1971. – 40 с.

13. Ломов Б.Ф. Общение как проблема обшей психологии. – В кн.: Методологические проблемы общей психологии. М., 1975. – с. 124 – 135.

14. Ножин Е.А. Основы советского ораторского искусства. – М.: Знание, 1973. – 350 с. – Библиогр.: с. 339 – 348.

15. Основы теории речевой деятельности / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1974. – 368 с. – Библиогр.: с. 333 – 366.

16. Пименов А.В. Социальный символизм во французской речи. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 247 – 260.

17. Прангишвили А.С. Исследования по психологии установки / АН ГССР. Ин-т психологии им. Д.Н. Узнадзе. – Тбилиси: Мецниереба, 1967. – 340 с. – Рез. на англ. и нем. яз.

18. Психолингвистические проблемы массовой коммуникации / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1974. – 147 с. – Библиогр.: 140 – 145.

19. Речевое воздействие: Пробл. прикл. лингвистики / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1972. – 144 с. – Библиогр. в конце статей.

20. Рощин С.К. Западная психология как инструмент идеологии и политики / АН СССР. Ин-т психологии. – М.: Наука, 1980. – 302 с. – Библиогр.: с. 287 – 301.

21. Смысловое восприятие речевого сообщения: (В условиях масс. коммуникации) / Зимняя И.А., Леонтьев А.А., Дридзе Т.М. и др.; Отв. ред.: Дридзе Т.М., Леонтьев А.А.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1976. – 263 с. – Библиогр.: с. 248 – 260.

22. Сорокин Ю.А. Смысловое восприятие текста и библиопсихология. – В кн.: Теоретические и прикладные проблемы речевого общения. – М., 1979, с. 234 – 323.

23. Сорокин Ю.А., Тарасов Е.Ф., Шахнарович А.М. Теоретические и прикладные проблемы речевого общения / АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1979. – 327 с.

24. Сэв Л. Марксизм и теория личности / Пер. с фр. Вдовиной И.С. и Гроссман Э.А. Ред. и вступ. статья Курсанова Г.А. – М.: Прогресс, 1972. – 538 с.

25. Тарасов Е.Ф. К построению теории речевой коммуникации. – В кн.: Теоретические и прикладные проблемы речевого общения. М., 1979, с. 9 – 86.

26. Тарасов Е.Ф. Психолингвистические особенности языка рекламы. – Психолингвистические проблемы массовой коммуниканта / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1974, с. 80 – 96.

27. Тарасов Е.Ф., Школьник Л.С. Социально-символическая регуляция поведения собеседника. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 174 – 191.

28. Трубецкой Н.С. Основы фонологии / Пер. с нем. Холодовича А.А. – М.: Изд-во иностр. лит., 1960. – 372 с.

29. Фрейд З. Я и оно: (Хрестоматия по истории психологии) / Пер. с нем. Полянского В.Ф.; Под ред. Франковского А.А. – Академия, 1924. – 62 с.

30. Шерковин Ю.А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. – М.: Мысль, 1973. – 215 с.

31. Якобсон П.М. Психологические проблемы мотивации поведения человека / АПН СССР. Ин-т психологии. – М.: Просвещение, 1969. – 317 с.

32. Якушевский А.С. Пропагандистская работа большевиков среди войск интервентов в 1918 – 1920 гг. / АН СССР. Ин-т воен. истории. М-во обороны СССР – М.: Наука, 1974. – 187 с.

33. Klapper J.T. The effects of mass communication. – Glencoe: Free press, 1960. – 302 p. – (Found of communication research).

34. Lasswell H.D. The theory of political propaganda. – In: Public opinion / Ed. by Berelson B., Janowitz M. – N.Y.: Free press, 1953. – 215 p.

35. McGinnis G. The selling of the President: 1968. – N.Y.: Frident press. 1969. – 253 p.

36. Meyerhoff A.E. The strategy of persuasion. – N.Y.: Coward a. McCann, 1965. – 191 p. – Bibliogr.: p. 183 – 190.

37. Richter H., Weidmann F. Semantisch bedingte Kommunikationskonflikte bei Gleichsprachigen. – 2 Aufl. Hamburg: Buske, Kommunicationsforsch. u. Phonetic des Univ. Bonn; Bd 17). – Bibliogr.: S. 187 – 191.

Социализация личности в обществе происходит с помощью средств массовой коммуникации, в условиях которой часть накопленного человеческого опыта передается индивиду в виде стереотипизированных понятий – значений, определяемых Л.С. Выготским как

Общество (социальная группа) обладает способностью определить поведение индивидов во многих вербальных и невербальных ситуациях общения. А.Н. Леонтьев и А.Р. Лурия писали:

Наиболее унифицирующим воздействием характеризуются газетно-журнальные издания, на страницах которых читатель сталкивается с определенным набором социально-санкционированных стереотипов[26].

Являясь «гносеологическими конспектами» (35, 55), стереотипы, как правило, фиксируют внимание человека на той или иной возникающей при обобщении коннотации, на социально-идеологических оценках, отражающих и выражающих интересы определенной социальной группы. По мнению У. Липпмана,

Согласно У. Липпману, осуществляемая обществом стандартизация индивидуального сознания проводится весьма гибко, с помощью разнообразных вербальных и невербальных форм.

Стереотипизация мыслительного процесса происходит наиболее эффективно в ходе воспитания и образования, когда та или иная установившаяся в социуме система взглядов усваивается индивидом бессознательно. Первоначально усвоенные стереотипы при последующем поступлении информации начинают играть роль «фильтров» сознания, «поставляющих» аргументы в пользу имеющихся установок восприятия, что и определяет предварительную оценку мира фактов и мира идей до того, как они станут объектом нашего познания.

Утверждение о том, что

сочетается у У. Липпмана (в противоречии с психологическими постулатами прагматизма) с утверждением о возможном несоответствии человеческого опыта стереотипу. Попыткой компромиссного решения является следующее, данное У. Липпманом определение стереотипа:

Предопределение использования стереотипа (как положительное явление в ходе усвоения человеком накопленного обществом знания) трактуется У. Липпманом также и как способ унификации индивидуального сознания, привнесения в него социально приемлемых методов восприятия действительности. Достоинством теории У. Липпмана является то, что он сумел выявить один из сложных способов социализации личности. Стереотип как способ социализации личности (усвоения им социально санкционированной информации) можно рассматривать как

После У. Липпмана в трактовке стереотипов наблюдается некоторый отход от рассмотрения «рационального» начала в их содержании. Стереотипы начинают рассматриваться в психо-социологическом аспекте прежде всего как средство воздействия на сознание людей на иррациональном уровне.

Проводятся эксперименты по определению содержательных компонентов, формирующих расовые и национальные стереотипы и предрассудки. С помощью этих экспериментов пытаются объяснить выживание стереотипов и предрассудков, апеллируя к свойствам человеческого сознания, без учета того, что сознание формируется в ходе социализации личности в той или иной социальной группе.

Более обобщающий характер носит исследование А.Л. Эдвардса, содержащее измерения политических стереотипов (27). Эти измерения были положены в основу многих последующих работ по стереотипам вплоть до наших дней и сводятся к следующим:

1) единообразие – степень соответствия реакции индивида определенным реакциям окружающих;

2) направленность – положительность или отрицательность реакции;

3) интенсивность – степень выраженности положительной или отрицательной реакции;

4) качество – содержание реакции.

Понятие стереотип (в его четырех измерениях) А.Л. Эдвардс и другие ученые использовали для того, чтобы выявить механизмы формирования и сохранения социальных отношений, влияния последних на поведение. В работах этих ученых также отмечается, что содержание конкретного стереотипа зависит от состава социальной группы и исторического периода.

Сопоставляя различные измерения стереотипа (например, единообразие и интенсивность), исследователи не учитывают деятельностный подход в психологии и лингвистике и рассматривают стереотип в качестве детерминанты, предопределяющей осознание и оценку действительности. По мнению Д. Катца и К. Брейли,

Н. Шёнфельд, который, несмотря на изменение в национальных стереотипах под влиянием второй мировой войны, формулирует свою точку зрения следующим образом:

Логическим следствием такого подхода является утверждение о том, что процесс превращения имени собственного в стереотип есть процесс замены денотации коннотацией. Существование стереотипа, по мнению Н. Шёнфельда, зависит не от его истинности, а от степени положительной или отрицательной направленности, соответствующей ему. Другими словами, униформность стереотипа обусловлена его интенсивностью.

Несколько позже Ф. Мерилл и X. Элдридж указывают, что

Согласно К. Янгу, в стереотипах релевантны не логика, а

Главной функцией стереотипов является «порождение» этих чувств. На первый план выступает не познавательный аспект стереотипа, а его эффективная, коннотивная сторона, выражающая эмоционально-оценочное отношение к окружающей действительности.

Использование стереотипов в политике носит пропагандистский характер. Г.Д. Лассуэлл предложил понятие регулятивного кода, который включает:

Он анализирует проблему политических символов и оперирование ими в пропагандистских целях. Сдвиг фокуса внимания с одной системы символов на другую может сам по себе вызвать изменение взглядов. Эффективно также использование символов как частое и эмфатическое повторение, которое может быть достаточным для того, чтобы вызвать желаемый отклик (33, 112).

В целях повышения эффективности пропаганды Г.Д. Лассуэлл предложил концепцию глобального символа, включающего самые разнообразные взгляды и установки и первоначально воздействующего на аудиторию лишь стилистически и эмоционально. После завоевания определенного «плацдарма» в сознании и поведении индивида и/или социума глобальное символическое «наступление» может развиваться в направлении переоценки ценностей, в том числе и идеологических.

Непосредственное воздействие, достигаемое с помощью «манипуляции символами», Г.Д. Лассуэлл определяет как агитацию. В качестве инструментов агитации исследователь называет, в частности, лозунги. Данное направление в области исследований стереотипа не было единственным. В развитие идей У. Липпмана ученые продолжали изучение когнитивного уровня стереотипов. Дж.Р. Ферс, например, писал, что

В дальнейшем понятие стереотипа начинает использоваться и при анализе групповых представлений, предрассудков, национальных предубеждений. Наиболее показательными работами по изучению стереотипизации (60-х – 70-х годов) можно считать работы Н.Р. Котена, И.Е. Робинсон и Г.Х. Краусса (26). Авторы высказали предположение, что контексты стереотипов влияют на коннотации последних. 12 стереотипов, характерных для негров, использовались в 3 контекстах: «негритянском», «американском» и «нейтральном». Результаты обработки при помощи метода семантического дифференциала показали, что в целом стереотипы в «негритянском» контексте оценивались как более активные, но значение их не менялось по сравнению с двумя другими контекстами.

В 1977 г. этими же авторами был проведен эксперимент, в котором 3 группы по 26 студентов в каждой оценивали по методу семантического дифференциала двенадцать прилагательных – стереотипов в вышеупомянутых трех контекстах. Эксперимент показал, что прилагательные, употребленные в «негритянском» контексте, характеризуются большей компактностью в семантическом пространстве по сравнению с другими контекстами.

Наиболее фундаментальной работой этих авторов является работа «Стереотипы: обзор литературы 1926 – 1968» (26), в которой авторы детально анализируют методы исследования национальных стереотипов. Анализ стереотипов ведется по 5 параметрам: единообразие, направленность, интенсивность, содержание и известность. По мнению авторов, конкретность значения стереотипа непосредственно зависит от имеющейся у индивида установки. Стереотип психологически воспринимается как таковой независимо от его положительного или отрицательного «потенциала». Они отмечают, что «стереотипы концептуализированы как гнезда слов в измеримом пространстве» Гнездо «скрепляется» именем стереотипизированной группы. Пространство стереотипов может быть как коннотативным, так и денотативным (26, 118). Приводятся примеры употребления различными этническими группами стереотипов, одинаковых в лексическом плане, но имеющих различную коннотативную ценность.

Н.Р. Котен, И.Е. Робинсон и Г.X. Краусс считают, что

Обусловливает поведение индивида уже имеющаяся установка на положительную или отрицательную реакцию, а лексический состав стереотипа служит лишь «проводником» поведения. Стереотипы являются моделями потенциального поведения, поэтому их исследование может быть полезным для разработки общей теории предрассудка (там же). Для этого необходимы широкие экспериментальные исследования с использованием самых различных методик.

Национальные стереотипы могут обладать большой устойчивостью. Исследования показали, что на протяжении 40 лет у американцев практически не изменились стереотипизированные представления о других народах (за исключением представлений о немцах, японцах и китайцах). Исследователи указывает, что

Разновидностью национального стереотипа является понятие национального характера. Предпринимаются попытки дать научное определение этому понятию и выявить его когнитивную функцию. Вводится категория «базовой» личности, определяемой наряду с национальным характером как

Предпринимаются также попытки отграничить понятие стереотипа от понятия вообще. Дж. Гардинг считает, что

Релевантность этих четырех признаков стереотипа также является предметом дискуссий. Некоторые авторы подвергают сомнению «сверхупрощение атрибутов внешнего мира» (25, 424), считая, что многие стереотипы объективно передают признаки (свойства) реальности.

М. Яхода считает (31, 695), что единственное различие между стереотипом и понятием вообще сводится к субъективной априорности первого и гипотетичности второго. В отношении же других свойств стереотип не отличается от других высказываний. Критерием объективности стереотипов служит выявленное у них общее семантическое поле в том виде, как оно представлено у некоторых двух социальных групп, сравниваемых с третьей.

Некоторые авторы (34, 37) не считают определяющим свойством стереотипа статичность и исследуют стереотип в динамике. Они полагают, что стереотип постепенно эволюционирует в сторону все большей истинности. Эта точка зрения встречает возражения со стороны тех исследователей, которые указывают на психосоциальную абсолютность стереотипов и их стандарт (такова, например, позиция М. Яходы).

Универсальность является еще одной отличительной чертой стереотипов по сравнению с понятием. Согласно М. Рихтеру,

В американской психо- и социолингвистике, как правило, наблюдается смешение понятий стереотипа и установки, хотя и предпринимаются попытки соответствующим образом определить их:

Стереотипу приписывается большая константность и содержательность, чем установке.

В нашей стране термин «стереотип» был введен в научный оборот, по-видимому, И.П. Павловым, использовавшим этот термин в составе словосочетания «динамический стереотип»[27].

Одним из первых анализом стереотипов стал заниматься в 20-е годы Л.П. Якубинский (23). Анализируя статьи и высказывания В.И. Ленина о «революционной фразе», Л.П. Якубинский приходит к следующему выводу:

Л.П. Якубинский различает значение «фразы» и ее стереотипизированный смысл (конкретную значимость), оказывающий (оказывающую) определенное воздействие на человека. Эту функцию лозунга исследователь определяет как

Далее он указывает на феномен известного отставания стереотипа в отражении реальной действительности и, как следствие этого, на его дисфункциональность:

Л.П. Якубинский отмечает также зависимость значения стереотипа от экстралингвистических (психосоциальных) факторов.

Эмоциональная сторона лозунга (стереотипа) играет весьма заметную роль в процессе корректировки поведения аудитории.

Критерием объективности лозунга (стереотипа?) для Л.П. Якубинского является соотношение лозунга с языковым (фразеологическим) и внеязыковым контекстом, а также анализ его системных связей.

Отсутствие генетически обусловленных связей лозунга с языковыми и внеязыковыми факторами, обусловившими его появление, превращает лозунг во «фразу», в дисфункциональный стереотип.

На социально-экономическую обусловленность регулятивного воздействия некоторых лексических единиц на личность указывал Н.А. Рубакин. Он писал:

Стереотипизированная лексика, по мнению Л.В. Щербы, является «упаковочным материалом», способствующим эффективности коммуникации в процессе речевой деятельности. Аналогичной точки зрения придерживался и В.В. Виноградов. Ср. два следующих высказывания:

и

Подробный анализ проблемы стереотипизации осуществляет В.Г. Костомаров. Излагая взгляды своих предшественников на данную проблему, он дает интерпретацию негативных и позитивных свойств стереотипов:

С этой целью исследователь разграничивает на эмоционально-коннотативном уровне понятия «штамп» и «языковой стандарт». Языковой стандарт понимается как позитивный элемент стандартизации, как экстралингвистически обусловленный базовый элемент коммуникации в рамках того или иного этноса.

О позитивной роли стандартизованных газетных единиц писал и Г.О. Винокур, как правило, сводя процесс стереотипизации к процессам терминологизации и фразеологизации:

Рассматривая идею стандартизации языка как продуктивную, Г.О. Винокур отмечал постепенно прогрессирующую дисфункцию стандарта, что, по его мнению, вело лишь к замене устаревшего клише новым (например, смычка с крестьянством – союз с крестьянством). Он считал необходимым «штампованность» и «механичность» синтаксиса, для того чтобы газета могла правильно выполнить свою культурную функцию (3, 194 – 195). Возникновение дисфункциональных свойств у стереотипов он объяснял культурным уровнем журналистов.

Г.В. Костомаров критикует точку зрения Г.О. Винокура, указывая на его несколько односторонний подход к функциональной стороне газетного языка. Анализ стереотипа по свойствам воспроизводимости и информационного потенциала не дает возможности объяснить эстетико-смысловой эффект стереотипа как психосоциального воздействия. Поэтому утверждение Г.О. Винокура о том, что специфической особенностью газетной речи является именно

представляется неубедительным. Точка зрения Г.О. Винокура критиковалась и другими учеными. В частности, Г.Я. Солганик писал:

Против вышеуказанных утверждений выступил Г.О. Винокур (3) и др.

Говоря о положительных характеристиках стереотипов, В.Г. Костомаров указывает на эффективность когнитивного фактора стереотипизации как выражения накопленного коллективного человеческого опыта. Он пишет:

В повседневной речи человек в большинстве случаев пользуется готовыми воспроизводимыми речевыми формами, которые являются автоматической реакцией на вербальное поведение собеседника. Степень автоматичности и оптимальности набора мыслительных и вербальных реакций зависит от социального опыта личности. Это отнюдь не означает, что индивид является запрограммированным обществом роботом, «ибо в большинстве случаев в жизни не требуется открывать Америку» (11, 79).

Сфера применения стереотипов резко сокращается, как только речевая деятельность индивида выходит за рамки обыденного в область творческого. В последнем случае использование «общеупотребительной» лексики вызывает отрицательный эффект и ведет к переоценке ценностей.

Разграничение между положительно и отрицательно санкционируемым воздействием стереотипа на личность, по-видимому, имеет определенный смысл, ибо, с одной стороны, стандартное вербальное оформление явно различных по значимости явлений может оказывать нивелирующее воздействие на человека при их оценке, а с другой стороны,

В этом отношении характерна также точка зрения М. Горького, который писал:

По мнению В.Г. Костомарова, стереотип в прессе, как правило, характеризуется «антиэкспрессией», противопоставленной экспрессии: противопоставление маркированного и немаркированного компонентов высказывания повышает силу информационного воздействия на человека. Немаркированность стереотипа является признаком, отграничивающим стереотип от эмоционально окрашенной лексики. Будучи итогом синонимического отбора и смыслового усреднения, стереотип существует как нейтрально-нормативное образование, в принципе однозначное и воспроизводимое. Эти свойства стереотипа позволяют ему выступать в роли конструктивного стандарта, трудно заменимого и «не привлекающего к себе внимания ни особой выразительностью, ни иными особенностями» (11, 182). В.Г. Костомаров предлагает различать стереотип и стандартную экспрессему (фразеологизм, пословица и т.д.) по наличию или отсутствию признака экспрессивности. В стандартных экспрессемах наблюдается сложное взаимодействие стандарта и экспрессии, что особенно характерно для текстов газеты. По его мнению, весьма показательны процессы исчезновения стереотипизированной экспрессии и возникновения ее в новых формах:

Те стереотипы, которые когда-то были «экспрессивны» и воспринимались индивидом положительно, но от частого употребления стали «антиэкспрессивными», по мнению В.Г. Костомарова, превращаются в штампы. Таким образом, штампы – это стереотипы, употребление которых вызывает отрицательную коннотативно-смысловую реакцию у человека.

Существуют и иные подходы к проблеме стереотипов в текстах газеты. Например, В.М. Богуславский дает следующую классификацию таких стереотипов:

1) газетные композиционные шаблоны,

2) застывшие словесные формулы,

3) общепублицистические воспроизводимые единицы,

4) газетные образные стереотипы (2, 97).

Теоретические взгляды на стереотипизацию В.Г. Костомарова представляются более убедительными, так как позволяют объяснить функционирование стереотипов, а именно положительную реакцию на одни воспроизводимые лексические единицы и негативную реакцию на другие, что происходит благодаря различению исследователем стандартов, экспрессивных выражений и штампов.

Анализируя понятие штампа, В.Г. Костомаров указывает на важность психологического восприятия стереотипа. Чем больше повторяется какой-либо эмоционально-окрашенный стереотип, тем вероятнее его «потускнение» в нашем сознании. Грамматико-формализованные («нормированные») стереотипы, как правило, не вызывают такой психической реакции, а если и вызывают, то она протекает крайне медленно. Данное явление находит свое объяснение в диалектической противоречивости существования экспрессивных выражений. Экспрессия как таковая должна быть уникальной. В результате многократного употребления она «отрицает» самое себя, подготавливая появление новых форм экспрессии. Нормированный стереотип не вызывает в психике реципиента каких-либо «сомнений» до тех пор, пока он остается нейтральным, конструктивным элементом в процессе производства речи.

В.Г. Костомаров отмечает логическую взаимообусловленность процессов стандартизации лексики и постоянных поисков экспрессии в ней. Такой поиск приводит к серийному продуцированию экспрессивной стереотипизированной лексики, что ускоряет процесс превращения стереотипа в штамп, в единицу, потерявшую свою связь с денотатом (ср. «путевка в жизнь»).

Рассматривая проблему стереотипов, Ю.А. Шерковин указывает на воспроизводимость стереотипа, «запускающего» ассоциативные механизмы психики. Воспроизводимость тех или иных языковых единиц способствует закреплению их в сознании индивидов в качестве мотивационных стереотипов:

Он отмечает также негативную роль штампа при восприятии его аудиторией.

Вслед за Г.М. Кондратенко (10) он дает характеристику стереотипам как

Изучая проблему стереотипизации, Г.М. Кондратенко отмечает, что возникновение стереотипов «связано с обобщенным характером человеческого мышления» (10, 60). Он различает стереотипы «истинные» и «ложные». Появление «ложных» стереотипов объясняется обобщением не на основе существенных признаков явлений, а на основе

«Истинные» стереотипы фиксируют существенные признаки явлений и служат инструментом человеческого познания. Большинство стереотипов характеризуется эмотивностью. На эмотивность стереотипов указывают и другие исследователи, определяющие стереотипы как «социальные эмоционально окрашенные образы типов людей и явлений» (22, 196) или «чувственно окрашенные образы» (17, 70).

Основным принципом классификации стереотипов у В.А. Артемова является гносеологический принцип. По его мнению,

Стереотипы подразделяются исследователем на истинные, объективно отражающие свойства некоторого предмета; ложные, основанные на отражении случайных свойств предмета; разновидностью последних являются фиктивные стереотипы, отражающие нереальные свойства реальных объектов. Актуальное содержание стереотипов определяется общественной практикой, передаваемой индивидам с помощью вербальных и невербальных средств.

Нетривиальный подход к проблеме стереотипов предложен И.С. Коном, использовавшим понятие стереотипа при анализе свойств национального характера. По его мнению, в этнических стереотипах фиксируются лишь некоторые элементы той или иной культуры. Стереотипы характерны для обыденного сознания и существуют, как правило, в виде эмоциональных образов.

Определяющим началом в создании мотивационной структуры личности и всей социальной группы, специфической направленности их интересов, т.е. того, что чаще всего понимается под национальным стереотипом, являются прежде всего социально-культурные условия. В этой связи И.С. Кон критикует концепцию «базовой» и «модальной» личности, рассматриваемой в качестве конструктивного стереотипа некоторой культуры и идеологии. Он пишет:

Все попытки подвести существующие в обществе социальные типы под понятие «базовой» структуры личности граничат с упрощением и являются основой для создания этнических стереотипов, характерных для донаучного, обыденного сознания.

Те этнические черты, которые стереотипизируются в сознании представителей другого народа, являются результатом исторического развития и определенного культурного уровня. С изменением последних изменяется и стереотип, но этот процесс характеризуется эффектом отставания.

Наиболее общее определение стереотипа, данное И.С. Коном, заключается в следующем: стандартизованный, упрощенный образ какого-либо явления существует в общественном сознании и усваивается индивидом в готовом виде (9, 11). Интересным представляется анализ стереотипов в свете теории ролей, разрабатываемой И.С. Коном (там же).

Принципиально новым представляется анализ стереотипов, предложенный Т.М. Дридзе. Она предприняла попытку разграничить «функционирующие» стереотипы (клише) и дисфункциональные стереотипы (штампы) на основе оценки некоторого текста языковым сознанием его получателя. Для проверки гипотезы был проведен ассоциативный эксперимент, показавший, что в основе восприятия штампа лежит «распавшаяся» семантическая ассоциация, сигнализирующая отсутствие соотнесенности обозначающего с означаемым. Клише выступали, несмотря на свою воспроизводимость, в роли носителя общезначимой и общепонятной информации. На основании полученных данных Т.М. Дридзе сделала следующий вывод:

Таким образом, эксперимент позволил установить наличие в информационном потоке «семантических скважин», воспринимаемых как «штампы сознания» и имеющих для них «нулевую» значимость.

В рамках психолингвистики была сделана еще одна попытка определения понятий «стереотип», «штамп», «клише». В «традиционном» подходе к проблеме стереотипизации (В.И. Артемов, Р. Самсонов и др.) понятие стереотипа, являясь социально-психологическим, трактуется как некоторое отношение. Ю.А. Сорокин предлагает более широкое понимание проблемы:

Он рассматривает стандарт и норму в качестве видовых понятий, существующих на социально-психологическом, языковом и психологическом уровнях индивидуального и группового поведения, а стереотип – в качестве родового понятия. Введение этих понятий, по его мнению, способствует более углубленному пониманию взаимодействия вербального и невербального поведения (норм и стандартов) в функционировании стереотипов.

В отличие от В.Г. Костомарова, определявшего штамп и клише по их эффективности, и Т.М. Дридзе, определявшей штамп и клише с учетом их семантической характеристики, Ю.A. Copoкин предлагает уточнить понятие штамп и клише путем введения понятий комплектность / некомплектность,

Указывается также на трудность выведения формулы обобщенной стереотипизированной ситуации с учетом временных и пространственных параметров.

Таким образом, для анализа явлений стереотипизации разными школами и разными исследователями характерны два подхода:

1) идеалистический подход, означающий манипулятивную, произвольную регуляцию человеческого сознания;

2) материалистический подход, согласно которому стереотип выступает в своей когнитивной функции как социально обусловленное средство познания объективно существующего материального мира.

Первый подход, характерный прежде всего для У. Липпмана и его последователей, не представляет собой какое-то единое целое. Нельзя не согласиться с некоторыми положениями и выводами У. Липпмана, например, с его тезисом о социальной обусловленности стереотипов. Однако, если автор термина «стереотип» пытался прийти к какому-то компромиссному решению, то его последователи в 30-х годах предпочитали рассматривать стереотипы на иррациональном уровне с сугубо прагматической целью – создания социально-психологических «рецептов».

Прагматический интерес к стереотипам обусловлен также их функциональными возможностями в области политики, где они, по замыслу авторов (Г.Д. Лассуэлл и др.), с одной стороны, должны консолидировать некоторые установки, комплексы идей, воззрения, а с другой, призваны бороться с противоположным миропониманием.

Исследование стереотипов по определенным параметрам (униформность, интенсивность и др.) породило обширную литературу, особенно в области групповых представлений. Однако большинство исследователей по-прежнему находятся на идеалистических позициях, выражающихся в их бихевиористском подходе к явлениям стереотипизации по типу «стимул – реакция».

Не учитывая материальной, социальной, классовой сущности стереотипов, ученые Запада пытаются определить понятие «базовой» («модальной») личности в обществе. Задача – явно невыполнимая ввиду полярных различий, существующих в социальных функциях индивидов. Ученые США сделали много верных выводов, проливающих свет на сложный механизм функционирования стереотипов в ходе социализации индивидов. Их заслугой является также тщательная разработка экспериментальных методик. У. Липпман справедливо подчеркивает когнитивный аспект стереотипов, заключающийся в их способности к обобщенному, концентрированному представлению той действительности, которая находится за пределами нашей непосредственной деятельности. Однако их основополагающей методологической платформой является ошибочный тезис о предопределенности картины мира, заключенной, по их мнению, в стереотипах, что по сути дела ведет к абсолютизации регулятивной роли накопленного знания, другими словами, к прагматизму. Упущение из виду фактора общественной практики – деятельности как основы отражения вещей и явлений в языковом сознании индивидов превращает стереотип в своего рода демиург, средство создания вещного мира.

Прямо противоположный подход к проблеме стереотипизации наблюдается в работах русских и советских исследователей. Основополагающая роль практики, деятельности в функционировании стереотипов определяется уже Н.А. Рубакиным и в особенности Л.П. Якубинским, который, анализируя ленинские работы, приходит к выводу, что реальное значение лозунга зависит от исторической обстановки, то есть от конкретных внеязыковых факторов.

Общественная практика, отраженная в языковом сознании, порождает стереотипы, способствующие коммуникации. Степень эффективности стереотипов варьирует в зависимости от ряда факторов. К положительным из них относится стандартизация, к отрицательным – «заштампованность» стереотипов в эмоционально-коннотативном плане.

Сложность взаимодействия целого ряда факторов – психологического, этнокультурного, эмоционального и др. – при определяющей роли практики в функционировании стереотипов послужила причиной создания нескольких классификаций стереотипов и применения различных подходов к их изучению. Все они в той или иной степени объясняют положительное восприятие стереотипов, их информационную нагрузку и функции (Ю.А. Шерковин, И.С. Кон, Г.М. Кондратенко и др.).

Психолингвистический подход к анализу явлений стереотипизации является принципиально новым, предоставляющим исследователю совершенно иные возможности для познания ее функциональных механизмов. Например, попытка разграничения стереотипов на «функционирующие» (клише) и «дисфункциональные» (штампы) в рамках психолингвистической теории дает наглядное представление, подтвержденное экспериментально, о функционировании стереотипизированных единиц в языковом сознании индивида.

1. Артемов В.А. К вопросу о классификации стереотипов. – В кн.: Материалы Третьего Всесоюзного симпозиума по психолингвистике / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1970, с. 14 – 15.

2. Богуславский В.М. Семантико-стилистические группы слов в языке газеты / АН СССР. Ленингр. от-ние Ин-та языкознания. – Харьков, 1968. – 26 с.

3. Винокур Г.О. Культура слова. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Федерация, 1929. – 336 с.

4. Виноградов В.В. Русский язык: (Грамм. учение о слове) / Учеб. пособие для студентов филол. фак. спец. ун-тов. – 2-е изд. – М.: Высш. школа, 1972. – 614 с. – Библиогр.: с. 600 – 606.

5. Выготский Л.С. Избранные психологические исследования: Мышление и речь. Пробл. психол. развития ребенка / Под ред. и со вступ. статьей Леонтьева А.Н. и Лурия А.Р. – М.: Изд-во АПН РСФСР, 1956. – 519 с. – Библиогр.: с. 385 – 386.

6. Дридзе Т.М. Язык информации: Пробл. прикл. психолингвистики. – В кн.: Речевое воздействие / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1972, с. 34 – 81.

7. Клаус Г. Сила слова: Гносеол. и прагмат. анализ яз. / Пер. с нем. Комлева Н.Г.; Ред. и вступ. статья Колшанского Г.В. – М.: Прогресс, 1967. – 215 с. – Библиогр.: с. 211 – 212.

8. Кон И.С. Социология личности. – М.: Политиздат, 1967. – 383 с. – Библиогр.: с. 367 – 381.

9. Кон И.С. К проблеме национального характера. – В кн.: История и психология / Под общ. ред. Поршнева Б.Ф. М., 1968, с. 122 – 159.

10. Кондратенко Г.М. Об особенностях стереотипинации. – Вестн. МГУ им. М.В. Ломоносова. Сер. Журналистика, 1968, № 1, с. 57 – 68.

11. Костомаров В.Г. Русский язык на газетной полосе: Некоторые особенности яз. соврем. газет. публицистики. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1971. – 267 с.

12. Леонтьев A.H., Лурия А.Р. Предисловие. – В кн.: Выготский Л.С. Избранные психологические исследования: Мышление и речь. Пробл. психол. развития ребенка. М., 1956, с. 3 – 39.

13. Мурадян А.С. Гносеологический анализ проблемы стереотипа. – Ереван: Ерев. гос. ун-т, 1977. – 21 с.

14. Рубакин Н.А. Тайна успешной пропаганды. – В кн.: Речевое воздействие / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1972, с. 110 – 130.

15. Солганик Г.Я. О языке газеты: Учеб.-метод. пособие / Науч.-метод. кабинет по заочн. и веч. обучению МГУ им. М.В.Ломоносова. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1968. – 48 с.

16. Сорокин Ю.А. Стереотип, штамп, клише: (К пробл. определения понятий). – В кн.: Общение: Теорет. и прагмат. пробл. М., 1978, с. 133 – 139.

17. Уледов А.К. Общественное мнение советского общества. – М.: Соцэкгиз, 1963. – 391 с.

18. Ферс Дж.Р. Техника семантики: Пер. с англ. – В кн.: Новое в лингвистике / Отв. ред. Звегинцев В.А. М., 1962, вып. 2, с. 72 – 97.

19. Шерковин Ю.А. Предиспозиционные факторы и смысловое восприятие сообщений массовой коммуникации. – В кн.: Смысловое восприятие речевого сообщения: (В условиях мас. коммуникации). М., 1976, с. 159 – 168.

20. Шерковин Ю.А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. – М.: Мысль, 1973. – 215 с.

21. Щерба Л.В. Современный русский литературный язык. – В кн. Щерба Л.В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 110 – 130.

22. Ядов В.А. Идеология как форма духовной деятельности общества / ЛГУ им. А.А. Жданова. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961. – 122 с.

23. Якубинский Л.П. Ленин о «революционной фразе» и смешанных явлениях. – Печать и революция, М., 1926, № 3, с. 8 – 16.

24. Alloport G.W. Attitudes. – In: Handbook of social psychology / Ed. by Murchison C. L., 1935, p. 810 – 815.

25. Berelson B.R., Steiner G.A. Human behavior: An inventory of scientific findings. – N.Y. etc.: Harcourt, Brace a. World. 1964. – XXIII. 712 p.

26. Cauthen N., Robinson J., Krauss H. Stereotypes: A rev. of the literature 1926 – 1968. – J. of soc. psychology. Provincetown. 1971, vol. 84, N 1. p. 103 – 125.

27. Edwards A.L. Four dimensions in political stereotypes. – J. of abnormal a. soc. psychology, N.Y.; Wash., 1940, vol. 35, p. 566 – 572.

28. Handbook of social psychology / By Young K. – L.: Paul a. Trubner: 1946. – VIII, 578 p. – (Intern. libr. of sociology a. soc. reconstruction).

29. Harding J. Stereotype. – In: International encyclopedia of the social sciencies. N.Y., 1968, vol. 15, p. 622.

30. Inkeles H., Levinson D.J. National character: The study of modern personality a. sociocultural systems. – In: Handbook of social psychology. / Ed. by Lindzey G., Aronson E. 2 ed. Reading (Mass.), 1969, vol. 4, p. 424

31. Jahoda M. Stereotype. – In: A dictionary of the social sciencies / Ed. by Gould I., Kolb W.L., 1964, p. 694.

32. Katz D., Braly K. Racial prejudice and racial stereotypes. – J. of abnormal a. soc. psychology. N.Y.; Wash., 1935, vol. 30, p. 175 – 193.

33. Lasswell H.D. The future of political science. – N.Y.: Atherton, 1963. – X, 256 p. – (The Amer. polit. science assoc. ser.).

34. Lasswell H.D., Kaplan A. Power and society. – New Haven: Univ. press; London: Univ. press, 1963. – XXIV, 295 p.

35. Lippmann W. Public opinion. – N.Y.: Macmillan, 1945. – X. 427 p.

36. Merrill F.E., Eldredge H.W. Culture and society: An introd. to sociology. – N.Y.: Prentice-Hall, 1952. – XI, 611 p. – (Prentice-Hall sociology ser.).

37. Richter M. The conceptual mechanism of stereotyping. – Amer. soc. rev., N.Y., 1956, vol. 21, N 5, p. 570 – 579.

38. Schoenfeld N. An experimental study of some problems relating to stereotypes. – Arch. of psychology, Geneva, 1940, t. 28, N 109, p. 9 – 24.

39. Vinacke W.E. Stereotypes as social concepts. – J. of soc. psychology, Provincetown, 1957, vol. 46, N 1, p. 37 – 42.

Речевое воздействие в чистом виде встречается довольно редко. Воздействие речью, управление при помощи речи является частью более сложной деятельности, ибо обычно преследует цели, лежащие за пределом непосредственного коммуникативного акта. В связи с этим исследования речевого воздействия как средства координации деятельности человека ведутся учеными различных специальностей. Например, психолингвисты изучают речевое воздействие в рамках теории речевой деятельности, где оно имеет статус речевого (психологического) действия (13, 26 – 27), психологи рассматривают речевое воздействие как вид общения (16, 154 – 194), социологи исследуют смысловое содержание коммуникации (29). Кроме этого, речевым воздействием так или иначе занимаются физиология, семиотика, информатика и другие науки, а основные направления в изучении данного вопроса были заданы еще древней риторикой. Например, еще Цицерон указал, что обязанность оратора заключается в следующем:

1) найти что сказать;

2) найденное расположить по порядку;

3) придать ему словесную форму;

4) утвердить все это в памяти;

5) произнести.

Кроме того в задачу оратора входит:

1) расположить к себе слушателей;

2) изложить сущность дела;

3) установить спорный вопрос;

4) подкрепить свое положение;

5) опровергнуть мнение противника[30].

Исследования речевого воздействия велись издавна, но спорадически и на различных уровнях научного анализа. Планомерное изучение началось лишь в нашем веке в связи с насущной необходимостью эффективно регулировать поведение членов общества социальными институтами. Изучению проблем речевого воздействия способствовало появление и бурное развитие средств массовой информации и пропаганды, где в наиболее полном виде выражены закономерности мотивации, внимания, восприятия, памяти, функционирующие при порождении и потреблении текстов (13, 40). Не случайно, что

выдвигается в настоящее время как один из основных факторов повышения эффективности идеологического воздействия (4, 7). Эффективность подобного воздействия актуальна для любого общества, но необходимо помнить рассматривая некоторые работы по речевому воздействию, осуществленные специалистами капиталистических стран, что, как отмечает В.А. Мансуров, эти исследования

Традиционно любой акт речевого воздействия принято рассматривать в соответствии с составляющими его компонентами: объект воздействия (адресат; коммуникатор – тот, «кто говорит» и т.д.), субъект воздействия (адресант; реципиент – тот, «кому говорят» и т.д.), сообщение (текст; контекст; референт – то, «что говорят» и т.д.), канал связи (контакт) и эффект воздействия. Это самое общее структурное описание коммуникации, данное в 1948 г. профессором Йельского университета Г. Лассуэллом (36, 44), в дальнейшем, как известно, уточнялось и критиковалось. Наиболее существенные дополнения внесли Р. Якобсон и К. Ховланд. Р. Якобсон под «контактом» понимал не только физический канал, но и психологическую связь между адресантом и адресатом, обусловливающую возможность установить и поддерживать коммуникацию[31]. К. Ховланд же социологизировал формулу Г. Лассуэлла, добавив к ней пункт «ситуация», т.е. социальная среда субъекта воздействия, которая способствует (или затрудняет) восприятию сообщения (38, 4).

Приведенное дробление акта коммуникации на конкретные сферы безусловно схематично, оно заранее обрекает исследователя на изучение отдельных звеньев, а не всего коммуникативного цикла. Упускаются из виду динамические отношения, складывающиеся между элементами речевого воздействия (15, 55)[32].

При изучении речевого воздействия более плодотворен целевой подход, развиваемый ныне в рамках теории речевой коммуникации. С точки зрения этого подхода процесс управления деятельностью при помощи речи складывается из достижения иерархического ряда целей, во главе которого находятся цель – побуждение к совершению (изменению, усилению и т.п.) некоторой деятельности (17, 68)[33].

Главная цель достигается при осуществлении ряда промежуточных целей. Во-первых, это комплекс вопросов, связанных с привлечением внимания к воздействующему субъекту и сообщению, с установлением контактных отношений между коммуникантами, с созданием атмосферы доверия к передаваемой информации и ее источнику. Иными словами, первая цель речевого воздействия – организация восприятия собеседника (аудитории). Другой комплекс вопросов связан с тем этапом речевого воздействия, когда адресант в результате созданных условий уже воспринимает информацию, как бы углубляется в нее, начинает осмысливать. Здесь цель коммуникатора – подобрать нужные для убеждения аргументы, актуализировать потребности человека, дать мотив, который удовлетворит вскрытую потребность и приведет к принятию предлагаемой информации, а затем к совершению новой деятельности. Таким образом, вторая цель речевого воздействия – психологическое мотивирование сообщения. И, наконец, третья цель речевого воздействия – выдача «алгоритма» действия, т.е. показ тех путей и способов, которыми достигается внушаемая деятельность[34].

Наиболее плодотворное изучение целей речевого воздействия как на теоретическом, так и на экспериментальном уровнях, безусловно предпринимается исследователями массовых информационных процессов. Это в первую очередь относится к проблемам организации восприятия аудитории. Поиски оптимальных условий восприятия ведутся в нескольких направлениях. Во-первых, это исследование внимания человека в условиях коммуникационной деятельности. К настоящему времени по этому вопросу имеется обширный материал (22; 23). Обобщив полученные психологами данные, Ю.А. Шерковин отметил основные свойства различных видов понимания. Так, для привлечения непроизвольного внимания, которое осуществляется без волевых усилий, необходимо, чтобы информация (в нашем случае устный или письменный текст) обладала свойствами интенсивности, уникальности, движения, повторяемости, контрастности, длительности (23, 57). Произвольное внимание (сознательное, волевое) подкрепляется аппеляцией к убеждениям и интересам человека (23, 64), к жизненным потребностям, мотивам поведения и социальным установкам.

Особую значимость в связи с рассматриваемой проблематикой приобрели прикладные исследования способов привлечения непроизвольного внимания, осуществленные для нужд рекламы (5; 11). Эти работы имели большую «технологическую» ценность, так как вопросы подготовки сообщения для дальнейшего коммуникационного воздействия, размещение текстов, их оптимальные характеристики считались важнейшими переменными, которые влияют на результат речевого воздействия (30)[35].

Вообще исследования в области речевого воздействия многим обязаны разработкам специалистов по рекламе, ибо это такая практическая область, где при больших финансовых затратах выдвигается требование непременного достижения целей воздействия. Именно рекламные исследования дали толчок к постепенному отказу от идей пассивной аудитории и ее замене концепцией высоко активной, избирательной, расчлененной на определенные группы аудитории (39, 8 – 9).

В западной социологии (в 20 – 30-х годах) была распространена так называемая «пулевая теория коммуникации», согласно которой аудитория представлялась пассивной массой индивидов, а коммуникативное воздействие – «обстрелом» этой массы различными фактами и эмоциями. Согласно такой схеме средства речевого воздействия объявлялись всесильными (и, естественно, технология создания и подачи самих текстов считалась центральной задачей). Однако эмпирические исследования 40 – 50-х годов в области речевого воздействия и особенно в сфере пропаганды показали несостоятельность модели одностороннего влияния (31; 40; 28). Американский социолог Р. Мертон заявил, что пропаганда не произведет ожидаемого эффекта, если ее содержание не будет соответствовать психологическим потребностям аудитории (37, 519).

Таким образом, организация сообщения в акте речевого воздействия стала напрямую связываться с предрасположениями, социальными установками индивида. Д. Клаппер указывает, что

Для проблемы организации эффективного восприятия коммуникации важна общая установка личности на возможность подвергнуться (или не подвергнуться) речевому воздействию. Подобная установка во многом основывается на познавательной потребности человека.

При рассмотрении влияния коммуникатора на внимание слушателя (зрителя, читателя), как и при рассмотрении других проблем речевого воздействия необходимо учитывать, что первичным все-таки является непосредственное взаимодействие, межличностное общение. Все прочие формы, и в частности речевое воздействие в условиях массовой коммуникации, выступают производными, видоизмененными вариантами непосредственного общения.

Поскольку общающиеся индивиды моделируют личностные и социальные качества друг друга, им важно дать некий «материал» для адекватности взаимодействия, т.е. подать себя в нужном плане (6, 193). Статус и структура «самоподачи», ее речевые способы подробно разбираются в работах (20; 25; 27).

Подобная «самоподача» – один из основных компонентов начальной стадии речевого воздействия. А.А. Леонтьев, анализируя проблему «самоподачи», справедливо связывает ее с проблемой «персонификации» в восприятии массовой коммуникации (6, 194). Имеется в виду такой случай речевого воздействия, когда между аудиторией и коммуникатором налажен позитивный контакт, т.е. коммуникатор интересен и отвечает надеждам (представлениям о воздействующей личности, требованиям к ней) определенных групп людей. Тогда информация персонифицируется – отождествляется с его личностью.

Особенно эффективно воздействует коммуникатор, проникающий в сферу жизнедеятельности адресанта не как абстрактный исполнитель информационной функции, а как личность, т.е. с грузом своих собственных идей, мнений, ценностных ориентаций, мотивов, социальных установок (21, 54). Именно такое проникновение в сознание человека обеспечивает устойчивый интерес к речевому сообщению, открывает перед коммуникатором возможность глубоко влиять на восприятие и установки субъекта воздействия.

При личностном способе подачи информации ожидания аудитории учитываются путем закрепления за коммуникатором необходимого личностного образа. Среди набора личностных характеристик такого субъекта воздействия наиболее устойчивы следующие: безопасность (добрый, отзывчивый, дружественный, приветливый, мягкий), квалификация (компетентный, имеющий свою точку зрения), динамизм (энергичный, откровенный, смелый, настойчивый). Личностный образ коммуникатора может создаваться искусственно в течение длительного времени, и реальные социальные и личностные качества воздействующего человека вовсе не обязательно совпадают с качествами его «образа».

Привлечение внимания к речевым сообщениям, посылаемым по каналам массовой информации, может стимулироваться не только самими сообщениями или значимыми коммуникаторами, но и непосредственно окружающими нас людьми. Этот феномен, получивший название «двухступенчатого потока коммуникации», был рассмотрен Э. Катцем и П. Лазарсфельдом, которые обнаружили, что значительная часть массовой информации доходит до аудитории через так называемых «лидеров мнения» – неформальных групповых лидеров, которые следят за этой информацией, а затем передают ее по межличностным каналам (33).

В научной литературе отмечен высокий уровень воздействия сообщений межличностного канала в связи с тем, что люди рассказывают друг другу самое, с их точки зрения, интересное, значительно сокращая огромный поток информации, направленной на них по официальным каналам. Кроме того, межличностные речевые тексты, как правило лаконичны, образны и эмоциональны (3, 114 – 115).

Перечисленные факторы организации восприятия речевого воздействия не ограничиваются в своем действии только областью привлечения внимания и установления контакта с аудиторией. Выборочность восприятия информации человеком напрямую связана с комплексом его привычек, стереотипов, социальных установок, которые базируются на основе потребностей личности и зависят от социального опыта. Таким образом, на некоторых стадиях восприятия речевого воздействия уже заложены элементы принятия или непринятия сообщения. Здесь начинается осуществляться вторая цель речевого воздействия – психологическое мотивирование.

В советской специальной литературе мотивирование освещается на основе марксистского понимания взаимодействия человека с окружающей действительностью (7; 8; 9). В ходе этого взаимодействия личность испытывает всевозможные потребности и стремится удовлетворить их, направляя свою деятельность на реальный или идеальный (существующий лишь «в мыслях») предмет, который может удовлетворить имеющуюся потребность. Этот предмет и есть мотив деятельности.

Анализируя потребности аудитории, коммуникатор для эффективного воздействия закладывает в сообщение именно те мотивы, которые позволят так или иначе изменить (или сохранить) поведение объекта воздействия. Такова в схематизированном виде сущность второй цели речевого воздействия (19; 17) с точки зрения отечественной теории речевой коммуникации.

Зарубежные исследователи выдвигают иные теории изменения поведения личности при коммуникативном воздействии. Появлению их способствовало развитие одной из областей буржуазной социальной психологии, называемой «психологией убеждающей речи» или «экспериментальной риторикой». Наиболее значительным по своему психологическому содержанию являются здесь теории «когнитивного соответствия» (Ф. Хайдер, Т. Ньюком, Л. Фестингер, Ч. Осгуд, П. Танненбаум и др.). Иначе их называют «балансными» теориями, т.к. они основываются на идее внутренней сбалансированности познавательных способностей человека. Это внутреннее равновесие считается глобальной потребностью личности. При нарушении его возникает тенденция к восстановлению психологического «баланса»[37]. Отсюда стремление личности к информации, поддерживающей ее мнения, привычки, установки, и избегание сообщений противоположного характера. Например, положения теории «когнитивного диссонанса» Л. Фестингера – одной из основных балансных теорий – базируются на следующих принципах:

1) между познавательными возможностями может возникнуть несоответствие,

2) это вызывает стремление уменьшить это несоответствие или избавиться от него,

3) уменьшение этого несоответствия происходит либо путем изменения поведения или изменения знаний, либо изменения отношения к новой информации.

Например, когда курильщику говорят, что курение вредно, то покончить с этой привычкой можно тремя путями:

1) изменить поведение – бросить курить;

2) изменить знание – убедить себя в ложности основной посылки: преувеличении вредности курения;

3) игнорировать информацию (2, 117).

Анализируя рациональную сторону балансных теорий убеждающей коммуникации, Ю. Асеев отмечает, что они в какой-то степени правильно описывают некоторые стороны информационного поведения человека, подвергающегося воздействию различных источников информации. Несмотря на то что в балансных моделях мы имеем дело только со схемами, в обобщенном виде представляющими процесс общения между коммуникаторами и аудиторией, для них легко могут быть подысканы соответствующие поведенческие проявления. Однако, в основном, эти теории описывают лишь частные стороны процесса речевого воздействия и не являются универсальными (14, 36 – 39).

В основе исследований «познавательного соответствия» лежит идея стабильности, устойчивости внутренних психологических структур человека перед воздействием коммуникации. Иной подход дает картину изменчивости индивида, принятия им содержания сообщения. В работе Д. Клаппера (34) направления изменения взглядов и установок имеют следующие пять векторов:

а) создание новых мнений и установок,

б) усиление имеющихся установок,

в) их ослабление,

г) их коренное изменение,

д) нулевой эффект (никакого влияния не оказано).

Однако практически измерить эффективность речевого воздействия по перечисленным направлениям влияния оказалось очень сложно. В экспериментальных исследованиях, предпринятых группой западных социальных психологов, удалось выявить некоторые закономерности воздействия ряда средств массовой коммуникации на определенную аудиторию.

1. Мотивация, связанная с удовлетворением осознаваемых потребностей, воздействует сильнее, чем та, которая связана с неосознанными потребностями.

2. Если речевое воздействие осуществляют два коммуникатора с разными точками зрения по одному и тому же вопросу, то точка зрения, представленная первой, не обязательно будет самой влиятельной.

3. Порядок аргументов в сообщении менее важен для людей с тенденцией к самостоятельному познанию.

4. Эффективность воздействия возрастает, если излагается не только информация «за», но и информация «против» (контраргументы).

5. Если коммуникатор собирается упомянуть некоторые контраргументы, ему следует сначала изложить свои собственные доводы.

6. Главные мотивы располагают вначале, если аудитория не заинтересована в содержании сообщения.

7. С течением времени влияние сообщения авторитетного коммуникатора ослабевает, а влияние сообщения неавторитетной личности возрастает («дремлющий эффект»).

8. Близкие позиции аудитории и коммуникатора воспринимаются последним как более близкие, чем в действительности (явление ассимиляции), а далекие точки зрения при восприятии кажутся гораздо дальше, чем на самом деле (явление контраста).

9. Выводы из сообщения, план действий, по которому индивид должен совершить инспирируемые действия, лучше давать для малообразованной аудитории. «Интеллектуальная» аудитория любит делать вывода сама (14).

Последний пункт касается третьей цели речевого воздействия – показа путей и способов достижения деятельности. Речевой текст может и не ставить перед собой эту цель, если она осуществлена уже другими средствами. Например, в рекламе очень известного товара или товара известной фирмы часто отсутствует указание, где и как купить товар, так как предполагается, что это всем известно. Возможны тексты (особенно визуальные), которые ставят только одну цель речевого воздействия. Обычно они располагаются недалеко друг от друга и воспринимаются как единое целое.

Один из недостатков теории экспериментальных исследований «убеждающей коммуникации» состоит в том, что выводы, полученные экспериментальным путем, невозможно перенести в сферу социальной реальности. Например, М. Аргайл (27) показывает, что результаты эксперимента, выполненного в условиях лаборатории и в полевом исследовании, дали совершенно несопоставимые результаты: в лабораторном эксперименте от 30 до 50% испытуемых продемонстрировали изменение социальной установки под воздействием массовой коммуникации, в то время как в полевых условиях такое изменение показали лишь 5%. Неучтенные в лабораторном эксперименте экстралингвистические факторы в значительной мере снизили эффект коммуникации, и естественно, что результат получился «стерильным», т.е. непригодным (1, 284).

Другой существенный недостаток буржуазных исследований проблем речевого воздействия – отсутствие единой теоретической основы, невозможность вписать результаты многочисленных прикладных работ в широкие методологические рамки.

Следует отметить, что исследования речевого воздействия, проводимые советскими авторами, находятся на качественно ином уровне. Они опираются на постулаты культурно-исторических концепций советской психологии, оперируют категориями теории деятельности, теории речевой деятельности, теории речевой коммуникации. Следует отметить, что для исследования речевого воздействия А.А. Леонтьевым была разработана психолингвистическая модель речевого воздействия (15, 34 – 43). Согласно этой модели речевое воздействие разделяется на три типа:

1) сообщение новой информации (введение в поле значений адресата новой информации);

2) сообщение новой информации об известных явлениях действительности (изменение поля значений);

3) перестройка отношения человека к окружающему миру (перестройка смыслового поля).

Таким образом, анализируя основные исследования речевого воздействия, можно выделить ряд взаимосвязанных положений, обоснованию которых способствует развивающийся ныне целевой подход.

· Во-первых, речевое воздействие рассматривается как целенаправленное изменение деятельности человека или социальной группы.

· Во-вторых, определенная цель достигается посредством «взятия барьеров»: вначале необходимо привлечь внимание, далее – установить контакт, мотивировать действие, дать план по его исполнению.

· В-третьих, аудитория, подвергающаяся коммуникативному воздействию, не является пассивной массой индивидов, напротив – она активно сопротивляется.

Только анализ деятельности человека, учет потребностей и мотивов его поведения, выявление социально-психологических характеристик, способствующих адекватному восприятию направляемой информации, может способствовать успеху в акте речевого воздействия.

1. Андреева Г.М. Методологические проблемы развития социально-психологических исследований в США. – В кн.: Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975, с. 269 – 293.

2. Андреева Г.М., Богомолова Н.Н., Петровская Л.А. Современная социальная психология на Западе: (Теорет. направления). – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1978. – 271 с. – Библиогр.: с. 262 – 269.

3. Андрющенко Е.Г. Межличностные каналы и массовая информация. – Вопр. филологии, М., 1971, № 6, с. 112 – 119.

4. Бодалев А.А., Шерковин Ю.А. Некоторые проблемы идеологической работы и задачи психологической науки. – Вопр. психологии, М., 1977, № 3, с. 3 – 11.

5. Кёниг Т. Психология рекламы: Ее соврем. состояние и практ. значение / Пер. с 2-го нем. изд. Кравкова С.В. – М.: Совр. пробл., 1925. – 271 с. – (Науч. б-ка соврем. пробл.).

6. Леонтьев А.А. Психология общения: Учебн. пособие / Тарт. гос. ун-т. Каф. логики и психологии. – Тарту, 1974. – 219 с.

7. Леонтьев А.Н. Деятельность и личность. – Вопр. философии, М., 1974, № 5, с. 65 – 78.

8. Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы, эмоции: Конспект лекций / МГУ им. М.В. Ломоносова. Каф. общей психологии. – М., 1971. – 40 с.

9. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики: Тр. действ. чл. акад. / АПН РСФСР. – М.: Изд-во АПН РСФСР, 1959. – 459 с.

10. Мансуров В.А. Критический анализ теории восприятия массовой коммуникации в американской социологии и социальной психологии. – В кн.: Вопросы теории и методов идеологической работы. М., 1977, вып. 7, с. 246 – 264.

11. Мануйлов М.А. Психология рекламы / Эскизы в обработке Мануйлова М.А. – М.: Гос. техн. изд-во, 1925. – 36 с.

12. Назаретян А.П. Влияние психологического анализа пропаганды на становление целевого подхода в теории коммуникации. – Вопр. психологии, М., 1979, № 6, с. 39 – 48.

13. Основы теории речевой деятельности / Отв. ред. Леонтьев А.А.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1974. – 368 с. – Библиогр.: с. 333 – 366.

14. Проблемы речевого воздействия на аудиторию в зарубежной социально-психологической литературе: Сб. науч. тр. / Под общ. ред. Асеева Ю.А., Фирсова Б.М.; АПН СССР. НИИ общ. образования взрослых. – Л., 1973. – 107 с. – Библиогр.: с. 103 – 107.

15. Психолингвистические проблемы массовой коммуникации / Отв. ред. Леонтьев А.А.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1974. – 147 с. – Библиогр.: с.140 – 145.

16. Социальная психология: Крат. очерк / Под общ. ред. Предвечного Г.П. и Шерковина Ю.А. – М.: Политиздат, 1975. – 319 с.

17. Тарасов Е.Ф. К построению теории речевой коммуникации. – В кн.: Теоретические и прикладные проблемы речевого общения. М., 1979, с. 9 – 86.

18. Тарасов Е.Ф. Место речевого общения в коммуникативном акте. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 67 – 95.

19. Тарасов Е.Ф. Психолингвистические особенности языка рекламы. – В кн.: Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974, с. 80 – 96.

20. Тарасов Е.Ф., Школьник Л.С. Социально-символическая регуляция поведения собеседника. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 174 – 191.

21. Хараш А.У. Межличностный контакт как исходное понятие устной пропаганды. – Вопр. психологии, М., 1977, № 4, с. 52 – 63.

22. Хрестоматия по вниманию / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. – 295 с. – Биолиогр. в конце отд. статей.

23. Шерковин Ю.А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. – М.: Мысль, 1973. – 215 с.

24. Школьник Л.С. Восприятие рекламы кино. – В кн.: Методика и практика рекламирования кинофильмов / Отв. ред. Перепелов Ф.И. М., 1979, вып. 1, с. 27 – 39.

25. Школьник Л.С. Некоторые психолингвистические проблемы речевого воздействия / АН СССР. Ин-т языкознания. – М., 1976. – 20 с.

26. Школьник Л.С., Тарасов Е.Ф. Язык улицы / АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1977. – 62 с.

27. Argyle М., Kendon A. The experimental analysis of social performace. – In: Advances in experimental social psychology / Ed. by Berkowitz J. N.Y. etc., 1967, vol. 3, p. 129 – 137.

28. Bauer R.A. The obstinante audience: The influence process from the point of social communication. – Amer. psychologist, Wash., 1964, vol. 19, N 9, p. 319 – 328.

29. Berelson B.R. Content analysis in communications research. – Glencoe (Ill.): Free press, 1932. – 220 p. – Bibliogr.: p. 199 – 220.

30. Cartwright D. Some principles of mass persuasion. – Human relations, L., 1949, vol. 2, N 3, p. 239 – 247.

31. Fleur M.G. de Theories of mass communication. – N.Y.: McKay, 1966. – XVIII, 171 p.

32. Johnson P.S., Klare G.R. General model communication research. – J. of communication, Lawrence, 1961, vol. 11 N 1, p. 27 – 38.

33. Katz E., Lazersfeld P. Personal influence: The part played by people in the flow of mass communication / With a foreword by Roper E. – Glencoe: Free press, 1960. – 400 p. – (Found. of communication research).

34. Klapper J.T. The effects of mass communication. – Glencoe: Free press, 1960. – 302 p. – (Found. of communications research).

35. Klapper J.T. The social effects of mass communication. – In: The science of human communication: New directions a. new findings in communication research / Ed. by Schramm W.L. N.Y., 1963, p. 38 – 47.

36. Lasswell H.D. The structure and function of communication in society. – In: Communication of ideas: A series of adresses / Ed. by Bryson L. N.Y., 1948, p. 37 – 71.

37. Merton R.K. Social theory and social structure. – N.Y.; Free press, 1957. – 645 p.

38. Personality and persuasibility / Janis I.L. et al. – New Haven Yale univ. press, 1959. – XIV, 333 p. – (Yale studies in attitude and communication; 2). – Bibliogr.: p. 325 – 333.

39. Schramm W. The nature of communication between humans. – In: The process and effects of mass communication / Ed. by Schramm W. Urbana etc., 1971, p. 3 – 21.

40. Sears D.O., Freedman T.L. Selective exposure to information: A crit. review. – Public opinion quart., Princeton, 1967, vol. 31, N 1, p. 10 – 32.

Язык, с одной стороны, связан с материальной деятельностью общества, с другой – со всеми формами духовной жизни, с сознанием. Сознание, как обыденное, так и общественное, материализуется в языке, который активно используется в идеологической борьбе. Будучи связанным с функционированием разных политических идеологий, систем взглядов,

Идеологическая борьба с помощью языковых средств означает и борьбу за их использование, приспособление для своих целей и задач.

Исследования эффективности идеологического воздействия с помощью языковых средств весьма разнообразны и проводятся зарубежными учеными в области социологии, социолингвистики, психолингвистики, общей семантики, философии языка и теории массовой коммуникации. Для понимания роли языка как средства идеологического воздействия большое значение приобретают работы, выполненные в русле современной «прагмолингвистики»[38]. Прагматический анализ, как он понимается авторами этих исследований, отличается от других попыток объяснения языка среди прочего еще и тем, что основное внимание здесь уделяется роли коммуникантов в ситуации языкового общения (14). Объектом анализа, таким образом, служат единицы языка в их отношении к говорящему / слушающему, т.е. особое внимание уделяется не только раскрытию содержания сообщения, но и одновременно учитывается, какую цель имеет данное сообщение.

Возможности, предоставляемые языком для осуществления воздействия, осознаются и используются многими в самых разнообразных целях. Общеизвестным является тот факт, что некоторые люди обладают так называемым «даром убеждения» и пользуются этой способностью в повседневном общении, в дискуссиях (аргументация выдвигаемого положения) и т.д. В сфере делового общения все больше признается эффективность беседы как средства сообщения не только фактов, но и передачи отношения (13). Манипулирование сознанием с помощью языка широко используется на Западе в рекламе, в политической пропаганде[39].

В имеющихся работах зарубежных авторов тот аспект коммуникации, который непосредственно связан с использованием языка в качестве средства идеологического воздействия, еще не подвергался детальному лингвистическому анализу. Р. Блакар пишет, что особенности такого языкового употребления «нередко игнорируются лингвистами» (4, 133). Действительно, большинство проблем, обсуждаемых лингвистами, связываются с решением вопроса о «правильности» или стилистической уместности языкового высказывания. При таком подходе не учитывается, какой эффект, кроме чисто стилистического, может иметь выбор одного из возможных языковых выражений. В некотором смысле этот пробел восполняется исследованиями по языковой прагматике. О внимании лингвистов к проблемам реального языкового употребления как о положительном факте пишет Д. Болинджер, отмечая, что лингвисты

Языковое воздействие самым непосредственным образом связано как с использованием выразительных средств языка, так и с прагматическими аспектами коммуникативного речевого акта. В связи с этим круг вопросов, касающихся использования языка в качестве орудия воздействия, чрезвычайно широк. Имеющиеся в этой области работы зарубежных авторов характеризуются разнообразием в выборе темы и цели исследования. Однако в этом разнообразии можно условно выделить два типа исследований. К первому типу относятся работы, которые в основном ориентированы на лингвистический анализ языковых средств, используемых в целенаправленном языковом общении. Второй тип включает работы, в которых использование «воздействующих» средств языка рассматривается как коммуникативный акт, осуществляемый в соответствии с выбором определенной цели сообщения. Условность такого разделения очевидна в том, что все эти работы объединяются общей прагматической направленностью исследований.

1. Лингвистический анализ языковых употреблений в их связи с проявлениями идеологии, классовых интересов, социально-политических отношений способствует выявлению, определению и классификации языковых средств и приемов, используемых в целях оказания влияния на аудиторию. Возможность использования языка в этих целях основывается на том, что язык имеет

Раскрытию этих целей, создаваемых воздействующей «способностью» языка, и служит прагмолингвистический анализ.

Из современных работ зарубежных авторов такой анализ наиболее полно представлен в книге Д. Болинджера (6). Воздействующая «способность» языка анализируется в этой работе в непосредственной связи с социальным контекстом речевого общения на различных языковых уровнях как в отдельном предложении, так и в связанном тексте (беседы, газетной статьи, публичного выступления). Для изучения языковых средств идеологического воздействия интересной представляется мысль Д. Болинджера о том, что

Так, наименования качества – в основном прилагательные, наречия – обладают этой способностью в меньшей степени, чем существительные. Первые лишь описывают какой-то признак объекта реальности, ложность которого может быть опровергнута отдельно от признания существования данного объекта. Имена существительные более эффективны в этом отношении, так как они могут обозначать нечто, представляемое как реальность.

Подчеркивая, что

Болинджер указывает на различные способы реализации «необъективности» или прагматической направленности языкового сообщения, к которым относится использование

1) слов и грамматических форм, прямо указывающих на их принадлежность к социальному диалекту или профессиональному языку (жаргону);

2) слов с оценочным значением (эвфемизмы, слова с пейоративным значением).

На конкретных примерах показывается, как, манипулируя этими языковыми средствами, можно оказать влияние на формирование общественного мнения. Так, вместо названия Department of war «Военный департамент» принято писать Department of defence «Департамент обороны»; в настоящее время, отмечает далее Болинджер, редко употребляется слово propaganda «пропаганда», на смену ему пришли такие слова как education «воспитание / образование», consciousness-raising «повышение сознательности». Использование этих «заменителей» имеет целью внушить слушающему / читающему, что пропагандист не навязывает или защищает определенную точку зрения, но «воспитывает», «повышает сознательность» аудитории. Политическая пропаганда, по образному выражению Болинджера, является «полем сражения» (6, 119), на котором особенно широко используются слова с оценочным значением[40]. Воздействующая «способность» языка раскрывается не только в лексике, но и в синтаксическом построении высказывания, в выборе грамматических форм.

К аналогичному заключению приходят Г. Кресс и Р. Ходж (10), утверждая, что язык является не только средством общения, но и средством контроля. Выразительные возможности языка позволяют придать определенную значимость высказыванию, с помощью языковых средств слушающего можно не только информировать, но и манипулировать его сознанием. Именно в этом, по мнению Кресса и Ходжа, раскрывается идеологическая сущность языка. Идеологическая мотивированность языкового употребления демонстрируется посредством лингвистического анализа текстов из газет, научной и художественной литературы. Основной целью такого анализа является установление «истинного» смысла высказывания и объяснение произведенного говорящим / пишущим выбора формы языкового выражения. Для прагматического исследования, направленного на выявление идеологических импликаций, интересным здесь представляется предлагаемый метод анализа.

Воспринимаемый текст рассматривается как передающий «поверхностное» содержание. «Глубинное» или «истинное» содержание раскрывается с помощью трансформаций типа «опущение, номинализация, упрощение» и др. В качестве примера дается интерпретация передовой статьи из газеты «Гардиан» от 20 декабря 1973 г., в которой речь идет о забастовке шахтеров, требующих повышения заработной платы. Доказывается, что идеологическая направленность статьи проявляется в систематическом употреблении определенных языковых форм выражения содержания. В представлении любого события важнейшим моментом является установление причинной связи. Для этого предлагается использовать две модели описания действия. В первой модели указываются: действующее лицо, вербальный процесс и лицо / предмет, подвергающийся воздействию. Во второй модели представлено только одно лицо / предмет, обычно не различаемые как действующее или подвергающееся воздействию, например, высказывание «Что-то происходит», в котором слово «что-то» не обозначает ни источник действия, ни предмет, подвергающийся воздействию. Анализируемый текст интерпретируется как описание действия или отсутствия действия, поэтому естественной моделью здесь должна быть первая модель. Однако анализ обнаруживает небольшое количество моделей этого типа, причем используются они исключительно при описании событий и действий, ответственность за которые возлагается на забастовщиков. Преимущественное использование второй модели дает возможность снизить количество предложений, в которых указываются точные источники действия и скрывается причинная связь между действием и его следствием.

Стилистические приемы также входят в арсенал языковых средств идеологического воздействия. Особое место среди этих приемов отводится метафоре. Посвящая метафоре отдельную главу в своем исследовании, Д. Болинджер объясняет важность ее в системе эффективных средств языкового воздействия тем, что метафора –

Среди различных видов метафоры наиболее воздействующей является метафора, связанная с выражением оценки в языке.

Эта возможность широко используется на Западе в языке политики[41]. В современном мире, пишет М. Эдельман, политика правительства может иметь самые неблагоприятные последствия для жизни (8). Поэтому, отмечается далее, политические акции получают метафорические или метонимические ярлыки. Последние, указывая на сходство с чем-то обычным, известным, в то же время маскируют существенные признаки обозначаемого явления. Тем самым узаконивается право определенных кругов на Западе проводить политику в своих интересах и игнорировать «требование общественности принимать участие в политической жизни» (8, 21), Лингвостилистический анализ вообще тесно связан с прагматическими аспектами коммуникации, так как направлен на выявление эффекта, производимого высказыванием (текстом) на воспринимающего это высказывание. Более того, подчеркивая взаимосвязь стиля и содержания высказывания, Дж. Робинсон считает, что «обсуждение стиля часто имеет существенное значение для понимания того, что говорится» (15, 66). Для доказательства этого положения анализируются тексты выступлений членов Британского парламента при обсуждении ситуации в Родезии. Цель этих выступлений заключается в том, чтобы максимально снизить значимость происходящих там событий и провести заседание парламента без нежелательных волнений. К языковым средствам достижения этой цели относятся: невыразительная лексика, входящая в разряд «штампованной», полное отсутствие эмфатических конструкций и др. В целом, делает вывод Робинсон, дебаты по данному вопросу проводились в таком наборе стилей, который не позволяет сформировать мнение или вынести какое-либо решение.

О практике сглаживания острых вопросов политической жизни с помощью расплывчатых определений и шаблонных терминов пишет также Дж. Лич (11). Характеризуя речь Джона Кеннеди при вступлении на пост президента США, Дж. Лич указывает на недискуссионный и неинформативный характер этой речи. Однако, отмечается далее,

2. Для идеологически ориентированного использования языковых средств характерна «установка на убеждение», при которой учитываются цели и условия коммуникации, мотивы участников коммуникации и, следовательно, сознательность, преднамеренность и интенциональность акта коммуникации. Прагматические аспекты языкового употребления как раз и связаны с условиями и следствиями речевых актов, а также с ролевым взаимоотношением участников коммуникации. «Истинное значение» (смысл) высказывания, считает Дж. Мей, создается коммуникантами в ситуации общения (14, 11). Важными для понимания этого смысла, таким образом, являются

1) контекст и

2) интенция говорящего.

Общий смысл высказывания – это сложное образование, результат взаимодействия языкового и внеязыкового контекстов, каждый из которых в свою очередь характеризуется взаимодействием определенных параметров, втягиваемых в ту или иную контекстуальную «орбиту». Значение высказывания может рассматриваться как

В соответствии с этой точкой зрения значение высказывания имеет следующие составные элементы:

1) ситуативное значение:

 а) «персональное», соотносимое с отдельным индивидом в определенном времени и месте,

 б) «социальное», репродуцируемое в данной социальной формации;

2) контекстуальное значение:

 а) текстуальное, определяемое текстуальными импликациями,

 б) «лексическое», под которым имеется в виду значение, объясняемое сочетанием лексических и синтаксических единиц в данном высказывании (стиль, жанр).

Для исследования идеологической «заданности» высказывания важное значение имеет внеязыковой контекст – ситуация общения, мотив общения, сам говорящий, его намерение. Особую важность приобретает лингвистически релевантный внеязыковой контекст, который создает «межсубъектные» коммуникативные рамки для высказывания (16, 45). Такой тип контекста необходимо учитывать при интерпретации высказывания, так как он представляет собой, в конечном итоге, определенные знания, разделяемые говорящими во время коммуникативного акта.

Знание интенции говорящего является существенным моментом в декодировании любого языкового сообщения. В идеологически ориентированном общении идеологическая позиция адресанта предопределяет использование языковых средств. В понимании интенции говорящего воспринимающий сообщение может руководствоваться различными контекстуальными факторами (языковыми и неязыковыми) и выбором средств языкового выражения, произведенным говорящим (4). Всякий индивидуальный речевой акт содержит некоторый субъективно-оценочный момент, характеризующийся интенциональностью, реализуемой в выборе языковых средств. Р. Блакар отмечает, что даже если говорящий старается «выразиться объективно», выбор слов, осуществленный в его высказывании, производит определенное впечатление на слушающего (4). В качестве примера приводятся два синонимичных высказывания:

1) The bottle is half empty «Бутылка наполовину пуста»;

2) The bottle is half full «Бутылка наполовину полная».

Эти два высказывания, одинаково адекватно описывающие реальность, могут иметь разные последствия для ситуации, воспринимаясь:

1) как сигнал к окончанию веселья или

2) к его продолжению.

Выбор средств языкового выражения осуществляется как говорящим (пишущим), так и адресатом сообщения. Оба эти аспекта коммуникации изучаются в прагматически ориентированных исследованиях. Для выявления роли языка как средства идеологического воздействия большее значение имеют такие прагматические исследования, в которых основное внимание уделяется преднамеренному выбору языковых средств со стороны говорящего / пишущего.

В наиболее общем виде коммуникативная ситуация включает минимально двух участников коммуникативного акта, один из которых имеет намерение передать другому некоторое сообщение. Проблемы, связанные с изучением различных способов и средств передачи сообщения, изучаются в теории коммуникации. Прагмолингвистика имеет отношение к этим проблемам в том плане, что передача сообщения языковыми средствами осуществляется в контексте ситуации. Под последними в прагмолингвистике предлагается понимать

Именно анализ этих условий, являясь одной из основных задач прагмолингвистики, помогает вскрыть возможности идеологического воздействия с помощью языка.

Р. Блакар (4) выделяет три основных уровня, на которых язык действительно может осуществлять воздействие:

1) в акте коммуникации – особенности языкового употребления лица, передающего информацию, структурируют и оказывают влияние на воспринимающего эту информацию;

2) в концептуализации реальной действительности данной языковой системой;

3) во взаимоотношении между различными языками и диалектами.

Рассматривая языковое взаимодействие на первом уровне, Р. Блакар считает основным недостатком традиционно принятой модели коммуникации то, что в ней не учитывается активная роль передающего сообщение (говорящего), которая проявляется в его «конструировании» (constructing) содержания сообщения, средства передачи сообщения (языка), образа отправителя сообщения и социальной ситуации общения. Все это говорящий может осуществлять в реальном языковом общении при помощи:

1) выбора слов и выражений;

2) словотворчества (неологизмов);

3) выбора грамматической формы;

4) выбора последовательности, например, прилагательных в функции определения к существительному;

5) использования супрасегментных признаков;

6) выбора имплицитных предположений.

Например, выражение различных точек зрения на причинность (каузальность) действия осуществляется выбором грамматической формы в предложения:

1) The police tock in the demonstrators «Полиция арестовала демонстрантов» и

2) The demonstrators were taken in by the police «Демонстранты арестованы полицией».

Выбор одной из грамматических форм (активный / пассивный залоги) указывает на различия в контекстах ситуации: в примере 1) полиция представлена активно действующим лицом, в примере 2) предполагается, что полиция вынуждена была совершить указанное действие.

Наиболее сложным в прагмолингвистическом анализе является раскрытие имплицитных предположений, так как здесь большое значение имеет как языковое, так и неязыковое выражение мысли; то, что было сказано и что осталось невыраженным в акте коммуникации. В решении этого вопроса Р. Ромметвейт предлагает исходить из коммуникативной ситуации и отграничивать языковые утверждения, выполняющие дейктическую функцию (16; 17). Это положение иллюстрируется следующим примером: предложения

1) The old man is poor «Старик беден» и

2) The man is old and poor «Этот человек стар и беден»

в коммуникации могут выполнять разные функции. В первом предложении слово «старик» выделено, чтобы указать о ком идет речь, и все высказывание представляет собой утверждение о том, что «этот человек беден». Во втором предложении словосочетание «этот человек» выполняет дейктическую функцию. Различие между дейктическими и недейктическими языковыми высказываниями предлагается рассматривать в качестве механизма, которым говорящий может воспользоваться для эффективной организации высказывания (структурирования содержания сообщения).

На имплицитные особенности языкового употребления указывает Д. Болинджер, приводя примеры из газетных статей и рекламных объявлений (5). Так, различие между двумя конструкциями

1) POLITIKEN is the best newspapers – «„POLITIKEN“ является лучшей газетой» и

2) POLITIKEN – the best newspaper – «„POLITIKEN“ – лучшая газета»

заключается в следующем. Первая конструкция представляет собой грамматически законченное предложение, вторая – аппозитивную конструкцию; первое высказывание может быть подвергнуто сомнению, тогда как второе – более категорично и употребляется фактически как простое наименование. Наиболее типичные примеры манипулирования сознанием с помощью языковых средств, отмечает Болинджер, предоставляют публичные выступления общественных и государственных деятелей на Западе, стремящихся скрыть или фальсифицировать факты. Поэтому на современном этапе развития общества интересы самосохранения индивида требуют, чтобы знание языка превратились в осознанное владение языком. Д. Болинджер возлагает особую ответственность на лингвистов-ученых перед обществом. Она состоит в том, чтобы помочь рядовым членам языковых сообществ приобрести некоторые знания в области метаязыка лингвистики. Эти знания являются необходимым условием правильного понимания и должной интерпретации особенностей языкового употребления.

1. Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики: Исслед. разных лет. – М.: Худож. лит., 1975. – 502 с.

2. Стриженко А.А. Роль языка в системе средств пропаганды. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1980. – 210 с. – Библиогр.: с. 203 – 209.

3. Bang J.C., Door J. Language theory and conditions for production. – In: Pragmolinquistics: Theory a. practice / Ed. by Mey J.L. The Hague etc., 1979, p. 45 – 50.

4. Blakar R.M. Language as a means of social power: Theoretical-empirical explorations of lang. a. lang. use as embedded in a social matrix. – In: Pragmolinguistics: Theory a. practice / Ed. by Mey J.L. The Hague etc., 1979, p. 131 – 169.

5. Bolinger D. Fire in a wooden stove: On being aware in lang. – In: The state of language / Ed. by Michaels L. a. Ricks C. Berkeley, 1980, p. 379 – 388.

6. Bolinger D. Language the loaded weapon: The use and abuse of lang. today. – L.; N.Y.: Longman, 1980. – 214 p.

7. Corcoran P.E. Political language and rhetoric. – Austin: Univ. of Texas press, 1979. – XVII, 216 p.

8. Edelman M. Language myths and rhetoric. – Society, New Brunswick, 1975, N 12, p. 14 – 21.

9. Fraser B. On apologizing. – In: Conversational routine: Explorations in standardized communication situations a. prepatterned speech / Ed. by Coulmas F. The Hague etc., 1981, p. 273 – 288.

10. Kress G., Hodge R. Language as ideology. – L.: Routledge a. Kegan Paul, 1979. – 163 p. – Bibliogr.: p. 157 – 158.

11. Leech G. Semantics. – Harmondsworth: Penguin, 1974. – XII, 386 p.

12. Loftus E.F., Palmer J.C. Reconstruction of automobile destruction: An example of the interaction between lang. a. memory. – J. of verbal learning a. verbal behaviour, N.Y.; L., 1974, vol. 13. N 5, p. 585 – 589.

13. Lundberg L.B. The voices of business. – In: The state of language / Ed. by Michaels L. a. Ricks C. Berkeley etc., 1980, p. 389 – 395.

14. Mey J. Introduction. – In: Pragmalinguistics: Theory a. practice / Ed. by Mey J.L. The Hague etc., 1979, p. 1 – 17.

15. Robinson J. Parlamentary expressions. – In: The state of language / Ed. by Michaels L. a. Ricks C. Berkeley etc., 1980, p. 64 – 75.

16. Rommetveit R. Studies of language, thought and verbal communication / Ed. by Rommetveit R. a. Blakar R.M. – L. etc.: Acad. press, 1979. – XXI, 466 p. – Библиогр. в конце разделов.

17. Rommetveit R. On message structure: A framework for the study of lang. a. communication. – L. etc.: Acad. press, 1974. – (5), 143 p. – Bibliogr.: p. 131 – 135.

Анализ методов и приемов использования языка как средства пропаганды в ФРГ обусловлен необходимостью изучения системы буржуазной пропаганды. В теоретических работах буржуазных специалистов по пропаганде особое место отводится анализу прагматической стороны языка, т.е. анализу действенности слова в человеческом обществе.

Проблема действенности слова разрабатывается в работах буржуазных ученых по общей семиотике и получает дальнейшее развитие и как средство, и как теоретическая основа политической и социологической пропаганды, диапазон которой простирается от антикоммунизма и антикоммунистических лозунгов до учения об исчезновении классовых противоречий, от социальной гармонии и демократии на предприятиях до рекламы «самой лучшей зубной пасты» (1, 30).

Определенный интерес имеют, с одной стороны, некоторые работы лингвистов и других специалистов ФРГ, представляющие собой пример пропагандистского использования немецкого языка в целях дискриминации ГДР, ее общественного и политического строя, марксистско-ленинской идеологии и в целях создания представления о ФРГ как о самом демократическом государстве, в котором господствуют классовый мир и всеобщее благоденствие, с другой стороны, работы ряда западногерманских авторов, в которых излагаются их взгляды на возможности использования языка как средства «политической рекламы»[42].

Эти работы приведены в «Библиографии публичного использования языка в ФРГ и ГДР», в которой рассматриваются следующие вопросы:

1) язык национал-социализма после 1945 г. и его употребление в настоящее время, интерпретируемое как выражение фашистской идеологии и формы правления;

2) язык государственных институтов (язык манипулируемого и технизированного мира);

3) критика языка рекламы и пропаганды;

4) влияние иностранных языков (английского и русского) на немецкий язык (8, 17).

В работах западногерманских специалистов наблюдается постепенный отход от чисто лингвистического анализа языковых фактов и повышенный интерес к социологии, психологии и теории коммуникации при объяснении явлений языка, а также попытки анализа прагматического аспекта языка.

Прежде всего необходимо выяснить такие вопросы, как понятие пропаганды, процесс речевого воздействия в пропаганде, связь языка политики с идеологией.

1. Пропаганда означает распространение идей, учений, взглядов какого-либо класса, политической партии. Пропаганда представляется как процесс, состоящий из нескольких взаимосвязанных компонентов, а именно субъекта пропаганды, ее содержания, средств, форм и методов пропагандирования. Результаты пропаганды выступают в форме мировоззренческого и практического или поведенческого эффекта (2, 8).

Содержанием пропаганды, определяющим ее характер, является идеология, т.е. система идей, взглядов, воззрений соответствующего класса, создаваемая в целях защиты интересов данного класса и определяемая положением этого класса в системе общественных отношений.

Истинность, строгая научность и революционность марксистско-ленинской идеологии определяют характер содержания и цели ее пропаганды, основное назначение которой состоит в

Если целью буржуазной пропаганды является стремление вызвать любой ценой действие объекта пропаганды, то целью коммунистической пропаганды – добиться сознательного действия масс.

2. Для повышения эффективности коммунистической пропаганды и для успешного ведения контрпропаганды чрезвычайно большое значение имеет изучение речевого воздействия, прагматического аспекта языка. Этому аспекту уделяется внимание в различных отраслях советского языкознания, например, в психолингвистике и социолингвистике.

Процесс речевого воздействия, и особенно воздействия языка в пропаганде изучен еще недостаточно. Если Г. Клаус выделяет прагматическую сторону языка как главную в процессе речевого воздействия, то другие исследователи считают, что воздействие заключено в семантике и языковое воздействие является только воздействием семантики (11, 488).

Общий вывод, к которому пришли ученые ГДР, изучающие речевое воздействие, заключается в том, что еще предстоит создать науку, изучающую речевое воздействие и что она не может ограничиваться только лингвистическими методами; успех этой науки будет зависеть от ее взаимодействия с такими науками, как социология, психология и целый ряд других наук (19, 33).

Любой акт речевой коммуникации, отмечает В. Дикманн (6, 113), состоит из отправителя, речевого высказывания и получателя. Функция высказывания определяется намерениями отправителя, а осуществились ли эти намерения, можно установить лишь на основании поведения получателя. Воздействие языка невозможно извлечь ни из текста высказывания, ни из намерений отправителя. Оно может быть установлено только путем наблюдения над поведением или, с определенными оговорками, над высказываниями получателя. Вопрос воздействия является исключительно прагматическим аспектом изучения коммуникации, и он не может быть решен только лингвистическими методами.

Невыясненным остается пока вопрос о соотношении и роли отдельных компонентов пропаганды в ее воздействии на аудиторию. Особенно это касается доли языка в общем эффекте речевого воздействия. Широко распространенная среди буржуазных ученых переоценка «силы слова» в пропаганде объясняется в значительной степени тем, что они сводят воздействие пропаганды исключительно к речевому воздействию и не учитывают социальные факторы воздействия.

Существует также точка зрения, согласно которой роль речевого воздействия по сравнению с воздействием социальных факторов незначительна (17, 146). По-видимому, специальные психолингвистические исследования могут способствовать изучению роли речевого воздействия в пропаганде (15, 471).

Язык, используемый в пропаганде, часто называют «языком политики». Такое название условно, поскольку следовало бы говорить только лишь о «специальном словаре политики», содержащем специальную терминологию, т.е. «жаргон» определенного класса, служащий этому классу в качества орудия политической борьбы, определяемой целями данного класса, а также стратегическими и тактическими методами достижения этих целей.

Главным прагматическим признаком языка политики является его тесная связь с идеологией того или иного класса, т.е. семантическая детерминированность его слов их принадлежностью к терминологической системе определенной идеологии и их местом в данной системе терминологии (19, 14).

В связи с этим языки политики различных идеологий отличаются один от другого. Во-первых, один и тот же термин имеет в разных идеологических системах разные значения, например, слово «демократия» может иметь значения:

а) формальная буржуазная демократия,

б) реальная социалистическая демократия.

Оценка термина в обеих идеологических системах положительная; во-вторых, один и тот же термин имеет в пределах обеих идеологических систем одно и то же значение, например, «классовая борьба»; оценка в зависимости от классовой позиции либо положительная, либо отрицательная; в-третьих, различные термины употребляются в одном и том же значении; оценка терминов в обеих идеологических системах различная, например:

a) Staatsangehörigkeit – гражданство, государственная принадлежность (ГДР);

б) Staatsbürgerschaft – гражданство, государственная принадлежность (ФРГ) (12, 65).

Другой особенностью словаря языка политики является его тесная связь со словарем общенародного языка. Через средства массовой информации эта терминология проникает в словарь общенародного языка. Эта особенность в большей степени характерна для социалистического общества, так как в буржуазном обществе преднамеренно культивируется аполитичность и средний гражданин буржуазного общества в гораздо меньшей степени, чем гражданин социалистического общества, ознакомлен с вопросами политики на научной основе.

Прагматический аспект языка пропаганды, тесная связь его с идеологией характерны для лексики специальных языков различных сфер надстройки, например, политической экономии, права, философии и т.д. Рассматривая классовую сущность надстройки с кибернетической точки зрения, Г. Клаус приписывает всем ее важнейшим компонентам «регулятивную» функцию, т.е. функцию, которая должна вызывать действия и обусловливать поведение людей, направленные на укрепление данного базиса (9, 182).

Тесная связь между словарем общенародного языка и политической терминологией играет особую роль в речевом воздействии на образ политического мышления. Эта связь используется при нормировании языка.

Под нормированием языка понимается стремление господствующей идеологии путем единого употребления языка поставить язык на службу господствующего класса, превратить его в эффективное средство пропаганды собственной идеологии и борьбы с идеологией противника. Такое нормирование проводится как с опорой на собственный словарный состав путем образования неологизмов для обозначения новых идей и мыслей, так и путем заимствований из других языков.

Наглядным примером того, какое влияние может оказать на язык смена старого общественного строя новым, являются различия в немецком языке двух независимых немецких государств – социалистической ГДР и буржуазной ФРГ. Эти различия наблюдаются прежде всего в общественно-научном и политическом словарях, в стиле политических текстов. В меньшей степени они выступают в области грамматики и фонетики, хотя и здесь наблюдаются некоторые различия (19, 30).

Изменения в немецком языке ГДР, связанные с изменением общественного строя, послужили поводом для выступлений многих западногерманских лингвистов, поощряемых государством и монополиями, с резкой критикой немецкого языка в ГДР, содержащей обвинения в «расколе» языка, в «злоупотреблении» языком в политических целях, в использовании языка в качестве «инструмента». Немецкий язык, приспособленный путем нормирования для выражения интересов правящего класса ФРГ, объявлялся настоящим, «здоровым» немецким языком в противоположность «больному» языку ГДР.

Эта полемика вокруг немецкого языка, начатая в 50-е годы, достигшая апогея в 60-е годы и продолжающаяся в настоящее время, является проявлением идеологической борьбы двух систем.

Нападая на язык идеологического противника, западногерманские идеологи пытаются нейтрализовать влияние пропаганды ГДР на население ФРГ и посеять сомнения в идеологии марксизма-ленинизма среди населения ГДР. В ходе этой полемики наблюдается тенденция придать привлекательность собственным идеям, проявляющаяся в восхвалении «здорового» немецкого языка ФРГ. Очевидно также стремление показать, что принятие норм употребления немецкого языка ФРГ, а следовательно, и идей правящего класса ФРГ отвечает интересам всех немцев.

Из многочисленных работ западногерманских исследователей, посвященных судьбе немецкого языка в ГДР, рассматриваются здесь лишь некоторые, чтобы продемонстрировать действие функций языка, используемых в пропаганде. Общим признаком этих работ является их крайняя тенденциозность, большинство авторов даже не пытается вскрыть причины изменений в немецком языке ГДР (10; 16). В основном их мнения сводятся к следующим положениям:

1) существует угроза «раскола» немецкого языка, виновниками которой являются «функционеры» СЕПГ и язык этой партии; так, употреблению немецкого языка в ГДР противопоставляется «настоящий» немецкий язык ФРГ, в котором слова употребляются в их «собственном» значении;

2) в целях подрыва марксистско-ленинской идеологии буржуазные ученые отрицают истинность любой идеологии;

3) употребление многозначных слов «свобода», «демократия», «отечество» в смысле марксистского мировоззрения объявляется «искажением» понятий;

4) буржуазные идеологи преднамеренно неверно интерпретируют неологизмы в немецком языке ГДР, чтобы скрыть их истинное значение;

5) для придания привлекательности собственным идеям и для завуалирования классовых противоречий в ФРГ используются распространенные здесь неологизмы, например, «социальное партнерство», «общество благосостояния» и т.д.;

6) слова с высокой степенью эмоционального содержания используются ими без определения их смыслового содержания с расчетом на их ассоциативное воздействие, на прагматический эффект, например, «западноевропейский мир ценностей», «европейская мысль» и т.д.

Если коммунисты не скрывают того, что они рассматривают язык как политический инструмент и что значения слов как результат общественных обобщений могут быть классово обусловленными, то буржуазные политики и большинство буржуазных ученых отрицают политическое воздействие языка. На самом деле, и в западногерманской публицистике, и в филологии широко применяется манипулирование с помощью целенаправленного использования языковых средств.

Тезис западногерманской буржуазии и правого руководства СДПГ о прекращении классовой борьбы в ФРГ явился, как показывает Т. Шиппан (18, 179), причиной появления в языке целой серии эвфемизмов с определением «социальный»: «социальная структура» вместо классовая структура, «социальное рыночное хозяйство» вместо капитализм, «социальное партнерство» вместо эксплуатация или классовая борьба. В западногерманских учебниках и публицистике не встречается, например, слово «рабочий класс», вместо него употребляется либо слово «рабочее сословие», либо довольно неопределенное выражение с компонентом «мир» – «мир труда», «мир хозяйства»; широко распространены термины с компонентом «общество» – «промышленное общество», «общество образования», «общество благосостояния». Единственной целью создания подобных неологизмов является внушение гражданам ФРГ идеи о бесклассовом обществе и классовой гармонии.

Примером преднамеренного манипулятивного искажения значения терминов марксистской идеологии является их интерпретация в западногерманских учебниках по обществоведению. «Классовая борьба» определяется как «вечная война». Значение термина «диктатура пролетариата» поясняется антонимом «свобода человека», термин «империализм» истолковывается только как «стремление к захвату чужих территорий». Термин «капитализм» определяется как

Сегодня слово «капитализм» превратилось в политическое «слово-лозунг» для обозначения понятия, противоположного понятиям социалистическая или коммунистическая форма хозяйства (там же). Все это свидетельствует о стремлении буржуазных идеологов отказать этому слову в статусе термина политической экономии и отрицать существование обозначаемого данным термином общественного строя.

Среди западногерманских ученых, занимающихся проблемами использования языка как средства пропаганды, следует выделить В. Дикманна (3; 4; 5; 6; 7), который и подытожил результаты почти всех исследований в области языка политики в ФРГ после 1945 г. и разработал прагматический подход к изучению данного предмета.

В отличие от остальных западногерманских ученых, ограничивших предмет своего исследования языком политики только XX в. и занимающихся исключительно сбором и предвзятой интерпретацией отдельных языковых фактов, характерных для определенных групп без учета ролевой специфики речевого поведения, В. Дикманн расширил предмет своего исследования, включив в него использование языка в пропагандистских целях различными политическими течениями и идеологиями в Германии со времен Французской буржуазной революции.

Социально-историческими предпосылками появления языка политики, отмечает В. Дикманн, являются публичность политики и множественность мнений. Вместо наблюдения над изменениями языковых элементов он исследовал специфические способы применения языка в области политики, целенаправленные действия над языковыми средствами, осуществляемые различными общественными группами и течениями, приспосабливающими язык политики для осуществления своих целей. Он установил относительность значений политических терминов, обусловленную их различной политической и идеологической интерпретацией. Это навело исследователя на мысль о пересмотре традиционного лингвистического термина значение, так как при изучении языка политики он встречал такие случаи, когда вопрос, какое значение имеет данное слово, был тождественен вопросу, какую цель преследует употребление слова в данном речевом акте и какой эффект должно вызвать употребление данного слова (14, 404).

В. Дикманн в работе «Словарь и использование слов в политической рекламе как предмет лингвистического исследования» (7), излагает основные положения подхода к изучению использования языка как средства пропаганды. Эти положения в развернутом и дополненном виде нашли отражение в его последующих работах. Он указывает на связь повышенного интереса немецких лингвистов к проблемам языка политики с успехами пропаганды в XX в. и с изучением «языка национал-социализма», при исследовании которого немецкие лингвисты пользовались методами английских и особенно американских ученых.

В. Дикманн указывает на влияние, которое оказал американский бихевиоризм на формирование его прагматического подхода к изучению языка политики. Критикуя односторонность бихевиоризма за понимание языка только как инструмента действия, он считает, что его методы должны учитываться при исследовании языка политической рекламы, так как политика, в конечном счете, является одним из видов деятельности, а пропаганда преследует цель оказать влияние на адресата пропаганды. В. Дикманн разделяет точку зрения большинства буржуазных ученых на то, что пропаганда воздействует прежде всего на сферу чувств и эмоций человека и рассматривает эмоциональную функцию языка первой. В эмоциональную функцию он включает и оценочную функцию. Благодаря этой функции слова в пропаганде могут вызвать положительные или отрицательные оценки и связанные с ними эффекты.

Большое значение имеет эмоциональная функция для создания, сплочения и сохранения политических групп. Возможность вызвать при помощи слов чувство сплоченности реализуется, например, в «словах-знаменах» политических движений. Эти «слова-знамена» включены в большинстве случаев в названия политических партий и выражают цели этих партий. Объединяющая сила слова заключена также в «словах-лозунгах» политических движений и в языках идеологий.

В. Дикманн связывает успехи пропаганды со склонностью человеческого мышления к абсолютизации понятий, вызывающих положительную оценку, таких слов, как «прогресс», «свобода», «демократия», «социальный», используемых в пропаганде без определения их содержания.

Характеризуя буржуазную пропаганду, В. Дикманн считает, что она использует упрощенные мыслительные штампы и что ее главными признаками являются упрощение, абстрагирование, обобщение, стереотипизация и «вторичная» наглядность и конкретность, проявляющаяся, например, в лозунгах типа: «Пушки вместо масла!». Словарь буржуазной пропаганды имеет биполярную структуру и выражает только крайние противопоставления – «за меня и против меня» (5, 315).

Критикуя западногерманских исследователей языка политики за их неверную интерпретацию использования языка в политических целях, В. Дикманн отмечает, что использование языка как оружия политической борьбы, включая формы его применения, не является изобретением XX в. Период Французской революции и начало XIX в. показывает такие же признаки использования языка в политике, как нормирование и злоупотребление языком.

В результате анализа пропагандистских изданий, распространяемых в ФРГ в связи с выборами в бундестаг в 1961 г., Г. Плате (13) установил, что побудительная функция в пропаганде играет бóльшую роль, чем в рекламе. В языке пропаганды встречаются формулы побуждения к действию в виде коротких предложений с глаголом в повелительном наклонении типа: «Голосуйте за партию X!». Чаще всего эта формулировка стоит в конце текста в качестве вывода из предшествующих аргументов: «Социальная ответственность в разумном ведении хозяйства. (Голосуйте за СвДП!)».

Однако эта формулировка встречается в современной пропаганде реже, чем формула побуждения с глаголом в изъявительном наклонении. В связи с этим Г. Плате полагает, что для рекламы, т.е. для приказов и внушения лучше всего подходят предложения с глаголом в изъявительном наклонении, которые как бы констатируют факт как уже свершившийся и не допускающий никаких возражений. При этом ни в экономической рекламе, ни в пропаганде немыслимы формулировки типа: «Вы купите еще сегодня…», «Вы проголосуете за партию X!». Такое обращение возмутило бы адресатов пропаганды. Эти формулы внушения встречаются в виде аподиктических повествовательных предложений, следующих после предложений, целью которых является возбудить эмоции адресата.

Другой формулой побуждения является сложноподчиненное предложение с придаточным подлежащим, например, «Кто думает о будущем, тот проголосует за СвВД». «Кто» – это лицо, в котором избиратель должен узнать себя как «думающего о будущем». Логическая структура такого предложения и формула внушения одна и та же, а именно, высказывание «S избирает X». Читателю предлагается идентифицироваться с S. Читателю может быть предложено идентифицироваться не с лицом, а с мнением: «Избрать кандидатов СДПГ это значит поставить во главе лучших людей». Эта же формула внушения используется в межпартийной борьбе: «Кто голосует за СвДПГ, тот сам не знает, что он делает со своим голосом». Подлежащее в предложении приравнивается к чему-то отпугивающему – идентификация не должна произойти.

Эти немногие формулы побуждения к действию наиболее распространены в предвыборной борьбе и обращены к ничтожному числу психических механизмов, которые должны вызвать действие, а именно к послушанию, к внушаемости и к уважению кажущейся логичности высказываний.

К искусственным «формулам резонанса» относятся лозунги. Поскольку даже в образованных кругах ФРГ не наблюдается особого интереса к политике, то существенная информация о партиях едва ли в состоянии привлечь внимание избирателей к пропагандистским материалам. Однако, каждая партия заинтересована в формулах резонанса, связываемых в сознании избирателей с названием той или иной партии. Эти формулы создаются искусственно и распространяются в виде слов-лозунгов и лозунгов, не содержащих существенных высказываний о позициях партий, например «И завтра ХДС».

Рассматривая функцию информирования, Г. Плате (13) отмечает, что большей популярностью во время выборов пользуются выпускаемые большим тиражом иллюстрированные издания, листовки, плакаты, объявления в газетах, содержащие лозунги, главной тенденцией которое является не представление партий и их программ, а представление самих избирателей. Так, лозунг СвДПГ «Кто задумывается о будущем, тот проголосует за СвДПГ» оставляет читателя в полном неведении о сущности этой партии, он лишь призывает избирателей узнать самих себя в этом изображении. Лозунг ХДС «Мы знаем, что мы имеем» имеет своей целью подавить потребность читателя или слушателя в информации, потому, что молчаливо предполагается, что читатель уже достаточно информирован.

В заключение следует отметить, что политическая и экономическая реклама в ФРГ представляет собой одно и то же. И та, и другая стремятся незаметно повлиять на сознание человека так, чтобы он всегда думал, что поступает в соответствии с принимаемыми им самим решениями. Язык современной пропаганды превращается лишь в средство побуждения к действию.

1. Клаус Г. Сила слова: Гносеол. и прагмат. анализ яз. / Пер. с нем. Комлева Н.Г.; Ред. и вступ. статья Колшанского Г.В. – М.: Прогресс, 1967. – 215 с. – Библиогр.: с. 211 – 212.

2. Коммунистическая пропаганда: Вопр. теории и методики / Редкол.: Курочкин П.К. (отв. ред.) и др.; АОН при ЦК КПСС. Каф. теории и методов идеол. работы. – М.: Мысль, 1974. – 302 с.

3. Dieckmann W. Information oder Überredung: Zum Wortgebrauch der politischen Werbung in Deutschland seit der französischen Revolution. – Marburg: Elwort, 1964. – 189 S. – (Marburger Beitr. zur Germanistik; Bd 8). – Bibliogr.: S. 168 – 178.

4. Dieckmann W. Kritische Bemerkungen zum sprachlichen Ost-West-Problem. – Ztschr. für dt. Sprache, B., 1976. Jg 23, N 3, S. 136 – 165.

5. Dieckmann W. Propaganda als werbende Anwendung der Sprache. – Päd. Provinz, Frankfurt / а.M., 1968, Jg 22, N 5, S. 213 – 221.

6. Dieckmann W. Sprache in der Politik: Einführung in die Pragmatik und Semantik der politischen Sprache. – Heidelberg: Univ. – Verl. (Winter), 1969. – 132 S. – (Sprachwissenschaftliche Studienbücher; 2. Abl.). – Bibliogr.: S. 121 – 132.

7. Dieckmann W. Wortschatz und Wortgebrauch der politischen Werbung als Gegenstand sprachwissenschaftlicher Forschung. – Marburger Universitätsbund, 1963, Jg 10, Bd 2, S. 69 – 100.

8. Hellmann M.W. Zum öffentlichen Sprachgebrauch in der BRD und in der DDR. – Düsseldorf: Päd. Verl., 1973. – 352 S. – (Sprache der Gegenwart; Bd 18).

9. Klaus G. Sprache der Politik. – B.: Dt. Verl. der Wiss., 1971. – 294 S.

10. Korntner B. Sowjet-Deutsch: Sprache als politisches Kampfmittel der Kommunisten. – Orientierung, Zürich, 1959, Jg 9, N 12, S. 35 – 43.

11. Meier G.F. Wirksamkeit der Sprache: Einige theoretische und methodisch-praktische Grundfragen zur Wirksamkeit der Sprache im Kommunikationsprozeß. – Ztschr. für Phonetik, Sprachwis. u. Kommunikationsforschung, B., 1969, Bd 22, H. 5, S. 474 – 492.

12. Pfutze M. Ideologie – Propaganda – Sprache. – Sprachpflege, Leipzig, 1971, Jg 20, H. 4, S. 65 – 71.

13. Plate H. Werbung oder Information. – Sprache im techn. Zeitalter, B., 1963, N 7, S. 547 – 557.

14. Reich H. Information oder Überredung: Rezension zu W. Dieckmann «Information oder Überredung». – Muttersprache, Wiesbaden, 1970, Jg 80, N 11/12, S. 403 – 406.

15. Reich H. Sprache und Politik: Untersuch. zu Wortschatz und Wortwahl des offiziellen Sprachgebrauches in der DDR. – München: Hueber, 1968. – 368 S. – (Münchener Univ. – Schriften. Philos. Fak. Münchener germ. Beitr.; Bd 1). – Bibliogr.: S. 359 – 368.

16. Roegele O.B. Die Spaltung der Sprache: Das Kommunistische Deutsch als Führungsmittel. – Polit. Meinung, Bonn, 1959, Jg 4, N 36, S. 48 – 60.

17. Romer R. Weißer Schnee – Rote Matrosen: Klassifizierung sprachlicher Wirkungen. – In: Zum öffentlichen Sprachgebrauch in der BRD und der DDR / Hrsg. Hellmann M.W. Düsseldorf, 1973, S. 46 – 77.

18. Schippan T. Die Rolle der politischen und philosophischen Terminologie im Sprachgebrauch beider deutscher Staaten und ihre Beziehungen zum allgemeinen Wortschatz. – Wiss. Ztschr. der Karl-Marx-Univ. Ges. u. sprachwiss. R., Leipzig, 1968, Jg 21, H. 2/3, S. 177 – 183.

19. Schmidt W. Das Verhältnis von Sprache und Politik als Gegenstand der marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – In: Germanistische Studientexte. Leipzig, 1977, Bd 2, S. 35 – 42.

В современных условиях особое значение приобретают вопросы повышения эффективности пропагандистского воздействия с помощью средств массовой коммуникации. В Постановлении ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы»[43] поставлена конкретная задача: выработать научно обоснованные рекомендации по дальнейшему совершенствованию пропагандистской деятельности. В связи с этим особый интерес представляют вопросы повышения эффективности текстов внешней радиопропаганды, а также некоторые теоретические положения, которые могут быть использованы для разработки технологии создания пропагандистских материалов для радио.

Под текстами внешней радиопропаганды следует понимать тексты, передаваемые по радио как одному из каналов массовой коммуникации и ориентированные на представителей той или иной аудитории. Тексты внешней радиопропаганды выполняют две основные функции: коммуникативную и регулятивную. Коммуникативная функция сводится к информированию радиослушателей о событиях международной жизни и о событиях, происходящих в стране-субъекте пропаганды. Цель регулятивной функции – изменить отношение аудитории к тем или иным явлениям действительности, подвести ее к необходимости совершить ту или иную деятельность. В любом пропагандистском материале эти функции тесно взаимосвязаны. Повышение эффективности радиопропаганды требует понимания и учета различий между этими двумя функциями текста в процессе создания пропагандистских материалов.

Как следует из определения, текст внешней радиопропаганды должен создаваться специально для конкретной аудитории, с учетом национально-культурной специфики речевого и неречевого поведения. Эмпирический и фактологический характер исследований по этой проблематике затрудняет разработку научно обоснованной методики ведения радиопропаганды на внешнюю аудиторию. Зачастую прогнозирование эффективности пропагандистского воздействия и учет национально-культурных особенностей объекта пропаганды происходят на основе личного опыта и интуиции составителей текстов внешней радиопропаганды.

В любом сообщении (тексте) различаются содержание и форма, находящиеся в диалектическом единстве. Форма видоизменяется в зависимости от изменения содержания и конкретных условий его существования. С другой стороны, правильно выбранная форма способствует более адекватному усвоению содержания. Таким образом, форма есть функция содержания и конкретных условий, под которыми применительно к радиопропаганды понимаются особенности аудитории-объекта пропаганда, а также специфика радио как канала массовой коммуникации.

Дефицит времени, недостаточная лингвострановедческая компетентность пропагандиста, стереотипизация пропагандистского мышления приводят к тому, что, как отмечает Ю.А. Сорокин (12, 93), нередко смешиваются признаки (и в сфере языка, и в сфере культуры) объекта пропаганды с соответствующими признаками субъекта пропаганды. Недостаточный учет особенностей аудитории неизбежно ведет к искажениям в понимании слушателем предлагаемой информации и в некоторых случаях может вызвать реакцию, противоположную ожидаемой. Это усугубляется еще и тем, что не в полной мере учитываются особенности радиоречи как одной из разновидностей деятельности речевого общения.

Тексты радио могут быть охарактеризованы, во-первых, как аудиомедиальные, т.е. зафиксированные в письменной форме, но предназначенные для воспроизведения в устной форме с помощью некоторых технических средств, и что особенно важно, для восприятия на слух; во-вторых, как принадлежащие к апеллятивному типу, т.е. ориентированные на обращение и имеющие целью достижение определенного экстралингвистического эффекта – вызов необходимой реакции слушателя, побуждение его к конкретным действиям (9, 203). Любая радиопередача должна рассматриваться как процесс социального взаимодействия (или межкультурного социального взаимодействия) комментаторов передачи с аудиторией-объектом пропаганды, осуществляемый в форме диалога (диктор – предполагаемый слушатель) (13,130).

Схема коммуникативного акта может быть сведена к трем элементам:

где: А – автор текста (источник информации), R – реципиент (получатель информации).

В процессе создания текста внешней радиопропаганды схема коммуникативного акта опосредуется новыми элементами, вследствие чего значительно увеличивается дистанция между автором текста и получателем информации. Путь текста от автора к реципиенту можно представить следующим образом:

где: E – редактор (редакторы), T – переводчик, S – диктор, 1-4 – текст _{1, 2, 3, 4…}

Таким образом, автор (A) создает текст₁, который поступает к редактору (E). Редактор в свою очередь подвергает текст первичной обработке, адаптации, некоторым сокращениям и передает переводчику (T) текст₂ для дальнейшей обработки и перевода. Текст₃, являющийся результатом деятельности переводчика, представляет собой перевод текста₂ на язык объекта пропаганда. На следующем этапе текст претерпевает новое качественное изменение: диктор (S) воспроизводит устный вариант письменного текста₃ – текст₄, поступающий получателю информации (R).

Данная схема не учитывает всей полноты и сложности процесса создания текста внешней радиопропаганды, в частности, наличия разноуровневых обратных связей между A, E, T, S, R. Специфика деятельности и характер отношений между ними могут быть представлены в виде иерархической пирамиды. Каждый нижестоящий уровень пирамиды задает условия, в которых разворачивается деятельность на вышестоящих уровнях. Понимание и учет на нижестоящем уровне специфических особенностей деятельности на вышестоящих уровнях способствуют тому, что сам текст, являющийся результатом деятельности на всех уровнях, будет наиболее адекватно отвечать целям радиопропаганды.

Руководствуясь полученным от редактора коммуникативным и пропагандистским заданием и опираясь на свой предшествующий опыт и представление об объекте пропаганды, автор создает текст радиопередачи. Он должен обладать достаточными страноведческими знаниями, владеть языком той лингвокультурной общности, на которую ведется пропаганда, и иметь определенное представление относительно этно-психолингвистического типа объекта пропагандистского воздействия. Однако на практике это не всегда имеет место. Нередко

Центральная фигура в работе над текстом радиопропаганды – редактор (редакторы). Ведущее положение редактора определяется тем, что он осуществляет регулярные связи между автором текста, переводчиком и диктором и является основным «фильтром» на пути текста к получателю информации. Он должен:

1) быть пропагандистом-профессионалом;

2) иметь профессиональную редакторскую подготовку;

3) знать национально-культурную специфику объекта пропаганды (историю, культуру, нравы, обычаи, особенности национального характера и т.д.);

4) владеть языком лингвокультурной общности – объекта пропаганды;

5) знать специфику переводческой деятельности (вопросы переводимости, эквивалентности, прогнозирование зон потенциальных коллизий при восприятии информации реципиентом);

6) знать основные особенности радио как канала массовой коммуникации;

7) знать специфику радиоречи, характерной для страны – объекта пропаганды (стандарты радиоречи, национально-культурные стереотипы восприятия, интонационные стандарты радиовещания и т.д.);

8) знать индивидуальные особенности дикторов и соотносить их с определенными жанрами радиопередач.

Далее в процесс создания текста внешней радиопропаганды включается переводчик (T), который осуществляет перекодировку текста, созданного на языке субъекта пропаганды, в текст на языке объекта пропаганды. Если на этапах «автор» и «редактор» происходит прогнозирование возможных межкультурных и межъязыковых коллизий, то на этапе «переводчик» языки и культуры вступают в реальный контакт, в связи с чем особую важность приобретают вопросы передачи реалий, различных национально-культурных, социальных, политических и иных коннотаций. Переводчик обладает некоторыми возможностями, являющимися показателем его компетентности, под которой понимаются лингвострановедческие знания и переводческое мастерство, т.е. умение эффективно и адекватно совершать переход от системы понятий одной культуры к соответствующей системе другой культуры.

В зависимости от того, какая функция языка (коммуникативная или регулятивная) является доминирующей для данного текста, на предшествующих переводу этапах должна производиться бóльшая или меньшая национально-культурная адаптация текста. Автор, и в особенности редактор, должны помнить, что переводчик ограничен планом выражения языка, на который переводится текст, и несовпадением контактирующих культур, понимаемых в широком смысле этого слова.

Пропагандистские материалы подлежат адаптации не только в отношении их языка и содержания, адаптироваться должны также факты и явления культуры. Таким образом, текст₂, поступающий переводчику, должен представлять собой своеобразную комбинацию национально-культурных специфик объекта и субъекта пропаганды. Если этого не происходит, то арсенал возможностей переводчика может оказаться недостаточным. В данном случае он будет не столько улучшать форму текста, сколько изменять или корректировать его содержание.

Переводчик должен осознавать, что его контакт с получателем информации опосредован звеном «диктор» (S). Поэтому деятельность переводчика развертывается в двух планах: с одной стороны, письменный перевод текста с учетом этно-психолингвистического профиля[44] объекта пропаганды, с другой – обработка материала в расчете на устную форму воспроизведения текста диктором. Иными словами, перевод должен осуществляться с пониманием того, что устная форма речи в одном языке может в большей степени отличаться от соответствующей формы в другом языке, чем их письменные формы речи. Наиболее перспективным представляется психолингвистический подход к радиоречи как разновидности устной речи (2; 6).

Диктор – последнее звено на пути текста внешней радиопропаганды к получателю информации. Получив от переводчика текст₃, он соотносит его с особенностями аудитории, с жанром радиопередачи, со своими индивидуальными дикторскими возможностями. Целью стадии ориентировки в ситуации общения является для диктора соответствующая содержанию и задачам передачи психологическая ориентация, обусловливающая выбор соответствующей стратегии фонации. За фазой ориентировки следует предварительное озвучивание текста диктором, в ходе которого текст₃ перерабатывается с учетом устной формы воспроизведения. Диктор производит некоторые сокращения, совершенствует ритмический рисунок текста в соответствии с требованиями звуковой стилистики, делает интонационную разметку текста, принимая во внимание темпоральные и иные характеристики радиоречи той аудитории, которая является объектом пропаганды. Обработанный диктором текст выходит в эфир. Для успешного выполнения своих функциональных обязанностей диктор должен:

1) в совершенстве владеть устной речью на языке объекта пропаганда;

2) обладать навыками редактирования;

3) иметь дикторскую (актерскую) подготовку, необходимую для создания атмосферы доверия к источнику информации и передаваемым сообщениям;

4) иметь высокий общеобразовательный уровень.

Таким образом, созданный автором, отредактированный, переведенный на язык объекта пропаганды, приведенный в соответствие с нормами радиоречи и произнесенные диктором текст₄ представляет собой текст внешней радиопропаганды.

С точки зрения ведения внешней радиопропаганды принципиальное значение имеет правильная ориентировка в ситуации общения и характеристиках аудитории, а также выбор адекватных средств реализации целей пропаганды. Поэтому необходимо знать национально-культурную специфику аудитории-объекта пропаганды и традиционные для нее стандарты радиоречи.

В этих целях можно использовать предложенный Ю.А. Сорокиным метод установления лакун (11; 14), представляющий собой весьма эффективный способ выявления национально-культурной специфики. Он может быть охарактеризован как метод сопоставления понятийных, языковых и эмотивных категорий контактирующих лингвокультурных общностей и предполагает рассмотрение матрицы совпадений и различий на уровне языка, культуры и поведения. Различия на любом уровне можно рассматривать как лакуны, свидетельствующие об избыточности или недостаточности одной лингвокультурной общности относительно другой (4; 5).

Как указывает Ю.А. Сорокин, лакуны есть явление, принадлежащее коннотации, понимаемой как набор традиционно разрешенных для данной локальной культуры способов интерпретации фактов, явлений и процессов вербального поведения. По мнению В.И. Жельвиса (7; 8), лакуны – это то, что в одних языках и культурах обозначается как «отдельности», а в других не отмечается, т.е. не находит общественно закрепленного выражения. Любой текст, в том числе и текст внешней радиопропаганды, можно рассматривать как совокупность совпадений и расхождений (лакун), требующих интерпретации и являющихся способом существования понятий, традиционно функционирующих в той или иной локальной культуре. Воспринимая текст, человек использует набор правил, присущих только его языку и культуре. Вследствие этого текст, относящийся к другой культуре и языку, может быть частично или полностью не понят. Это вызвано тем, что в тексте реализованы правила другого языка и культуры.

Характерны в этом плане примеры некоторых англо-русских лакун, имеющих определенное значение с точки зрения внешней пропаганды. Если при воздействии на американскую аудиторию использовать обычный перевод термина «народное хозяйство» – National economy, широко употребляемого американской внутренней пропагандой применительно к своему социально-экономическому строю, сущность нашего понимания термина будет искажена, а пропагандистский текст не выполнит стоящих перед ним задач. Лакуны такого типа могут быть определены как понятийные. К ним можно отнести различное семантическое наполнение понятия «общественные интересы» в американской и советской действительности. Как считает известный американский специалист по вопросам ораторского искусства П. Сопер (10, 288), общественные интересы включают стремления, возникающие благодаря общению человека с другими людьми, например, стремление к благополучию своей семьи, к хорошей репутации, к престижу, к завоеванию авторитета или власти в той или иной социальной группировке. Приведенное американским автором толкование существенно расходится с тем содержанием, которое вкладываем мы в это понятие. Употребленное без соответствующего комментария понятие «общественные интересы» будет неадекватно понято в американской аудитории.

Примером ассоциативной лакуны является символическое употребление красного цвета, понятия «красный». Если для нас это символ революции, наших дней, цвет нашего флага, то для «среднего» американца красный цвет ассоциируется, прежде всего, со всем коммунистическим, советским, с «чужим», даже враждебным ему миром (например, характерный стереотип, созданный буржуазной пропагандой – «лучше мертвый, чем красный»). К этому могут добавляться отрицательные коннотации: to be in the red «иметь задолженность, терпеть убыток» (сведения о задолженности записываются в финансовых документах красными чернилами). Кроме этого, «the reds» имеет значение «коммунисты, революционные элементы», а также «краснокожие» (индейцы). Употреблять этот символ, положительный с нашей точки зрения, в американской аудитории надо с большой осторожностью, так как он легко может вызвать негативные ассоциации.

Определенный интерес для исследования проблем национально-культурной специфики представляют психолого-литературоведческие взгляды Л.А. Шеймана (15), в основе концепций которого лежит понятие «этноэйдемы», как сквозного образа, необходимого для конструирования национальных картин мира. Инструментом исследования национальной словесно-художественной картины мира является бинарное сопоставление образов, т.е. разноязычной пары коррелирующих этноэйдем или их разверток, способствующих созданию условий для наиболее естественного взаимодействия двух культур.

Метод установления лакун можно применить и к изучению специфики радиоречи объекта пропаганды, сравнивая эту речь с нормами радиоречи страны-субъекта пропаганды. Это, по-видимому, позволит выявить типичные для данной аудитории стандарты радиоречи, ее характеристики, имеющие ценностное значение с точки зрения получателя информации (в частности, особенности речи диктора: тембр голоса, темп речи, интенсивность и эмоциональность звучания, принадлежность диктора к мужскому или женскому полу).

Последовательное и целенаправленное исследование национально-культурной специфики аудитории в интересах радиопропаганды позволит:

1) получить набор признаков, характеризующих этно-психолингвистический тип объекта пропаганды;

2) выявить стереотипы, штампы и клише, оказывающие влияние на восприятие аудиторией субъекта пропаганды;

3) определить зону возможных коллизий национально-художественного восприятия текста;

4) разработать способы устранения и компенсации межкультурных и межъязыковых лакун, выявленных в результате сопоставления контактирующих культур;

5) создать словесно-образные справочники радиопропагандиста, предназначенные для использования на всех этапах работ над текстом радиопропаганды.

В целях оптимизации процесса создания текстов радиопропаганды необходимо видоизменить модель взаимоотношений участников этого процесса. Как видно из приведенной выше модели, она носит линейный характер, затрудняющий осуществление обратных связей между A, E, T, S. Каждый из соавторов текста, передав его следующему звену, практически выбывает из дальнейшей работы над материалом.

Для описания предлагаемой нами модели целесообразно применить широко используемое в социолингвистике понятие сети малых групп (3, 142 – 147). Под сетью понимается использование канала коммуникации между отдельными членами группы. Данная модель представляет собой комбинацию известных сетей типа «круг» и «колесо».

Условно данная модель может быть названа «пропеллер». Ее принципиальное отличие от других моделей состоит в том, что в ней предусмотрено центральное звено E (редакторы – E^A, E^T, E^S). Функции E состоят в обработке поступающей от всех звеньев информации и принятия решений. К тому же эта модель позволяет регулярно осуществлять непосредственные контакты между A, T, S спонтанно возникающие в ходе работы над радиопередачей. Совместная работа A и T, T и S, S и A по созданию текста внешней радиопропаганды придаст их сотрудничеству более творческий характер, сделает их взаимоотношения более гибкими, позволит оперативно учитывать потребности и специфику деятельности каждого из соавторов текста. В ряде случаев представляется целесообразным совмещение в одном лице функций A, T и S.

Изучение процесса создания текста внешней радиопропаганды позволяет сделать следующие выводы:

1. Текст внешней радиопропаганды – это функция радиослушателя, являющегося объектом пропагандистского воздействия. Он создается для специфической аудитории, усвоившей специфическую систему культурных ценностей и языковых средств, а также типичные для данной аудитории стандарты радиоречи. Такой текст представляет собой продукт совместных усилий автора, редактора, переводчика и диктора. От эффективности работы каждого из них зависит успех пропагандистского воздействия в целом.

2. Повышение эффективности текста радиопропаганды предполагает целенаправленное изучение национально-культурной специфики объекта пропаганды, дальнейшее теоретическое осмысление особенностей радиоречи как деятельности речевого общения. В этой связи представляется целесообразным создать справочники радиопропагандиста, ориентированные на ту или иную аудиторию, являющуюся объектом пропаганды. В качестве универсального способа изучения национально-культурной специфики может быть применен метод установления лакун. Оптимизация взаимоотношений всех звеньев в процессе создания текста внешней радиопропаганды может способствовать успешному решению вопросов радиопропаганды.

1. Бгажноков Б.Х. Артикуляторно-слуховые суждения и интонации радиопередачи. – В кн.: Виды и функции речевой деятельности / Отв. ред.: Тарасов Е.Ф. М., 1977, с. 46 – 66.

2. Бгажноков Б.Х. Особенности радиопередачи. – В кн.: Психолингвистические проблемы массовой коммуникации / Отв. ред.: Леонтьев А.А. М., 1974, с. 66 – 80.

3. Белл Р.Т. Социолингвистика: Цели, методы и пробл. / Пер. с англ. Виноградова В.А.; Предисл. Швейцера А.Д. – М.: Междунар. отношения, 1980. – 318 с. – Библиогр.: с. 301 – 318.

4. Белов А.И. Культурологические гипотезы: Сопоставление некоторых точек зрения. – В кн.: Этно-психолингвистические проблемы семантики / Редкол.: Тарасов Е.Ф. (отв. ред.) и др. М., 1978, с. 46 – 53.

5. Белов А.И. О выделении некоторых групп лакун: (на материале рус. и фин. яз.). – В кн.: Тезисы VI Всесоюзного симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации / Редкол.: Сорокин Ю.А. (отв. ред.) и др. М., 1978, с. 19 – 21.

6. Бернштейн С.И. Язык радио. Сост.: Бгажноков Б.Х.; АН СССР. Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1977. – 46 с.

7. Жельвис В.И. К вопросу о характере русских и английских лакун. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 136 – 146.

8. Жельвис В.И., Марковина И.Ю. Опыт систематизации англо-русских лакун. – В кн.: Исследование проблем речевого общения / Редкол.: Тарасов Е.Ф. (отв. ред.) и др. М., 1979, с. 194 – 206.

9. Райс К. Классификация текстов и методы перевода. В кн.: Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике / Отв. ред.: Комиссаров В.Н. М., 1978, с. 202 – 228.

10. Сопер П. Основы искусства речи / Пер. с англ. под. ред. Чижова К. – М.: Изд-во иностр. лит., 1958. – 471 с.

11. Сорокин Ю.А. Метод установления лакун как один из способов выявления специфики локальных культур: (Художеств. лит. в культурол. аспекте). – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 120 – 136.

12. Сорокин Ю.А. Национально-культурная специфика пропаганды. – В кн.: Функционирование текста в лингвокультурной общности / Редкол.: Тарасов Е.Ф. (отв. ред.) и др. М., 1978, с. 67 – 101.

13. Сорокин Ю.А. Радио- и телепередача как диалог. – В кн.: Общение: Теорет. и прагмат. пробл. / Редкол.: Тарасов Е.Ф. (отв. ред.) и др. М., 1978, с. 125 – 132.

14. Сорокин Ю.А. Роль этно-психолингвистических факторов в процессе перевода. – В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения / Редкол.: Леонтьев А.А. (отв. ред.) и др. М., 1977, с. 166 – 174.

15. Шейман Л.А., Варич Н.М. О «национальных картинах мира» и об их значении для курса русской литературы в нерусских школах. – В кн.: Вопросы преподавания русского языка и литературы в киргизской школе / Редкол.: Шейман Л.А. (отв. ред.) и др. Фрунзе, 1976, вып. 6, с. 67 – 114.

Проблема общения – одна из наиболее широко обсуждаемых в зарубежной науке. В связи с развитием нового типа общения, опосредованного техническими средствами связи, так называемой массовой коммуникацией (mass media), эта проблема стала предметом специальных исследований общественных и технических дисциплин.

Процесс распространения социальной информации с помощью технических средств на значительные расстояния и на численно большие, рассредоточенные аудитории в основном изучается в трех аспектах: идеологическом, технологическом и семиотическом. Вопрос о влиянии массовой коммуникации на язык остается до сих пор без достаточного внимания, хотя и отмечается, что в каждом из видов массовой коммуникации существует особый «вариант» языка. Проблема «язык и массовая коммуникация» еще малоизучена. Сама постановка этой проблемы стала возможной только в условиях формирования самой системы массовой коммуникации и ее функционирования в современном обществе.

Понятие «язык массовой коммуникации», в зависимости от аспекта исследования, может определять:

а) язык политики, символику социальных отношений, средство управления (идеологический аспект);

б) набор знаков и способов передачи информации независимо от ее содержания (технологический аспект);

в) вербальные и невербальные знаки, несущие определенную информацию (семиотический аспект);

г) стилистическое своеобразие, лингвистические особенности конкретного литературного языка, употребляемого в разных видах массовой коммуникации (лингвистический аспект);

д) содержательное, функционально-стилистическое единство (социолингвистический аспект).

В истории развития массовой коммуникации в США выделяются три периода:

1. Период активизации научного интереса к данной проблеме. Работы этого периода носят в основном описательный характер и приходятся на время возникновения устных видов массовой коммуникации в США: радио – 20-е и телевидение – 30-е годы нашего столетия.

2. Второй период (40 – 50-е годы) связан с пересмотром концепции «свобода прессы» и заменой ее концепцией «ответственности всех видов массовой коммуникации» в американской журналистике. Соответственно происходит пересмотр теории социологии массовой коммуникации в США.

3. Третий период характеризуется тенденцией к обобщению и попыткам построить единую самостоятельную теорию с привлечением данных технических и гуманитарных наук. Именно на этом этапе, тесно связанном с проблемами современности, особенно очевидно проявляется идеологическая направленность и методологическая узость исследований массовой коммуникации в США.

Работы первого периода посвящены в основном изучению вопросов социальной дифференциации буржуазного общества и отражения последней в образе жизни, нормах поведения, особенностях речевого этикета. Поднимается вопрос о демократизации американского общества, и обсуждается проблема приобщения малообразованного сельского населения к достижениям науки и техники в США (11; 27; 14).

Для определения специфики восприятия и образа мышления неэлитарной части населения вводится понятие «стереотип» (27). Стереотип основан и держится на предрассудках, образе жизни, опыте социальных отношений в обществе, мнениях, характерных для каждой отдельной социальной группы. Высказываются предположения о возможности оказывать влияние на общественное мнение представителей разных социальных групп при помощи соответствующих стереотипов.

В работах американских социологов этого периода используются данные языка и речи для рассмотрения вопросов, связанных с социально-групповой стратификацией общества и стереотипом восприятия информации (11; 36).

Особое внимание социологи и лингвисты США 20 – 30-х годов удаляли изучению техники пропаганды на материалах печати и радио Германии и Великобритании, которые в то время считались наиболее эффективными средствами манипуляции общественным сознанием (8; 9). Анализу подвергаются тексты выступлений, ораторские приемы политических демагогов того времени: Муссолини, Гитлера, Геббельса, Черчилля и др.

На этом этапе изучения массовой коммуникации аудитория рассматривалась как пассивная, восприимчивая к любой пропаганде. Сам процесс коммуникации понимался как особый вид трансформации неких идей, внушение и передача воли одного человека другому. Вся сложность социальных отношений, проблема восприятия, отношения между субъектом и объектом рассматривались в свете бихевиоризма, прагматизма и механистического направления в психологии. Наиболее популярная в психологии того периода точка зрения, позволявшая отождествление сознания и поведения, лежала в основе схематического понимания восприятия как реакции на стимулы. Средствам массовой коммуникации, основная задача которых понимается как формирование стереотипа установившихся отношений в пределах господствующей идеологии, приписывается внеклассовый характер.

Второй период приходится на 40 – 50-е годы. Это были годы подъема радиовещания и становления телевидения как особых видов массовой коммуникации. В это время формируется направленный научный интерес к проблемам массовой коммуникации. Открываются курсы по проблемам изучения языка и коммуникации в штате Колорадо (Денвер, 30-е годы) и штате Миннесота (40-е годы).

Особенностью второго периода является то, что от изучения пропаганды других стран американская социология обращается к разработке собственных исследований: проводятся социологические опросы населения (7; 14; 45), совершенствуются методы анализа содержания (7; 43), изучается специфика воздействия разных видов массовой коммуникации на аудиторию (26; 34). Наиболее распространенным теоретическим подходом к проблемам массовой коммуникации в США в это время был принцип структурно-функционального анализа, позволявший рассматривать общество как некую единую, взаимосвязанную социальную систему, элементы которой выполняют определенную функцию (34).

Пересмотр концепций в американской социологии массовой коммуникации связан с заменой теории «свободы прессы» теорией «ответственности всех видов массовой коммуникации», что предполагало, с одной стороны, право аудитории на правдивое отражение реальной действительности в средствах массовой коммуникации, а последняя получала, в свою очередь, право привлекать и удерживать внимание своей аудитории всеми способами, не нарушающими общественного порядка. Если последнее соблюдается в США, то первое вряд ли возможно в условиях концентрации массовой коммуникации в руках крупных монополий, экономической зависимости самих средств массовой коммуникации от рекламы, обеспечивающей 70 – 80% всего финансирования, а главное, отсутствия государственного контроля над деятельностью массовой коммуникации. Выбор тематики, подача и толкование фактов и событий действительности, общая направленность содержания массовой коммуникации в США определяются не интересами аудитории и ее правом на знание правдивого отражения реальной действительности, но интересами правящих кругов, стремлением обеспечить финансовую поддержку средств массовой коммуникации.

Пересмотр концепции «свободы прессы», обнаружившей свою несостоятельность, совпадает с пересмотром и основных понятий массовой коммуникации в США: аудитория уже не рассматривается как пассивная «мишень» пропаганды. Получает развитие и идея моделирования системы массовой коммуникации, совершенствуются приемы анализа содержания, при рассмотрении проблем массовой коммуникации привлекаются данные антропонимики, лингвистики, семиотики.

Обсуждение этих проблем не потеряло своей актуальности и на третьем этапе (60 – 70-е годы), характерной особенностью которого является тенденция к обобщению, прагматизму, метафизическим рассуждениям. Стремительное развитие телевидения, популярность этого вида массовой коммуникации у населения в США, где около 45 часов в неделю каждая семья проводит у экранов телевидения, способствовало возрастанию значения тезиса о возможностях массовой коммуникации манипулировать общественным мнением.

Особо следует выделить работы 60-х годов, вызванные парадоксами М. Маклюена (29; 30). Основные идеи Маклюена сформировались под влиянием теории технологического детерминизма и теории языковой относительности. Однако в определенном смысле ему удалось заставить посмотреть на проблему массовой коммуникации в новом аспекте, стимулировать изучение специфики средств массовой коммуникации как способа передачи информации в широком культурологическом плане.

В связи с ростом национального самосознания и освободительным движением возникла проблема развития средств массовой коммуникации в странах третьего мира. Особенностью третьего периода является обращение американских специалистов к проблемам межэтнического, межгруппового общения и изучение функционирования массовой коммуникации в развивавшихся странах.

Данный период характеризуется более глубоким анализом массовой коммуникации с привлечением данных общественных наук: социологии языка, социолингвистики, истории, психолингвистики, философии. Рассматриваются вопросы риторики, культуры речи, моделирование процесса распространения социальной информации в связи с проблемой массовой коммуникации и функционирования ее в разных условиях.

За сравнительно небольшой промежуток времени происходит неоднократный пересмотр концепций, самих понятий массовой коммуникации в работах американских исследователей. Причинами этих изменений в области понятийного аппарата явились не столько результаты конкретных исследований, как это пытаются представить сами исследователи, сколько отсутствие четких методологических основ, узость сугубо прагматического подхода, идеологическая предубежденность.

Схематичность и односторонность подхода к рассмотрению проблемы массовой коммуникации в работах американских исследователей связана с недооценкой сложности социальных отношений в современном обществе и роли языка в процессе социализации. Однако опыт эмпирических исследований, проводимых в США, представляет определенный интерес для специалистов в области массовой коммуникации.

До появления массовой коммуникации проблема моделирования общения, в основном, рассматривалась гуманитарными науками. Основным средством общения считался язык, употребление которого в разных ситуациях связано с нормами этики, иерархией отношений в данном обществе, основами риторики и стилистики. Развитие средств массовой коммуникации обусловило появление математических моделей массовой коммуникации, попытки создания которых связаны с теорией информации, кибернетики и электроники. Наиболее полно эти попытки представлены в работах К. Шэннона (41) и Н. Винера (46). В этих работах понятия информации и коммуникации берутся отвлеченно от средства общения, содержательной стороны сообщения и рассматриваются как количественные величины. В основе механистического моделирования массовой коммуникации лежит узкое понимание общения как различного вида технических процедур. Создание таких моделей было связано с осмыслением технологического процесса кодирования, декодирования и передачи информации при помощи технических средств связи на большие расстояния. Основными понятиями математического моделирования коммуникации являются «энтропия», «обратная связь», «канал», «алгоритмы», «управление». Весь социальный контекст функционирования системы массовой коммуникации при этом не учитывается.

Моделирование процесса общения в терминах и понятиях электроники и теории информации способствовало проникновению соответствующих терминов в социологию и лингвистику: code «код», chanel «канал», source «источник связи», reciever «получатель информации», noise «помехи», feedback «обратная связь», one-step flow model «одноступенчатая модель потока информации» и др.

Термины теории информации используются специалистами США при описании и моделировании речевого поведения. Например, модель общения Д. Хаймса (18) включает такие компоненты:

· участники – говорящий, автор сообщения, отправитель информации, адресат, присутствующие при передаче информации;

· само сообщение, его формы;

· внешние условия передачи и получения информации;

· канал – устная или письменная речь;

· психологические установки участников общения;

· код – вербальные знаки;

· регистры – типы речи, стиль;

· ключи – паралингвистические явления;

· нормы поведения и речевая этика;

· жанр изложения.

Проблема моделирования общения связана с теорией коммуникативной компетенции Д. Хаймса, которая шире понятия языковой компетенции.

Коммуникативная компетенция включает в себя не только знание норм, грамматики языка, но и предполагает владение нормами этических и социальных отношений данного речевого коллектива, знание всего социального контекста и умение пользоваться спецификой речевой ситуации. Коммуникативная компетенция включает в себя:

· компоненты речи (содержание сообщения, вербальные и невербальные способы его выражения);

· типы речевых ситуаций (в зависимости от числа участников, характера и темы беседа и др.);

· правила речевого поведения.

Понятие речевой общности рассматривается как социальная, а не лингвистическая единица (18).

Модели языка, используемые в теории информации, социологии, социальной психологии и этнометодологии речи обсуждаются довольно широко в специальной литературе. Попытка унифицировать модель языка в его социолингвистическом контексте в свете бихевиоризма представлена в работе К. Пайка (38), в которой язык рассматривается как фактор поведения.

Проблема моделирования языка тесно связана с проблемой языковых функций. Основные функции языка: коммуникативная, экспрессивная, денотативная и эстетическая – различаются, но не разделяются, поскольку одновременно присутствуют в любом высказывании и реализуются во всех типах общения: межличностном, межгрупповом, массовом. Коммуникация, следовательно, может пониматься как процесс реализации коммуникативной, экспрессивной, денотативной и эстетической функций языка, особенности символизации которого в знаках и языковых средствах влияют на отношение, оценку высказываемого содержания, способного формировать суждения и мнения.

Математические, технологические модели массовой коммуникации включают в себя большое количество компонентов. Наиболее детально разработанной является социальная модель массовой коммуникации, состоящая из двенадцати компонентов (10). Самой распространенной моделью считается модель, выраженная в формулировке X. Лассуэлла:

Каждый из компонентов представлен сложной системой отношений и процедур.

· «Кто» – официальное учреждение, «институционализованный» человек, т.е. лицо, представляющее данный институт.

· «Что» – содержание информации.

· «Канал» – вид массовой коммуникации.

· «Кому» – аудитория.

· «Эффект» – трудно определяемое понятие, под которым понимается степень воздействия на аудиторию.

Однако количество компонентов само по себе не является принципиальным вопросом при моделировании языка массовой коммуникации. Все они в конце концов сводятся к модели риторики Аристотеля (ритор, речь, слушающие). В качестве теоретической основы моделирования немаловажным являются предположение о путях приобщения аудитории к содержанию информации.

В зависимости от понимания принципа распространения социальной информации через средства массовой коммуникации различаются такие модели: одноступенчатая, двухступенчатая и многоступенчатая модели потока информации.

Одноступенчатая модель потока информации основана на схематическом представлении о влиянии информации на аудиторию. Аудитория рассматривается как пассивная мишень пропаганды. Такой подход к проблеме моделирования наблюдался на раннем этапе социологических исследований в США (3).

Проведенные в середине 40-х годов обследования аудитории во время очередной предвыборной кампании в США раскрыли несостоятельность такого подхода. Высказывается предположение о двухступенчатой модели распространения информации. Первая ступень связана с приобщением лидеров данной группы (или речевой общности) к содержанию массовой коммуникации, а на второй ступени происходит формирование общих мнений и установок под влиянием высказываний данного лидера (20; 33; 45).

Двухступенчатая модель потока информации стала основой многочисленных исследований по массовой коммуникации в США. Однако и такой подход не раскрывал сложности специфики воздействия массовой коммуникации на аудиторию. Аудитория дифференцируется на лидеров, их последователей и безынициативных; последние составляют большинство американской аудитории массовой коммуникации.

В дальнейшем модель массовой коммуникации усложняется. Появляется модель многоступенчатого потока информации. Усложнение моделирования процесса распространения информации связано, в первую очередь, с пересмотром концепции «аудитории» в американской социологии. Эта концепция в американской социологии изменялась в зависимости от теоретических предположений, высказываемых психологами и социологами на разных этапах развития этих областей знания, а также в связи с представлением о степени «всесильности» самóй массовой коммуникации.

Начиная с первых работ по массовой коммуникации и до 50-х годов в американской социологии господствовала концепция «пассивной» аудитории, доверчивость и уязвимость которой считалась «мишенью» любой пропаганды (5, 319). Эта концепция сменилась концепцией «упрямой аудитории». Изменяется представление и о структурно-функциональном характере массовой аудитории. Атомистическое представление аудитории как системы изолированных индивидов сменилось концепцией «социальных групп». Двухступенчатая и многоступенчатая модели потока распространения информации разрабатывались с учетом такого представления об аудитории (12; 16). Этот подход, однако, не учитывал особенности социально-классовых различий, не раскрывал сложность социальных противоречий классового общества.

В исследованиях 60 – 70-х годов особое внимание уделяется вопросу влияния уровня образования аудитории на особенности восприятия ею содержания информации (15; 40). Пересмотру была подвергнута и теория «стереотипа», несостоятельность которой стала очевидной. Было выдвинуто положение о двойственном характере стереотипа (2). Понятие стереотипа заменяется понятием «символы идентификации». Проявление стереотипа или символов идентификации возможно на трех уровнях: во внешнем облике, в одежде и образе жизни, а также в языке. Понятие «языкового стереотипа» соотносимо с понятием «маркера» (У. Лабов) или традиционным понятием «диалектных особенностей». Принято различать территориальные (региональные) и социальные диалекты (22).

Язык как символ идентификации имеет немалое значение в условиях межэтнических контактов. Понятие «этнической идентификации» (У. Лабов) шире понятия «языковой идентификации». Теория межэтнической (групповой) коммуникации характеризует все типы общения либо в терминах ассимиляции, либо в понятиях плюрализма. Делается попытка дифференцировать особенности этнической и языковой идентификации:

1) на уровне индивида, т.е. особенности речевого поведения и речевого репертуара представителей данной группы;

2) на уровне группы – выявление и анализ вербальных и невербальных различий контактирующих групп;

3) на уровне моделирования и интерпретации коммуникативных отношений и анализа процессуальных явлений общения в разном социальном контексте (19).

Понятие стереотипа, введенное У. Липпманом (27) для определения особенностей поведения, образа жизни и речи малообразованной «неэлиты», оказалось в равной степени применимо и к особенностям поведения образованной элиты, и даже политических деятелей США (12). Однако не всегда аудитория ведет себя в соответствии с заранее предполагаемым стереотипом. В развитии концепции «аудитории» массовой коммуникации отразилась теория идеализации самих средств массовой коммуникации, основанная на предположении о «всесильности» влияния средств массовой коммуникации и пассивности аудитории.

Высказанные еще в 20 – 30-х годах идеи Ч. Кули (11) и Дж. Мид (31) находят свое развитие в работах 60 – 70-х годов (12). Новое понимание аудитории как активной, способной к оценке содержания информации – легло в основу многочисленных эмпирических исследований. Уровень образования, мотивация и побуждения обусловливают особенности восприятия. Однако социологические обследования аудитории в США показали, что степень информированности, уровень высказываемых оценок и интерес к общественной и международной жизни среди американцев довольно низки. Наличие определенного образования и отсутствие интереса к проблемам политики и социальной жизни характеризует значительную по числу аудиторию, наиболее восприимчивую к пропаганде и наименее устойчивую в своих убеждениях (32). Например, по данным американских социологов только 4 из 10 выпускников колледжа могут назвать имена сенаторов своего штата, и только 50% смогли указать хотя бы одно из существующих различий между капиталистической и социалистической системами (32, 8).

Наиболее «упрямой» является та часть населения, которая представлена социальными низами: жители гетто, деклассированные элементы, иммигранты. Данная честь аудитории, составляющая немалую долю населения США, не проявляет особого интереса к вопросом политики, более того, оно настроено негативно по отношению к регламентируемым правительством организационным мерам. В конце 60-х годов внимание американских социологов, этнографов, лингвистов было направлено на изучение культуры, образа жизни негритянского населения, на вопрос об американском варианте английского языка, употребляемого неграми (Black English) и на проблемы малых этнических групп, проживающих в США. Основной целью было проследить и определить специфику формирования общественного мнения среди данной части населения и роль массовой коммуникации в данном процессе.

Структура и характер отношений между представителями белого населения США и этническими группами и влияние средств массовой коммуникации на голосование в выборные кампании стали предметом специального изучения (21; 36). Противоречия внутри данной структуры проявляются не в форме протеста, а в виде отчуждения негров и представителей других этнических групп от всей общественной и политической жизни страны. Отчуждение это связано с недоверием белому правительству и сознанием «неполноценности» своего происхождения в условиях расовой дискриминации, культивируемой в США.

Изучение аудитории ведется в плане изучения влияния «пропаганды» на разные типы аудитории (6), а также в плане изучения количества и состава аудитории разных видов массовой коммуникации по социально-демографическим признакам (пол, возраст, образование, финансовое положение) и по интересам. Разработаны специальные методические приемы изучения аудитории: использование статистических данных о количестве и тиражах газет, о наличии приемников, радиоточек и телевизоров у населения, о числе посещений кинотеатров. Широко используются методы опроса: лично, по телефону, в группах, по почте. Проведение широких социологических обследований периодической печати и ее аудитории в США направлено на изучение читательского отношения к отдельным газетам. Изучение состава и тематических интересов радиослушателей и телезрителей направлено на выявление количества времени, проводимого разными социально-демографическими группами аудитории у приемников и телевизоров, а также определение наиболее удобного времени для прослушивания передач, рассчитанных на разные группы.

В США издается небольшое число периодических изданий для представителей отдельных национальных (этнических) групп. Существует также вещание на некоторых языках для населения страны. Однако проблема функционирования других (кроме английского) языков в США не ставится и не рассматривается. Соответственно не ведется изучение социально-национального состава аудитории и проблем двуязычия в сфере массовой коммуникации. Вместо этого поднимается вопрос о «языковой лояльности» и о «языковом сохранении» (22).

Проблема содержания информации, распространяемой средствами массовой коммуникации, тесно связана с проблемой моделирования распространения информации, организацией текстовых сообщений и особенностями аудитории, на которую рассчитано сообщение. Изучению содержания массовой коммуникации в американской социологии уделялось значительное внимание. Метод контент-анализа, являясь по сути одним из методических приемов статистической лингвистики, был разработан для изучения текстов немецкой пропаганды и использовался как способ получения информации для военной разведки (17). Метод основан на предположении о том, что относительная частотность символов разной категории, появляющихся в текстах газет, способна раскрыть важную информацию, сообщать которую источник не намерен. Разработка и специфика использования данного метода обсуждается в специальной зарубежной (7; 25) и советской (1) литературе. Особое внимание на конференции по контент-анализу (Иллинойс, 1955 г.) удалялось вопросам изучения нерепрезентативной вербальной символики, выступающей в качестве источника информации. Из методического приема эмпирического исследования пропаганды метод контент-анализа превратился в комплексную методику изучения вербальной и невербальной информации в семиотическом аспекте.

Развитие ЭВМ позволило не только расширить объем обрабатываемой информации, но и усложнить программу и цель исследования. В настоящее время возможно анализировать не только печатные и рукописные тексты, но и звучащую речь, музыку, изображение, фильмы. Методика контент-анализа позволяет проводить анализ понятий, особенностей категоризации, выявлять намерения коммуниканта.

Однако самые широкие возможности контент-анализа не могут заменить собой практические знания, опыт, наблюдения и теорию. Основная цель контент-анализа – изучение социальной информации, представленной в массовой коммуникации и выраженной в вербальных и невербальных знаках, в общем контексте социальных отношений.

В зависимости от социального запроса и характера отношений между средством массовой коммуникации и аудиторией принято различать инструментальные и эмоциональные типы речи. В текстах массовой коммуникации реализуются те средства языка, которые способны апеллировать к разуму, чувству и морали. Выбор и организация языковых средств в текстах массовой коммуникации определяются функциями данной сферы в обществе. У. Шрамм выделяет три основные функции массовой коммуникации в США: информатора, наставника и форума (39). Средства массовой коммуникации сообщают о событиях и фактах, способствуют распространению всякого рода рекомендаций, а также формируют и культивируют общие идеи, виды активности, вкусы и представления.

Некоторые исследователи высказывают предположение о существовании четвертой – развлекательной функции массовой коммуникации (4). Развлекательные по характеру передачи и сообщения, в принципе, не выходят за существующие установки американской морали и образа жизни, санкционируемые правительством. Основной функцией массовой коммуникации в США является социальный контроль общественного мнения.

Развитие социологии, психологии, достижения лингвистики, семиотики создали предпосылки для научного изучения массовой коммуникации как социального института и как социального процесса. В 60-х годах в США весьма популярны были идеи М. Маклюена, которые базируются на теории технологического детерминизма развития общества (3) и теории языковой относительности и языкового детерминизма. Немалое влияние оказала на идеи М. Маклюена кембриджская школа в психологии (30).

Попытка М. Маклюена построить систему взглядов оказалась неудачной, хотя бы потому, что нередко они основываются им на неточных фактических данных и на искажении теоретических посылок. Самым большим парадоксом М. Маклюена, по мнению одного из его исследователей, является то, что ему удалось

В последние годы активизировался интерес американских исследователей к проблемам развития массовой коммуникации в странах третьего мира. Изучение тенденций развития средств массовой коммуникации в странах разного экономического и технологического уровней ведется с учетом специфики языковой политики, проводимой в данной стране. По инициативе ЮНЕСКО в странах третьего мира проводятся специальные социологические обследования с целью определить роль массовой коммуникации в распространении образования, достижений культуры и техники, повышении уровня грамотности (28). В этих странах, составляющих две трети всего наведения земного шара, имеется только 1/5 всех радиоприемников, 1/5 всех газет, 1/10 всех телевизионных приемников (10). Особенно остро стоит вопрос об использовании языков местного населения в средствах массовой коммуникации.

В теории планирования и проведения языковой политики дифференцируются три типа языковой политики:

1) официальная языковая политика, устанавливающая и определяющая использование языка или языков в государстве;

2) языковая политика в области обучения и образования, определяющая выбор языка обучения и преподавание других языков в школах;

3) общая языковая политика, регламентируемая правительством в связи с использованием языка или языков в административном управлении, средствах массовой коммуникации, а также при общении с иностранцами.

Очевидно, языковая политика диктует определенные правила употребления языков внутри страны и на уровне международных контактов, устанавливает соотношение использования языков в разных сферах общественной жизни в условиях многоязычия.

Использование местных литературных языков в средствах массовой коммуникации должно способствовать развитию этих языков как литературных, а также играть немалую роль в распространении норм письменной и устной речи. Проблема стандартизации и кодификации языков в связи с функционированием массовой коммуникации в странах третьего мира обсуждалась на специальной конференции (Гонолулу, 1975 г.), проведенной спустя 10 лет после первой конференции (10), разработавшей программу развития массовой коммуникации и расширения ее влияния на культурную и общественную жизнь в странах третьего мира. Констатировав определенные изменения в жизни этих стран, связанные с функционированием массовой коммуникации, конференция отметила, что оптимистические предположения, высказанные на первой конференции о глобальных преобразованиях в культурной и социальной жизни, остались лишь благими пожеланиями.

В собственно лингвистическом нормативном аспекте проблема языка в американской массовой коммуникации рассматривается в связи с сопоставлением особенностей английского языка в американской и британской системах массовой коммуникации, общими тенденциями развития английского литературного языка и в связи с проблемой «языка политики». Проявление лексико-семантических особенностей, отражающих разные идеологические установки в текстах прессы, обсуждается в специальных исследованиях политологов США. С точки зрения лингвистического анализа наиболее интересной является работа У. Ламберта (23), посвященная исследованию лексико-семантических различий в пропаганде.

В качестве особенностей английского языка в Америке в последние два десятилетия отмечаются следующие:

1) проникновение письменных конструкций делового языка в разговорную речь;

2) использование в письменной речи диалектных особенностей и моделей разговорного языка.

Эти тенденции особенно заметны в публицистике США 60 – 70-х годов и современных текстов массовой коммуникации.

Научное изучение проблем массовой коммуникации в США вызвано стремительным развитием всех видов массовой коммуникации. Основная цель исследований – вскрыть механизм воздействия каждого вида и всей системы массовой коммуникации на аудиторию, на формирование общественного мнения. В центре внимания исследователей стоят вопросы, связанные с изучением проблемы моделирования, анализ содержания и изучения аудитории. Массовая коммуникация рассматривается как способ манипулирования общественным мнением, но при этом недостаточное внимание уделяется вопросу о модификации самого языка в связи с его применением в сфере массовой коммуникации.

1. Проблемы контент-анализа в социологии; Материалы Сиб. социол. семинара / Редкол.: Алексеев А.Н. (отв. ред.) и др.; Ин-т истории, филологии и философии СО АН СССР, Сиб. отд-ние Сов. социол. ассоц. – Новосибирск, 1970. – 144 с.

2. Abelson H.J. Persuasion: How opinions and attitudes are changed. – N.Y.: Springer, 1959. – IX, 118 p. – Bibliogr.: p. 105 – 113.

3. Albig W. Public opinion. – N.Y.; L.: McGrow-Hill book, 1939. – XII, 486 p.

4. Bagdikian B. The information mashines: Their impact on men and the media. – N.Y. etc.: Harper a. Row, 1971. – XXXVI, 359 p. – Bibliogr.: p. 329 – 349.

5. Bauer R.A. The obstinate audience: The influence process from the point of social communication. – Amer. psychologist, Wash., 1964, vol. 19, N 5, p. 319 – 328.

6. Bauer R.A., Bauer A.H. America, mass society and mass media. – J. of sociol. issues, N.Y., 1960, vol. 16, N 3. p. 3 – 66.

7. Berelson B.R. Content analysis in communications research. – Glencoe (Ill.): Free press, 1952. – 220 p. – Bibliogr.: p. 199 – 220.

8. Bernays S.Z. Propaganda. – N.Y.: Liveright, 1928. – 159 p.

9. Bruntz G.G. Allied propaganda and the collapse of the German empire in 1918. – Stanford (Calif.): Univ. press 1938. – XIII, 246 p. – (Hoover war libr. publ.; N 13).

10. Communication and change: The last ten years and the next / Ed. by Schramm W., Levner D. – Honolulu: Univ. press of Hawai, 1978. – IX, 373 p. – (An East-West center book). – Bibliogr.: p. 351 – 364.

11. Cooley C.H. Human nature and social order. – N.Y. etc.: Scribner, 1922. – X, 460 p.

12. Dexter L.A. The sociology and politics of Congress / With a chap. by Kerle K. – Chicago: Univ. press, 1969. XII, 300 p. – (Rand McNally polit. science ser.; 1). – Bibliogr.: p. 282 – 285.

13. Doob L.W. Communication in Africa: A search for boundaries. – New Haven; London: Yale univ. press. 1961. – XVI, 406 p. – Bibliogr.: p. 373 – 393.

14. Doob L.W. Public opinion and propaganda. – N.Y.: Holt, 1949. – VII, 600 p. – Bibliogr.: p. 559 – 586.

15. Fleur M.L. de. Theories of mass communication. – N.Y.: McKay, 1966. – XVIII, 171 p.

16. Freidson E. Communications research and the concept of the mass. – Amer. sociol. rev., N.Y., 1953, vol. 18, p. 313 – 317.

17. George A.L. Propaganda analysis: A study of inferences made from nazi propaganda in World war II. – Evantson (Ill.): White Plains, 1959. – XXII, 287 p. – Bibliogr.: p. 279 – 281.

18. Hymes D.H. Models of the interaction of language and social setting. – J. of sociol. issues, N.Y., 1967., 1967, vol. 23, N 1, p. 8 – 28.

19. Interethnic communication / Ed. by Ross E. – Athens: Univ. of Georgia press, 1978. – (7), 148 p. – Библиогр. в конце отд. статей.

20. Katz Е. The two-step flow of communication: An up-to-date report on an hypothesis. – Public opinion quart., Princetown, 1957, vol. 21, N 4, p. 61 – 78.

21. Keech W.R., Matthews D.R. The partyʼs choice. – Wash., 1976. – XXII, 258 p. – (Brookings inst. Studies in presidential selection).

22. Language loyalty in the United States: The maintenance and perpetuation of non-English mother tongues by American ethnic and religious groups / Ed. by Fishman J.A. et al; And with introd. by Haugen E. – The Hague etc.: Mouton, 1966. – 478 p. – (Janua linguarum. Studia memoriae N. van Wijk dedicate. Ser. maior; 21). – Библиогр. в конце отд. статей.

23. Lambert W.E. Language, psychology and culture: Essays / Sel. a. introd. by Dil A.S. – Stanford (Calif.): Univ. press. 1972. – XIV, 362 p. – Bibliogr.: p. 354 – 362.

24. Lasswell H.D. The structure and function of communication in society. – In: Communication of ideas: A series of addresses / Ed. by Bryson L. N.Y., 1948, p. 37 – 51.

25. Lasswell H.D., Leites N. The language of politics studies in quantitative semantics. – N.Y.: Stewart, 1949. VII, 398 p.

26. Lazarsfeld P.F. Radio and printed page: An introd. to the study of radio a. its role in the communication of ideas. – N.Y.: Duell, Sloan a. Pearce, 1940. – XXII, 354 p.

27. Lippmann W. Public opinion. – N.Y.: Macmillan, 1945. – X, 427 p.

28. Mass media in society: The need of research. – P., 1970. – 33 p. – (UNESCO / Rep. and papers on mass communication; N 59).

29. McLuhan M. The Gutenberg galaxy. – L.: Routledge a. Kegan Paul, 1962. – 294 p.

30. McLuhan M. Understanding media: The extensions of man. N.Y.: Holter, 1964. – 382 p. – (Sphere libr.).

31. Mead G.H. Mind, self and society: From the standpoint of a social behaviorist. – Chicago: Univ. press, 1946. XXXIII, 401 p. – Bibliogr.: p. 390 – 392.

32. Media: An introductory analysis of amer. mass communications / By Sandman P.M., Rubin D.M., Sachsman D.B. et al. – N.Y.: Prentice-Hall, 1972. – XI, 434 p.

33. Merton R.K. Mass persuasion: The social psychology of a war bond drive. – N.Y.; L.: Harper, 1946. – XIII, 210 p. – (Publ. of Bureau of applied soc. research. Columb. univ.).

34. Merton R.K. Social theory and social structure. – N.Y.: Free press, 1957. – 645 p.

35. Miller J. Marshall McLuhan. – N.Y.: Viking, 1971. – 133 p. – (Mod. masters).

36. Olsen M.E. Social and political participation of blacks. – Amer. sociol. rev., N.Y., 1970, vol. 35, N 6, p. 682 – 697.

37. Peopleʼs choice: How the voter makes up his mind in a presidental campaign / By Lazarsfeld P.F., Berelson B, Gaudet H. et al. – N.Y.: Columb. Univ. press, 1948. – XXXIII, 178 p. – (Publ. of the Bureau of applied soc. research. Columb. univ.: B – 3).

38. Pike K.L. Language in relation to a unified theory of the structure of human behavior. – The Hague; Paris: Mouton, 1967. – 762 p. – (Janua linguarum. Studia memoriae N. van Wijk dedicata. Ser. maior; 29). – Bibliogr. p. 679 – 729.

39. Schramm W. Mass media and national development: The role of information in the developing countries. – Stanford: Univ. press; Paris: UNESCO, 1964. – XIV, 333 p. – Bibliogr.: p. 311 – 327.

40. Schramm W. Men, messages and media: A look at human communication. – N.Y. etc.: Harper a. Row, 1973. – (7), 341 p.

41. Shannon C., Weaver W. The mathematical theory of communication. – Urbana (Ill.): Univ. press, 1962. – 117 p.

42. Sociolinguistics: Selected readings / Ed by Pride J.B., Holmer G. – Harmondsworth: Penguin, 1972. – 381 p. – (Penguin education. Penguin Mod. ling. readings). – Библиогр. в конце отд. статей.

43. Trends in content analysis / Ed. by Pool J.S. de. – Urbana (Ill.): Univ. press, 1959. – 244 p. – Bibliogr.: p. 235 – 240.

44. Veblen T. The theory of the leisure class: An economic study of institutions. – N.Y.: Vaguard Press, 1928. – VIII, 404 p.

45. Voting: A study of opinion formulation in a presidential campaign / Ed. by Berelson B., Lazarsfeld P. – Chicago: Univ. press, 1954. – XIX, 395 p.

46. Wiener N. The human use of human beings: Cybernetics and society. – Boston: Houghton, 1950. – 241 p.

Рассматривая язык как средство идеологического воздействия и убеждения, следует учесть и объект этого воздействия, которым в конечном счете является общество в целом. Если с этой точки зрения принять во внимание разработанную в советском языкознании социолингвистическую классификацию языков, то языки современных развитых стран мира предстают не только как средство национального общения внутри данной страны, но, перерастая эти границы, выходят на уровень средства межнационального общения. Это качество они получают благодаря широкому развитию в современном обществе массовой информации. Средства массовой информации, порождая целенаправленный контекст, делают возможным то, что

Это выражается и в том, что общество любой страны, ставя задачу языкового воздействия, уже не может игнорировать и вынуждено учитывать и комментировать материалы массовой информации по крайней мере наиболее развитых стран мира.

В современной Японии, как и во многих других странах, изучение языка как средства влияния и воздействия связывается прежде всего с массовой информацией. Японские филологи считают, что если обеспечение успешной коммуникации на межличностном уровне – умение убедить собеседника словом или правильно понять, чего он хочет, помогает в деловом общении в повседневной жизни (т.е. смягчает трение отдельных частей общественного механизма), то социальная коммуникация, к которой они относят и массовую информацию, затрагивает интересы всего общества и важна для функционирования всего механизма общества в целом.

В достижении успешного функционирования языка в современном японском обществе, в том числе и для целей убеждения, более всего заинтересованы органы массовой информации, которые взяли на себя и задачи языковой политики, нормирования и упорядочения использования языка и проводят определенную работу в этом направлении.

Исследуя проблемы языковой политики современной Японии, лингвист Тоеда Кунио пишет:

Массовая информация, уничтожив преграды между локальными и социальными коллективами, стандартизирует язык и запас лексики. Массовая информация сама является порождением стандартизации существования общества и еще более ускоряет ее. Лексика, распространяемая массовой информацией, легко входит в употребление, в какой-то степени нивелирует разницу в словоупотреблении разных поколений и в конечном счете облегчает связь между людьми.

Но здесь возникает немало проблем. Одна из них (и едва ли не самая главная) – ориентировка члена общества, получателя информации в огромном потоке речевой нагрузки, который обрушивает на него современное общество и органы массовой информации в частности. Эта проблема получила в Японии наименование «загрязнение среды информацией» (дзё-хō-кōгай). Ее рассматривают как составную часть разрушительного воздействия общества на природу, окружающую человека среду, которое все растет в связи с ростом производства и внедрением в жизнь достижений научно-технической революции.

Основные направления действия массовой информации, устанавливаемые современными японскими филологами, это:

а) дать информацию желательного направления;

б) развлечь;

в) обеспечить достижение политических целей;

г) решить экономические задачи общества.

Воспринять в подробностях весь этот объем информации человек не в состоянии. Он должен выделить, что именно, каким образом и где он может использовать из всего, что ему сообщается. Он должен сокращать для себя информацию, абстрагировать и обобщать главное на данный момент, а это требует определенных умений. Эти умения, правила восприятия информации и заинтересованы привить и развить соответствующим построением текстов органы массовой информации.

При этом следует учесть, что растерянность человека вызывает не столько сам объем информации, сколько неизбежно возникающее в ходе жизни несоответствие новой информации сложившимся взглядам индивида, усвоенным им критериям оценки явлений. Это несоответствие и новизна воспринимаются разными людьми различно, как считают японские психологи. Люди активного открытого склада характера относятся к этому легче и без особых душевных потрясений адаптируются в новых условиях. Люди замкнутые еще более удаляются от общества и, поскольку информация все больше выходит за границы их понимания, стремятся отсечь ее от себя, все более замыкаясь в себе.

Японский социолог Танака Ясумаса полагает, что по такому признаку могут различаться не только отдельные индивиды, но и целые народа. Например, он считает, что современное американское общество скорее относится к первому типу, так как американцы сравнительно спокойно воспринимают возникающее в жизни несоответствие их сложившимся взглядам и считают это нормальным ходом развития. Японское же общество исторически привыкло ценить неизменность и спокойствие, и возникающая в ходе развития неуверенность в стабильности будущего связана с болезненно проходящим процессом адаптации. Поэтому, по мнению некоторых японских социологов, для современного японского общества характерен парадокс – чем больше возрастает поток информации, тем меньше ее воспринимается (10, 18). Для ликвидации этого парадокса необходимо, чтобы информация не только занимала определенное время в жизни членов общества, не только соприкасалась бы с этой жизнью, но входила бы в нее как составная часть и вызывала бы изменения в жизненных действиях (10, 44).

У этой проблемы в Японии есть и языковая сторона. Общественно-языковая практика Японии должна учитывать ограничения, которые налагаются со стороны системы японского языка на язык массовой информации. Массовая информация, осуществляемая средствами литературной речи, испытывает ограничения введенного в послевоенный период иероглифического минимума и ограничения от сокращения числа чтений иероглифов, от исключения из современной речевой практики книжных, идущих от китайской классической литературы выражений. В еще большей степени ограничения накладываются на вещание, которое должно исключить из речи омонимы, трудно различимые на слух слова и редкие в повседневной речи обороты. Следует учесть и ограничения во времени. Экспериментальным путем японскими филологами установлено, что при передаче новостей, например, сосредоточенно могут выслушиваться лишь сообщения, занимающие по времени не более 1 минуты 30 секунд. Дальше внимание слушателя рассеивается (9, 45 – 47). Японские филологи полагают, что в вещании воздействие на слушателя в первую очередь оказывают неязыковые моменты, к которым относятся личность выступающего, его голос, манера говорить. Неглубокое воздействие этих моментов предшествует языковому воздействию более глубокого уровня и может создать определенный фон предвзятости. С другой стороны, слушатель радио и телезритель не в состоянии переспросить, замедлить темп речи говорящего и вообще изменить одностороннее направление вещания. Задача состоит в том, чтобы обеспечить языковое воздействие как можно скорее, оперативнее и сделать его предельно ясным и понятным слушателю.

Проблема языка как средства убеждения интересует японских ученых – филологов, социологов, и т.п. главным образом в связи с решением экономических задач общества, в частности обеспечения действенной рекламы, причем не только торговой, но в некоторой степени и культурной и политической. В теоретических рассуждениях о природе убеждения первое место отводится слову, но, как показывает опыт рекламы в Японии, цель не достигается только словом ни, тем более, большим количеством убеждающих слов. Дело в том, что, в отличие от коммуникации других видов, эффект убеждения иной раз достигается и при непонимании или неполном понимании словесно выраженного текста; это особый вид коммуникации, рассчитанный на изменение взглядов и действий получателя информации, в котором нужно учитывать воздействие слова на отношение людей между собой и к внешнему миру. Здесь важен предварительный анализ личности. Если ли такой анализ в какой-то степени осуществим в межличностной коммуникации, то анализ неопределенно большого числа индивидов в социальной коммуникации очень сложен. Общие установки, которые могут быть здесь намечены, сводятся к следующему.

В воздействии можно идти от разума, убеждать доказательством, и можно – от чувств. Опыт современной Японии говорит о том, что эффективнее идти от чувств. Поэтому и слова убеждения должны быть такими, которые прежде всего влияют на чувства. Японские создатели рекламы считают, что слово может проявить свое убеждающее воздействие лишь в сочетании с другими условиями. Эти другие условия в общем можно охарактеризовать так. Все безграничные запросы человека можно поделить на сферу духовную и материальную. Обе сферы достаточно проницаемы для воздействия.

При воздействии на сферу духовных запросов эффективным является причисление человека, на которого рассчитан убеждающий текст, к элите данного общества. Сделанный достаточно тонко в каком-либо пропагандистском или рекламном тексте намек на то, что соблюдение определенных правил в жизни престижно в данном обществе, привлекает внимание человека, полагающего, что материальные запросы не являются главным для него. В обращении к сфере материальных запросов лучшим можно признать доверительный стиль, создающий впечатление непосредственного обращения к данному лицу или группе лиц, внимательного отношения именно к их запросам и нуждам. Удачное упоминание, что рекомендуемый предмет производится в ограниченном количестве или обладает уникальными свойствами, способно повысить интерес к нему. Здесь тоже в какой-то степени работает модификация чувства элитарности.

Слово и убедительность текста действуют по-разному на разные группы населения. Самое общее деление, которое может быть здесь намечено, – это мужчины, женщины, молодежь. На каждую из этих групп действуют несколько разные способы выражения. Для мужчин, например, запретным является то, что может задеть самолюбие. Они ценят абстрактные формулировки, которые имеют только отрицательный эффект в отношении женщин. Более убедительными для женщин являются конкретные положения, которые непосредственно связаны с жизненными действиями. Большой степенью воздействия на женщин обладают, например, тексты, касающиеся здоровья и воспитания детей: бōя ва хитоцу мама мицу «сыну одну, а маме три» (таблетки витамина).

Эффективным являются и тексты, содержащие запрещения, например, в рекламе женской парфюмерии: нидзюгосай ика-но ката ва о-цукаи-ни наттэ ва икэмасэн «лицам моложе 25 лет пользоваться этим запрещается». Иногда полезно отметить и отрицательные стороны предмета, являющегося целью убеждения. На их фоне выгоднее выглядят достоинства: то-син-ни ва тоой кэттэн ва ару га канкё ва бацгун да ару «удаленность от центра города, конечно, недостаток, но какая замечательная природа вокруг!» (реклама жилых домов); номиникуй га кикимэ-га ару «неприятно пить, но дает прекрасный результат» (реклама лекарства).

Особой изобретательности требует создание убедительных текстов для молодежи, выросшей уже в определенном отрыве от печатного слова и воспитанной на текстах телевидения. Здесь наиболее действенными оказываются указания на соответствие своему времени, упор на моду, на то, без чего «не может обойтись современная молодежь» (1, 44).

Представления о механизме воздействия языка как орудия политики в современной Японии во многом совпадают с изложенным выше. Важность исследования этого механизма подчеркивается японскими учеными, но признается, что

Еще лет 10 тому назад в языковой практике Японии бытовали выражения «деловая деятельность» (дзицугё) и «пустая деятельность» (или непроизводительная – кёгё). К первой, которой занимались «деловые люди», относили сферу производства или скорее производительного труда. Второй же термин чаще всего применяли к политической деятельности, сфере информации, журналистике, т.е. к сферам, в первую очередь связанным с речевой деятельностью.

Однако постепенно в Японии начинает осознаваться важная роль информации, в частности и для «деловой деятельности», по мере понимания важности уже высказанного в советской лингвистике положения о том, что язык как средство хранения и преобразования информации может оказывать самое непосредственное влияние на развитие производства и научно-технический прогресс

В японской научной литературе отмечается, что в современной Японии, как и в других странах, в основе, например, любого правительственного решения заложена огромная информация правительственных органов, информация из других стран мира, мнение ученых и экспертов, точка зрения органов массовой информации, информация о расстановке политических сил внутри страны и вне ее и т.д. В свою очередь родившаяся на основе этого решения новая информация приводит в движение общественное мнение, политические партии и группировки, обеспечивая тем самым непрерывный процесс воспроизводства информации и ее влияния на множество людей (2, 40).

Наиболее эффективным источником информации считается печать, в частности газеты. Однако в погоне за оперативностью информации, в стремлении опередить в этом конкурентов буржуазные, в том числе и японские газеты, нередко помещают непроверенную или тенденциозно построенную информацию, что хорошо известно рядовому члену общества. По своему опыту он осведомлен, что если массовая информация и не искажает грубо действительность, то во всяком случае «формирует факты» в нужном массовой информации направлении. Недоверие к сообщениям массовой информации возрастает в периоды интенсивных политических кампаний, например, предвыборных. У получателя информации возникает чувство неуверенности, беспокойства и стремление опереться на слухи, молву. При этом из услышанного выхватываются только те части, которые больше всего лично интересуют слушающего, и в искаженном желаемом для него виде передаются дальше. Причем, если сравнить важность обсуждаемой темы и степень неясности обстановки, то последняя в гораздо большей степени влияет на «убедительность» слуха. Слух может играть в известной мере и положительную роль в качестве средства «обратной связи», сигнализируя органам информации о направлении общественного мнения, но все же в нем преобладают отрицательные факторы, почему, заботясь об убедительности слова в информации, необходимо:

1) в максимальной степени прояснять обстановку,

2) способствовать критическому отношению к услышанному,

3) предотвращая тем самым искажение события, послужившего основой слуха (5, 21 – 22).

В подобной ситуации внимание японских исследователей проблемы языка как средства воздействия обращается на способы воздействия, основанные на других формах коммуникации. В частности, большое внимание уделяется так называемой «миникоммуникации» (миникоми) и «изустной коммуникации» (кутикоми). Эти понятия появились в японской литературе в последние годы и еще не имеют четкого содержания и однозначного толкования. К важности вычленения этих видов коммуникации и влияния, которое они могут оказывать на поведение людей, японские лингвисты подошли по мере осознания того, что в условиях Японии одна только массовая информация не может обеспечить достаточно отражающую реальную действительность информацию об окружающем мире, как это особенно стало ясно во время так называемого «нефтяного шока» в Японии в декабре 1973 г. или после серьезного поражения правящей либерально-демократической партии Японии на выборах в палату представителей осенью 1979 г., несмотря на предсказание «обеспеченной победы», о которой долго и уверенно твердили органы массовой информации.

Имея своим объектом численно определенно или неопределенно малую аудиторию, «миникоммуникация», по мысли японских лингвистов, занимает промежуточное положение между массовой коммуникацией и «изустной коммуникацией» (8, 3). Практически – это преимущественно разного рода печатная продукция, предназначенная для информации и воздействия на известный ограниченный круг людей: любителей каких-то занятий, коллекционеров, специалистов, определенную социальную прослойку, например, студентов. Это – сообщения о конъюнктуре рынка, выпуске новых товаров, ценах на них, ученые записки, наконец, просто специальные выпуски местных, например, городских новостей по отдельным проблемам.

Массовая информация дает сообщения общего широкого плана, и рядовому человеку иной раз неясны причины событий и их подробности, или же специалисту требуется более детальная информация. Тогда и возникает желание выяснить мнение людей своего круга. Эту потребность и призвана удовлетворить «миникоммуникация». Потребность в ней, по-видимому, связана с объективными причинами: растущей специализацией и дифференциацией общества по интересам, занятиям, профессиям. Во всяком случае японские социологи, специалисты по проблеме убеждения все больше склоняются к мысли о важности такого рода «немассовой информации» (12, 20), а крупнейшие японские газеты, откликаясь на это требование времени, практикуют теперь широкий выпуск приложений к основному тиражу, бюллетеней, специальной информации и т.д.

Еще более приближенный к интересам личности характер носит «изустная коммуникация». Японские социологи склонны считать, что это важная необходимая составная часть общего объема информации современного японского общества, восходящая к традиционной форме так называемых «разговоров у колодца» («идобата-кайги»), где всегда происходил обмен мнениями и вырабатывались общие взгляды и решения сельской общины Японии. Социологи определяют «изустную коммуникацию» как такой способ информации и убеждения, который по содержанию и результатам передачи сообщения имеет определенный социальный эффект и широту, то есть приближается к массовой информации, но передается изустно.

Японские социологи считают, что для проявления эффекта «изустной коммуникации», как и «миникоммуникации», необходима ситуация определенного социального напряжения, когда вдруг оказывается несостоятельным то, что было привычным и казалось правильным. В этой ситуации человеку необходимо уточнить свою позицию, проверить правильность своих решений. И тогда решающее воздействие на него оказывает не массовая информация, а более конкретное и понятное для него мнение узкой группы людей, к которой он принадлежит. Некоторые убеждения, как считается в Японии, возникают исключительно благодаря «изустной коммуникации», например, репутация хорошего врача или уверенность в эффективности какого-то лекарства. Рекламной информации на эти темы по каналам массовой коммуникации доверия значительно меньше. Эффективность «изустной коммуникации» считается очень высокой. Замечено, что если на основе этой коммуникации сформировалось какое-то мнение, а средства массовой информации, допустим, выступят с противоположным утверждением и опровержением, то это зачастую имеет прямо противоположный эффект и только укрепляет первоначальное мнение.

Подобное положение может порождать и негативное отношение к «изустной коммуникации», которая в подобных случаях оказывается где-то на грани недостоверного слуха. И тем не менее, в Японии склонны считать «изустную коммуникацию» положительным явлением, поскольку изменения, возникающие в современном обществе, быстры и разнообразны, а массовая коммуникация не всегда в состоянии входить в детали и освещать конкретные мелочи, то есть создавать живую картину действительности. Это и восполняется «изустной коммуникацией», мнением, которое создается на основе непосредственного обмена информацией между членами данного малого коллектива.

Таким образом, привычка прислушиваться к тому, что говорят окружающие, ориентировка на это мнение и зависимость от него собственных поступков связаны с национально-культурными особенностями данного коллектива. Японские социологи считают, что у японцев сильнее, чем у других народов, развито стремление опереться на мнение окружающих. В Японии очень прислушиваются к разговорам окружения. Издревле считалось, что «для японца страшна не смерть, а остракизм» (6, 99) – обычай, стойко сохраняемый и по сей дань, особенно в сельской японской общине, и известный под названием «мура хатибу», т.е. создание такой ситуации, когда от человека отворачивается «почти вся деревня».

Изучение «немассовой информации» и ее влияния на убеждения и поступки людей приводят японских лингвистов и социологов к мысли о том, что член современного японского общества не столь легко поддается шаблонизирующему воздействию массовой информации, что аудитория и индивиды, составляющие ее, активны в своем восприятии информации и сами избирают средства и формы ее, что такие формы, как «изустная коммуникация» и «миникоммуникация» являются эффективным средством воздействия (12, 24). Отсюда делается вывод о том, что стратегия использования языка как средства воздействия должна строиться с обоснованным учетом эффекта массовой и «немассовой» коммуникации и соблюдением должного соотношения между ними.

1. Банто Хироюки. Кōкоку то коросимонку. – Гэнго-сэйкацу, Токио; 1970, № 5, с. 44 – 48. – На яп. яз. Реклама и убеждающие выражения.

2. Исикава Масуми. Сэнкё то дзёхō-сōса. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1980, № 2, с. 40 – 46. – На яп. яз. Выборы и опрерирование информацией.

3. Китамура Хидэо. Масукоми-но котоба. – Гэнго, Токио, 1972, № 2, с. 37 – 45. – На яп. яз. Язык массовой коммуникации.

4. Мельников Г.П. Язык, лингвистика и научно-техническая революция. – В кн.: Научно-техническая революция и функционирование языков мира / Отв. ред.: Белодед И.К., Дешериев Ю.Д. М., 1977, с. 205 – 212.

5. Накамура Хиёси. Рюгэн-но синри. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1972, № 4, с. 14 – 22. – На яп. яз. Психология слуха.

6. Номура Акира. Нихондзин-но хōисики. – В кн.: Нихондзин-но сэйкаку / Отв. ред. Йода Акира, Цукисима Кироки. Токио, 1971, с. 87 – 104. – На яп. яз. Правовое сознание японцев.

7. Рождественский Ю.В. Введение в общую филологию: Учеб. пособие для филол. фак. ун-тов. – М.: Высш. школа, 1979. – 219 с. – Библиогр.: с. 220 – 223.

8. Сугито Сэйдзю, Тамура Норио, Тояма Сигэхико. Масукоми-дзидайно кутикоми миникоми. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1977, № 10, с. 2 – 16. – На яп. яз. Изустная коммуникация и миникоммуникация в эпоху массовой коммуникации.

9. Судзуки Кэндзи. Xōсō ва котоба-о дō цутаэру ка. – В кн.: Котоба-но сэцкацу: В 4-х тт. / Отв. ред. Ивабути Эдзю. Токио, 1967, т. 3, с. 45– 56. – На яп. яз. Каким образом передается речь в вещании.

10. Танака Ясумаса. Дзёхō-сякай-эно ёриёки тэкиō-но тамэ-ни. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1973, № 2, с. 13 – 21. – На яп. яз. За лучшую приспособляемость к обществу информации.

11. Тоёда Кунио. Нихон-но кокуго-сэйсаку-но мондай. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1972, № 9, с. 14 – 22. – На яп. яз. Проблемы языковой политики в Японии.

12. Фудзитакэ Акира. Химасукоми-мэдиа-рон дзёсэцу. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1977, № 10, с. 20 – 30. – На яп. яз. Введение в теорию «немассовой информации».

13. Хираи Сёфу. Сэттоку-ни окэру котоба-то синри. – Гэнго-сэйкацу, Токио, 1970, № 5, с. 30 – 36. – На яп. яз. Речь и психология при убеждении.

О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы: Постановление ЦК КПСС от 26 апр. 1979 г. – М., 1979, с. 13.

Брежнев Л.И. О коммунистическом воспитании трудящихся: Речи и статьи. – М., 1974, с. 407.

Это не касается, с одной стороны, лекторской деятельности, которая, по крайней мере в основном, есть именно лекционная пропаганда; с другой стороны, наглядной пропаганды, нередко в нашей специальной литературе не отделяемой от наглядной агитации, но имеющей свою специфику. – Прим. реф.

Крупская Н.К. Ленин как пропагандист и агитатор. – В кн.: Ленин о пропаганде и агитации / Сост.: Суровцева Н.Н., Хоменко А.Г. М., 1976, с. 8.

См. также определение коммунистической пропаганды, даваемое В.Г. Байковой:

– Прим. реф.

Ленин В.И. Что делать? – Полн. собр. соч., т. 6, с. 165.

Этот термин вполне может быть употреблен (и фактически употребляется в советских исследованиях) для характеристики определенных видов пропагандистского общения (рассматриваемого как процесс общения) в отличие от коммуникации межличностной, групповой и т.д. См. также (15). – Прим. реф.

Восприятие информации, в том числе и общественно-политической, осуществляется через взаимодействие чувств, настроений, интересов, потребностей, т.е. через всю структуру личности (10, 91). – Прим. реф.

Ленин В.И. О лозунгах и постановке думской и вне-думской с.-д. работы. – Полн. собр. соч., т. 21, с. 21.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 29.

Горький М. Открытое письмо А.С. Серафимовичу. – В кн.: О советской литературе. М.; Л., 1934. с. 64.

Маркс К. Иллюстрации к новейшим стилистическим упражнениям Фридриха-Вильгельма IV в области кабинетных указов. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 42, с. 175 – 178.

Брежнев Л.И. Актуальные вопросы идеологической работы КПСС. – 2-е изд., доп. – М., 1979, т. 2, с. 246.

Материалы XXVI съезда КПСС. – М., 1981, с. 146.

Ленин В.И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. – Полн. собр. соч., т. 41, с. 42.

Ленин В.И. Письмо «Северному Союзу РСДРП». – Полн. собр. соч., т. 6, с. 362 – 363.

Об улучшении идеологической, политико-воспитательной работы: Постановление ЦК КПСС от 26 апр. 1979 г. – М., 1979, с. 13.

Подробное изучение языка пропаганды в США см. в обзоре С.И. Тресковой «Язык и массовая коммуникация в США», напечатанном в данном сборнике, а также статью (27). – Прим. реф.

Более подробно критику «теории кодов» см.: Домашнев А.И. Теория кодов Б. Бернстайна: Цели и результаты. – Вопр. языкознания, М., 1982, № 1, с. 3 – 12. – Прим. реф.

Наиболее подробно по этому вопросу см. обзоры Т.Б. Крючковой и В.К. Горюнова в данном сборнике. – Прим. реф.

См. также Крючкова Т.Б. К вопросу о многозначности «идеологически связанной» лексики. – Вопр. языкознания, М., 1982, № 1, с. 28 – 36. – Прим. реф.

Обзор современных зарубежных прагматических концепций языка за последние десять лет см. в работе (2). – Прим. реф.

Кроме этого, немецкий язык является государственным языком Австрии, одним из четырех государственных языков Швейцарии, официальным языком княжества Лихтенштейн, вторым, после французского, государственным языком Люксембурга. Однако здесь его отличия от немецкого языка в ГДР, кроме идеологического момента, обусловлены еще рядом факторов: историческими условиями развития, особенностями языковых контактов и др. – Прим. реф.

Энгельс Ф. Диалектика природы. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 20, с. 483.

Маркс К. Из рукописного наследства К. Маркса. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 12, с. 720.

Термин «стереотип» был введен в социальной психологии У. Липпманом в 20-х годах XX в. для обозначения устойчивых стандартизованных представлений и мнений, эталонов поведения и идеологических норм. – Прим. реф.

Павлов И.П. Динамическая стереотипизация высшего отдела головного мозга. – Павлов И.П. Полн. собр. соч., М.; Л., 1951, т. 3, кн. 2, с. 240 – 244.

По мнению Г. Клауса, основой для отбора стандартизованной лексики должны служить лингво-социологические и лингво-психологические исследования. Он пишет:

– Прим. реф.

Горький М. Принципы рационализации делового языка. – Революция и язык. М., 1931, с. 40 – 41.

См.: Кузнецова Т.И., Стрельникова И.Л. Ораторское искусство в древнем Риме. – М., 1976, с. 153 – 154.

Якобсон Р. Лингвистика и поэтика. – В кн.: Структурализм: «за» и «против». М., 1975, с. 198.

Подробные обзоры различных схем коммуникации предприняты, например, в работах (18; 32). – Прим. реф.

Некоторые авторы говорят не о ряде целей, а об основной – «преобразовании модели мира адресата». Все остальное (установление контакта, передача знаний или эмоций и т.д.) относится к способам реализации основной цели (12). – Прим. реф.

Развернутая характеристика целей речевого воздействия дается в работах Е.Ф. Тарасова (19; 20).

Изложение вопросов привлечения непроизвольного внимания в сфере рекламного воздействия осуществлено в работах (24; 26). – Прим. реф.

Однако, необходимо помнить, что «предрасположения» личности, по мнению буржуазных психологов, детерминированы лишь ее ближайшим окружением (групповыми нормами, социальными ролями и т.д.). За ссылкой на «окружающую среду» не стоит анализ классовых отношений в обществе. – Прим. реф.

Критика «балансных» теорий дана в работах (2, 100 – 114; 14, 23 – 39). – Прим. реф.

Термин «прагмолингвистика» Дж. Мей использует в качестве названия сборника, в котором объединены отдельные исследования, посвященные различным прагматическим аспектам речевого общения (14).

Критический анализ использования языковых средств в буржуазной пропаганде проводится в работе А.А. Стиженко (2).

Влияние подобных слов на запоминание и восприятие обозначаемой ими действительности исследовалось с помощью экспериментальных тестов, см. работу (12).

Об определении понятия «язык политики» и его использовании в разных сферах коммуникации на Западе см. работу (7).

Слово «пропаганда», вызывающее ассоциации с практикой министерства пропаганды Геббельса, почти не употребляется в ФРГ в положительном смысле. Вместо него употребляют эвфемизм «политическая реклама», соответствующий аполитичному сознанию западногерманского общества потребителей. – Прим. реф.

О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы: Постановление ЦК КПСС от 26 апр. 1979 г. – М., 1979, с. 15.

Под этно-психолингвистическим профилем понимается

– Прим. реф.