© Беляев П. Ю., текст, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

В год 1873, когда первый снег припорошил распутицу, маленький волостной городишко потрясло загадочное убийство. Все от мала до велика судачили об этом в каждом переулке. Сколько бы полиция и посадники ни пеклись о тайне следствия, ежедневно всплывали всё новые подробности этого загадочного дела. Неоспоримые факты в устах местной голытьбы перемешивались с выдумками и домыслами, а до базарных пересудов и тихих разговоров в парадной доходили уже в качестве откровенного бреда.

Люди не уставали говорить об этом ни на мгновение. Придя на стрижку в цирюльню, непременно можно было услышать новые леденящие кровь подробности. И со временем в разговорах всё чаще сквозило таинственное и мрачное слово – «колдовство». В умах постепенно вырисовывался ужасающий образ колдуна, способного единым мановением руки поднимать мертвецов из гроба. И чем явственнее и отчётливее становился этот образ, тем вернее тень мрачной необратимости надвигалась на город.

К тому же интерес подогревал тот факт, что со дня на день ожидалось прибытие статского советника Фонвизина из Петербурга, который должен был поставить окончательную точку в этом странном деле. И когда на душном суетном полустанке показалась невысокая фигура в котелке и щегольском сюртуке, поглазеть на неё собралась половина города.

Мужичок казался молчаливым. На круглом бледном лице устало поблёскивали маленькие глазки. Пухлыми ручонками Фонвизин держал небольшой чемоданчик, больше вещей при нём не было. Постепенно до зевак дошло, что прибыл он не один, а в обществе долговязого мрачного типа, который сам довольно сильно напоминал покойника. Под впалыми глазами отчётливо красовались тёмные круги, а высокие острые скулы непостижимым образом переходили в маленькие тонкие уши. Ни дать ни взять упырь.

Не откладывая в долгий ящик, статский советник приступил. Первым делом он посетил местный морг, где его друг совершил осмотр тел убитого князя Бенкендорфа, а также тех, что были найдены вместе с ним. Осмотр длился несколько часов, после чего мрачный тип пригласил Фонвизина в кабинет и накрепко запер дверь.

Статский советник сидел прямо, облокотившись правой рукой о стол. Электрическая лампочка сквозь тонкий абажур бросала на его и без того невыразительное лицо угрюмую тень. Советник нетерпеливо барабанил по столу пальцем и пристально глядел на своего друга – знаменитого патологоанатома Юрского, который вот уже несколько лет преподавал в университете, не переставая при этом практиковать, и не без оснований считал, что знает едва ли не всё в области судебной медицины. До сего дня.

Он, ссутулившись, стоял у окна и сосредоточенно набивал трубку. Потом долго пытался её раскурить. Всё это время Фонвизин терпеливо ждал, не торопя товарища.

В комнате находился третий – местный патологоанатом. Тот самый, который первым производил экспертизу и писал заключение. Тот самый, которому петербуржский следователь не поверил ни на грош. Никто бы не поверил. Он сидел в углу на деревянном колченогом стуле, всем своим видом торжествуя над столичными гостями.

– Я не знаю, – наконец развёл руками Юрский и вновь приложился к трубке. – Действительно, всё… абсолютно всё указывает на то, что покойный был разорван этими людьми, вместе с которыми его обнаружили.

– Ну, если два опытных патологоанатома говорят одно и то же, стало быть… – осторожно начал Фонвизин, но Юрский его перебил:

– А вот хрен! Не стало, ничего не стало. Это всё бред, невозможно! – человек, похожий на упыря, с досадой вытряхнул табак в окно и спрятал трубку за пазуху. Заложив руки за спину, он несколько раз прошёлся взад-вперёд, а потом эмоционально всплеснул кистями и чуть присел, как это обычно бывало, когда Юрский доходил до крайнего изумления. – Я был бы склонен поверить, если бы эти, с позволения сказать, убийцы сами почили хотя бы за сутки до убийства Бенкендорфа. Можно было бы, притянув за уши, списать на какую-нибудь не известную пока болезнь, вроде лепры[1], заставляющую тело гнить ещё при жизни. Но те процессы разложения, которые мы обнаружили у остальных трупов, бесспорно, говорят о том, что умерли они самое меньшее за два месяца до.

– До смерти Бенкендорфа? – на всякий случай уточнил статский советник.

– Ну, разумеется.

– Интересно, – протянул статский советник.

– Не то слово, – задумчиво произнёс Юрский.

– Выходит, – медленно начал Фонвизин, пристально разглядывая ногти, – что графа разорвали покойники.

Юрский хмыкнул и развёл руками.

– Я надеюсь, мне не стоит напоминать тебе, что это невозможно? – с нажимом произнёс статский советник.

Его спутник ответил угрюмым взглядом. А потом вдруг зашипел и хлопнул себя по шее. Проворчав что-то о несносных комарах, он закрыл окно и нервно дёрнул занавески.

Местный фельдшер, недавно перешедший на ставку патологоанатома, молча наблюдал за происходящим. Усталый взгляд переходил с одного сыщика на другого, а кривая улыбка мертвела с каждой минутой. То и дело он поглядывал на часы и за окно.

Фонвизин видел, что он торопится, но отпускать не собирался.

– Но ведь это не единственная странность, сударь мой Прокофий Алексеевич? – ехидно спросил советник, и фельдшер побагровел.

– Я указал о ней в заключении. И если оно дошло до вас не в полном объёме, тут уж найдите другого крайнего.

– Ну, полноте, Прокофий Алексеевич! – всё с той же ноткой ехидства протянул Фонвизин. – Мы ведь вас ни в чём не обвиняем, просто хотим справиться о вашем мнении на этот счёт.

– Моё мнение таково, что повреждения на конечностях трупов-убийц однозначно свидетельствуют о том, что их сделали умышленно для того, чтобы ввести нечто в мягкие ткани. Что впоследствии было поспешно извлечено. Это касается и некоторых повреждений вдоль позвоночника.

– Подтверждаю, – хмыкнул у окна Юрский.

– Стало быть, – медленно проговорил Фонвизин, – кроме того, что графа убила кучка полуразложившихся трупов, кто-то ввёл в их тела нечто твёрдое, а после, вероятно, после убийства, быстро и грубо это извлёк?

Юрский развёл руками.

– Чертовщина. А будет ещё хуже, – хмуро предрёк фельдшер.

Как будто услышав его слова, электрическая лампочка, служившая единственным освещением комнаты, часто замерцала, а потом и вовсе погасла. На какое-то время воцарилась полная тишина, потом раздался хлопок и голос Юрского, отборно костерившего местных комаров и электриков.

Статский советник велел всем оставаться на своих местах, а сам покинул смотровую комнату, чтобы разобраться во внезапном отключении света и узнать, долго ли ещё оно может продлиться. Освещая себе путь спичкой, он спустился в узкий, заваленный всяческим хламом подвал. Там у небольшого керосинового генератора шумно возился косматый, похожий на домового мужичонка. Увидев Фонвизина, он очень обрадовался и попросил посветить.

– В чём дело? – поинтересовался статский советник.

– Обмотку в катушке закоротило, разрыв где-то, – старческим голосом посетовал электрик. – Как не вспыхнуло ещё.

Он принялся вертеть перед глазами широкое металлическое кольцо, обмотанное медной проволокой.

Толстые пальцы невероятно ловко бегали по обмотке в надежде отыскать разрыв.

– Как долго это продлится? – вновь спросил статский советник.

– Да шут его знает, – рассеянно отвечал «домовой». – Может, ночь, может, пару суток… А может, раз-два – и готову. Электрика – дело такое: тут никогда заранее не знаешь, сколь провозишься. А вы, ваше благородие, часом, не столичный сыщик, не дале как с утряне прибывший?

– Он самый.

– О, в таком случае благодарю покорно за помощь. Ступайте, у вас, наверное, забот невпроворот…

– Это ты что же, гонишь меня никак? – сказал Фонвизин шутливым тоном.

– Господь с вами! – взмолился мужичок. – А всё же не стойте рядом с генератором…

– Я ему что, не по нраву? – ехидно поинтересовался статский советник.

– Просто, – замялся мужичок, – всем ведь известно, кого вы приехали ловить… Мой генератор в жись ещё не ломался, – как бы оправдываясь, развёл руками электрик.

Фонвизин расхохотался и покинул подвал. Весь путь, пока он возвращался к патологоанатомам, крамольная мысль, что «колдун», за коим он приехал охотиться, мог устроить эту поломку в генераторе, не давала статскому советнику спокойно идти. Он хохотал до того, что на глазах навернулись слёзы, а живот начали схватывать боли.

Юрский и Алёхин молчали. Столичный друг Фонвизина продолжал неравную борьбу с комарами, а фельдшер расставлял по комнате зажжённые свечи.

– Что там? – не оглядываясь, поинтересовался Прокофий Алексеевич.

– Генератор, – хмыкнул Фонвизин. – Местный Кулибин обещал быстро поправить. На чём мы остановились?

– Вы пытались осознать, что для оживления трупов некто ввёл им в конечности и спину вдоль позвонка нечто твёрдое, что было извлечено после того, как усопшие завершили своё дело и перестали быть интересными своему повелителю.

Фонвизин крякнул и сел за стол лицом к фельдшеру. Правой рукой он облокотился о столешницу, а левой принялся вертеть чеканный серебряный портсигар. Дверь тихо скрипнула, и в кабинете появился низкий сутулый сержант. Он оглядел присутствующих щенячьим взглядом и, вытянувшись ремнём, затараторил:

– Господин Фонвизин, приказано доложить, что обнаружены ещё трупы. Тоже, – сержант на миг замялся, – убитые другими трупами.

Фонвизин и Юрский переглянулись. Алёхин торжествовал.

Покровск был маленьким городом. Здесь все жили у всех на виду, каждый про каждого знал если не всё, то большую часть. С самого утра у подъездов и парадных собирались бабушки всех мастей и покроев, обсуждали последние новости, давали оценки знакомым барышням и кавалерам, а иной раз любили прихвастнуть амурными похождениями. Особенно недавними. Срамили на все лады нерасторопную прислугу, поминали молодость и со скупой слезой вздыхали: «А вот в наше время…» В их время всё было лучше: привратники не хамили, одевались всегда с иголочки и, разумеется, глупили, встретив ослепительных красавиц, которые сорок лет спустя вспоминали всё это у парадных. А уж молодёжь была куда как учтивее и, не в пример нынешней, чтила старость.

После полудня просыпалась оная молодёжь. Сонно собиралась в стайки после вчерашней попойки, решала, куда отправиться этим вечером, и расходилась по своим делам. Дела были примерно одинаковы: они скучали, от нечего делать волочились за красотками и лезли вон из кожи, чтобы нарваться на дуэль.

Люди среднего возраста смотрели на них благосклонно. Они ещё не успели позабыть собственную молодость и как точно так же умирали от скуки. Да и сейчас мужчины были бы не прочь тряхнуть стариной, но ревностно блюли перед дамами солидность, которая с годами приобретала всё большую цену.

Про слуг и говорить не стоило. Они не скучали, как городские денди, не блюли собственную значимость и даже не поминали упущенные годы. На всё это попросту не оставалось времени, поскольку, пока господа предавались всем этим занятиям, кто-то должен был их кормить, поить и обстирывать. Сами господа, конечно, этого сделать не могли ввиду чрезвычайной занятости и знатного происхождения.

К вечеру город оживал окончательно. По широким мощёным улочкам в свете фонарей неспешно прогуливались парочки и шумные компании. Обычно те и другие друг друга не переносили на дух. Первым требовалась тишина и уединение, в то время как другим, напротив, не хватало шума и веселья. А так как все прекрасные места Покровска подходили как одним, так и другим, парочки частенько сталкивались с гуляками.

Это происходило под озорные мелодии, льющиеся отовсюду: из богатых домов, салонов, трактиров и кабаре. В мелких ресторанчиках под отрытым небом зачастую встречались захмелевшие поэты, вдохновенно читавшие собственные стихи, а чуть дальше, у ночных полустанков, собирались стайки приезжих студентов, по вечерам разгружавших вагоны, чтобы хватило на учёбу и комнату, которую обыкновенно снимали у старой сварливой карги. Несмотря на тяжкий труд, студенты находили время посмеяться, побалагурить да и пошалить временами.

Когда-то с одной из таких стаек перебивался куском хлеба Константин Ерохин, или в ту бытность просто Ероха. Он начал подрабатывать на вокзалах ещё в студенческую пору, задолго до того, как сослали декана Лазарева, а весь курс расформировали. После этого привокзальные заработки стали практически единственным его занятием. За исключением редких кутежей с бывшими сокурсниками в варьете и дешёвых борделях. Когда Ероха узнал о кончине профессора в сибирских рудниках, окончательно поставил крест на своём образовании. Так поступили многие его однокурсники, даже те, кто поначалу пытался поступить в другие учебные заведения, но недобрая слава Ильи Лазарева бросила тень и на всех его учеников без исключения. А потом Константина отыскал граф Белосельский-Меньшиков и уговорил приехать в Покровск.

Бывший студент размышлял недолго. Кроме душной кладовки с клопами без окон и шумной, вечно пьяной компании, в Петербурге его больше ничего не держало, а перспектива чистых постелей и сытной горячей еды прельщала сильнее остальных посулов. И уже через несколько дней Ероха стал Константином Сергеевичем Ерохиным, щеголяющим дорогими нарядами и сорившим деньгами. Вот только в свете он не прижился. Провинциальных богачей воротило от студенческих манер, вытянутого, болезненного цвета лица и странного блеска в глазах. Сам Константин Сергеевич тоже не прилагал особенных усилий, чтобы притереться к сливкам общества. Он редко покидал усадьбу графа, благодаря чему заслужил славу затворника. Злые языки даже болтали, что Константин приходится Белосельскому-Меньшикову внебрачным сыном, страдающим слабоумием. И вот, спустя двадцать лет, совесть таки замучила престарелого графа, и тот из жалости решил приютить ненормального байстрюка[2]. Другие говорили, что так на него подействовала смерть дочери, которая была для графа светом в окне. Кто-то даже называл Ерохина проходимцем, который нагло пользовался горем Белосельского-Меньшикова, чтобы втереться в доверие и заполучить всё баснословное богатство графа.

В общем, с одной стороны, бывший студент слыл персоной нон грата среди обитателей салонов и приличных домов; с другой – его фигура занимала умы многих сплетников и волновала сердца некоторых барышень, которые, как известно, чрезвычайно падки на всё загадочное и запретное.

В тот вечер Ерохин возвращался из цирюльни, по студенческой привычке пешком, засунув руки в карманы. Погода стояла ненастная, и на нём был плотный шерстяной сюртук, из-под воротника которого слегка выбивался шёлковый платок. Котелок был сбит набекрень.

Вокруг поднимались двухэтажные здания, украшенные резьбой. После дождя в холодных лучах фонарей каменная мостовая лоснилась откормленной сукой. По ней отбивали мерную дробь копыта упряжных лошадей, развозивших богатых господ по салонам и ночным варьете. В воздухе витали ни с чем не сравнимые запахи той особенной свежести, которая бывает только после хорошего дождя.

Скучающим взглядом Ерохин наблюдал за праздными гуляниями в открытых ресторанах. С горькой насмешкой следил, как пожилые дамы в ночных чепцах любовно ухаживают за цветами, рассаженными в узких деревянных корытцах, вывешенных прямо за окном.

Невдалеке уныло играл скрипач. Его сонная мелодия пронизывала улицу насквозь. Путалась в густых кронах деревьев, разделяющих улицу как бы на две половины; петляла вокруг высоких кружевных фонарных столбов и через кирпичные печные трубы врывалась под крышу. Скрипка плакала, повергая Константина в ещё большее уныние.

Свернув в переулок Кольцевой, Константин едва не оказался сбитым с ног почтенным господином в дорогом сюртуке. Окинув Ерохина испепеляющим взглядом, незнакомец быстро пробежал накрахмаленным платком по взопревшему лицу и булькающим голосом произнёс: «Осторожней надо!» Константин не счёл нужным ответить и, презрительно фыркнув, отправился своей дорогой. Через некоторое время его внимание привлёк загадочный человек в сером камзоле, поверх которого нараспашку была наброшена крылатка. Во взгляде и на лице незнакомца отчётливо проступала печать тяжёлых испытаний. Тоскливым взглядом он разглядывал переулок и в особенности дом, из которого появился хамоватый господин. И тоска этого человека была так велика, что Ерохин сам невольно начал осматривать широкие оштукатуренные карнизы, слепяще-белые балкончики и багровеющие черепичные крыши, которые, как привет из мрачного средневековья, каменными ящерами нависли над всей этой красотой и великолепием.

Гражданин, так некстати подвернувшийся Ерохину, зажав в руке начищенный до глянцевого блеска цилиндр, важно выхаживал вокруг невысокой кареты с откидным верхом и время от времени доставал карманные часы на цепочке, подозрительно косясь в сторону Ерохина и второго незнакомца.

В это время из подъезда показалась привлекательная женщина. Её бальное платье сияло вышивкой и жемчугами. Песцовая шубка, накинутая на плечи, искрилась совсем новеньким мехом. С выражением сдерживаемой злости женщина приготовилась забраться в карету, как вдруг словно натолкнулась на невидимую стену. Широко распахнутые глаза смотрели на человека в крылатке с таким ужасом, словно незнакомка увидела привидение.

Мужчина стоял, не смея шелохнуться. Пристально глядел на неё, вбирая взглядом каждую линию силуэта. Поймав взгляд женщины, он дёрнулся, но вдруг остановился, как будто всё та же незримая стена препятствовала и ему. Так они смотрели друг на друга несколько минут, пока хамоватый господин не окликнул женщину и не начал задавать какие-то вопросы. После короткой перепалки они оба забрались в карету и, отдав извозчику какие-то указания, отправились в путь. Пока экипаж не скрылся из виду, женщина ещё несколько раз украдкой пыталась посмотреть в сторону незнакомца в крылатке. Когда она удалилась, мужчина зажмурился и устало прислонился к дереву.

Константин решил, что довольно глазеть, и в смешанных чувствах отправился своей дорогой. В голове, как заезженная пластинка, вертелась развернувшаяся перед ним картина. Без сомнения, Ерохин оказался невольным свидетелем чьей-то драмы. Его и без того угрюмое настроение оказалось испорчено окончательно. В глубоких раздумьях бывший студент не заметил, как пропустил нужный поворот и оказался в совершенно незнакомой части города. Дома стали попадаться новее, с высокими резными крылечками. Деревья здесь росли гуще и как будто богаче. Случайно в темноте приближавшегося сквера он разглядел две маленькие фигурки. Женщина лет сорока и девушка, видимо, дочь. Женщина стояла, ссутулившись, и время от времени пробегала батистовым платком по бледным щекам. Её фигуру великолепно подчёркивало старенькое бальное платье, некогда блиставшее золотым шитьём и жемчугами, ныне же больше напоминавшее повседневный наряд. Девушка держала её за плечи, иногда порывисто поглаживая, и горячо что-то шептала на ухо матери. Шерстяная пелерина, небрежно наброшенная поверх льняного прогулочного платья, трепетала на ветру. Неприметный капор сбился набекрень, едва-едва удерживаемый узкими тесёмками. У ног стояло несколько саквояжей, пара узлов, картина с изображением усатого господина верхом на гнедом жеребце, дюжина объёмистых ящиков и чучело летящей совы.

Перед женщинами ловко сновали загорелые молодцы в широких брюках и просторных суконных рубахах с закатанными по локти рукавами. Точно черти из преисподней, они появлялись из подъезда с какими-то узлами, стульями и даже книгами в руках, с размаху кидали добро на широкую телегу и снова пропадали во тьме парадной.

Любой добропорядочный гражданин в такой ситуации даже не обратил бы внимания, потуже натянул котелок на глаза и, не сбавляя шага, проследовал дальше. Но нужда слишком рано научила Ерохина, что временами лучше подойти и предложить свою помощь, чем равнодушно отвернуться. Поэтому Константин подошёл к дамам и тихо поинтересовался:

– Сударыни, у вас что-то случилось? Не угодна ли помощь?

Девушка вздрогнула и повернулась. От её покрасневшего взгляда веяло могильной тоской и смирением перед судьбой. От прекрасного личика схлынула вся кровь, сделав его обладательницу похожей на фарфоровую куклу. Незнакомка долго изучала лицо Ерохина, а потом мать зарыдала, и дочь поспешила её утешить.

– Благодарим. Не стоит, – послышался тихий, охрипший от слёз голос. Очевидно, говорила девушка, поскольку женщина не смогла бы внятно произнести и слова.

– И всё же у вас решительно что-то произошло, – не унимался Ерохин. – Может быть, я действительно смогу вам помочь!

– Вы вернёте нам дом? – это был не вопрос – горькая усмешка.

Ерохин на миг замялся.

– Может быть, – он неопределённо повел плечами и кашлянул в кулак, – во всяком случае, я могу попытаться. А прямо сейчас я бы хотел попросить вас об одной услуге. Это не слишком обременит вас, да и если посмотреть на всё с другой стороны…

– Едва ли мы сможем вам чем-то помочь, молодой человек, – хмыкнула женщина. Она уже справилась с собой и трясущейся рукой стирала с лица остатки слёз. Не оборачиваясь, положила ладонь на плечо дочери и притянула ту к себе. – Нам теперь впору самим просить кого-то об одолжении.

– Маменька! – прошептала девица таким тоном, в котором читалось, что не следовало бы быть настолько откровенной с незнакомцами.

– Да что уж теперь? – махнула рукой женщина и принялась переставлять местами саквояжи.

– Что у вас за просьба? – настороженно произнесла девушка.

– Видите ли, всё дело в том, что сейчас я живу у одного богатого, но невероятно одинокого человека. Совсем недавно он перенёс большое несчастье и очень нуждается в компании. К сожалению, моя работа не позволяет уделять моему другу достаточно времени: я часто отлучаюсь и подолгу пропадаю вне усадьбы. Вот если бы вы согласились погостить у него пару дней… Это вас совершенно не стеснит, он очень приветливый и образованный человек. Граф будет рад гостям. А за это время я попытался бы разузнать что-нибудь о вашем доме.

Девушка долго всматривалась в его лицо, желая распознать подвох. Константин казался непроницаемой скалой. Словно сказочный джинн, он вдруг возник из ниоткуда в самый страшный момент и предложил помощь – как раз то, чего больше всего не хватало сейчас женщинам. Помощь и ночлег. Но именно такое участие больше всего и настораживало прекрасную незнакомку.

Ерохину случалось предлагать свою помощь и даже действительно помогать, но никогда до сего дня он так не настаивал на личном участии. Как и у большинства молодых людей, всему виной была девушка. Именно её нежные черты, тонкие брови вразлёт, огромные серые глаза и необыкновенная бледность разбередили в нём те скрытые струны, которые заставляют идти на самые безумные поступки. Обменявшись с незнакомкой всего парой фраз, он уже решил, что сделает всё, чтобы исправить её проблемы, а заодно хоть на миг продлить знакомство. Он был уверен, что Белосельский-Меньшиков не откажет. Оставалось лишь надеяться, что личного влияния графа хватит, чтобы разобраться с делами юной леди.

– Шутить изволите? – тихо произнесла девушка. Она всё так же пристально глядела на дерзкого незнакомца. Нотки настороженности в голосе упорно боролись с отблесками наивной, почти детской надежды на чудо.

– Нет. Нет, сударыня, как можно? Моё имя – Константин. Константин Ерохин.

Женщина внезапно вздрогнула и повернулась к молодому человеку. Её рассеянный взгляд долго сосредотачивался на Ерохине, а потом мать незнакомки закрыла рот ладонью и во все глаза уставилась на него.

– Костя? – медленно произнесла она. – Вы правда Костя Ерохин? Из Екатеринограда?

Казалось бы, возможное знакомство с дамами должно было дать почву надеждам бывшего студента увезти женщин с собой, но именно оно и выбило самого Ерохина из колеи. Он медленно снял котелок, прижал к груди и поклонился, как бы подтверждая, что женщина не ошибается.

Девушка тоже решительно ничего не понимала. Она с неменьшим интересом взглянула на матушку, а потом снова перевела взгляд на Костю Ерохина. А женщина продолжала:

– Ах, Костя! Я Вера Петровна. Птицына. Помнишь меня? Ну, конечно же, ты меня не помнишь. Мы с мужем как-то были проездом в Екатеринограде и гостили у вас. Как там твоя матушка? Вы теперь живёте в Покровске?

– Да, Вера Петровна, припоминаю, – оправляясь от первого шока, произнёс Ерохин, хотя на самом деле никакой Веры Петровны не помнил, хоть убей. – Матушка неплохо, правда, давно не виделись. А здесь я тоже проездом, как уже говорил, гощу у одного замечательного человека…

– Да-да, – рассеянно кивнула женщина и повернулась в сторону девушки. – А это моя дочь Светлана. Не злись на неё, что была несколько груба с тобой: наше семейство ныне переживает прескверные времена.

Светлана наклонила голову и чуть присела. В глаза Константину она больше не смотрела.

– Не иначе сам Господь послал тебя нам именно сейчас, – продолжала Вера Петровна. – До чего ты добрый молодой человек, если решился предложить свою помощь, свой кров совершенно посторонним людям.

Константин криво улыбнулся и снова чуть заметно поклонился.

– Теперь, я думаю, вы не станете упрямствовать и охотней примете мою помощь?

– Да, – кивнула женщина и засуетилась. – Но как же это всё, – она развела руками, указывая на стоявшее на мостовой добро, – дотащить до какого-нибудь ресторана?

– А зачем нам ресторан? – не понял Ерохин. – Вы голодны? Если так, то прошу меня извинить… В данную минуту я нахожусь в несколько стеснённом положении, ибо успел уже просадить всё, что было при мне… Но уверяю вас, у графа отличные повара…

– Ах, оставь! – Вера Петровна с грустной улыбкой махнула на молодого человека и снова пробежала платочком по раскрасневшимся щекам. – Вовсе мы не голодны, и не стоит по этому поводу волновать графа. Если он нас, конечно, примет.

– Ни на минуту в этом не сомневаюсь, – выпалил Ерохин.

– Но разве ты, Костя, не знал, что теперь по вечерам извозчика можно нанять не всякий раз и только в шумных многолюдных местах? По пустынным улочкам теперь ходить опасаются.

– Какой вздор! – возмутился Константин. – Снова эти глупые сказки про оживших мертвецов! Словно бояться больше нечего. Признаться, я не ведал о нонешнем обычае покровских извозчиков. Обычно меня забирает или крепостной Сенька, или сам Игорь – приказчик графа. В извозчиках нет нужды, просто дождитесь меня здесь, и через несколько минут мы вас заберём. Только не отлучайтесь, – шутливо сказал он напоследок и исчез во тьме сквера.

Он отсутствовал время достаточное для того, чтобы женщины успели известись ожиданием и поссориться. Светлана была уверена, что маменьке не следовало принимать приглашение молодого человека. Даром что когда-то они были знакомы, с тех пор минуло порядочно времени, и прекрасный смышлёный мальчик мог измениться до неузнаваемости. Вплоть до того, что мог оказаться тем самым колдуном, державшим в страхе весь город.

Вера Петровна настаивала, что Костя вырос в приличной добропорядочной семье. И сын таких славных родителей, как Агата и Эраст Ерохины, мог вырасти только приличным образованным молодым человеком. Женщина готова была биться об заклад, что Костя – студент, а возможно, уже работник науки. Она как сейчас помнила его всегдашнее увлечение книгами, в особенности научными публикациями. И посчитав это железным доказательством, женщина привела в пример его болезненный цвет лица и странный блеск в глазах. На Светлану же сей аргумент произвёл обратное впечатление: к интуитивному недоверию к юноше приплелись сомнения в его душевном равновесии.

И когда узкая, обитая тёмной тканью карета скрипнула и остановилась у парадной, женщины смотрели друг на друга только искоса и не разговаривали. Вера Петровна и сама была не рада, что приняла помощь Кости, но решила настоять на своём, чтобы поставить дочь на место. А то взяла моду – поперёк слова молвить.

Ерохин заметил перемену в настроении, но решил оставить это на потом. Сейчас главным было увезти дам подальше отсюда, как следует накормить и обогреть. Приказчик Игорь, который сегодня лично выехал в город, чтобы забрать молодого человека, помог ему погрузить вещи незнакомок. Взбираясь на козлы, он раздражённо шепнул на ухо Константину: «От женщин одни неприятности», на что тот расхохотался и велел Игорю поторапливаться.

Помимо скверного характера, приказчик обладал невероятно отталкивающей внешностью, которая, без сомнения, и была виновницей его сварливости, – Игорь с рождения был горбуном. На длинном рябом лице злобным огоньком поблёскивали маленькие глазки. При виде женщин его тонкие губы сжались настолько, что превратились в едва различимую бледную полоску, а на скулах заиграли желваки. Одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы дочь Веры Петровны побледнела ещё больше и едва не лишилась чувств.

– Если в этом городе и злобствует колдун, – взволнованно обратилась она к матери, – то это он. Этот страшный человек. Нам не стоит с ним ехать.

– Не мели чепуху, – фыркнула мать, запихивая Светлану в карету. – Люди предлагают тебе помощь, а ты поносишь их на все лады. Стыдись!

За всё время пути до усадьбы графа Ерохину так и не удалось разговорить дам как следует. Вера Петровна бесконечно рылась в небольшой сумочке, а Светлана, приоткрыв плотную шторку, неотрывно следила за дорогой и мрачнела с каждой минутой. Продрогшие пушистые ели и дорожная слякоть, хмурые сумерки и редкий мокрый снег навевали тревогу. Монотонный скрип колёс престранно смешивался с редким лошадиным хрипом, заставляя в памяти оживать давно позабытые страхи. Весь сущий мир сосредоточился в маленьком тесном пространстве кареты, а снаружи воплотилось царство ужаса и тьмы. Константин нёс какую-то чушь о здешних местах, но слова растворялись в этом гнетущем полумраке. Нескончаемой вереницей тянулись деревья, деревца и непролазные кусты, которые в таком сумраке казались порождениями ночных кошмаров. Постепенно всё это скрылось в рваном тумане, который залёг в низинах и лениво расползался по округе, словно многорукое чудовище.

Когда они прибыли в усадьбу, Светлана поняла, что задремала. Их нежданный переезд, спешный сбор вещей и сумасбродное путешествие с незнакомцем – всё это оказалось настолько утомительным, что уставшему разуму требовалась передышка.

Ерохин велел Игорю распорядиться, чтобы вещи внесли в дом, а сам повёл гостей представить Белосельскому-Меньшикову. Граф действительно оказался приветливым хозяином. Это был высокий лысеющий мужчина с густыми бакенбардами цвета весеннего снега. Казалось, он и впрямь обрадован появлению Птицыных.

Граф объяснил, что очень страдал сегодня от того, что придётся ужинать в одиночестве. Несносный Константин не часто баловал его своей компанией, посвящая почти всё время работе, поэтому появление под его крышей двух прехорошеньких особ оказалось куда как кстати. И прямо с дороги женщины попали за стол. Князь расстарался, лично ухаживая за дамами, развлекал их разговором и шутками. Он действительно был очень образованным и остроумным человеком, а от его внимания бледные щёки женщин начинали постепенно розоветь. Князь балагурил, пытался ненавязчиво развлечь гостей, вот только взгляд оставался задумчивым и полным невыразимой грусти, напоминая о недавно приключившемся горе.

Константин действительно не остался на ужин. Он проследил, чтобы все вещи Птицыных отправились по комнатам и вместе с Игорем ушёл. Белосельский-Меньшиков объяснил это тем, что приказчик по личному его распоряжению оказывает некоторую помощь в исследованиях Ерохина.

– Значит, он всё-таки учёный! – воскликнула Вера Петровна.

– Почти, – с улыбкой отвечал граф. – Когда-то он вынужден был оставить учёбу и теперь ведёт некоторые исследования, окончив которые ему будет куда проще пробиться в научное сообщество.

– Я так и знала, – назидательно произнесла Вера Петровна. – Вот так и знала. Костя не мог оказаться не кем иным, как учёным.

После трапезы женщинам показали их комнаты и предложили отдохнуть. Светлане достался просторный малиновый будуар с широкими окнами, выходившими в сад. На стенах висели картины в массивных ореховых рамках и громоздкие золотые подсвечники, изукрашенные витиеватым узором. На окнах висели белые тюли и вишнёвые плюшевые портьеры с тугим ламбрекеном, окаймлённым золотистой бахромой. Напротив тяжёлой резной кровати с пуфом тихонько потрескивал камин, над которым располагался маленький золочёный иконостас. Слева от кровати стояла ширма, справа круглый стол с двумя мягкими стульями.

Медленно ступая ватными ногами по глянцевому паркету, дева задула свечи и наскоро сбросила платье. После всех дневных потрясений сгустившийся мрак показался ей спасительной колыбелью. И тихонько нырнув под одеяло, Светлана блаженно закрыла глаза. Однако, ещё будучи в карете, девушка перебила сон, а теперь и вовсе – среди незнакомого убранства, в чужой постели сон, который всё это время так настойчиво звал за собой, всё вернее отступал. В голове одна за другой роились самые разные мысли, и постепенно девица осознала, что бодра почти как днём.

Незнакомые запахи с каждой секундой душили её сильнее, а спасительные перины стали вдруг мокрыми и липкими. Мрак сгущался, словно обретая воплощение, он почти физически давил на девичью грудь. Девушка не выдержала. Рывком сдвинула шторы и распахнула окно. Мириадами тончайших иголочек ночная свежесть пробежалась по молодой коже, взлохматила волосы, донесла шёпот листвы и ветра. Девушка забралась на широкий подоконник и, вздохнув полной грудью, взглянула на небо, где частой крупой были рассыпаны светила далёких миров.

Внезапно раздался мерный стук копыт, и через мгновение во тьме сада появилась карета графа. Из неё выбрались Игорь и Константин. Оба представляли собой жалкое зрелище: их плотные шерстяные сюртуки во многих местах были изодраны и покрыты грязью. Даже в ночном полумраке нетрудно было разглядеть, что лица и руки мужчин тоже испачканы, а сами полуночники едва не валились с ног.

«Должно быть, что-то случилось, – подумалось Птицыной. – Возможно, пожар или что-то вроде того». Первым её желанием было окликнуть мужчин тотчас и хорошенько расспросить, но благоразумие подсказало, что этим она может помешать решительным действиям, от которых в эту минуту могла зависеть чья-то жизнь. Поэтому девушка положила себе завтра, елико возможно ненавязчиво, разузнать, что произошло и не угодна ли помощь. Всё же за добро принято платить добром.

Тем временем из дома показался сам граф. Запахнутый в крылатку поверх ночной рубашки, он держал над головой керосиновый фонарь и очень спешил навстречу приказчику. Догнав горбача, он начал что-то очень быстро ему втолковывать, то и дело поглядывая на окна комнаты Светланы.

Заметив, что в её сторону смотрят, девушка нырнула за портьеру и притаилась. Спустя несколько минут вновь раздался стук копыт, а потом всё стихло. И когда Светлана вновь решила выглянуть на улицу, её взору предстал только пустынный ночной сад, облитый мертвецким серебром. Решив, что завтра всё непременно выяснится, девушка закрыла окно и вернулась в постель. Но предательский сон ещё не скоро обратился к ней своим взором. Кошмарные виденья полусна-полуяви до утренних сумерек владели девичьим разумом.

Наутро девушку разбудила симпатичная крестьянка с раскосыми глазами и, пособив с утренним туалетом, пригласила к столу. К тому времени все уже собрались и ожидали только её. Светлана кротко поприветствовала присутствующих и, украдкой взглянув на Ерохина, села подле маменьки. Застольный разговор тёк своей чередой, тихо и размеренно. Ничто в нём не указывало на то, что ночью произошло нечто сверх обычного. Снедаемая любопытством, Светлана рискнула.

– Нынче ночью мне дурно спалось, – ленивым тоном будто ещё не до конца отошедшей от сна барышни проговорила она. – За окном всё слышались чьи-то шаги, а то и вовсе цокот лошадей. Поначалу мне сделалось очень страшно, я рассудила, что, возможно, что-то стряслось… Граф, – прибегнув ко всему своему обаянию, Светлана заглянула прямо в глаза Белосельскому-Меньшикову, – вы оказались так добры к нам. Может, и вам нужна какая-то помощь?

Меньшиков быстро переглянулся с Ерохиным и расплылся в добродушной улыбке.

– Я вынужден принести извинения, мадемуазель, – бархатным голосом произнёс граф, пристально глядя на девушку. – Дело в том, что в этом доме гости редко остаются на ночь, и моя прислуга свыклась, что комнаты того крыла, где поселились вы, совершенно необитаемы. Поэтому они управлялись со своими делами, не таясь и не боясь кого-то разбудить. Ещё раз простите, это совершенно вылетело у меня из головы, сегодня же я сделаю необходимые распоряжения на сей счёт.

– Нет-нет-нет, – вмешалась в разговор Вера Петровна. – Любезный граф, не извольте беспокоиться, – она вдруг начала оправдываться, но Белосельский жестом остановил Птицыну.

– Всё уже решено, и не стоит уделять тому столько времени. В моём доме ничто не должно помешать моим гостям хорошенько отдохнуть.

После этих слов граф ещё раз коротко взглянул на Константина, и Светлане вдруг показалось, что тот моргнул в ответ. С этой минуты в сердце девушки вновь закрались самые скверные предчувствия. Ни на миг не сомневаясь, что видела этой ночью Игоря и Константина, а вовсе никакую не прислугу, причём в таком виде, будто они оба целую ночь рылись в земле, Светлана начала опасаться, что здесь кроется какое-то преступление.

Потеряв на время нить пустого разговора, Светлана поняла вдруг, что матушка уже дрожащим голосом рассказывает графу об их горе. Щёки девушки вспыхнули, но прекословить, как вчера, она не решилась, понимая, что никакого эффекта всё равно не возымеет.

А несчастье четы Птицыных крылось в роковом знакомстве главы семьи с бароном Слуцким. Василий Платонович Птицын – отец Светланы и муж Веры Петровны – познакомился с ним позапрошлым летом и, ещё будучи в Петербурге, завёл со Слуцким дела. По мере того как крепли их отношения, всё острее ставал вопрос о возможном переезде. Около года Птицыны жили в подвешенном состоянии, пока дела не вынудили их переехать в Покровск. И как только это случилось, с семьёй стали приключаться всяческие неприятности. Всё началось с совершенно неожиданной финансовой проверки, которая едва не довела отца семейства до удара. Сразу после её благополучного окончания вдруг ни с того ни с сего в доме, который арендовали Птицыны, случился пожар, в результате которого едва не пострадала Светлана, а многие вещи обратились в негодность, и к тому же пришлось уплачивать большие деньги владельцам дома за причинённый ущерб. Перебравшись в дом поскромнее, с половиной былого имущества, Птицыны вздохнули спокойно и какое-то время предавались беззаботным будням покровского мещанина, но ровно до тех пор, пока женская половина не стала замечать, что Василий Платонович мрачнел с каждым днём. О причинах своего настроения он не распространялся до последнего, вероятно, пытаясь в одиночку решить какие-то свои проблемы. В результате открылось, что всего за несколько месяцев он сумел задолжать Слуцкому такие деньги, каких вся семья не видывала за несколько лет. Пытаясь расплатиться с долгами, Птицын обращался во многие банки, желая взять ссуду, но те неизменно отказывали. В поисках недостающей части Птицын неоднократно обращался ко многим богатым господам Покровска и своим знакомым из Петербурга.

Параллельно с этим началось судебное разбирательство со Слуцким, которому немедленно потребовалось взыскать с заёмщика всю сумму целиком.

Вера Петровна с дочерью скоро совсем перестали его видеть – так редко отец появлялся дома. Доходило до того, что они по несколько дней сидели в слепом ожидании, не зная, жив ли он. В конце концов на пороге появился низенький седой мужичок в костюме-тройке с портфельчиком из крокодильей кожи, который предъявил дамам бумажку, где сообщалось, что Василий Платонович третьего дня скончался от апоплексического удара, а всё их имущество в ближайшие дни будет описано и отправится на торги, где уйдёт с молотка в счёт уплаты долгов.

Мужичок сердечно посочувствовал женщинам, даже всплакнул и заповедовал крепиться, поскольку, по его словам, выходило, что отделались они дёшево.

Выслушав рассказ Веры Петровны, Константин многозначительно посмотрел на Белосельского-Меньшикова. Тот на какое-то время задумался.

– О, нет! – тут же сообразив, что к чему, всполошилась Птицына-старшая. – Я вовсе не для того вам это рассказала, чтобы вы предпринимали какие-то действия! Да и что тут можно уже поделать? Я сама видела бумаги, всё официально. – Вера Петровна подавила слёзы и развела руками.

– Вера Петровна, – осторожно начал Ерохин, – я обещал вам помочь и сделаю всё, что будет в моих силах.

– Всё, что в наших силах, – поддержал хозяин усадьбы. – Ни о чём не беспокойтесь, мы ещё сможем вернуть то, что принадлежит вам по праву.

– Спасибо, – тихо произнесла мать Светланы и всё-таки расплакалась. – Но, право же, не стоит…

После обеда граф поблагодарил дам за компанию и предложил скоротать время в собственном крепостном театре, чьей примой восхищались многие друзья Меньшикова. С благодарностью приняв приглашение, дамы, однако, были весьма удивлены тем, что сам Белосельский-Меньшиков на время спектакля должен будет отлучиться. Пообещав, помимо всего прочего, навести справки касательно их дела, граф откланялся.

Вместо него развлекать гостей остался Константин. Он проводил женщин в зрительный зал и некоторое время занимал разговором, пока актёры подготавливали спектакль. Вера Петровна живо поддерживала беседу, не умолкая ни на секунду. Кажется, в лице молодого человека она наконец нашла благодарного слушателя и теперь вдохновенно рассказывала различные забавные случаи из жизни.

Светлана держалась напряжённой. Из головы всё не выходили события прошлой ночи. На вопросы Ерохина она вновь отвечала рассеянно и порой нескладно, благодаря чему заслужила строгий взгляд матери. И можно было не сомневаться, что, как только мать и дочь окажутся наедине, девушке не избежать серьёзного разговора.

Но свет вдруг потух, и на маленькой домашней сцене появилась миловидная веснушчатая незнакомка в летнем наряде с искусственным венком на голове. Актриса обладала незаурядным талантом, поскольку с первых же строк монолога у неё получилось увлечь зрителей в зыбкий мир фантазии. Скоро дочь Веры Петровны так увлеклась переживаниями девушки, что на какое-то время забыла о собственных.

Пьеса была проста. Минимум актёров, минимум декораций и минимум оригинальности. Затасканный сюжет про любовь столь же сильную, сколь и недостижимую. Посредственные диалоги. Вся постановка держалась на исполнителях главных ролей, которые были способны превратить даже самые нелепые речи в точные и хлёсткие произведения искусства, от которых по коже пробегали мурашки. Это были редкостные дарования, граф недаром гордился своим театром.

Главные герои сумели продержать зрителей в напряжении до самой развязки. Всё закончилось трагической гибелью влюблённых, но Светлана сочла конец счастливым, ведь они умерли вместе, и наверняка на небесах их уже не смогут разлучить. Зал она покинула в раздумьях.

Ерохин с Птицыной-старшей обсуждали игру героев и качество самой постановки. Им удалось разглядеть несколько замечательных режиссёрских ходов, которые теперь служили им новым поводом для бесед. Похоже, Костя острил. Во всяком случае, Вера Петровна смеялась.

Константин искоса наблюдал за девушкой. Состояние Светланы тревожило его. Ерохин изо всех сил старался расположить её к себе, но имел прямо противоположный эффект. После нескольких безуспешных попыток завести беседу он отступился и вновь сосредоточил внимание на матери.

Разговор вновь перетёк в гостиную и скоро был прерван. Сопровождаемый гулким стуком каблуков, вошёл Игорь. Маленькие злобные глазки на миг задержались на Светлане, и горбун криво улыбнулся, как будто видел её насквозь. Потом он отыскал взглядом Ерохина и сообщил, что некие дела требуют его неотложного участия. Константин извинился перед дамами и ушёл с приказчиком.

Светлана ожидала, что маменька тотчас же станет её поучать, но та лишь заметила, что у графа превосходная библиотека и, возможно, девушка смогла бы найти там что-то интересное. Воспользовавшись материнским советом, Птицына-младшая заглянула в неё.

Библиотека поражала воображение: здесь было по меньшей мере несколько тысяч наименований. Между огромными стеллажами, занимавшими все стены целиком, каталась лестница на колесиках, делая возможным достать нужную книгу даже с верхней полки. Почти у самого входа стоял красивый резной шкафчик из красного дерева – алфавитный указатель.

В библиотеке были большие окна, дававшие света достаточно, чтобы днём не зажигать электрическую лампочку. Между рядами стояло четыре дубовых письменных стола, обшитых зелёным сукном. На двух столах царил идеальный порядок, два других, по всей видимости, недавно использовались и были покинуты в спешке. На одном среди стопки толстых фолиантов даже осталась раскрытая книга с загнутыми страничками.

Девушка осторожно приблизилась и заглянула в книгу: «Если поместить оные электроды где-либо на поверхности кожи, то между ними обнаружится доступная для измерения разность потенциалов. Необходимо сообщить: чтобы цепь замкнулась, электроны должны иметь возможность переходить из одного места в другое. Эти биопотенциалы отражают нормальный электрогенез организма». Она неопределённо повела бровью и, прикрыв книгу, прочла на обложке: «Лазарев И. Электрогенез». Светлана вновь раскрыла книгу на том же самом месте в надежде скрыть своё любопытство. Рядом лежала тетрадь, исписанная длинными формулами, похожими на древние магические заклинания.

Отойдя от стола, девушка ещё некоторое время побродила вдоль деревянных громад стеллажей, пока не нашла несколько любопытных брошюр. Должно быть, гости действительно редко посещали дом Белосельского-Меньшикова и характер встреч не предполагал длительных визитов, поскольку граф не боялся оставлять в библиотеке в свободном доступе литературу откровенно революционного характера. Среди них были такие известные издания, как «Колокол», «Народное дело» и «Работник». Заинтригованная невероятным количеством запрещённой литературы, Светлана осторожно взяла первую попавшуюся брошюру и, присев на краешек кресла, с интересом начала читать. Идеи журнала облекали новым неведомым драматизмом и без того не слишком яркую действительность России, для юной девушки они оказались шокирующими, леденящими кровь откровениями. Птицына читала газету за газетой до позднего вечера, пока тьма не сгустилась настолько, что не оставалось иного выхода, кроме как зажечь свет. Не зная, где находится выключатель, девушка со вздохом закрыла журнал и подошла к окну.

За ним шёл снег. Светлана поморщилась и потёрла озябшие плечи.

– А вы не слишком любите снегопад, верно?

Голос Ерохина застал её врасплох. Девушка вздрогнула и быстро обернулась.

– Простите, Светлана Васильевна, я не знал, что здесь кто-то есть, – с улыбкой произнёс он. – А когда я увидел вас, то посчитал свои шаги достаточно громкими, чтобы не оказаться неожиданностью.

– Ничего, – ответила Светлана, отведя взгляд в сторону. – Я задумалась.

– О чём же, если не секрет?

– О снеге, – соврала девушка. – Вы правы, я не слишком его люблю. Снег – это символ зимы, символ холода. Мне нравится тепло, зелень. Я могу подолгу любоваться радугой, – вдруг со вздохом произнесла она. – Но она редка и летом, а зимой не случается совсем…

– Вздор! – воскликнул Ерохин и бесцеремонно взял девушку за руку. – Идёмте!

– Куда, позвольте? – сбитая с толку, она попыталась вырваться, но дерзкая хватка молодого учёного оказалась воистину каменной.

– К вам в будуар! – с лихорадочным блеском в глазах отозвался Константин. – Отныне вы сможете любоваться радугой всякий раз, как только этого захотите!

Такой ответ до смерти напугал девушку. Она старалась вырваться, но сумасшедший Ерохин, словно не замечая этого, тащил за собой. А навстречу, как назло, не попалось ни одного человека, чтобы можно было позвать на помощь. Наконец, почти у самой спальни, они наткнулись на румяную светловолосую девушку. Константин отдал ей какие-то указания, и служанка поспешно убежала. Светлана не поняла ничего из того, что говорил Ерохин, – кровь так громко стучала у неё в висках. Птицына убеждала себя, что молодой человек, сколь бы странным он ни был, ни за что не позволит себе лишнего в доме такого замечательного хозяина, как граф.

Когда они прибыли, Константин усадил девицу на пуф, стоявший около кровати, и велел ни о чём не беспокоиться. Сам же принялся рыскать по комнате, хорошенько осматривая каждый уголок, словно выбирал место для чего-то особенного. Таким образом, прошло некоторое время, прежде чем в будуаре оказались служанки. Они расставили на полу жестяную ванну, прямоугольное зеркало, керосиновый фонарь и небольшой суконный мешочек. Потом девушки вернулись с вёдрами воды и наполнили ванну. Уходя, одна из них бросила на Светлану полный ревности взгляд.

– А эта, с веснушками, кажется, в вас влюблена, – заметила Светлана.

– Ульянка? – удивился Константин. – Вздор! Она меня на дух не переносит. Так и норовит жестоко подшутить надо мной. Приступим?

Ерохин опустил зеркало в ванну так, чтобы его часть оставалась над водой. Велев девушке держать его в таком состоянии, он развязал мешочек и высыпал оттуда в воду разноцветные стеклышки. Потом безумный молодой человек засветил фонарь и долго регулировал положение зеркала в воде. Девушка заинтригованно наблюдала за всеми приготовлениями.

– Взгляните, – наконец произнёс Константин и с улыбкой кивнул в сторону противоположной стены, – туда.

Девушка перевела взгляд и ахнула – на малиновой штукатурке стены застенчиво переливался кусочек радуги.

– При солнечном свете можно обойтись и без стекла, – довольный произведённым эффектом, сказал Константин.

– Вы – волшебник! – хлопнув в ладоши, наполовину спросила, наполовину констатировала девушка.

– Самую малость, – скромно ответил молодой человек с широченной улыбкой на вытянутом, болезненного цвета лице.

Этот момент был тем самым переломом в их отношениях, которого так ждал Константин. Ему удалось сотворить маленькое чудо, способное обратить на себя внимание женщины. Для дружбы или каких-то чувств было ещё слишком рано, ещё невероятно далеко, но, главное, благодаря рукотворной радуге, Светлана перестала бояться Ерохина. И самым верным доказательством тому были облака из ваты и клейстера, которые на следующий день они приготовили уже вместе.

Граф вернулся в усадьбу только через два дня. Он отказался от отдыха и, запершись у себя в кабинете, безотлагательно вызвал Константина. Когда Ерохин вошёл в кабинет, застал Белосельского-Меньшикова в самом скверном расположении духа. Он угрюмо накручивал бакенбарды на палец и временами надувал щёки, как это обычно случалось в минуты невероятного гнева.

Кроме него, в кабинете находился Игорь. Он, по своему обыкновению, был одет во всё чёрное, что в каждый момент времени как нельзя лучше подчёркивало настроение горбуна, по крайней мере, за всё время, проведённое в усадьбе, студент ещё ни разу не видел и тени радости на лице приказчика. Игорь сидел в углу у окна, сложив руки на груди. Как только вошёл Ерохин, взгляд горбача мигом впился в него двумя тонкими шпагами.

Граф коротко взглянул и предложил сесть. После недолго молчания он заговорил:

– Сдаётся мне, Костя, что в этом городе моё слово не значит больше и полкопейки в базарный день.

– Что-то случилось? – заволновался Ерохин. – Какие-то проблемы с нашим общим делом?

– Нет, с нашим делом как будто всё в порядке. Меня огорчает другое. Это касается этих бедных женщин – Птицыных. Я ведь действительно справился насчёт их имущества, и знаешь что?

– Что?

– Мы ведь все прекрасно понимаем, что это в высшей мере преступно и незаконно: в нашей стране долги не переходят по наследству! Но только не в этом случае. Я обращался к очень влиятельным людям, Костик, и все неопределённо пожимали плечами, стоило мне упомянуть фамилию Слуцкого. Наши гостьи далеко не единственные его жертвы, я узнавал. Этот голубчик нажил неплохие миллионы на горе честных граждан, и какому-то графу теперь к нему не подступиться. Не удивлюсь, если через некоторое время он купит себе и титул, и поместье. Кажется, закон в этом городе – ещё более пустой звук, чем я думал.

– Значит, никак? – переспросил Константин.

– Такое ощущение, что все боятся этого Слуцкого хуже кары Господней, – покрутил головой Белосельский-Меньшиков. – Я попробую снестись ещё с одним человеком, но сомневаюсь, что нам удастся вернуть что-то Птицыным. Результат будет таким же, как и от моей тяжбы с Бенкендорфом.

– Значит, и финал будет таким же, – сказал Константин и мрачно взглянул на графа.

– Позволю себе заметить, – неприятным голосом произнёс Игорь, – что я говорил об этом с самого начала, – он держал себя так, как если бы был с графом на равных. Никогда, ни при единственном человеке приказчик не позволил бы себе такого, но наедине они с Белосельским-Меньшиковым всегда общались как старые друзья. Теперь к их тесному кругу добавился ещё Константин. – Как я понимаю, мне следует узнать этого человека поближе?

– Правильно понимаешь, – кивнул Ерохин. – Ты знаешь, что делать. Как долго может продлиться подготовка?

– Ну, – замялся горбун, – раздобыть план его дома – пара пустяков. А вот с изучением душевного состояния слуг, пожалуй, придётся повозиться. Думаю, не меньше недели. Пожалуй, да…

– Хорошо, – произнёс граф. – Можешь начинать прямо сегодня, – он встал и наконец избавился от сюртука. Повесив его на буковую вешалку, стоявшую в углу позади стола, граф подошёл к небольшому буфету и налил себе коньяка. – Я забрал последнюю партию твоих чудо-ламп и чертежей Лазарева.

– Они могли успеть скопировать чертежи, – нервно произнёс Константин.

– Люди Игоря проследят, чтобы возможные копии документов не увидел больше ни один человек. Ни один.

Фонвизин был взбешён. Он готов был голыми руками разорвать местных полисменов. После того как новые трупы были увезены на экспертизу, он как бы между прочим справился, установлено ли наблюдение за всеми моргами, кладбищами и склепами в окрестностях города. И каково же было его удивление, когда выяснилось, что по моргам и кладбищам Покровска худо-бедно поставили караульных, а до близлежащих усадеб и мелких деревенек руки не дошли. Людей не хватило. Едва ли преступник, разбрасывающий всюду трупы, брал их где-то в городе. Зачем ему так рисковать? Покровск – город маленький, всё на виду, а ну как заметит кто? Скорее всего, убийца доставал трупы где-то за чертой города. Тоже небезопасно, но вероятность того, что тебя кто-то опознает во время вскрытия могилы, гораздо ниже. Поэтому статский советник распорядился в кратчайшие сроки обеспечить полисменами все без исключения погосты в городе и окрестностях. Ему пытались возразить, аргументируя тем, что людей слишком мало, что нельзя обнажать улицы, но советник был непреклонен.

– Уж если у вас хватило ума просить помощи у Петербурга в поимке какого-то «колдуна», то хватит и на то, чтобы обеспечить меня нужным количеством людей! – гремел Фонвизин, потрясая котелком. – Преступника нужно искать там, где он берёт трупы для своих декораций!

Конечно, статский советник не признавал версии, что в Покровске орудует настоящий колдун. Ни в какие высшие силы он не верил и в душе нередко посмеивался над теми или иными суевериями. Но здесь люди оказались напуганы до того, что никакого веселья это уже не вызывало – только раздражение.

После случая с генератором фельдшер ходил мрачнее тучи и постоянно предрекал петербургским коллегам новые беды. По его мнению, внезапный отказ электричества был своего рода предупреждением, попыткой показать, что колдун знает о прибытии следователей и не слишком желает быть разоблачённым. Несмотря на настроение, Прокофий Алексеевич исправно выполнял свои обязанности. Быстро и чётко провёл первичный осмотр тел, несколько раз заглянул в маленький блокнот и вынес свой вердикт, который, впрочем, нетрудно было предугадать. Преступление совершил всё тот же злодей, что и расправился с несчастным стариком Бенкендорфом. Покойный был разорван в клочья, а его члены разбросаны по всему дому. Рядом с большей частью останков находилось ещё три трупа приблизительно недельной давности. И, конечно, так же, как и в прошлый раз, всё – до последней мелочи – указывало на то, что пострадавший был разорван мертвецами. Юрский не спорил – всё было слишком понятно. И когда трупы были доставлены на экспертизу, патологоанатомы вцепились в них зубами и терзали до поздней ночи.

За это время Фонвизину удалось выяснить личность убитого. Она интересовала его куда больше безымянных трупов-убийц, которых покровский палач, скорее всего, откопал первых попавшихся. Убитого звали Марек Штильман. Если Бенкендорф был коренным покровчанином и врагов у него было хоть отбавляй, то Штильман оказался земляком Фонвизина. Меценат из Петербурга, хозяин нескольких заводов и красильных цехов, он часто и помногу жертвовал на нужды больниц и церквей, построил несколько школ. Какое-то время поддерживал финансами геолого-разведывательную экспедицию в Сибири. С предыдущей жертвой у них не было ничего общего. Ни общих знакомых, ни интересов, ни дел. Во всяком случае, открытых.

Настораживало и то, что Марек оказался в Покровске практически случайно – проездом. Направлялся в посёлок Верхние Дубки, где, по слухам, обнаружили залежи каменного угля. Он не собирался останавливаться в Покровске, но так уж случилось, что его лошади прихворнули и Штильман был вынужден сделать остановку, всего на одну ночь. И в эту самую ночь за ним и явились ручные «трупы-убийцы» покровского палача.

Случайный характер этого преступления наводил на две взаимоисключающие гипотезы. С одной стороны, складывалось впечатление, что жертвы выбираются беспорядочно, безо всякой логики и связывает их исключительно высокое благосостояние. С другой – Фонвизин нутром чуял, что не всё так просто. Человек, затеявший весь этот балаган с восставшими мертвецами, не мог оказаться заурядным маньяком, убивающим всех богачей без разбора. К тому же если в смертях Бенкендорфа и Штильмана всё-таки присутствовала какая-то закономерность, то выходила престранная штука: покровский палач сам должен был обладать состоянием не меньшим, чем у этих почтенных людей, а может, и гораздо большим. Ибо если с Бенкендорфом всё было просто и оставалось лишь доставить мертвецов на место преступления, то с Мареком пришлось бы повозиться. Самое меньшее – нужно было сделать так, чтобы торопившийся меценат задержался на ночь в Покровске, чего сам он делать не собирался. И захворавшая лошадь должна была издохнуть в строго определённый момент, не раньше и не позже, иначе могли возникнуть дополнительные хлопоты. Статский советник положил себе втереться в светское общество и вызнать побольше о местных богачах, авось что-то и проклюнется.

Разыскать свиту Штильмана оказалось делом непростым. Вся прислуга разом куда-то исчезла, словно и не было вовсе. Покровским городовым и улошным пришлось потратить несколько часов, чтобы разыскать их. И то повезло, всё же люди не местные – особенно спрятаться негде. Фонвизин допросил каждого несколько раз и пришёл в замешательство. Люди были напуганы до полусмерти и несли несусветную чушь, но чушь эта с завидным постоянством кочевала из уст в уста. Статский советник задавал одни и те же вопросы, ехидничал, старался подловить на лжи. Но если показания слуг мецената и были ложью, то ложью тщательно спланированной, быть может, не один месяц, продуманной до последней мелочи, она была идеальна – словом, все говорили одно и то же.

Первым их заметил денщик Штильмана, даже скорее ощутил. В эту ночь ему не спалось. Где-то около полуночи он вышел на улицу покурить и заодно справить нужду. Вдыхая почти родной запах табака, мужик уловил тонкие струйки непонятного смрада, похожего на гниль и вроде даже мертвечину. Решив, что где-то неподалёку сдохла крыса или собака, денщик зашёл за угол и вдруг со стороны амбара заметил три подозрительные фигуры, направлявшиеся к постоялому двору. Подозрительны они были уже хотя бы тем, как незнакомцы передвигались. Их движения были резкими, порывистыми, словно какая-то неведомая сила принуждала этих людей идти против воли.

Денщик растолкал личную охрану Штильмана, указав на странных незнакомцев. Между тем фигуры приблизились настолько, что стало возможным разглядеть истлевшие лохмотья, служившие когда-то одеждой, и серую, покрытую гнойниками и язвами кожу. Смердело так, что голова шла кругом. Какое тут сопротивление? Стража лишь проводила ужасающих незнакомцев оторопелым взглядом. Они смотрели нечисти вслед, будто заворожённые, не смея двинуться с места. Но когда один из мертвецов не вписался в проём и плечом вынес дверную коробку, охрана во главе с денщиком как можно тише убралась с гостиничного двора.

Ещё немногие очевидцы этого странного преступления упоминали о непонятных ящиках, висевших за спинами мертвецов. Они выглядели довольно тяжёлыми и, видимо, затрудняли страшным созданиям путь. Вот только назначения этих ящиков никто не мог даже предположить, поскольку каждый торопился скрыться от ужасающих созданий. О непонятных ящиках говорили все, и это было странно, поскольку когда полиция прибыла на место преступления, то ничего подобного не нашла.

Утомлённый, раздражённый, как рой диких пчёл, Фонвизин закончил допросы далеко за полночь. Свидетельские показания, по определению призванные проливать свет, только запутали статского советника. Совершенно очевидно, что убийц было несколько, куда больше трёх. Во всяком случае, у «мертвецов» должны были быть сообщники. Пока замаскированные под умерших палачи вершили свой «суд» над Штильманом, группа других должна была доставить на место преступления настоящие трупы, поскольку ни секунды на инсценировку колдовства у убийц просто не оставалось. Ведь, чтобы разорвать человека на части, требуется порядочное время и просто невероятная силища! К тому же крики жертвы могли привлечь ненужный интерес, а значит, следовало поскорее убраться с места преступления. И несмотря на всё это, покровские палачи упорно продолжали настаивать на мистических корнях убийства. Почему? Возможно, это был некий акт устрашения, но кого? Существовала возможность, что в Покровске жил человек, видимо, небедный, который один понимал, что происходит. Но в таком случае между Штильманом и Бенкендорфом должна существовать тесная связь, уходящая корнями в глубокое прошлое. Возможно, совместное преступление, кара за кое настигала их спустя десятилетия. Или на худой конец, общий знакомый, одинаково обиженный и на того, и на другого. Но пока ничего подобного не прослеживалось.

Фонвизин записал в маленькой книжице, с которой он никогда не расставался: «Глубже изучить круг общения жертв».

Между тем в кабинете появились патологоанатомы. Они порядком осунулись, но глаза светились тем животрепещущим огнём, который встречается у людей, только что с успехом проделавших трудную работу и чрезвычайно собой довольных.

– Ну? – хмуро спросил статский советник. После всего того, что ему довелось наслушаться от свиты Марека Штильмана, его настроению не смог бы позавидовать и утопленник.

Первым начал говорить Юрский. Сначала он вальяжно сел напротив друга, всем видом демонстрируя торжество, а потом долго пыхтел, раскуривая трубку. При этом его маленькие «упыриные» уши комичным образом подрагивали, до ужаса раздражая Фонвизина.

– Новостей у нас на этот раз много, – наконец заговорил столичный специалист. – Во-первых, мы решили всё-таки навести справки касательно личностей трупов, что были найдены на местах обоих преступлений, и выяснили престранную штуку.

– Что? – нетерпеливо выпалил статский советник, барабаня пальцами по столу.

– Наши преступники таскали на место преступления не абы кого, как мы все изначально думали, а ближайших родственников убитых. Я бы сказал, даже предков. Например, вместе с трупом Бенкендорфа были обнаружены останки его старшего брата Николы Бенкендорфа, внучатого племянника Андрея Смолякова, который на полтора десятка лет был старше князя, и троюродного дядюшки – Германа Бенкендорфа, он фактически вырастил Николу и Владислава. А теперь внимание! – Юрский с многозначительным видом воздел указательный палец вверх. – Ни один из них не покоился на кладбище Покровска.

– То есть ты хочешь сказать… – выразительно протянул статский советник Фонвизин.

– Что мы зря потратили время, разогнав людей по усыпальницам, – продолжил Юрский. – Наш палач там не появляется.

– Как же вы в таком случае установили их личности? – с сомнением произнёс Фонвизин и сложил на животе маленькие пухлые ручки.

– Ну, на их возможное родство меня натолкнуло внешнее сходство Николы и Владислава, смерть которого, в общем, всех так и переполошила, – вступил в разговор бывший фельдшер. – Пришлось выяснить, были ли у князя Бенкендорфа братья и умер ли кто-нибудь из них в указанный промежуток времени, ведь всем трупам, найденным с телом князя, не больше двух с половиной месяцев. Подходил только Никола.

– Но на всякий случай мы всё-таки провели отдельную экспертизу, – произнёс Юрский и с демонической ухмылкой добавил: – По моему методу. Ты ведь помнишь, что он основывается на зубной экспертизе? Не помнишь? Прискорбно. Я тебе потом как-нибудь напомню его суть. Главное, что всё подтвердилось – перед нами действительно лежал Никола Бенкендорф.

– Как же вы так быстро получили данные его врачебной карты? – продолжал недоумевать Фонвизин.

Демоническая улыбка его петербуржского коллеги стала ещё шире.

– Телеграф, мой друг.

– А ещё Николу опознали боярин Строган и ещё несколько мещан, – вклинился Алёхин.

Статский советник закрыл лицо руками и долго массировал его. Видимо, сегодня он слишком переутомился, если такая простая мысль не пришла к нему в голову. А его друг меж тем продолжал:

– С остальными, конечно, довелось нелегко. Пришлось разбередить многие связи в Москве и Петербурге… В общем, несколькими хорошими знакомыми у нас с тобой теперь меньше, – крякнул Юрский и с негодованием уставился на потухшую трубку.

– Зачем такие сложности? – недоумевал столичный следователь. – Зачем переть трупы чёрт знает откуда только потому, что это какие-то родственники будущей жертвы?

– Не какие-то родственники, а люди, проведшие полжизни с будущей жертвой, – тихо произнёс Алёхин. – Я думаю, это своего рода символ греховности убиенных. Дескать, их преступления были столь тяжки, что усопшие предки вернулись с того света, чтобы покарать позор их рода. Месть предков. Представляете себе реакцию человека, если к нему в дом является давно усопший родственник во плоти?

Фонвизин иронически взглянул на фельдшера, но промолчал. Сегодня он потратил слишком много сил, чтобы ещё язвить по пустякам. Предположения покровского медика он уже, по обыкновению, не брал в расчёт. Сначала россказни про колдуна, теперь вот неожиданная тяга к символизму; с таким воображением Прокофию Алексеевичу следовало бы заняться сочинительством, а не копаться в человеческих останках.

– Но это ещё не всё, – интригующе промолвил Юрский. В тусклом свете электрической лампы его лицо, обтянутое желтоватой сухой кожей, напоминало лицо мертвеца. Казалось, ещё минута – и обнажатся упыриные клыки.

Фонвизин мотнул головой, отгоняя наваждение. Кажется, в атмосфере всей этой провинциальной таинственности и суеверия даже его холодное воображение начинает играть вместе с алёхинским.

– Так? – протянул статский советник.

– В загадочной ране одного из «трупов-убийц» мы нашли вот это, – и Алёхин вытянул перед собой едва различимый волосок.

– Что это? – хмыкнул Фонвизин.

– Кусок медной проволоки, – отвечал коллега из Петербурга.

– И что это значит? – хмуро поинтересовался следователь.

Юрский и Алёхин недоумённо переглянулись. Фельдшер пожал плечами.

– Мы понятия не имеем, что бы это могло значить, – отвечал Юрский, снова принявшись за трубку. – Но это обязательно должно что-нибудь значить. На месте преступления больше никакой медной проволоки найдено не было, значит, туда она попала уже вместе с трупом и уже внутри. Согласитесь, такие вещи сами собой не появляются в рваных ранах людей, которые, кстати, были сделаны уже после их смерти.

– То есть ты хочешь сказать, что кто-то умышленно сделал эти раны и воткнул туда этот волосок?

– Именно так, – кивнул Прокофий Алексеевич. – С самого начала мы знали, что нечто было введено в раны, а потом поспешно извлечено, теперь мы готовы биться об заклад, что это была проволока. Быть может, не она одна, но побывала во всех найденных трупах-убийцах. Об этом говорит ряд весьма характерных разрывов тканей, – и фельдшер углубился в тернии профессиональных терминов, которые ровным счётом ни о чём не говорили статскому советнику.

Прочтя на лице своего давешнего друга абсолютное замешательство, Юрский легонько ткнул коллегу локтем в бок и резюмировал:

– В общем, не может быть никаких сомнений, что каждый из подброшенных мертвецов получил свою долю меди.

– Но зачем? – не унимался Фонвизин. – Какой в этом смысл? Ведь если наши палачи продолжают настаивать на мистицизме, то… Я не знаю. За каким таким лешим они натолкали в трупы эту чёртову проволоку? Что это должно нам сказать?

– Я думаю, ничего, – хмыкнул Юрский и хлопнул себя по шее, оглядел присутствующих и заключил, что комары одолевают его одного. – Совершенно очевидно, что медь присутствовала в ранах усопших не для наших с вами глаз. Из всех предыдущих «подкидышей» она была тщательнейшим образом извлечена, и только здесь убийца допустил небрежность. Возможно, куда-то торопился.

– То есть вы, уважаемые специалисты, считаете, что эта самая проволока имеет какой-то практический смысл в мёртвых телах?

Юрский развёл руками, а Прокофий неловко кашлянул в кулак и пространно начал:

– Однажды мне попала в руки занятная книжица по египтологии. Помимо всего прочего, там говорилось о неких загадочных стержнях в руках статуй и мумий фараонов… Среди кучи откровенного бреда и совершенно необоснованных предположений меня весьма заинтересовала одна гипотеза, которая предполагала, что стержни эти существовали для общения с загробным миром и самостоятельного контроля своей жизни.

То есть один стержень описывался как предполагаемый источник или регулятор жизни, а второй, соответственно, смерти.

– Всё это, конечно, очень интересно и поучительно, – выдавил утративший терпение Фонвизин. – Но нельзя ли как-то покороче и поближе к нашим реалиям?

– Что ж, я, в общем-то, кончил. А главный интерес в том, милостивые государи, что один из этих стержней был изготовлен из чистого цинка, а второй… – Алёхин выдержал паузу, предлагая собеседникам самим догадаться.

– Из меди, – понял статский советник. – Хорошо, предположим, что древние магические практики египтян дошли до наших дней и при помощи меди никому не известный покровский колдун сумел поднять мёртвых. Но где же в таком случае цинк?

– Не знаю, – честно признался Прокофий Алексеевич. – Эта идея пришла мне только сейчас, и, возможно, есть смысл поискать остатки цинка.

Фонвизин схватился за голову.

– Но ведь это полный бред! – чуть не закричал он. – Египтяне, цилиндры, колдуны, повелевающие мёртвыми… Алёхин, вы же взрослый образованный человек!

– А как тогда вы сами объясните наличие медной проволоки в трупах? – обиделся фельдшер.

– Возможно, злоумышленники использовали проволоку как нитки у кукол-марионеток, чтобы создать иллюзию движения привезённых ими на место преступления мертвецов на случай, если кто-нибудь из прислуги всё же их увидит.

– А вот это уже совсем полный бред, – поддержал фельдшера Юрский. – Ты противоречишь уже просто из принципа, просто потому, что тебя раздражают суждения Прокофия. Но если ты продолжаешь настаивать на своём предположении, то ответь мне на вопрос: зачем преступникам сооружать из давнишних трупов марионетки, когда они сами, по твоим словам, загримированы под мёртвых? И зачем такие сложности с разрезами? Не проще ли просто обмотать проволоку вокруг запястья и дёргать за неё? Зачем вводить в мягкие ткани?

– И к слову будь сказано, – хмыкнул Алёхин, – характер надрезов и то, как в них были закреплены посторонние предметы, никоим образом не подразумевают постоянное дёрганье за проволоку, поскольку при первом же подобном воздействии она просто выпадает оттуда. Вух! – и он красноречиво изобразил жестами, как это должно было бы выглядеть.

Фонвизин умолк и долго переводил взгляд с одного патологоанатома на другого. А потом он вдруг хлопнул по столу ладонью и расхохотался.

– Господа, – со слезами на глазах проговорил он, – сегодня мы все очень устали и сами уже не понимаем, что несут наши утомлённые уста. Хватит с нас на сегодня всей этой чертовщины, баста! Мы отправляемся отдыхать! А завтра нужно будет выяснить, не участвовали ли Бенкендорф и Штильман в недавнем времени в каких-нибудь тяжбах и не было ли у них одинаковых фигурантов.

Петербургские следователи распрощались с Алёхиным, а сами продолжили разговор. Их дискуссия длилась всю ночь, и к тому моменту, когда Юрский и Фонвизин вышли из полицейского управления, наступил рассвет. Из носа и от одежды шёл густой сизо-голубоватый пар.

В дверях следователи столкнулись с электриком, усердно тащившим что-то тяжёлое.

– А! Ваше благородие! – мужичонка обрадовался так, будто увидал старого знакомого. – Вы всё ещё тут? Вертайтесь-ка вы восвояси, не споймать вам ево, не споймать, попомните моё слово… Не споймать…

И часто семеня, потащил огромный тюк дальше. Следом за ним волочился густой запах перегара.

– Как таких земля носит? – меланхолически спросил Фонвизин у друга и, не дожидаясь ответа, пошёл.

На другой день ими была проделана ещё большая работа, чем это было вчера. С некоторым трудом следователи добрались до всех судебных дел, в которых когда-либо принимали участие Штильман и Бенкендорф. Как и следовало ожидать, одинаковых фигурантов не было, хотя сыщики выписали для себя несколько кандидатур, кто мог бы пойти на такое, а главное, у кого были на это средства. Среди них были: граф Маклорес, обвинявший Штильмана в мошенничестве и проигравший; барон Морзе, пытавшийся отсудить у того же Штильмана часть его земель, мотивируя тем, что меценат присвоил их незаконно, – проиграл; князь Волконский, ещё один обвинявший Штильмана в мошенничестве, – проиграл; помещик Алексеев, пытавшийся доказать, что князь Бенкендорф имел частые встречи с его дочерью, после чего от дочери не стало ни слуху ни духу, – проиграл; и граф Белосельский-Меньшиков, обвинявший того же князя в изнасиловании своей дочери, судя по материалам дела, дочь в итоге умерла, – проиграл за недостаточностью улик. Всех этих почтенных граждан ещё предстояло посетить.

Но перед этим сыщики телеграфировали в Петербург запрос о том, кто за последнее время мог интересоваться могилами родственников погибших. Авось что-то и проклюнется.

Первым было решено навестить Алексеева, проживающего непосредственно в Покровске. Поначалу он принял сыщиков холодно, но когда узнал, по какому поводу они пришли, разразился скандал. Помещик грозился найти-таки управу на проклятых полисменов, не способных сажать настоящих преступников, и расточал изысканные благословения человеку, решившемуся поднять руку на Бенкендорфа. В общем, за время их весьма эмоционального разговора по существу дела сыщикам узнать ничего не удалось.

Вторым они было решили посетить Маклореса, но выяснилось, что совсем недавно он отбыл в Англию. Беря во внимание дату его скорого отъезда, Маклорес вполне мог оказаться искомым убийцей. Во всяком случае, заказчиком уж точно. Хотя и непонятно было, чем ему мог насолить Бенкендорф. Но оставив это на потом, Фонвизин и Юрский отправились в усадьбу Белосельского-Меньшикова.

Когда они прибыли, их встретил приказчик графа Игорь. Человек весьма ужасающей внешности и обладатель прескверного характера, своим обхождением он сразу же настроил сыщиков против себя. И если бы у него было состояние, следователи непременно включили бы его в список подозреваемых. Граф отсутствовал, и «уважаемым гостям» было предложено подождать его в гостиной. Уставшие с дороги мужчины с радостью согласились. И почти сразу же им довелось поговорить с обитателями дома, а именно: им на глаза попалась проходившая мимо Вера Петровна.

Узнав, что она всего лишь гостит у графа, Фонвизин принялся терзать её каверзными вопросами. И когда Белосельский-Меньшиков предстал перед ними, сыщики уже знали его как невероятно образованного и галантного человека с золотым сердцем.

– Чем могу служить, милостивые государи? – любезно поинтересовался он, жестом приглашая незнакомцев выпить с ним. Они отказались.

– Мы здесь, уважаемый граф, по поводу недавних дерзких убийств, всколыхнувших город, – говорил Фонвизин.

– Видите ли, я нечасто бывают в свете, а сюда, – Белосельский-Меньшиков обвёл взглядом помещение, – вести доходят с изрядным опозданием. Не будете ли вы столь любезны вкратце пересказать мне события, так потрясшие целый город?

– Очень странно, что подобные, – Фонвизин особо выделил слово подобные, – слухи ещё не дошли до вас. Как бы то ни было, несколько дней назад было совершено два убийства, жертвой одного из которых является небезызвестный вам князь Бенкендорф.

– И вы хотите знать, не я ли спровадил его на тот свет?

– Вы чертовски проницательны, – отрезал статский советник и сложил на животе маленькие толстые ручки.

Высокий лоб графа омрачился. Белосельский тяжело добрёл до красивого золочёного дивана и медленно сел. Долго он рассматривал что-то ведомое только ему на ручке двери, а потом взглянул на гостей так, что у тех невольно по спине пробежали мурашки.

– Вы знаете, милостивые государи, мне очень жаль, что это сделал не я. Вы не представляете себе, как бы я хотел собственными руками придушить эту мразь. Впрочем, человек, совершивший это, оказал мне неоценимую услугу, и я готов понести наказание вместо него.

Такой ответ совершенно обескуражил сыщиков.

– Вы хотите сказать, – осторожно начал Юрский, позабыв про свою трубку, которую сосредоточенно набивал некоторое время назад, – что готовы взять на себя вину другого человека?

– Готов.

– И это, само собой, должно подразумевать, что вы сами не имеете к убийствам никакого отношения? – иронически поинтересовался Фонвизин. – И алиби у вас, конечно же, имеется?

Алиби у Белосельского-Меньшикова, конечно же, имелось. Причём такое, что даже при наличии самоличного признания графа в убийстве доказать, что его совершил именно он, оказывалось весьма проблематично. А всё потому, что граф в компании покровского посадника и начальника полиции в дни обоих убийств был на охоте, где всё время находился у кого-то перед глазами.

– Гм, хорошо, – задумчиво произнёс Фонвизин и тут же хитро, как лис, прищурился. – А позвольте полюбопытствовать, в последнее время о вас ходят весьма разнообразные толки… Говорят, будто совсем недавно вы вновь обрели сына.

Граф некоторое время пристально рассматривал лицо гостя, а потом прыснул в кулак и задумчиво почесал лысину.

– Могу себе представить, чего вам пришлось наслушаться, господин Фонвизин, – отвечал он. – Поэтому, если позволите, я изложу свою версию событий.

Статский советник кивнул.

– Действительно, Константин уже некоторое время гостит у меня, но ни в каких родственных узах мы не состоим.

– А не-родственных? – ехидно поинтересовался советник.

– У нас прекрасные дружеские отношения, – веско обронил граф и, заложив ногу за ногу, откинулся на мягкую цветную спинку дивана. Правой рукой он медленно гладил обшивку подлокотника. Фонвизин долго наблюдал за этими поглаживаниями, прежде чем вновь поднять взгляд на собеседника. – И несмотря на большую разницу в возрасте, мы отлично друг друга понимаем.

– Угу, угу, – покивал статский советник. – А позвольте полюбопытствовать, как и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– Вы что, подозреваете его во всех этих убийствах? – фыркнул Белосельский-Меньшиков. – Это же смешно! Всякому известно, что Константин практически не покидает усадьбы, спросите у слуг. В любую интересующую вас единицу времени кто-либо из них обязательно видел его здесь. А когда он отсутствует, то, как человек неместный и не знакомый с окрестностями, всякий раз, покидая усадьбу, он вынужден пользоваться проводником. Так что, как сами изволите видеть, уж кто-кто, а он-то всегда на виду.

– Ходят толки, будто он появился в городе немногим раньше первого убийства, – как бы вскользь заметил Юрский, до сего момента почти не принимавший участия в разговоре.

– Я уверен, что не один он, – парировал Белосельский-Меньшиков. – Дата приезда не может говорить о его участии в преступлении.

– Кстати, о дате! – всполошился статский советник. – Граф, вы можете назвать мне точную дату появления Константина в вашем доме?

– Ну что вы! Вы слишком высокого мнения о моей старческой памяти, – хмыкнул граф. – А впрочем… Игорь! – вдруг выкрикнул он. – Игорь! Эй, кто-нибудь, пригласите Игоря!

Через несколько минут в гостиной появилась мрачная фигура горбуна. Он был одет во всё чёрное, что только подчёркивало его безобразные черты лица. Злобные глазки тут же впились в гостей.

– Вы меня звали? – противным голосом каркнул Игорь.

– Да, мой друг, – с непонятной теплотой произнёс граф. – Ты не припомнишь, какого числа к нам прибыл Константин?

– Тринадцатого июня изволили приехать, – чётко, совершенно не задумываясь, ответил горбач. Настолько быстро и уверенно, что Фонвизин слегка усомнился. – Это всё?

– Да, мой друг, ступай, – отпустив приказчика, Белосельский-Меньшиков с самой любезной улыбкой повернулся к гостям.

– А можем мы поговорить с самим Константином? – разглядывая ногти, поинтересовался Фонвизин.

– Нет, не думаю, – покачал головой граф. – Он сегодня допоздна задержится в городе. Но если вы так настаиваете, завтра он должен быть.

Усадьбу графа сыщики покинули со смешанными чувствами. Непонятной оставалась сама его позиция. С одной стороны, он настаивал на собственной невиновности, а с другой – выражал живейшие участие и готовность ответить за грехи другого. К тому же что-то в поведении Меньшикова не нравилось Фонвизину. Он пока не понимал, что именно, но что-то определённо было не так.

В участке их встретил торжествующий Алёхин. Сразу стало понятно, что нашёл-таки паршивец следы цинка на трупах.

– Ну, сударь мой, египтянин, – устало протянул Фонвизин, обращаясь к Алёхину, и сел в кожаное кресло за письменным столом. Он как будто не замечал торжества Алёхина. – Чем порадуете?

– Я нашёл!

– Что, в ранах обнаружился ещё и цинк, пропущенный вами при первой экспертизе, видимо, по небрежности?

Фельдшер ненадолго замялся, но быстро взял себя в руки. Он самодовольно поправил белый воротничок халата и медленно, смакуя, произнёс:

– Всё не совсем так, как вы изволили выразиться. Однако ж следы цинка я действительно нашёл. Но не внутри, как это было с медью, а снаружи. Дело в том, что мы с таким интересом бросились терзать несчастные останки, что совершенно забыли об их рубище, – продолжал свой рассказ Алёхин. Он уже сидел в просторном кресле напротив Фонвизина и нетерпеливо похлопывал ладонью по столу. По мере рассказа он увлекался всё больше, постепенно забывая свой горделивый тон. И чем дальше шёл рассказ, тем больше он обращался к своему коллеге Юрскому, чем его соратнику. – А как оказалось, напрасно. После тщательного изучения тряпья, что было на трупах-убийцах, стало совершенно ясно, что оно совсем недавно контактировало с неким веществом, которое, помимо всего прочего, содержало в себе цинк. Причём, что примечательно, площадь контакта с этим веществом ограничивается только некоторой окружностью внизу спины. На остальных местах ничего подобного не наблюдается. Вот официальное заключение, – и патологоанатом протянул статскому советнику стопку бумаг, исписанных кривым почерком.

Фонвизин принял заключение и несколько минут добросовестно читал. Потом молча вручил бумаги своему другу. Юрский читал их гораздо дольше, попеременно то кивая, то удивлённо присвистывая. Вещи, описанные там, по всей видимости, поражали его настолько, что профессор расхаживал из угла в угол, ни на минуту не отрываясь от кривых скачкообразных строк. Закончив чтение, он эмоционально всплеснул руками и чуть присел.

Фонвизин пристально глядел на него, ожидая, когда друг заговорит. От нетерпения он барабанил по столу карандашом и ёрзал на стуле. В итоге, так и не дождавшись какой-то устной реакции от патологоанатома, заговорил сам:

– Послушайте, Юрский, – уже то, что статский советник перешёл со своим давешним другом на «вы», говорило о том, что сейчас последует не дружеская просьба, как это бывало обычно, а жёсткий приказ начальства, ослушаться которого означало бы совершить должностное преступление. – Я бы хотел попросить вас проверить данные господина Алёхина и самостоятельно провести экспертизу. И если этот пресловутый цинк или его следы действительно обнаружатся на одежде мертвецов, то я хотел бы знать, не могли ли они очутиться там уже после того, как «блестящая» идея с египтянами пришла в голову нашему уважаемому Прокофию Алексеевичу.

– Ну, знаете! – вспыхнул Алёхин. – Я что, по-вашему, похож на сумасшедшего? Какая мне выгода подтасовывать факты и пускать следствие по ложному пути?

– А я не знаю, быть может, вы действительно сумасшедший! – в тон ему отвечал Фонвизин, слегка привстав с места и опершись кулаками в столешницу. – Потому что иногда, Прокофий Алексеевич, вы несёте такую чушь, какой устыдились бы многие душевнобольные!

– Остап! – укоризненно шикнул Юрский.

– А что, я неправ? – фыркнул Фонвизин.

– Если Прокофий Алексеич не разделяет твоего мнения относительно происходящего, это ещё не повод, – он покрутил пальцем в нескольких дюймах от виска, – оскорблять его.

– Я никого не хотел оскорблять! – продолжал кипеть статский советник. – Я лишь хотел обратить ваше, уважаемые патологоанатомы, внимание на тот факт, что ваш, Юрский, покровский коллега высказывает, мягко говоря, антинаучные гипотезы касательно картины преступления.

– Да, но пока лишь мои бредовые идеи принимают материальное воплощение, в то время как ваши, господин мой статский советник, кроме прочной опоры на науку, никакой другой почвы под собой не имеют! – в свою очередь высказался Алёхин.

Юрский достал табакерку и, как будто его вдруг перестало интересовать происходящее, затянулся табаком.

– Табаку не хотите? – безмятежно произнёс он.

Фельдшер и советник ошалело уставились на него.

– Я просто хотел сказать, милостивые государи, что нам всем нужно успокоиться и возвратиться к выполнению нашего долга. Послушай меня, Остап, – обратился он к Фонвизину, – я работаю с Алёхиным уже некоторое время и ничуть не сомневаюсь в его чистоплотности, но на всякий случай повторную экспертизу всё-таки проведу. А ты, Прокофий, не обижайся, это ведь работа. А она у нас у всех очень нервная. Особенно беря во внимание обстоятельства последнего дела со всей его чертовщиной.

– Да чего уж там, – отмахнулся фельдшер. – Мы люди простые, отходим быстро. А проверить, может, и действительно неплохо. А вдруг ты найдёшь что-нибудь ещё.

Фонвизин тоже нехотя промямлил что-то извинительное, но Юрский уже не стал его слушать. Быстрыми шагами он покинул кабинет.

Патологоанатом отсутствовал около двух с половиной часов. За это время Алёхин и Фонвизин всё время находились вместе. Фельдшер несколько раз порывался отлучиться, но статский советник твёрдо полагал, что для чистоты эксперимента на время экспертизы им нельзя разлучаться. Постепенно ни шатко ни валко завязался разговор, и к тому моменту, как вернулся третий сыщик, они уже проводили время за вполне дружеской беседой.

Юрский вошёл медленно и обвёл присутствующих взглядом. На сухом бледном лице нельзя было ничего прочитать.

– Ну? – хором спросили мужчины.

Патологоанатом хмыкнул и сел на кушетку. Усталыми пальцами он достал из-за пазухи трубку и сосредоточенно принялся её набивать.

– Что «ну»? Я ни секунды не сомневался в результате. Наш доктор прав: непосредственный контакт с цинком действительно имел место быть.

Алёхин резко встал и отбил картинный поклон. Фонвизин выронил карандаш.

– И что? – медленно проговорил он. – Теперь вы хотите, чтобы я поверил во всю эту чепуху с египтянами и восставшими предками?

– Я сам не знаю, что думать, – развёл руками Юрский. – Но Прокофий прав, до сего времени именно его фантастические предположения оказывались истиной. Может, в этих сказках и суевериях действительно кроется какое-то рациональное зерно?

– Чепуха! – выкрикнул Фонвизин. Он резко встал и выдвинул ящик стола, откуда вынул стеклянную баночку, где лежал найденный в трупе волосок медной проволоки. Схватив вещественное доказательство, он выбежал в коридор и поймал первого попавшегося полисмена. – Милейший, – бархатным голосом он обратился к незнакомцу, – мы проводим следственный эксперимент. Вот скажите, для чего бы вы могли использовать вот подобную проволоку?

Полисмен взял баночку в руку и покрутил перед глазами. Затем, испросив разрешения, он достал проволоку и рассмотрел более детально. Пожав плечами, он вернул Фонвизину банку с волоском и откланялся. Но взбеленённый советник всё не унимался. Увидав электрика, с которым он уже сталкивался в первую же ночь своего пребывания в Покровске, того самого, которому некоторое время помогал с починкой генератора, окликнул.

– Уважаемый! Можно вас на минутку?

– Меня? – опешил мужик.

– Ну да, – вежливо закивал Фонвизин.

Поражённый мужичонка быстро засеменил в его направлении.

– А, ваше благородие! – наконец признал он старого знакомца. – Да вы ещё здесь? Поймали?

– Будь уверен, скоро поймаем. Вот скажи мне, для чего бы лично ты применил данную вещицу?

– Банку?

– Нет, то, что лежит в ней.

Толстыми мохнатыми пальцами мужичонка достал медный волосок и покрутил перед глазами.

– Ну, ваше благородие, такой длины она на черта не нужна…

– А другой?

– Ну, если бы, вот, он был длиннее, целый моток, можно было бы на катушку. А что? Сечение аккурат какое надо.

– На какую ещё катушку? – начиная остывать, меланхолически спросил статский советник.

– Вторичную, в генераторе, – тупо отвечал электрик, чувствуя в этом допросе какой-то подвох.

– В генераторе, – задумчиво повторил Фонвизин. Он некоторое время вертел перед глазами баночку с медной проволокой и о чём-то напряжённо размышлял.

Сзади тревожно переглядывались Юрский и Алёхин. Пока они наблюдали за статским советником со стороны, прикидывая про себя, закончится ли его срыв мирно или, возможно, придётся связать сыщика. А Фонвизин тем временем продолжал:

– А вот если бы я тебе дал цинковый стержень. Что бы ты делал с ним?

– Со стержнем-то? – задумчиво переспросил мужичонка и почесал затылок. При этом его старая шапка-ушанка с завязанными наверху «ушами» сбилась на глаза, придав электрику весьма разбойничий вид. – Ничего, зачем мне стержни-то? – и взглянув на Фонвизина исподлобья, добавил: – А вот если бы, ваше благородие, дали мне цинковые пластинки, возможно, я наконец смог бы отремонтировать электрическую батарею…

– Что? – глаза статского советника полезли на лоб.

Перепуганный электрик выставил руки перед собой, словно пытаясь заслониться от неминуемой беды, и поспешил всё объяснить:

– Ну, батарея такая, где хранится электрический ток, как в сундуке. К ней можно подключать станки али ещё что-то, чтобы оно могло работать, когда нет света или стряслись проблемы с генератором…

– То есть они с генератором работают отдельно друг от друга? – переспросил Фонвизин.

– Э, ну, как бы да, – протянул мужичонка, окончательно сбитый с толку тем, что был вынужден объяснять образованному петербуржскому гражданину вещи, на его взгляд, совершенно элементарные. – Могут отдельно, а могут и вместе. Генератор качает энергию в батарею, и вместе они способны работать гораздо дольше, чем врозь. Дольше и… это… слово такое ещё басурманское… Мощнее! – выпалил мужик.

– Всё понятно, – задумчиво произнёс статский советник. – Тебя как зовут?

– Гаврила…

– Вот тебе алтынный на водку. Спасибо тебе, Гаврила, ты нам очень помог.

И отпустив сбитого с толку электрика, Остап Фонвизин вернулся за письменный стол. Его напряжённая поза и хмурое выражение лица говорили о крайней степени задумчивости советника. Он попеременно то нервно чесал верхнюю губу, то принимался перекладывать с места на место канцелярские принадлежности, то с размаху откидывался на спинку кресла и барабанил раскрытой ладонью по подлокотнику.

Юрский, знавший Фонвизина вот уже не первый год, хмуро наблюдал. Ему ещё не случалось видеть друга в таком состоянии, и поэтому профессор серьёзно опасался за его душевное равновесие. Однако непонятной оставалась сама причина столь резкой перемены. В конце концов, сыщики видели недостаточно, чтобы сойти с ума. Все эти глупые россказни про оживших мертвецов могли напугать кого угодно, но только не закоренелого материалиста и скептика Фонвизина. Неужели какая-то история с медью и цинком могла произвести такой ошеломляющий эффект?

Фельдшер не придавал нервному срыву статского советника такого значения, как Юрский: в его понимании Фонвизин всегда был самодуром и напыщенным индюком. Алёхин считал, что скоро петербуржский следователь должен прийти к своему обычному состоянию и непременно съехидничать по поводу «египетской гипотезы».

Отчасти он оказался прав – срыв Фонвизина действительно быстро прошёл. Советник взял себя в руки и взглянул на присутствующих уже осмысленным взглядом. Сложив пухлые руки в замок, он облокотился о стол и тихо произнёс, пристально глядя в глаза Прокофию:

– Господин Алёхин, ваши идеи звучат как полная бессмыслица и чепуха. А ещё совершенно очевидно, что вы сумасшедший, – после этих слов фельдшер фыркнул и надулся. – Но я вынужден признать, что вы гений.

Прокофий Алексеевич даже не сразу сообразил, что только что сказал сыщик. Ещё некоторое время он продолжал испепелять Фонвизина взглядом, а потом вдруг растерялся и, будто бы ища помощи, взглянул на Юрского. Однако и тот решительно ничего не понимал. Видя их замешательство, Фонвизин расхохотался.

– Друзья мои, – хрипло произнёс он, закончив смеяться, – кажется, я сошёл с ума вместе с вами! Нужно ещё кое-что проверить, но чудится мне, что наше преступление в скором времени будет раскрыто! – и не давая коллегам времени опомниться и забросать его вопросами, сыщик затараторил: – Первое, что нам предстоит сделать, – это выяснить, что там за каменный уголь на самом деле разыскивал Штильман. Сдаётся мне, что гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Ещё, – Фонвизин открыл блокнот и быстро заскрипел по нему пером, – нужно навести справки о тех школах, которые были открыты Штильманом, и в особенности об их учениках. Быть может, выпускниках… Кто куда подался, чего и где добился. Так, ещё. Следует всё-таки навестить Волконского, но это позже… Так. Что-то мне не нравится этот Белосельский-Меньшиков, надо бы установить слежку. Вам, Алёхин, будет особенное поручение, – не удержавшись, съехидничал советник. – Вам предстоит поразмыслить ещё над парочкой идей, на первый взгляд совершенно безумных. Заметьте, пожалуйста, я сказал «на первый взгляд». Отпустите свою фантазию, быть может, она снова подскажет нечто занимательное. Гм, полезное. А я на некоторое время уеду из Покровска, мне нужно навести кое-какие справки, – и Фонвизин громко положил блокнот на стол, как бы говоря, что аудиенция окончена.

Однажды, в один из тех редких моментов, когда Константин отлучался от работы, он вызвался показать Светлане своё любимое место в лесу, где, по заверениям Ерохина, всегда было вдоволь земляники. Светлана нарядилась в походное платье и долго вертелась перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя. Когда она спустилась к кавалеру, Константин привычно отдавал какие-то распоряжения Игорю. Юродивый, казалось, был его душеприказчиком, а вовсе не слугой графа. Мрачная согбенная фигура по-прежнему наводила почти суеверный ужас на Птицыну-младшую. Его готический профиль словно воплотил в себе все пороки человечества. Поймав взгляд девицы, горбач зло прищурился и улыбнулся.

Взглянув на Светлану Васильевну, Ерохин на мгновение замешкался, потом, неловко кашлянув, кивнул Игорю и подал даме локоток.

– Мы ведь отправимся пешком? – с надеждой спросила девушка, опасаясь, что и в этот раз повозкой будет править вездесущий, неразлучный с Константином горбач.

Ерохин расхохотался.

– Не тревожьтесь, Светлана Васильевна, – улыбаясь, произнёс он, – мы ведь идём гулять. И можете быть уверены, никто не посмеет нам мешать.

Однако обещанию Константина не было суждено сбыться.

Они гуляли по лесу. Выдался на редкость светлый и погожий день. Земляничная пора давно минула, и обнажённые деревья сплетались над головой чудовищными сетями, молодой снежок весело искрился в лучах ещё не до конца остывшего солнца. Ветерок, озорно игравший на щеках, чуть-чуть кололся, как маленький ёж, и кружил голову запахами свежести, хвои и утреннего тумана.

В тот день Ерохин был весел как никогда. Остроты и эпиграммы сыпались из его уст целыми вереницами. Многим из тех людей, что успели побывать в доме графа при Светлане, горько досталось. Девушка смеялась так весело и задорно, как не смеялась уже очень давно. И глазки её искрились самой искренней и глубокой нежностью. Она сама не заметила, как начала одаривать человека, которого совсем недавно боялась до полусмерти, взглядом, которого не удостаивался ещё ни один из мужчин. Но во всякой сказке есть свой предвестник бурь.

Этим буревестником оказался несносный приказчик. В один ужасный миг звонкий смех девушки был прерван дробным стуком копыт, и, оглянувшись, Светлана увидала двух всадников. Того, что мчался впереди, она не знала, зато второго не спутала бы ни с кем иным. Полы крылатки развевались на ветру, как крылья демона. Игорь был облачён во всё до такой степени чёрное, что казалось, будто сама ночь несётся на пегой кобыле.

Поравнявшись с девушкой, Игорь косо на неё взглянул и обратился к Константину:

– Барчук, его благородие Белосельский-Меньшиков просил вас незамедлительно прибыть к нему.

– Что так срочно? – Ерохин наградил горбача хмурым взглядом. – Извинись перед графом и скажи, что я прибуду, как только смогу.

– Граф просил незамедлительно, – настаивал противный калека. При этом он выразительно глядел на Ерохина.

– Не могу же я бросить барышню в лесу! – фыркнул Константин и, взяв Светлану за руку, повернулся к приказчику спиной.

– Тимошка доставит её в особняк в целости и сохранности, – невозмутимо парировал горбач. Он сидел, не двигаясь, точно неживой. Маленькие острые глазки клещами впились в шерстяной сюртук молодого человека.

Потом Игорь поймал взгляд Константина. Некоторое время они вели безмолвный диалог, одними глазами. Наконец Ерохин глубоко вздохнул и зажмурился. Некоторое время он собирался с мыслями, а потом повернулся и виновато посмотрел на девушку. Светлана всё поняла. Она жестом остановила Константина и, через силу улыбнувшись, заверила, что нет ничего страшного в том, что она вернётся с Тимошкой. Видимо, граф действительно имеет какое-то срочное дело и не стоит заставлять его ждать.

Константин поцеловал нежную ручку девушки и, взмахнув в седло позади горбуна, умчался.

Граф был взволнован. Заложив руки за спину, он расхаживал по кабинету и ворчал что-то под нос. Когда вошёл Ерохин, он даже не заметил и продолжил кружить. Чтобы обратить на себя внимание, Константин кашлянул. Белосельский вздрогнул и повернулся в его сторону.

– А, ты уже прибыл. Присядь, – граф указал на мягкий золочёный стул у окна. – Скверные новости, дружище. Эти трое, что расспрашивали меня о смерти Бенкендорфа, снова приходили. Я навёл справки, это Юрский и Фонвизин, знаменитые следователи из Петербурга. Третий – Алёхин, но он местный, так что ничего особенного… Меня беспокоят эти двое из Петербурга. Говорят, они блистательные сыщики, – граф сел за стол и принялся вертеть между пальцами гусиное перо. – Я хочу сказать, что мы с тобой не закоренелые преступники и двум матёрым волкам не составит особого труда вывести нас на чистую воду. Это тебе не местные простофили, напугать которых – пара пустяков. Наше дело, конечно, не заурядная кража в подворотне, но где-то мы всё же могли дать маху. Тебе нужно срочно уезжать из города, Костя. Чем быстрее, тем лучше. Без тебя они не смогут ничего доказать, даже тот факт, что гостил у меня именно ты. Но если ты останешься, а им станет известно, какие исследования проводил ваш декан…

– Я понял, – кивнул Ерохин. – Можете меня не убеждать. Действительно, скорый отъезд – единственно возможный выход. Но перед тем как я уеду, «покровский колдун» нанесёт свой последний удар. Барон Слуцкий не должен уйти от заслуженного наказания.

– Ужель один барон держит тебя в Покровске? – прищурился старый Меньшиков.

– Вы правы, граф, – с усталой улыбкой отвечал Константин. Опустив плечи, словно вся тяжесть мира сего навалилась в один миг, Ерохин подошёл к буфету и налил себе вина. Жестом предложил собеседнику, но тот отказался. – Конечно, правы. Мне бы не хотелось так скоро расставаться со Светланой Васильевной. Тем более что после стольких усилий между нами, кажется, начинают зарождаться тёплые отношения.

– Послушай, Костик, ты ведь не хочешь кончить так же, как твой знаменитый учитель? Профессор Лазарев был замечательным человеком, но он не умел уступать. Иногда уступить – это единственный способ выиграть. Мы выполнили всё, что запланировали, работа сделана – пора расставаться. Твои деньги уже на банковском счету, а новые документы ты получишь завтра.

Граф сложил руки в замок и пристально взглянул на молодого человека. За его спиной уродливой тенью суетился приказчик. Неизменно хмурый, он заботливо менял огарки на новые свечи, словно совершая древний мистический ритуал.

– Хорошо, – кивнул Ерохин. – Я уеду, как только Слуцкий будет убит.

– Это исключено! – Белосельский-Меньшиков хлопнул ладонью по столу и, чтобы придать своим словам пущей важности, слегка привстал. – Если ты исчезнешь сразу после смерти этого барона, ни у кого не останется сомнений, что вся эта чертовщина – дело рук твоих!

– Если я успею уехать, это будет уже неважно, – упрямствовал Ерохин. – Посудите сами, граф, я сам лично должен проконтролировать, иначе вся затея может пойти прахом. Я поклялся помочь Светлане и её матери, но у нас ничего не вышло. Поэтому хотя бы отомстить за их горе я считаю своим долгом!

Белосельский-Меньшиков не удержался и тоже выпил. Посмотрев на приказчика взглядом, говорившим: «И что с ним поделаешь?» – он развёл руками. Игорь сел в кресло неподалёку и, закинув ногу на ногу, заговорил:

– Мне тоже не нравится тот факт, что юноша собирается совершить это из-за романтических чувств к юной особе. Я по-прежнему склонен считать, что все беды мира случаются из-за женщин. Именно они дурманят наш разум, заставляя совершать необдуманные поступки. Но, – горбач с многозначительным видом прислонился к подлокотнику, – такая свинья, как этот Слуцкий, пожалуй, действительно достойна визита наших «малюток». Один, последний выход колдуна, как мне представляется, может быть очень эффектным. Возможно, из этого выйдет и некоторая польза…

– Какая ещё польза? – фыркнул Белосельский-Меньшиков. Он сидел за столом в позе мыслителя и левой рукой вертел гусиное перо.

– Это же очень просто, – развёл руками Игорь. – Между смертями Бенкендорфа и Штильмана минуло гораздо больше времени, чем это будет между Штильманом и Слуцким. К тому же, если нам удастся совершить это с гораздо большим размахом, чем случалось раньше, мы сможем создать впечатление, будто наш колдун только набирается сил и главное его убийство ещё впереди. Никому даже в голову не придёт, что на самом деле это последнее. К тому же сытые и довольные жизнью люди обычно глупы и трусливы, как куры. Им кажется, что всякий так и норовит отобрать у них то, что они имеют. И этот ваш статский советник наверняка опасается за свою репутацию, за собственное жалование, за положение в обществе…

– И именно поэтому, – Меньшиков перебил горбуна и пристально уставился на Константина, – Фонвизин не станет дожидаться, когда наш колдун войдёт, как ты выразился, в полную силу. Он будет действовать на опережение.

– Да уж, конечно, – Игорь самодовольно кивнул и важно развалился в кресле. – Всё дело в том, что мы об этом знаем, а он не знает, что нам это известно, – горбун сделал ударение на частице не. – Любезные господа, при подготовке каждого нашего дела вы возлагали на меня обязанность разрабатывать наиболее вероятные линии поведения тех людей, которые могли бы оказаться на месте во время появления «малюток», так позвольте мне и сейчас заняться тем, что я прекрасно умею.

Его план был дерзок. Игорь не обещал стопроцентного результата, но сулил большую возможность если не окончательно отвести подозрения от Константина, то хотя бы выиграть для него время, необходимое, чтобы уехать подальше.

Вечером, на ужине Ерохин объявил, что с делами покончено и вскоре ему придётся возвращаться в Петербург. У Светланы на глазах навернулись слёзы, но она старалась держаться холодно. Чтобы никто не догадался о её чувствах, девушка почти не принимала участия в пустых вялых разговорах. Почти всё время молчал и Ерохин. Он пристально смотрел на Птицыну-младшую и мял в руке салфетку. Несколько раз он будто бы порывался что-то сказать, но отступал и делал вид, что собирался выпить. Весь разговор держался на Меньшикове и Вере Петровне, которая временами отвечала бессвязно и невпопад.

Вечер прошёл скомканно и несуразно. В довершение всего обычно расторопная крепостная Ульянка испачкала платье Светланы пирожным. Крем попал в область декольте и частично под ткань, невольно сконцентрировав внимание мужчин на этой области. Девушка вспыхнула и выбежала из-за стола.

Остаток вечера девица провела в своей комнате. Она сидела за столом, положив подбородок на ладони, и читала Байрона. Несмотря на то что Байрон всегда был любимым поэтом Светланы, тем вечером незабвенные строки его вяло расплывались перед взором – в мыслях девушка уже прощалась с Константином. Она знала, что, если Ерохин уедет, им больше никогда не встретиться вновь. И странная, не похожая ни на что тоска безжалостно сжимала сердце тончайшими иглами, такими же острыми и ядовитыми, как взгляд горбатого приказчика.

В окно постучали.

Словно очнувшись от сна, девушка выглянула на улицу. За тонким, покрытым прозрачной сетью морозных штрихов стеклом на неё с грустной улыбкой смотрел Константин. Светлана улыбнулась и открыла окно. Сопровождаемый миллионами невидимых игл молодой человек ворвался в комнату. Затворив за ним окно, девушка быстро обернулась и выдохнула:

– Неужели нельзя было через дверь?

– Какой интерес ходить через дверь, когда за окном такая погода? – шутливо отозвался Ерохин. – Вы позволите, сударыня? – всё тем же шутливым тоном спросил бывший студент и, не дожидаясь ответа, схватил со стола бумажную салфетку. Спустя некоторое время он смастерил из неё розу и, напустив чрезвычайно сосредоточенный вид, взмахнул руками. Роза поплыла по воздуху.

Улыбка Светланы стала ещё шире. Сжав ладони в замок, Птицына с замиранием сердца наблюдала за волшебным полётом искусственной розы. А коварный Ерохин всё пятился, загадочными пассами увлекая цветок всё ближе к пламени свечи. Ещё мгновение – и, вспыхнув, роза обращается прахом. Константин вскидывает руку, словно хочет вырвать её из пламени, но в ладони непостижимым образом вместо бумажной оказывается настоящая роза.

– Ты всё-таки волшебник, – восхищённо произносит девушка, принимая подарок.

– Увы, это не так, – вздохнул Ерохин, прохаживаясь по будуару. – Если бы я был волшебником, всё сделалось бы иначе. Я устроил бы всё по-другому.

– Тебе нельзя здесь находиться, – запоздало сообразила девушка. – Уходи скорей, нас могут увидеть!

Вместо ответа молодой человек задёрнул шторы.

– Ты сумасшедший, – выдохнула Светлана.

– Пожалуй, – с улыбкой произнёс Константин. Взгляд его упал на книгу. Осторожно взяв её в руки, он спросил: – Любите стихи?

– Как и всякая девушка, – пожала плечами Птицына.

– Лорд Байрон, – будто бы пробуя имя на вкус, произнёс он и замолчал. Некоторое время Ерохин рассматривал обложку книги, как будто что-то припоминая, а потом медленно и вдохновенно прочёл:

Светлана подхватила, и дальше они читали уже вместе:

– Да, – закончив, медленно произнесла она. – Это моё любимое произведение у него. Как ты догадался?

– Я ведь волшебник, – мигом нашёлся Константин.

Потом они говорили о многом. Ни о чём и обо всём одновременно, о чём только могут говорить молодой человек с юной особой на пороге расставания. Ерохин горячо обещал Светлане, что, как только он покончит с делами в Петербурге, непременно вернётся в Покровск. Он обещал и сам почти верил, что в скором времени они снова встретятся. Хотя где-то в самой глубине его души давно обитало сознание того, что это «скорое время» никогда не настанет. И оттого Ерохин чувствовал себя последним негодяем.

Константин покидал комнату Светланы как в тумане. На самом пороге задержался, словно боясь, что стоит пройти его, как они разлучатся навсегда. Коротко обернувшись, чтобы ещё раз напоследок взглянуть на неё, он увидел прекрасное лицо так близко от своего, что чувствовал сбившееся дыхание девушки. И повинуясь безрассудной дерзости, так внезапно завладевшей им, Ерохин поцеловал Светлану в губы. Долгим горячим поцелуем. Так, наверное, мог бы целовать свою жену преступник, приговорённый к виселице. Девушка ответила. Они цеплялись друг за друга, словно стояли на краю пропасти, а вокруг бушевал ураган, угрожавший столкнуть обоих вниз.

А потом Ерохин ушёл. Так быстро, как только мог, поскольку ещё миг промедления – и пришлось бы остаться. Но он не мог так поступить с этой девушкой, зная, что наутро им придётся расстаться.

О, как он ненавидел в тот миг наследие Лазарева, свалившееся к нему в руки! В какое уныние его приводило то, что ещё предстояло сделать. Ещё не спустившись в подвалы, Ерохин уже чувствовал тошнотворный запах тлена, который, казалось, давно пропитал его самого, всё естество, разум, душу. Запах формальдегида, трупных газов и горелой плоти чудился так явственно, что оскоминой скрипел на зубах.

Сам себе Ерохин представлялся глупым маленьким человечком в бескрайней пустыне, целиком сотканной из бренности и тлена. Он в действительности стал тем колдуном, одно лишь упоминание о котором вызывало у покровчан суеверный ужас. Тропу ему стелили мертвецы, оставляя за собой лишь мёртвых. Но страшен он был вовсе не сверхъестественной силой древних повелителей смерти. Ужасающим его делало именно то, что, подняв мёртвых, добравшись до тех, до кого не смог добраться закон, Константин так и остался человеком. Всего лишь человеком. И среди всего этого безумия и мелочности, как клочок другого мира, вдруг возникла очаровательная фигурка Светланы.

Ерохину вспомнилось, какой ужас он наводил на девушку некоторое время назад, и ему самому сделалось страшно. Неужели он действительно не способен вызывать ничего другого, кроме страха и боли?

Скользнув через потайной ход в винном погребе, он оказался в просторном каменном мешке, уставленном хирургическими столами, переносными генераторами, катушками с медной проволокой, деревянными ящиками и прочим набором инструментов, который в равной степени пригодился бы хирургу, электрику и садовнику.

В нос ударил запах формалина.

У небольшого письменного стола, освещённого настольной лампой, уже горбились Игорь и Белосельский-Меньшиков. Перед ними был подробный план дома Слуцкого, на котором приказчик делал какие-то пометки простым карандашом. Рядом на двух сдвинутых вместе хирургических столах покоилось четыре трупа. Чуть дальше, на третьем столе находился небольшой деревянный ящик, паяльные инструменты, деревянная рейка и мешок с маленькими лампочками необычной конструкции – радиолампами.

Радиолампы были последним из выдающихся открытий Ильи Лазарева. Он даже не успел довести до ума идею, когда отправился в рудники. За него это сделал уже Ерохин, который оказался одним из немногих, кому довелось услышать концепцию новых ламп; и единственным, кто видел наброски чертежей. Фактически Константин являлся со-творцом этих чудо-ламп, без которых «воскрешения мёртвых» никогда бы не произошли.

Чтобы заставить мёртвое тело двигаться, вовсе не достаточно подать к его конечностям электрический ток, иначе труп несчастного будет беспорядочно метаться, словно в приступе эпилепсии. Нужно распределить этот ток между конечностями по особым каналам, роль которых выполняла медная проволока, и сделать так, чтобы ток шёл по тому или иному каналу в строго определённой последовательности, через энное количество времени. Для ходьбы необходимо, чтобы сначала переступила одна нога, а следом другая. И уж тем более для убийства потребовалась тщательно выверенная последовательность действий.

Радиолампы были приспособлены Константином для распределения электрического тока таким образом, чтобы труп смог передвигаться в пространстве и выполнять определённые действия. Чтобы заставить его расправиться со Штильманом, потребовалось составить громоздкую трёхэтажную схему последовательности различных подвидов радиоламп, заключённую в те самые загадочные ящики на спинах «малюток», как их любовно называл Игорь.

Теперь предстояло составить похожую схему специально для Слуцкого. И именно для неё Игорь раздобыл подробный план дома, со всей мебелью и прочими предметами. И именно её, эту треклятую схему, Константин ненавидел сейчас всей душой.

– Что так долго? – проворчал Белосельский-Меньшиков. Он был хмур. Вся эта затея по-прежнему была ему не по душе. Да ещё и задержка Константина явно попортила старому графу нервы.

– Были кое-какие дела, – уклончиво ответил Ерохин.

– Ох, не доведут нас до добра эти ваши дела, барчук, – фыркнул горбун и вооружился линейкой. – Мы уже выверили точное количество шагов и поворотов, которое придётся сделать нашим «малюткам». С прислугой, я думаю, особых хлопот возникнуть не должно: спят они, хоть из пушки стреляй.

– А если проснутся? – вдруг спросил Белосельский-Меньшиков.

– Да и пёс с ними! – ругнулся горбач. – Героев среди них нет. Пока разберутся, что к чему, пока решат, что нужно делать, пройдёт уйма времени. Есть, правда, пара супчиков, которые могут собрать толпу и повести за собой, но даже если они доберутся до «малюток», скорее всего, сработает инстинкт жертвы, который парализует их полностью…

– Ты… ты в этом уверен? – переживал граф.

– Я ещё ни в чём не был так уверен.

Ерохин слушал их разговор, словно его это не касалось. Он стоял, прислонившись плечом к каменной стене, и, сложив руки на груди, мрачно переводил взгляд с радиоламп на трупы и обратно. И всё это: подвал, мертвецы, электричество, гротескные фигуры графа и горбуна, вырванные настольной лампой из кромешного мрака, – казалось ему столь омерзительным, что начинало мутить.

Но больше всего мутило от самого себя.

Убийство барона Слуцкого произошло спустя ещё четыре дня после той ночи, когда Белосельский-Меньшиков и горбач составили свой план. Как и все предыдущие убийства, произошло оно ночью, но сейчас никто не заметил, как из темноты сквера показались четыре ужасающие фигуры.

Они вошли тихо. Ерохин более основательно приготовился к этому убийству, чем к предыдущим, и учёл глупый момент с выбитым дверным косяком. На этот раз они с графом позаботились как о дубликате ключа от замка дома Слуцкого, так и о том, чтобы при помощи радиоламп заложить в мертвецов механизм открывания двери. Ужасающие создания двигались слепо, головы безжизненно болтались на груди, но трупам удалось миновать гостиную, не задев ни одного предмета. Когда они поднялись по лестнице и вышли на второй этаж, то напоролись на пожилую горничную Слуцкого. Несчастная старушка по многолетней привычке обходила на ночь дом, ещё раз убеждаясь, что всё в порядке. Притупившиеся чувства не позволили ей вовремя угадать опасность, и теперь, когда создания Ерохина предстали перед ней во всей красе, старушка тихо охнула и медленно сползла по стене.

Разумеется, мертвецы не обратили никакого внимания на труп несчастной женщины. Её смерть не была запланирована заговорщиками, потому в схеме их передвижения не было заложено ничего на этот счёт. Трое прошли мимо согласно заготовленным маршрутам. Путь четвертого пролегал именно там, где, раскинув ноги, полулёжа сидела горничная. Споткнувшись о препятствие, труп с грохотом обрушился на пол. В электрическом ящике на спине что-то хрустнуло, затрещало, как это обычно бывает при коротком замыкании, и из ящика тонкой струйкой потянулся едкий дымок.

Шум разбудил половину дома. С обезумевшими лицами слуги вскакивали с полатей и нервно оглядывались по сторонам. Женщины бросались к детям и суетливо прятали кого куда. Мужики хватались за топоры и собирались в группы, чтобы в случае чего было легче дать отпор неприятелю. В самых скверных подозрениях они осторожно стали комната за комнатой обходить дом. Когда вышли на второй этаж, опасения подтвердились.

Первым в глаза бросился труп старушки, с безмолвным ужасом взиравший на потолок. Потом луч керосинового фонаря упал на фигуру мужчины, лежащую неподалёку. Слугу «покровского колдуна» тотчас выдал запах и дымящийся ящик на спине – после смерти Штильмана все только и говорили о загадочных ящиках за спинами «упырей», как народная молва успела окрестить детища Ерохина.

Несколько минут мужики щетинились оружием, издалека наблюдая за чудовищем. Его полная неподвижность слегка приободрила людей Слуцкого, и они решились приблизиться. После некоторого обследования было решено, что труп больше не поднимется. Опасливо косясь в его сторону, мужики прошли дальше.

Когда они ворвались в спальню барона, всё уже было кончено. Весь в синих и жёлтых пятнах, барон Слуцкий лежал в луже крови, раскинув руки в стороны. Его обступали три покрытые землёй и глиной создания. Все трое при жизни были отнюдь не бедными людьми. Их фраки, бабочки и шелковые платки говорили о жизни в достатке, не хуже золотых запонок или перстней. «Упыри» безмолвно, точно восковые фигуры, стояли над бароном.

Парализованные ужасом, слуги некоторое время слепо таращились на них, не смея двинуться с места, не смея произнести ни слова, не осмеливаясь опустить затекающие от тяжести топоров руки, чтобы шорох не нарушил эту гнетущую тишину покоя умерших. В эту минуту никто не думал о том, что если бы это было возможно, то шум, с которым они ввалились в спальню, давно бы привлёк внимание чудовищ.

Некоторое время спустя со стороны лестницы раздались тяжёлые протяжные шаги, как если бы шедший слегка подволакивал ногу. Шаги приближались. Медленно обернувшись на них, люди Слуцкого вжались в стену. Кто-то выронил топор, и он с тихим звоном покатился к порогу. Еле-еле слышно раздалось «Отче наш».

Медленно и неуверенно, словно некая сила заставляла его идти против воли, к ним приближался ещё один «упырь». Этот был необычный. Кроме обязательного ящика за спиной, он нёс ещё один на груди. Руки и ноги чудовища были густо перемотаны верёвками и проводами. Существо врезалось в толпу, точно ледокол, заставляя оцепеневших мужиков расползаться в стороны.

Один слуга упал в обморок. Двое обмочились. Кто-то переступил последний барьер страха и с нечеловеческим криком рубанул мертвеца по спине. Раздался глухой удар, и топор отбросило назад. «Упырь» покачнулся и будто бы уже начал заваливаться, как вдруг сделал один-другой неловкий шаг и как ни в чём не бывало пошёл дальше. Смельчак, ставший против него, долго осмысливал свою безнаказанность. Он рвался в бой, не помышляя выжить, безо всякой надежды на успех, просто для того, чтобы прекратить этот ужас, водянистыми пальцами сковывающий всё тело, чтобы всё наконец закончилось. Но ничего не изменилось. Чудовище спокойно дошло до своих собратьев.

И это было странно и страшно. И великолепно, ведь теперь можно было попытаться наброситься на «упырей» всем скопом и надеяться, что ответа не последует. Именно это, вероятно, и произошло бы, если бы действия новоприбывшего снова не поставили слуг в тупик. Вместо того чтобы убить их или сотворить что-нибудь с телом барона, он принялся обходить убийц. Один за другим он срывал с них таинственные ящики и вырывал из конечностей ведущие к ящикам провода. Как только это происходило, очередной мертвец падал рядом со Слуцким.

Сорвав все три ящика, создание отошло чуть в сторону и в пустоте проделало всё те же действия, как если бы там стоял ещё один – четвёртый. Потом «упырь» сгрёб все ящики и так же спокойно, как и пришёл, покинул комнату.

Выждав некоторое время, мужики стали по одному покидать место преступления. Выходили осторожно, на всякий случай прижавшись спиной к стене. Бледные, они долго не могли оторвать взгляда сначала от спальни Слуцкого, а потом от трупа старой горничной у лестницы. Им всё казалось, что вот-вот загадочные чудовища снова встанут и придут теперь уже за их жизнью.

Алёхин и Юрский прибыли к полудню. Вокруг дома Слуцкого уже толпился народ. Люд шумел и волновался, точно утреннее море. Редкой цепью двор окружало оцепление. Весть, что покровский колдун свершил очередной приговор, разнеслась довольно быстро, и поглазеть собралась половина города.

Прямо на месте рождались неслыханные легенды, основанные на крохотных подробностях, подслушанных у слуг барона. Красочное воображение отдельных зевак вырисовывало такие картины произошедшего, что не оставляло сомнений: этими историями ещё долго будут пугать друг дружку покровчане.

Локтями прокладывая себе дорогу, сыщики пробились к дому. Худощавый подъесаул коротко отсалютовал и доложил обстановку. Очевидцев самого убийства, к сожалению, не нашлось, зато были свидетели не менее интересных событий. Их всех уже допросили, но, прежде чем подручным Фонвизина представят этих людей, подъесаул хотел показать одну находку. Говорить, что это была за вещь, он наотрез отказывался, мотивируя тем, что это нужно видеть воочию и только.

При виде небрежно укрытой дырявым пледом старушки, придавленной телом мужчины, патологоанатомов невольно передёрнуло. И вместе с тем это была большая удача – к ним в руки попал «труп-убийца» с легендарным ящиком. Вероятно, кому-то из обитателей дома удалось его остановить. Жаль только одного.

Всё ещё не веря себе, Алёхин бросился к трупу. Юрский отдал некоторые указания подъесаулу и присоединился к коллеге. Перво-наперво они попытались заглянуть в ящик, но он оказался надёжно заколоченным, пришлось отложить на потом. Вооружившись скальпелями, мужчины осторожно срезали с мужчины одежду. Юрский присвистнул, Прокофий самодовольно хмыкнул: как и предполагал Прокофий Алексеевич, к конечностям трупа были подведены электрические провода, идущие из ящика, в котором, скорее всего, содержалось нечто вроде генератора. Только оставалось непонятным, каким образом этот генератор «оживлял» мёртвые ткани. Впрочем, это могло хоть как-то проясниться после вскрытия ящика.

На этаж влетел бледный подъесаул. Вывалив на следователей какую-то околесицу про всадников апокалипсиса, он едва ли не силой вытолкал их на улицу.

Первым, что бросилось в глаза, было полное отсутствие зевак – улица опустела. Стоявшие в оцеплении полисмены щетинились штыками и медленно пятились. Алёхин и Юрский повернулись в сторону, куда вот уже некоторое время указывал подъесаул, и вздрогнули. То, что они увидели, было решительно невозможно! Точно демон из преисподней, в сонме сыплющихся искр на них мчался мёртвый всадник. Истлевшие лохмотья безобразными ошмётками развевались на скаку. Раздувшееся тело, казалось, того и гляди взорвётся. Конь под седоком тоже, по всей видимости, был мёртвым, поскольку ни одно животное на земле не способно двигаться с такой скоростью. Притом что с обоих боков лошадь была навьючена огромными мешками.

Все эти наблюдения заняли не больше каких-то долей секунды, потому как в следующее же мгновение после того, как следователи оказались на улице, раздались выстрелы. Юрскому казалось, что канонада длилась вечность. Улицу заволокло дымом. Какое-то время стоял невыносимый грохот, а когда он прекратился, как ни в чём не бывало раздался ужасающий стук копыт.

Сбитый с толку, потерявший возможность ориентироваться, Юрский принял единственно верное решение в сложившейся ситуации. Набрав в грудь побольше воздуха, он заревел: «В укрытие!» Однако это было не нужно. Обезумевшее от страха оцепление давно покинуло свой пост и разбежалось кто куда.

В полуметре от патологоанатома из густого сизого дыма вынырнул всадник и, осыпав следователей градом искр, на полном скаку ворвался в дом. Чудовищная лошадь пробила стену насквозь. А мгновение спустя раздался взрыв. Дом Слуцкого разорвало в клочья, а следователей бросило на несколько метров от него.

Их нашли спустя три часа, когда на место вновь прибыли городские власти. В бесчувственном состоянии Алёхина и Юрского извлекли из-под обломков и доставили в госпиталь. К вечеру следователи пришли в себя. По словам врачей, невзирая на то что их тела представляли один сплошной кровоподтёк и дьявольски болели при каждом движении, отделались они легко. Взрыв был такой силы, что, находись мужчины всего на несколько метров ближе, их части были бы разбросаны по всей улице. Подъесаула, который стоял рядом с Алёхиным и практически дышал ему в затылок, спасти не удалось.

Пострадавших от взрыва набралось около полусотни, из которых пятнадцать погибли. Остальные отделались различной степени тяжести ожогами и контузиями. В трёх окрестных домах разбились окна. Но самое главное, от дома барона остались одни воспоминания. Вместе с ним были уничтожены и все улики. Позже стало известно, что в дом ворвалось четыре всадника, по одному с каждой стороны света.

На следующий день вернулся Фонвизин. До своих раненых товарищей он добрался к вечеру, уже будучи прекрасно осведомлённым о происшествии. Их душевное состояние повергло сыщика в шок. Когда он вошёл в лазарет, то застал Юрского, пытавшегося трясущимися руками набить трубку. Над ним грозно высилась тучная сестра и громко отчитывала больного за ненадлежащее поведение. Патологоанатом не обращал на её потуги никакого внимания, полностью сосредоточившись на своём деле. Под окном между кроватей сидел Алёхин и меланхолически употреблял из конической мензурки спирт.

Некоторое время статский советник ошарашенно наблюдал эту картину. Наконец ему удалось взять себя в руки, и сыщик медленно подошёл к медицинской сестре. Взяв ее за локоток, Фонвизин вывел тучную незнакомку из лазарета и долго втолковывал что-то бархатным голосом. Под неистовым напором самоуверенного Фонвизина она всё-таки сдалась и позволила ему забрать смутьянов из госпиталя.

Когда он вернулся в лазарет, Алёхин куда-то пропал, оставив после себя только пустую мензурку. У окна, на краю кровати, ссутулившись, сидел Юрский. Ему наконец удалось раскурить трубку, однако она тут же осталась позабыта. Патологоанатом слепо уставился в угол пошарканной тумбочки, стоявшей справа от двери. Табак медленно затухал.

Фонвизин подошёл и сел напротив друга. Молча, пристально глядел на Юрского и ждал, когда тот сам обратит на него внимание.

– Ну и что вы тут устроили? – медленно произнёс Фонвизин, дождавшись, когда Юрский сосредоточится на нём.

– Они ходят, Остап, – просипел Юрский. – Они действительно мертвы.

– Я знаю, – хмыкнул Фонвизин и принялся вертеть между пальцами серебряный чеканный портсигар. – Подумаешь, какие-то мертвецы прихватили за собой на тот свет несколько человек, так что ж теперь, лицо из-за них терять?

Вернулся Алёхин. Его шатало, как одинокую травинку в ненастный день, на лице сверкала печать верного безумия, а в руке тускло поблёскивала новая, ещё не откупоренная бутылка со спиртом. Не обращая внимания на Фонвизина, он протянул спирт коллеге и устало произнёс:

– Будешь? Давай быстрей, пока санитары не пронюхали.

Фонвизин кашлянул.

– О! – обрадовался Прокофий Алексеевич и полез обниматься. – Господин статский советник! Как же нам не хватало ваших реалистических колкостей, когда мы отстреливались от мёртвых всадников… Уж вы-то им наверняка показали бы…

Фонвизин пропустил это мимо ушей. Он быстро встал, поправил ремень на кителе и хлопнул Юрского по плечу. Тот застонал.

– Давайте-ка, други мои, трезвейте, собирайтесь, и поедем. Хватит позорить честь мундира. У меня такое чувство, что сегодня с нашим колдуном будет покончено.

После этой пространной фразы статский советник подчёркнуто прямо вышел из лазарета.

– Остап, постой! – засуетился Юрский. – Ты выяснил, кто он? – и, прихрамывая затёкшей ногой, профессор заковылял следом.

Алёхин вздохнул и в одиночку откупорил спирт. Немного отпил и принялся слегка раскачиваться на краешке кровати.

– Напрасно стараетесь, – сообщил он дымящейся трубке, сиротливо лежащей между кроватей. – Не поймать вам его.

Но ни Фонвизин, ни Юрский его не слышали. К тому моменту они уже неслись в карете к полицейскому участку. Под рассказ друга о том, что ему удалось выяснить, патологоанатом шипел от невыразимой боли и освобождался от больничной робы.

Фонвизин уехал, потому что внезапно ему припомнилась одна занимательная статья в какой-то газете, где вскользь сообщалось о приговоре над неким учёным, проводившим бесчеловечные опыты над трупами. Более того, он не просто любил подвергать их своим чудовищным опытам, но и демонстрировал всё это широкой публике.

По приезде в Петербург Фонвизину удалось отыскать заметку двухгодичной давности, где описывался один из таких случаев: заинтригованный тем, что после полуторагодовых путешествий профессор Лазарев собирается дать открытую лекцию по электрогенезу, корреспондент вооружился блокнотом и карандашом и отправился туда. Остальное содержание статьи походило больше на бред воспалённого рассудка, нежели на беспристрастное описание реальных событий.

Сумасшедший профессор попеременно подключал провода под электрическим током к различным частям тела, принуждая их сгибаться. Погрузив конец провода в разрез на лбу, Лазарев заставил лицо мёртвого человека менять одну гримасу за другой. Маска непереносимой муки сменялась измученной улыбкой, словно покойный действительно чувствовал всё то, что совершал с ним профессор. Левый глаз открылся, и вроде как даже труп издавал какие-то звуки. В довершение всего Илья Лазарев приматывал один провод к уху, а другой засовывал в прямую кишку, и труп пускался в омерзительный пляс.

Ещё несколько дней назад подобная история показалась бы Юрскому невероятной, но в свете вчерашних событий он лишь рассеянно кивнул и похлопал по карманам в поисках трубки.

– Так что, этот профессор теперь в Покровске? – хмуро спросил патологоанатом, выворачивая карманы.

– Нет, наш учёный скончался некоторое время назад в сибирских рудниках.

– …Всё-таки забыл в госпитале… – пробормотал Юрский и развернулся всем телом к товарищу. – Так что, выходит, ученик?

Фонвизин растянулся в ехидной улыбке и вместо ответа протянул другу фотографию, на которой были изображены четверо мужчин. В центре сидел бородатый седой незнакомец с густыми насупленными бровями. По правую руку от него стоял долговязый худой молодой человек с безумным взглядом, слева лохматый мужчина в пенсне и белом халате. За спинами этих троих стоял четвертый с кривым ртом и огромным носом.

– Кто из них Лазарев? – спросил патологоанатом.

– Неужели не ясно? – ответил вопросом на вопрос Фонвизин. Он сидел, развалившись, и крутил в руке портсигар.

– Бородатый?

– Угу…

Юрский хмыкнул и перевернул фотокарточку. На обратной стороне кривым размашистым почерком было написано: «Лето 1869 апреля 16. Конференция по… (неразборчиво). Лазарев И., Маковецкий В., Жаров Ф., Ерохин К.».

– Ерохин К.? – оживился Юрский и вновь перевернул фото лицевой стороной. – Константин Ерохин? Этот странный молодой человек, – сыщик ткнул пальцем в юношеское продолговатое лицо с пушистыми усиками, – и есть наш колдун?

– Всё до смешного просто, не так ли? – медленно произнёс Фонвизин.

– Даже немного обидно, – кивнул патологоанатом. – Если я правильно понимаю, то бородатого выслали за отвратительные эксперименты?

– Официально вроде как да, – развёл руками Фонвизин. – Кто-то признал, что эксперименты, которые он проводил на своих лекциях, пагубно отражаются на психическом здоровье студентов, и в ходе следствия ему приписали чуть ли не революционную деятельность.

– Как это связано? – не понял Юрский.

– А никак, – фыркнул статский советник. – Там, в общем-то, всё обвинение шито белыми нитками. Просто нужно было отправить проклятого учёного куда подальше. Некоторые поговаривают, и очень осторожно, что Лазарев просто перешёл дорожку некоему уважаемому предпринимателю и меценату… И угадай кому?

– Штильману?

– Штильману, – кивнул Фонвизин. – И если верить этим слухам, то выходит престранная штука. Некий Марек Штильман, ввиду каких-то своих причин, отправляет выдающегося учёного заживо гнить в рудниках. А через пару лет в доме некоего графа объявляется молодой человек, который вполне может оказаться именно тем молодым человеком, что был особенно близок сумасшедшему профессору. Спустя какое-то время его пребывания у графа случается загадочное убийство. И вот ведь что интересно: погибает именно тот, кто безнаказанно, гм, обидел нашего графа. Через некоторое время в городе объявляется вышеуказанный Штильман. Проездом. Он вовсе не собирается здесь задерживаться и не задерживается – его убивают. Абсолютно загадочным и непостижимым образом – при помощи оживших мертвецов.

– Что, обыкновенная месть? – перебил друга Юрский.

– Самая что ни на есть.

– А Слуцкий?

– Наверняка он тоже затронул каким-то боком либо Белосельского-Меньшикова, либо самого Ерохина. Разумеется, следует проверить, каким образом они оба могли с ним пересекаться, но сейчас куда важнее схватить самого Ерохина. Чует моё сердце, он тут ненадолго…

– Птицыны, – задумчиво произнёс Юрский, будто бы даже не слушая друга.

– Что Птицыны? – не понял Фонвизин.

– Гостьи Белосельского-Меньшикова – мать и дочь Птицыны. Что если они тоже неспроста поселились в его усадьбе?

Статский советник на какое-то время задумался. Маленькие острые глазки пристально вглядывались в портсигар, словно там крылись все ответы.

– А ведь это не лишено смысла, – наконец выдавил он. – Поручи кому-нибудь проверить.

Когда появились Фонвизин и Юрский, приготовления в участке уже шли полным ходом. Поднятые по тревоге отряды полицейских сновали по двору, собираясь в звенья, и грузились в широкие грузовые сани. Городовые запрягали лошадей. Всюду царила толкотня и давка.

Патологоанатом взглянул на товарища.

– Не удивляйтесь, Юрский, – отвечая на немой вопрос, протянул Фонвизин. – Кто знает, не доведётся ли нам лицом к лицу встретиться с созданиями Ерохина? И на что они будут способны?

Отдав кое-какие распоряжения, петербургские следователи заперлись в кабинете, который временно был отдан в распоряжение Фонвизина, где при свете электрической лампы они несколько часов корпели над планом усадьбы Белосельского-Меньшикова, так и эдак прикидывая, откуда безопаснее всего начинать штурм. Погрязнув в спорах и бесчисленных аргументах, друзья не сразу услышали настойчивый стук.

– Что там? – недовольно выкрикнул Фонвизин, отворяя дверь.

Его напор ошеломил молодого усатого есаула, и тот ещё некоторое время хватал ртом воздух, собираясь с мыслями. Потом затараторил:

– Господин статский советник, вы приказывали незамедлительно докладывать о любых странных событиях в усадьбе графа…

– Ясно, что там? – нетерпеливо перебил есаула Фонвизин.

– Граф и его гостьи некоторое время назад отправились на бал. К Алексеевским…

– И что тут странного? – сыщик начинал закипать.

– Как только они отбыли, – поспешно заговорил молодец, справедливо опасаясь гнева Фонвизина, – прибыл большой обоз, доверху гружённый ящиками. Я уже видел такие ящики, господин статский советник, это взрывчатка.

Фонвизин крякнул и медленно сел. Схватив со стола подвернувшееся перо, принялся сосредоточенно вертеть его в руках.

– И много ящиков? – между тем поинтересовался Юрский.

– Я насчитал четыре дюжины. Но когда я отправился к вам, разгрузка ещё не была окончена.

– Ты молодец, старина, – похвалил его патологоанатом. – Ступай. Слыхал? – это уже к Фонвизину. – Вот тебе и мёртвые клячи, гружённые взрывчаткой.

– Неужели ещё что-то взрывать собираются? – мрачно произнёс статский советник. – С таким запасом можно половину города разнести. Он что, руками покойников хочет совершить революцию?

– Но если это так, значит, Ерохин пока не собирается покидать город.

– Если он всё ещё нужен графу, – раздалось со стороны двери.

Сыщики разом взглянули туда.

– Запираться надо, когда ведёшь такие разговоры, – развязно произнёс Алёхин и подошёл к Юрскому. – Вот, держи, ты забыл в госпитале.

Фельдшер протянул ему трубку. Юрский уставился на неё с таким видом, словно видел впервые. Потом медленно перевёл взгляд на кислое небритое лицо Алёхина и почему-то вдруг расхохотался.

– Всё нормально, старина, – фельдшер похлопал его по плечу и сел на стол. – После всего нами увиденного… Это скоро пройдёт.

– Это замечательно, Прокофий Алексеевич, что вы всё-таки решили почтить нашу скромную компанию своим присутствием, – вздохнул Фонвизин, надевая шинель. – Смею надеяться, вы уже пришли в себя и способны исполнять свои обязанности.

– Нужно кого-нибудь вскрыть? – мрачно пошутил Алёхин.

– Слава богу, пока никого, – тихо произнёс статский советник, будто бы разговаривая сам с собой. – Просьба моя, в общем-то, довольно далека от ваших прямых обязанностей, впрочем, с другой стороны, как на это посмотреть? – Он взглянул на Юрского. Тот уже оправился от невротического приступа и спокойно набивал трубку. – Нам с Юрским предстоит кое-куда съездить. И вместе с тем не мешало бы, чтобы кто-нибудь проследил за оставшимися приготовлениями. Тем более, кажется, вы, Алёхин, лучше всех тут понимаете, что происходит, и сможете поступить правильно.

– Я понял, – кивнул Прокофий Алексеевич и вышел.

– Не нравится мне наш египтолог. Что-то он совсем сдал, – бросил через плечо Фонвизин. – Собирайся, мы едем на бал.

Когда сыщики прибыли к Алексеевским, бал шёл полным ходом. Несколько разгорячённых пар вдохновенно танцевали падеспань. Вокруг карточных столов толпился народ, живо обсуждая игру картёжников. Тут же бились об заклад, пытаясь угадать, кому фортуна улыбнётся на сей раз. Большинство гостей разобралось по кружкам, обсуждая свежие городские новости, распуская сплетни и злословя по поводу других гостей. И чем больше молодых барышень оказывалось в кружке, тем чаще сыпались остроты.

Группа удалых юнкеров, по всей видимости, только окончивших училище, с нахальными улыбками курсировала от одного кружка к другому. Они были прекрасно осведомлены о том, какой эффект производит их форма на девичьи сердца, и беззастенчиво этим пользовались. Можно было биться об заклад, что на каждый следующий танец уже назначена партнёрша и, скорее всего, ни один из молодцов не покинет бал в одиночку.

Продираясь среди этой толчеи, Фонвизин невольно прислушивался к каждому неосторожно обронённому слову. Всё же подслушивать и подглядывать оставалось самым результативным методом любого сыска.

Многие умы были обеспокоены недавним взрывом. Слухи о том, что покровский колдун решил зарубить на корню весь местный свет, перестали быть просто слухами и переросли в нечто большее. Они словно обрели плоть и кровь и чудовищной тенью нависли над каждым присутствующим здесь. И за нервным, показным весельем, царившим на балу, крылось совсем иное настроение общества. Даже Фонвизина, находящегося здесь, невольно посещали неуловимые, как призрак, и безотчётные, как страх темноты, ощущения чего-то страшного и бесплотного, дышащего прямо в затылок. Несколько раз ему казалось, что за ним пристально наблюдают. Но взгляд сыщика так и не смог определить, кто бы это мог быть.

– Мне кажется, они собираются защищаться, – тихо произнёс на самое ухо Юрский. Он больше не курил, а его и без того мертвецкое лицо стало совсем уж зловещим. – Эти люди больше не верят, что полиция может кого-то защитить.

Фонвизин и сам это чувствовал. Перед его внутренним взором уже тянулся мрачный огненный змей, сотканный из десятков и сотен пылающих факелов. И отупевшие от страха и ожидания страшной гибели люди. Благородные, образованные люди, превратившиеся вдруг в обезумевшую кровожадную толпу.

– Вот они, голубчики! – внезапно прошипел статский советник, указывая на высокого лысеющего мужчину с густыми бакенбардами и мрачную фигуру горбуна рядом с ним.

Белосельский-Меньшиков заметил их сразу. Взяв бокал с шампанским, он поднял его вверх и воскликнул, словно увидев старого друга:

– Ба! Да ведь это же сам господин Фонвизин! Господин статский советник! Какое это, право, счастье, что вы решили почтить нас своим присутствием! – граф говорил очень громко, практически кричал. На него стали оборачиваться. – Это действительно очень благородно с вашей стороны – прийти сюда в час, когда сей прекрасный дом собрал едва ли не весь свет города, и объяснить наконец, что происходит. Можете быть уверены, что с самого того момента, как вы переступили порог моего дома, во мне поселилась уверенность в вашем незаурядном таланте сыщика! К сожалению, не все здесь со мной согласны, ну да бог с ними… Я действительно очень рад, что вы нашли-таки время, которого у вас наверняка катастрофически мало, чтобы ввести нас в курс дела!

Всего за несколько мгновений Фонвизин превратился из хищника в жертву. Теперь он стоял в центре круга, под градом заинтересованных, иронических, раздражённых и бог знает каких ещё взглядов. Народ обступал его плотным кольцом, все молчали, с интересом ожидая ответа. И статский советник растерялся.

На выручку пришёл Юрский. Неслышно, словно тень, патологоанатом оторвался от кружка и встал рядом с другом. Медленно он достал трубку и закурил. Прикованные теперь уже к нему гости Алексеевских ждали в гробовом молчании.

– Мы уверены, что расследование подошло к концу, милостивые государи… – тихо и буднично произнёс Юрский, потом добавил: – И государыни. Осталась сущая канцелярщина, ничего особенного. Во всяком случае, каждый из вас может вздохнуть спокойно. Мы можем заявить со всей ответственностью, что Покровск больше никогда не станет жертвой преступлений человека, которого вы знаете как «колдуна». Это действительно стоит отметить!

Пока Юрский пытался спасти положение, Фонвизину удалось совладать с собой. Он невероятно стыдился своей слабости, но опытный глаз сыщика, независимо от хозяина, уже обшаривал толпу. Спустя некоторое время он заметил Птицыных. Испуганным цыплёнком Светлана жалась к матери и неприязненно смотрела на следователей. Вера Петровна, в светлом пушистом манто похожая на курицу-наседку, обнимала дочь так, будто готовилась дать отпор коршуну. Ерохина видно не было.

– Простите, любезный граф, – медленно произнёс Фонвизин и ядовито взглянул на Белосельского-Меньшикова, – могу ли я видеть нынче вашего таинственного гостя – Константина?

– Ему нездоровится, – с грустной улыбкой произнёс граф. Левой рукой он нервно поглаживал бедро, точно так же, как гладил подлокотник дивана в первую их встречу. – Костя остался в усадьбе.

– В таком случае я прошу вас, любезный граф, следовать за нами…

– Вы что себе позволяете, Фонвизин?! – хриплый басовитый голос начальника полиции застал советника врасплох. Оказывается, он вот уже некоторое время стоял рядом с Белосельским-Меньшиковым. – Граф Меньшиков – уважаемый человек! Он мой старинный приятель! В мире мало людей более достойных, чем он!

– И тем не менее, – настаивал статский советник, – я бы хотел приватной аудиенции.

– Послушайте, Фонвизин, – начальник полиции понизил голос до шёпота. Он медленно вышел из толпы и, приблизившись к статскому советнику почти вплотную, взял того за пуговицу. – Разумеется, тот факт, что вас прислали из Петербурга, даёт вам некоторые привилегии, но вы пока ещё в моём городе, в моей канцелярии. И я настоятельно просил бы вас вести себя так, как это положено приличному гостю. Может, у вас есть какие-то улики против моего друга? – уже громче произнёс главный полицейский Покровска.

– Будут, – мрачно произнёс Фонвизин. – С минуты на минуту.

– Ну, вот когда у вас будут железные доказательства какой бы то ни было вины моего друга, тогда и милости просим… А пока извольте не портить людям праздник и заняться делом, раз уж вам не спится в столь поздний час.

– Я понял, – иронически хмыкнул Фонвизин. – Я понял вас.

Он коротко взглянул на Белосельского-Меньшикова, тот казался усталым. Рядом с ноги на ногу переминался горбун. Мерзкий приказчик даже не пытался скрыть торжества. Его маленькие глазки блестели ехидным дьявольским огоньком.

Статский советник засобирался уже уходить, но вдруг передумал.

– Но позвольте ещё один вопрос, граф?

– Позволяю.

– До меня дошли слухи, будто к вам в дом недавно привезли оружие…

– Я ведь должен как-то защищаться, если они придут за мной, – ответил граф, спокойно взирая статскому советнику прямо в глаза.

– Да что вы вцепились в человека! – внезапно раздался из толпы тонкий визжащий голос. – Лучше скажите нам, вы уже поймали «колдуна»? Он теперь за решёткой?

– Да, в самом деле, господин Фонвизин!

– Кто же это был?

– Он действительно в состоянии оживить мертвецов или это всё ловкая мистификация?

– Без сомнения, мистификация!

– Вздор! Я сам видел всадников, которые разнесли тот дом! Это были сущие демоны!

– Да никого они не поймали! Иначе бы не морочили нам тут головы!

– Господин Фонвизин, этот человек сможет вернуть мне сына?

Вопросы обрушились лавиной. Они слились в бурлящий нескончаемый поток шума, способный свести с ума кого угодно. Белосельский-Меньшиков добился своего – следователи были вынуждены скорее покинуть бал.

Алёхин сидел на широкой вязанке хвороста под высокой раскидистой елью. Кругом было так темно, что отдельные маленькие костерки и керосиновые фонари не могли справиться с царящим повсюду мраком. То там, то здесь громко хрустел снег, сминаемый десятками подкованных сапог. Есаулы вполголоса раздавали приказы, объясняли полицмейстерам их дислокации. Вооружённые винтовками со штыками люди занимали круговую оборону, словно готовились дать отпор вторжению иностранной армии. Приказ отдал сам Прокофий Алексеевич, назначенный руководить операцией.

Патологоанатом сидел мрачнее тучи. Прислонившись к осклизлому, дышащему изморозью стволу, он невидящими глазами смотрел перед собой и нервно кусал губу. В руках Алёхин медленно раскручивал клубок медной проволоки.

За время работы с Фонвизиным фельдшер успел прослыть чудаком. На него стали смотреть искоса и нередко посмеивались. Разумеется, за глаза. Но сегодня он почему-то внушал едва ли не суеверный ужас. Кровь стыла в жилах, когда, отдавая приказы, он поочерёдно заглядывал каждому в глаза. Было в этом взгляде что-то пугающее. Что-то сковывающее ледяными цепями саму душу, как будто глазами патологоанатома на полисменов смотрело нечто чуждое этому миру. И никто над ним больше не смеялся.

Вдалеке светились окна дома Белосельского-Меньшикова. За ним наблюдали часовые, которые должны были дать знак остальным, случись что-то странное. По крайней мере, до тех пор, пока не прибудут Фонвизин с Юрским и не дадут добро на арест Константина Ерохина. Учитывая необычность предприятия, часовые менялись каждые полчаса.

Стояли трескучие морозы. Люди мёрзли и сквозь зубы поминали недобрым словом всех троих: Фонвизина, Алёхина и Юрского, – по вине которых они оказались в лесу посреди ночи. К тому же все знали, кого сегодня должны арестовать, что не добавляло присутствия духа.

Патологоанатом встал так внезапно, что вздрогнуло несколько человек. Сунув в карман наполовину раскрученный клубок проволоки, он медленно отправился к усадьбе графа. Ему в спину тотчас вонзились десятки удивлённых и перепуганных взглядов. А Прокофий Алексеевич шёл так, будто ничего не замечал. Мимо храпящих лошадей, мимо перевёрнутых для заграждения саней, мимо стальных штыков, медленно, словно привидение. Когда Алёхин почти скрылся из виду, он вдруг обернулся и тихо, но внятно произнёс:

– Стрелять, только когда иного выхода уже не останется.

И усталой походкой отправился дальше.

В рядах полисменов прокатился недоумённый рокот. Очевидно, странный патологоанатом окончательно сошёл с ума. Кто-то вскинул винтовку – пристрелить ненормального. Кто-то тут же отобрал и покрыл градом отборной брани. Завязалась короткая перепалка, на какое-то время перетянувшая внимание на себя.

Внезапно засуетились лошади, принялись храпеть и бить копытом. В них словно вселился бес, с каждым мгновением всё сильнее овладевающий скотиной. Бешенство шло по нарастающей, пока в конце концов животные не принялись метаться из стороны в сторону, переворачивая телеги, топча людей, сминая заграждения. Началась свалка. Несколько животных пришлось убить. Остальные удрали в лес.

Уцелевшие полисмены бросились помогать раненым. Таких набралось несколько десятков с различными травмами. Кто-то отделался синяками, а кого-то ждала медленная и мучительная смерть от кости в лёгком или проломленного черепа. Снова раздались выстрелы, облегчившие страдания несчастных. Иных ещё можно было бы спасти, будь рядом медик.

Вспомнили про Алёхина, бросились искать.

Но когда несколько человек выбежало из леса следом за сумасшедшим патологоанатомом, ноги их вдруг отказались слушаться. Сделав ещё несколько шагов по инерции, замерли.

Студёной зимней ночью люди стояли без движения, словно высеченные изо льда. Перед ними, облитый мертвецким светом луны, уныло брёл фельдшер. Здесь ночь была светлее, чем в лесу, и без труда можно было различить, как Прокофий горбится от холода. Как по колена проваливается в зыбком снегу. Как он тихо идёт, будто бы даже без цели.

А перед ним чёрной бугристой лавиной вырастала чудовищная стена из страшных, изуродованных тленом тел. Их было уже не трое – десятки. Они шли, как и Алёхин, медленно, уныло, понуждаемые злой волей покровского колдуна.

Зрелище было непостижимым. Прокофий шёл так, словно не замечал армии живых мертвецов. Не замечал или ему было всё равно. Он шёл прямо на них, всё так же сгорбившись и засунув руки в карманы. Один против сотни.

Затаив дыхание, полисмены следили, как сокращалось расстояние между мертвецами и Алёхиным. Скоро его фигура затерялась на фоне размытого бушующего моря мертвецов. Им хотелось надеяться, что патологоанатом умер быстро от одного-единственного рокового удара. Во всяком случае, думать так было лучше, чем представлять, что сумасшедший медик ещё страдает, вминаемый в снег сотнями ног.

Наконец раздался свист часовых. Это был условный сигнал, который тотчас созвал всех уцелевших. Они выкатились из леса неорганизованной суетливой толпой. В большинстве своём здесь собрались люди не робкого десятка. Поэтому, увидев, что надвигается на них, мужчины быстро подобрались и стали правильным строем, вскинули ружья. Не руководствуясь больше ничьими приказами, все как один медленно двинулись навстречу. Раздались выстрелы.

В эту секунду им было глубоко плевать на долг полицейского и на то, что пулями ужасных созданий не возьмёшь. Просто нужно было что-то делать, как-то остановить жуткую армию – всё равно как. Потому что, если эти твари проберутся на улицы Покровска, вот тут и начнётся ад. А ведь там семьи: дети, жёны, матери. Полицейские вдруг перестали быть полицейскими – против мёртвых шли обычные мужики: братья, мужья, сыновья. И желание защитить своих оказалось куда сильнее казённых мундиров и служебного долга.

Вдруг кто-то крикнул:

– Стойте! Прекратить! Никому не стрелять! Слышите меня? Прекратить огонь!

Эти слова докатились до каждого далеко не так быстро, как хотелось бы. И то львиная доля тех, кто остановился, перестала стрелять больше потому, что кончились патроны.

Мёртвые шли всё так же тихо, в могильном спокойствии. Как и следовало ожидать, пули не причинили им вреда.

– Смотрите! Да смотрите же! – не унимался настырный голос.

И добился своего. Люди пригляделись. Они увидели, что в некогда сплошной стене оживших мертвецов образовалась глубокая брешь, нечто вроде коридора. Но никакие ружья не могли пробить столь глубокую дыру. Особенно учитывая, что стреляли не в какой-то конкретный участок, а по всей передней линии, которая, за исключением одного-единственного участка, осталась невредимой.

Глубоко внутри этой бреши порывисто суетилась чёрная точка.

– Да ведь это Прокофий! – выкрикнул кто-то.

– Точно он!

– Он жив?

В морозном лесу под старой елью Алёхину удалось разгадать принцип «жизни» этих созданий. Внезапная безрассудная догадка поразила его разум, точно раскалённая игла. Пока он шёл мимо сбитых с толку полисменов, мимо заграждений и начинавших впадать в безумие лошадей, эта мысль оформилась окончательно, стала научной гипотезой, которой непременно потребовалась проверка опытным путём. И теперь, подобно древнему берсерку, патологоанатом в одиночку крушил «упырей», оставляя после себя невероятную просеку.

Всё оказалось до смешного просто: чтобы остановить мертвецов, достаточно было лишить их конечности «питания», то есть попросту выдернуть провода.

Но полицейские этого не видели. С большим трудом им удавалось разглядеть на фоне бушующего моря мертвецов тёмную фигуру патологоанатома. О том, чтобы понять смысл его действий, не стоило и мечтать.

Тем временем усилий одного Алёхина было явно недостаточно, чтобы остановить такое количество «оживших мертвецов». Брешь в нестройной «армии» ширилась и становилась всё глубже, мертвецы падали один за другим. Однако те из них, что шли сбоку от области, где свирепствовал Прокофий, почти беспрепятственно добрались до дома Белосельского-Меньшикова.

Трясясь от страха, полисмены наблюдали за тем, как чудовища проломили белые стены особняка и один за другим стали исчезать внутри. Ужасные зловонные существа в гнилом рубище, покрытые ошмётками кожи и мяса, раздутые изнутри трупными газами так, что казалось, того и гляди взорвутся, они всё шли бессчётной вереницей в некогда надёжное человеческое жилище. Деревянные ящики на их спинах напоминали панцири исполинских черепах.

Из дома уже раздавался пронзительный женский визг, грохот и звон посуды. Если раньше покровский колдун устраивал свои преступления таким образом, чтобы его «подручные» действовали как можно тише, то теперь скрытность его не интересовала совершенно.

Он будто бы набрался невероятной сверхъестественной силы. И наглости.

Увиденное до глубины души поразило полисменов. Они следили, как мертвецы громят дом Белосельского-Меньшикова, а видели свои собственные дома. Их жёны визжали сейчас нечеловеческим криком. Это их дети находились сейчас в смертельной опасности. Это их жизнь и судьбу пришли взять покровские мертвецы.

И не сговариваясь, не говоря ни слова, даже не взглянув друг на друга, полисмены пошли вперёд, в штыковую. Нет пуль? Им плевать, всё одно проклятым «упырям» они были нестрашны. Может, недаром Суворов говорил: «Пуля – дура, штык – молодец»? Нашёл ведь Алёхин слабое место у этих созданий, значит, найдут и они. Пусть не сразу, пусть кому-то придётся расплатиться за это знание жизнью. Пусть. Но они станут на пути у этой чудовищной «армии», они не пустят её в город.

Мужчины бросились бегом к истлевшему противнику. Кто пел, кто орал, кто плакал.

Это было странное побоище. Мертвецы не оказывали сопротивления, они слепо лезли в образовавшийся проём. Казалось, копошащиеся поблизости человечки не стоили их внимания, сконцентрированного на одной-единственной цели, указанной их повелителем.

Невзирая на то что сопротивления твари не оказывали, их было очень сложно победить. Чтобы свалить одного, требовались совместные усилия пяти-шести живых человек. И то – немыслимое дело! – упав, мертвецы тотчас поднимались и шли дальше. То, что покровский колдун вошёл в полную силу, уже не вызывало никаких сомнений.

Чудовищ пронзали штыками, били кулаками, пытались свалить и затоптать и даже рвали зубами. А те вставали и невозмутимо шли своей дорогой. Люди не могли взять верх до тех пор, пока кому-то не пришло в голову пронзить штыком ящик на спине «упыря». Это дало результат: чудовище мгновенно вспыхнуло и занялось огнём. Человека, который пронзил ящик, как пушечное ядро бросило в сторону. Пролетев около четырёх метров, он сбил с ног нескольких своих товарищей и замер в сугробе. Вокруг сразу собралось около десяти человек, они были поражены: смельчака с ног до головы покрывали ожоги, словно его облили кипящим маслом. Пульс не прощупывался.

Горящее чудовище медленно осело под ноги своим. Те падали, вставали и продолжали идти. На кого-то перекидывалось пламя, но оно не останавливало остальных мертвецов.

Младший унтер-офицер Яшкин следил за творившимся безумием словно со стороны. Он понимал, что всё это глупо. Так им никогда не остановить «упырей». Даже если менять одного живого за одного мёртвого, всё равно расклад получался не в их пользу. Ситуация требовала иных мер. Ведь Алёхин может уничтожить чудовищ, не причиняя вреда себе, нужно просто спросить его – как? Тем более вон он – Алёхин! Он жив! Он может говорить! До него просто надо дойти и спросить.

И Яшкин бросился в сторону, противоположную той, в какую стремились все его товарищи. Никогда ещё в своей жизни младшему унтер-офицеру не приходилось так бегать, до боли в мышцах, до хруста сухожилий.

– Господин Алёхин! Прокофий Алексеевич! – кричал он то и дело срывающимся голосом. – Там наши гибнут, скажите, как остановить их?

Патологоанатом услышал. Во всяком случае, он бросил крушить смердящих истуканов и крикнул: «Провода! Их нужно…» – Алёхин не договорил, поскольку на него налетел очередной «упырь». Прокофий успел отмахнуться, он даже успел вырвать провод из руки очередного «упыря», и в этот самый момент самого фельдшера бросило вперёд, как от удара.

Прокофий Алексеевич схватился за оголённый участок провода и мгновенно умер от удара током.

Яшкин бросился помогать, но вдруг его оглушил невероятный грохот. Обернувшись, унтер-офицер увидел, как вторая стена графского дома разлетается мелким крошевом, а крыша проседает, скрывшись в чёрном дыму, и хоронит под собой людей. Как живых, так и мёртвых. Следом раздался новый взрыв. Он разорвал тела в клочья. Перемешались все: полисмены и слепые куклы колдуна. Смерть их уравняла.

Третий взрыв прогремел снова в глубине дома. Окна брызнули в стороны стеклом, и, двинув крышей, дом словно бы вздохнул.

Вот для чего Белосельский-Меньшиков запасался взрывчаткой. Он строго наказал всем слугам, буде к нему в дом явятся чудовища, уничтожить их самым верным средством – разорвать так, чтобы уже никакая колдовская воля не смогла воскресить. И теперь слуги лишь исполняли его волю, не зная, что вместе с «упырями» рвут в клочья и тех, кто пришёл их защитить.

Когда граф и Птицыны вернулись в усадьбу, там всё ещё было полно народа. Уцелевшие полицейские бранились и сволакивали трупы для простоты в одну кучу. Изрытая взрывами земля мешала передвижениям, словно пытаясь заново поглотить то, что ещё совсем недавно принадлежало ей безраздельно.

Светлана с ужасом рассматривала развалины. В алых всполохах рассвета они казались декорациями страшной сказки с грустным концом. Измазанные грязью и кровью люди походили на уродливых существ из детских страшилок. Над усадьбой витал дух смерти и разорения.

К карете подбежал мужичок. Кажется, Светлана уже где-то его видела, вот только из-за ужасающей картины никак не могла вспомнить где. Пухлой ручонкой незнакомец придерживал от ветра забрызганную чем-то тёмным папаху. Отыскав глазами графа, который помогал Вере Петровне покинуть карету, незнакомец ринулся к нему.

– Любезный граф! – ехидно выкрикнул мужичок, бесцеремонно хватая Белосельского-Меньшикова за рукав.

До Светланы наконец дошло, что этот странный человек – статский советник Фонвизин, который громогласно обещал поймать покровского колдуна, но вместо этого пытался арестовать Меньшикова. Не сводя с него пристального взгляда, девушка подошла к матери и обняла её. У Веры Петровны была истерика.

Птицына-старшая выла в голос и призывала всяческие несчастья на голову колдуна.

В то время Белосельский-Меньшиков грубо оттолкнул Фонвизина и, спотыкаясь, бросился к дому. Светлана удивлённо смотрела ему вслед, пока вдруг не поняла, что могло так встревожить старого графа. И как только это произошло, девушка ринулась следом.

Она бежала, не разбирая дороги. Сердце в груди стучало до того громко, что болью отдавало в висках, то вдруг словно обрывалось и падало вниз. На неё то и дело натыкались какие-то люди, бранились, толкались, девушка не отвечала. Она ворвалась в дом, словно ураган, по пути задела какую-то высокую вазу с узким горлышком и не заметила того. В считаные мгновения она пересекла полуразрушенную гостиную и оказалась в том крыле, где находились комнаты Белосельского-Меньшикова и Константина.

Дверь в комнату Ерохина была сорвана с петель и, сильно обгорев, валялась посреди коридора. То, что некогда было стеной, представляло теперь кошмарное зрелище. Кругом ещё стоял дым и смрад, всюду валялись осколки кирпича, рваное тряпьё и битое стекло.

Девушка вдруг остановилась и замерла, не смея даже посмотреть в сторону развалин. Чудовищный страх лишил её воли. В мыслях проносились картины одна ужаснее другой, но Светлана не смела войти в комнату и увидеть всё лично. Где-то в глубине нежной девичьей души ещё теплилась надежда на чудо. Что если он жив? Пусть ранен, пусть без сознания, но жив! И страх лишиться этой призрачной надежды был сильнее всего.

Мимо уже пронеслись несколько полицейских, Фонвизин и долговязый мрачный тип вместе с ним, который сам довольно сильно напоминал покойника. Прибежала мама и стала шептать что-то успокаивающее на ухо дочери, настойчиво стараясь увести её подальше от места драмы. Проковылял чёрный, как демон, горбун. Казалось, сам мир проносится мимо, а она – Светлана – неведомым образом оказалась выброшена из него, и оставалось только нервно хватать ртом воздух, как брошенной на берег рыбе.

– Это он? Это Ерохин! – как из бочки, доносились слова взбешённого Фонвизина. – Вы ответите мне за всё, сударь! Позвать сюда девушку! Я хочу, чтобы она опознала тело этого негодяя!

Потом Светлану втолкнули в комнату и заставили вглядываться в длинное пожелтевшее лицо на тонкой шее, оторванной от туловища. Реакция девушки была красноречивее любых слов, но взбешённый Фонвизин заставил провести опознание и Веру Петровну.

Все подтвердили – сегодня ночью Константин Ерохин погиб.

Дальнейших разбирательств Светлана не помнила. От её внимания ушло, как и когда полицейские наконец покинули дом Белосельского-Меньшикова. Девушка очнулась в своём будуаре, который чудесным образом не пострадал. За окном была поздняя ночь. Потрескивал камин. Птицына-младшая долго сидела, меланхолически глядя на причудливый танец пламени, и беззвучно плакала.

Внезапно раздался тихий стук, и, не дожидаясь ответа, в комнате появился Игорь. Он больше не казался страшным. На лице застыла гипсовая маска печали невероятно уставшего человека. Больного человека. Взгляд его больше не кололся насмешливыми иглами, а кажется, в нём было нечто очень похожее на сострадание. Горбун тихо прикрыл за собой дверь и произнёс:

– Простите меня, сударыня… Это я убедил барчука, чтобы он ушёл, не попрощавшись с вами… Поймите, иначе он бы не смог…

– О чём вы говорите? – хрипло произнесла Светлана и не узнала своего голоса.

– Просто запомните мои слова, – загадочно произнёс горбун и тихо приблизился. – Последним распоряжением барчука было передать вам это.

Игорь положил на кровать рядом с девушкой толстый журнал в твёрдом переплёте и конверт. Коротко кивнув, он ушёл так же тихо, как и появился.

Светлана долго не решалась посмотреть. Но пересилив себя, она взяла в руки конверт. Женское сердце безошибочно подсказало ей наиболее важную часть последнего подарка Константина. Трясущимися руками девушка разорвала конверт и развернула пять сложенных пополам листов. «Милая, Светлана!» – с этими словами губы девушки задрожали, и по щеке пробежала новая слеза. Не в силах сосредоточиться, Светлана иногда по несколько раз перечитывала одну и ту же строчку, прежде чем вникнуть в её смысл. В письме было то, чего она ожидала меньше всего.

Её руки задрожали, когда до Светланы наконец дошёл смысл письма. Она долго с ужасом смотрела на исписанные кривым почерком листы. Потом порывисто сгребла их в охапку и, скомкав, бросила в камин. Бумага занялась быстро и так же быстро обратилась в прах. А девушка, уткнувшись в подушку, громко рыдала.

Проказа.

Внебрачный сын.

Байрон «Любовь и смерть».