Яков Канявский Трагический эксперимент Книга 4

Глава 1 Октябрьский переворот

Если во имя идеала человеку приходится делать подлости,

то цена этому идеалу — дерьмо.

Аркадий и Борис Стругацкие

Узнав, что Германия, несмотря на войну, разрешила Ленину проехать через свою территорию, чтобы он мог вернуться в Россию, где вспыхнула революция, религиозный философ Дмитрий Мережковский обречённо заметил: «Ленин? Да это сам чёрт! Всему конец!» Ему вторил будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль: «Германское военное командование реализовало гнусную идею. Оно переправило Ленина в опломбированном вагоне из Швейцарии в Россию, как чумную бациллу».

Многие российские военные повторяли тогда, что отречение императора Николая II и революция означают одно: «Нашему врагу, Германии, удалось одержать самую крупную победу». А в Берлине уверились в другом: Николая II свергли англичане с единственной целью — не дать России и Германии подписать мир.

Страны Антанты с тревогой наблюдали за революционными событиями в России. Главное, что волновало Америку, Англию и Францию: продолжит ли новая власть войну? Выход России из войны был бы тяжким ударом для союзников. Считалось, что это продлит кровопролитные бои ещё на два-три года.

Министр иностранных дел Павел Милюков от имени Временного правительства заявил о готовности вести войну до победного конца и напомнил, что Россия рассчитывает получить после победы черноморские проливы:

— Победа — это Константинополь, Константинополь — это победа!

Из всех западных руководителей более других симпатизировал русской революции президент Соединённых Штатов Вудро Вильсон, решительно поддержавший свержение монархии. Он называл царский режим в России «противоестественным».

В отличие от глав Франции и Англии американский президент доброжелательно наблюдал за переменами в России. У Вильсона не было предубеждений против русской революции, потому что Соединённые Штаты создались в результате своего рода революции. Более того, свержение царизма в феврале 1917 года имело немалое значение для вступления Америки в Первую мировую. Теперь президент Вильсон мог уверенно говорить, что война Антанты против Германской империи, Австро-Венгерской империи и Османской империи есть всемирное противостояние демократии деспотизму.

Американское правительство первым признало Временное правительство. Государственный секретарь США Роберт Лансинг заявил:

— Надо поддерживать новое демократическое правительство России, которому мы должны сочувствовать.

Послом в Россию президент Вильсон отправил Дэвида Роланда Фрэнсиса, видного деятеля Демократической партии. 22 марта 1917 года Фрэнсис вручил первому главе Временного правительства князю Львову ноту:

«В качестве аккредитованного в России американского посла и представителя властей Соединённых Штатов имею честь сим объявить об официальном признании Временного правительства всей России и заявить, что мне доставляет официальное и личное удовольствие дальнейшее общение с Россией в лице нового правительства. Пусть сохраняются существующие между нашими странами сердечные отношения».

2 апреля 1917 года, выступая в Конгрессе США, президент Вильсон говорил:

— Разве не чувствует каждый американец, что чудесные и радующие сердце события, происходящие в последние несколько недель в России, прибавили оснований нашим надеждам на будущий мир во всём мире? Самодержавие свергнуто, и русский народ во всём своём величии и мощи стал частью семьи народов, которые сражаются за свободу, за справедливость и мир.

Многие ожидали тогда, что Вильсон поможет укрепиться новой российской власти. Президент же удовлетворился тем, что послал в Петроград осведомительную миссию для прояснения того, что же происходит в стране. Её возглавил Илайя Рут, который в своё время был военным министром, государственным секретарём и сенатором и даже удостоился в 1912 году Нобелевской премии мира.

Делегация прибыла в Петроград, раздираемый ожесточённой политической борьбой с применением тяжёлого оружия. «Мы опоздали, — с огорчением констатировал Илайя Рут. — Колоссальный для американского народа шанс ускользнул, прежде чем мы успели за него ухватиться». Член правительственной миссии генерал-майор Хью Л. Скотт докладывал военному министру: «Мы нашли дела в весьма дурном состоянии; солдаты бегут с фронта, среди оставшихся на фронте нет никакой дисциплины, армию захватили митинговые страсти, на офицеров не обращают почти никакого внимания».

Поездка разочаровала Илайю Рута. Он телеграфировал из Петрограда госсекретарю Лансингу: «Передайте, пожалуйста, президенту, что мы столкнулись здесь с классом, насчитывающим сто семьдесят миллионов приготовишек, ещё только учащихся быть свободными и нуждающихся в учебных пособиях детсадовского уровня. Они искренни, добры и порядочны, но охвачены смятением и ослеплены».

Не все были так пессимистичны. Глава американской военной миссии и военный атташе посольства бригадный генерал Уильям В. Джадсон обращал внимание на то, что даже после революции Россия всё ещё сдерживает 126 немецких дивизий. Поэтому ей необходимо помогать.

Историки задаются вопросом: а как бы развивались события, если бы американский президент поддержал Временное правительство материально и финансово? Не позволило бы это предотвратить развал страны и большевистский переворот? Советник президента по международным делам полковник Эдвард Мэнделл Хауз и призывал к этому Вильсона:

— Вы не думали о переброске наших войск в Россию через Тихий океан? Они бы подкрепили силы русских.

Вудро Вильсон искренние симпатизировал российской революции, но был готов помочь лишь в том случае, если Россия продолжит войну. Временному правительству выделили кредитов на 325 миллионов долларов, но до ноября 1917 года Петроград успел израсходовать лишь половину. Главная проблема состояла в том, что российские солдаты больше не хотели сражаться.

Временное правительство выпустило «Заём Свободы», чтобы финансировать войну:

«Сильный враг вторгся в наши пределы, грозит сломить нас и вернуть страну к старому, ныне мёртвому строю. Только напряжение всех наших сил может дать нам желанную победу. Нужна затрата многих миллиардов, чтобы спасти страну и завершить строение свободной России на началах равенства и правды. Не жертв требует от нас Родина — исполнения долга. Одолжим деньгами государству, поместив их в новый заём, и спасём этим от гибели нашу свободу и достояние».

Святейший синод предписал духовенству и учителям церковно-приходских школ «принять самое деятельное участие в разъяснении значения займа как дела великой государственной и отечественной важности». Советы рабочих и солдатских депутатов поддержали заём: «Революции необходимы крупные денежные средства для закрепления своих завоеваний и для обеспечения их от нападения извне». Против займа выступили лишь большевики: «Временное правительство затягивает выгодную только для империалистической буржуазии войну».

Первые недели облигации раскупали активно. Потом подписка упала. Никто не хотел воевать.

Общеармейский съезд фронтовиков проходил в Таврическом дворце. Перед солдатами выступали министр юстиции Александр Керенский, министр иностранных дел Павел Милюков, военный и морской министр Александр Гучков. Они призывали не бросать окопы и продолжать войну.

Среди других делегатов получил слово прапорщик Николай Крыленко, большевик, который станет первым советским Верховным главнокомандующим:

— Солдаты ждали, что революция даст ответ, когда же конец войне. Вместо него принесли лозунг «Война до победного конца, до полного уничтожения германского милитаризма». Сегодня солдатская масса открыто заявляет: «Вперёд ни шагу! В наступление не пойдём. Требуем немедленного прекращения войны».

15 августа 1917 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, в Москве открылся Первый Всероссийский Церковный Собор. На литургии в Успенском соборе в Кремле, которую совершили три митрополита: Киевский — Владимир, Петроградский — Вениамин и экзарх Кавказский — Платон, присутствовали члены Временного правительства во главе с министром-председателем Александром Керенским.

«Ходил на Красную площадь посмотреть на крестный ход и молебствие по случаю открытия Церковного Собора, — вспоминал один из москвичей. — Тысячи хоругвей, сотни священнослужителей в золотых рясах, торжественный звон по всей Москве. <…> Зрелище великолепное и умилительное, но, к сожалению, не привлекло несметных толп. <…> Молиться нужно, а не совещаться, не речи красивые говорить. Ни Керенский, ни сотни гениальных людей нам уже теперь не помогут».

Молебен на Красной площади производил неотразимое впечатление ещё и потому, что происходил он в обстановке смятения и растерянности, в предчувствии надвигающихся бед.

16 августа, в храме Христа Спасителя, Собор приступил к работе.

— Созерцая разрушающуюся на наших глазах храмину государственного нашего бытия, представляющую как бы поле, усеянное костями, я, по примеру древнего пророка, дерзаю вопросить: оживут ли кости сии? Святители Божии, пастыри и сыны человеческие! Прорцыте на кости сухие, дуновением всесильного Духа Божия одухотворяще их, и оживут кости сии, и созиждутся, и обновится лице Свято-Русския земли, — такими словами закончил своё приветственное слово митрополит Московский владыка Тихон (Белавин), будущий патриарх.

Избирали патриарха 5 ноября 1917 года. После окончания молебна старейший член Собора, митрополит Киевский Владимир, вскрыл опечатанный ларец, в который были вложены жребии с именами кандидатов, а специально для этого вызванный из Зосимовой Пустыни старец иеромонах отец Алексий на глазах всего Собора вынул из ларца один из жребиев и передал его Владимиру.

— Тихон, митрополит Московский, — при гробовом молчании всех присутствующих провозгласил митрополит Владимир.

Избирали патриарха под гул артиллерийской канонады: большевики вслед за Петроградом брали власть и в Москве. Александр Изгоев, член ЦК кадетской партии, записал услышанные им слова относительно большевиков:

«Народу только такое правительство и нужно. Другое с ним не справится. Вы думаете, народ вас, кадетов, уважает? Нет, он над вами смеётся, а большевиков уважает. Большевик его каждую минуту застрелить может».

Для церкви приход большевиков и начавшаяся Гражданская война были событиями катастрофическими. Храмы опустели. Патриарха Тихона арестовали. Потом выпустили, но чекисты продолжали неустанно работать против церкви. Новое «шпионское» дело, по которому он проходил, грозило высшей мерой наказания. Но патриарх в 1925 году умер.

Пять дней в августе семнадцатого года погубили демократию в России. 27 августа Верховный главнокомандующий генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов потребовал от главы Временного правительства Александра Фёдоровича Керенского передать ему власть в стране, а 31 августа корниловских генералов арестовали.

Ключевая фигура в этой истории — знаменитый революционер Борис Викторович Савинков, до революции — вождь боевой организации партии эсеров, летом семнадцатого — фактический руководитель военного министерства во Временном правительстве.

Он участвовал во множестве терактов, организовал убийство министра внутренних дел Вячеслава Плеве и московского генерал-губернатора и командующего войсками округа великого князя Сергея Александровича.

«Я видел Савинкова впервые в 1912 году в Ницце, — вспоминал писатель Александр Куприн. — Тогда я залюбовался этим великолепным экземпляром совершенного человеческого животного! Я чувствовал, что каждая его мысль ловится послушно его нервами и каждый мускул мгновенно подчиняется малейшему намёку нервов. Такой чудесной машины в образе холодно-красивого, гибкого, спокойного и лёгкого человека я больше не встречал в жизни, и он неизгладимо ярко оттиснулся в моей памяти».

За ним следило около сотни агентов заграничной агентуры департамента полиции. Но помешать его террористической деятельности полиция не могла. После революции он вернулся в Россию.

«Изящный человек среднего роста, одетый в хорошо сшитый серо-зелёный френч» — так выглядел Савинков в семнадцатом году. «В суховатом, неподвижном лице сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щёку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими, энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену».

В мае военный министр Керенский назначил товарища по эсеровской партии Савинкова комиссаром на Юго-Западный фронт — готовить наступление против немцев. Керенский патетически говорил: «Там, где Савинков, — там победа».

«Живу, то есть работаю, как никогда не работал в жизни, — писал Савинков с фронта. — Что будет — не хочу знать. Люблю Россию и потому делаю. Люблю революцию и потому делаю. По духу стал солдат и ничего больше. Всё, что не война, — далёкое, едва ли не чужое. Тыл возмущает. Петроград издали вызывает тошноту. Не хочу думать ни о тыле, ни о Петрограде».

Сослуживцы запомнили симпатичную военную подтянутость, чёткость жестов и распоряжений, немногословность, пристрастие к шёлковому белью и английскому мылу. Производил впечатление прирождённый и развитый в подполье дар распоряжаться людьми. Керенский сделал Савинкова своим заместителем в военном министерстве.

Глава Временного правительства нашёл себе странного союзника, которого, видимо, не вполне понимал. Кто-то точно сказал, что Савинков при его страсти к интригам и заговорам был бы уместен в Средние века в Италии, но ему нечего делать в Петрограде.

«Душа Бориса Викторовича, одного из самых загадочных людей среди всех, с которыми мне пришлось встретиться, была внутренне мертва, — писал его сотрудник по военному министерству. — Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти».

Керенский и Савинков видели, что Временное правительство теряет влияние, что разгул стихии, анархии идёт на пользу радикальным силам, большевикам. Савинков презрительно называл Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов «Советом рачьих, собачьих и курячьих депутатов». Он и предложил назначить Корнилова Верховным главнокомандующим.

Популярный генерал призван был помочь избавиться от большевиков и тем самым укрепить позиции Временного правительства. Борис Викторович предполагал вызвать с фронта надёжные части, объявить столицу на военном положении, ликвидировать большевиков и передать власть директории — Керенскому, Корнилову и Савинкову. Презрительно относившийся ко всем и ко всему, себя он видел в главной роли. «Ему, вероятно, казалось, — писал хорошо знавший его человек, — и в этом была его главная психологическая ошибка, — что достаточно как следует прикрикнуть на всю эту „сволочь“ и взять её по-настоящему в оборот, чтобы она перед ним с Корниловым побежала».

— Новая власть в силу обстоятельств должна будет прибегнуть к крутым мерам, — обещал генерал. — Я бы желал, чтобы они были наименее крутыми, кроме того, демократия должна знать, что она не лишится своих любимых вождей и наиболее ценных завоеваний.

Керенский же исходил из того, что Корнилов всего лишь исполняет пожелания главы правительства. «Не думаю, чтобы он был готов на „решительные и беспощадные меры против демократии“, — вспоминал Фёдор Степун, — и уже совсем не допускаю мысли, чтобы он приветствовал Корнилова как вождя директории… Керенский думал лишь о том, как при помощи Корнилова утвердить власть подлинной демократии, то есть свою собственную».

Корнилов полагал, что исполняет волю правительства, когда 27 августа отправил из Ставки в Петроград 3-й конный корпус под командованием генерала Александра Крымова для проведения операции против большевиков. Но Керенский решил, что Корнилов намерен взять власть, и снял его с должности.

Генерал приказу не подчинился. Временное правительство приказало предать его суду как мятежника. В ответ Корнилов обещал покарать «изменников в Петрограде». Он провозгласил себя правителем России и заявил, что Временное правительство действует под давлением большевиков и в соответствии с планами германского генерального штаба. Но Наполеон из Корнилова не получился. Как тогда говорили: Корнилов — солдат, а в политике младенец. Лавр Георгиевич — человек эмоциональный, импульсивный и прямолинейный — и мятежником оказался спонтанным, плохо подготовившимся. Многие офицеры его поддержали, но солдаты не приняли сторону генерала, потому что совершенно не хотели воевать. Армия шла за большевиками: они обещали немедленно заключить мир и распустить солдат по домам. И казаки из 3-го конного корпуса вышли из повиновения, отказались исполнять приказ Корнилова. Генерал Крымов сказал своему адъютанту: «Как я жалею, что я не оставил тебя в Ставке, чтобы прострелить череп Корнилову, когда ему пришла в голову эта дикая идея». После разговора с Керенским генерал Крымов сам застрелился.

Смещённого с поста главкома Корнилова переправили в городок Быхов. Поместили в мрачном и неуютном здании бывшей женской гимназии. Удивительным образом здание сохранилось. Большевики и радикально настроенные солдаты требовали судить корниловцев. Но в Быхове им ничего не угрожало. Лавра Георгиевича и других генералов, арестованных «за попытку вооружённого восстания», охраняли преданные Корнилову кавалеристы-текинцы и георгиевские кавалеры.

Керенский и Савинкова отправил в отставку, которую тот отпраздновал в подвале кавказского ресторанчика вином и шашлыками вместе с офицерами «Дикой дивизии». Обиделся: «Болван Керенский поверил, что интригую я. Поверил в это и Корнилов. А я был абсолютно честен по отношению к ним обоим».

Сформированная в начале Первой мировой войны Кавказская туземная конная дивизия вошла в историю под названием «Дикая». И недаром — её удалые всадники прославились своим бесстрашием и отвагой, наводя ужас на врагов.

Вообще мусульмане в Российской империи были освобождены от службы в армии. Причина не совсем понятна, особенно если учесть, что в личной охране императора (в так называемом «Царском конвое») служили десятки мусульман с Кавказа. Служили верой и правдой.

В августе 1914 года Россия находилась в состоянии небывалого подъёма. Все верили, что противник будет разбит в самое ближайшее время. Люди буквально рвались на фронт, чтобы успеть пройти победным маршем в столице поверженного противника.

На призыв Белого царя (именно так называли на Кавказе российского императора) откликнулось множество горцев, которые с младых лет умели ездить на лошади, владеть клинком и метко стрелять. Без подобных навыков на Кавказе выжить было довольно сложно.

В состав дивизии входило 6 полков: Чеченский, Ингушский, Дагестанский, Черкесский, Кабардинский и Татарский. Добровольцы прибывали к месту сбора на своих конях, с личным холодным оружием и в собственной форме — черкесках и папахах. Лишь винтовку и боеприпасы выдавали на месте. В конце 1914 года, после трёхмесячной подготовки, дивизию направили на Юго-Западный фронт.

Подразделения дивизии использовались главным образом для внезапных кавалерийских атак, а также для проведения разведки и диверсий. Нечто подобное проводил атаман Платов со своими казаками во время Отечественной войны 1812 года. Но представлять себе воинов Дикой дивизии лишь как бесшабашных наездников с шашками неверно. На их вооружении находились и пулемёты с бронеавтомобилями.

Насколько велик был вклад Дикой дивизии в боях российской армии во время Первой мировой — судить трудно. Если верить некоторым публикациям, то едва ли не всем победам в этой войне страна обязана именно воинственным горцам. Другие авторы утверждают, что они «прославились» не столько подвигами на поле брани, сколько мародёрством.

Впрочем, бесстрашие и презрение горцев к смерти имели и негативные последствия. При штатной численности дивизии в 3450 сабель за два с небольшим года службу в ней прошли около десяти тысяч человек. Нетрудно подсчитать, какой процент потерь был в дивизии.

Зато Дикая дивизия сыграла огромную пропагандистскую роль. Слухи о появлении бесстрашных горцев на том или ином участке фронта неизменно приводили к панике в стане противника. Немцы и австрийцы называли бойцов этой дивизии «дьяволами в мохнатых шапках». Судя по всему, в сознании европейцев и ранее был укоренён образ дикого азиатского всадника с саблей, не знающего ни страха, ни пощады к врагам…

Корниловский мятеж привёл к тому, что армия окончательно раскололась. Солдаты требовали чистки командного состава. Сами арестовывали своих командиров, устраивали самосуд, убивали. В каждом офицере видели явного или скрытого врага.

Керенский фактически оттолкнул от себя армию.

Больше всех выиграли большевики. Теперь их уже никто не сможет остановить. Выходит, Россию в любом случае ждала диктатура и справиться с хаосом и анархией способен только тот, кто не остановится перед неограниченным кровопусканием?

После Корниловского мятежа большевики готовятся взять власть. Ключевой фигурой в Петрограде становится Лев Троцкий.

К началу Первой мировой войны Троцкий уже несколько лет жил в эмиграции. Он вынужден был покинуть Вену, после чего переселился сначала в Швейцарию, а потом во Францию. В 1916 году недовольные антивоенной деятельностью Троцкого французские власти выслали его из страны в Испанию, откуда в январе 1917 года его снова выслали — на сей раз в США. В Нью-Йорке Троцкий продолжил заниматься политической деятельностью, а на жизнь зарабатывал журналистикой и публичными лекциями о русской революции и международной обстановке. Американский историк Теодор Дрейпер писал, что Троцкому тогда очень помог заместитель главного редактора местной левой немецкоязычной газеты New-Yorker Volkszeitung Людвиг Лооре. В США проживала обширная германская диаспора, поэтому газета была влиятельной и многотиражной.

Троцкому в редакции платили примерно 15 долларов в месяц. За каждую лекцию (тоже по линии газеты) Троцкий получал по 10 долларов, за почти три месяца пребывания в США, по данным Дрейпера, он прочёл 35 таких лекций. Этот заработок позволял ему сводить концы с концами — его семья за 18 долларов в месяц снимала небольшую квартиру в Бронксе, на рабочей окраине Нью-Йорка.

Американский историк Энтони Саттон в своей книге «Уолл-стрит и большевистская революция» утверждает, что после Февральской революции паспорт для возвращения на родину Троцкому выдали по личному указанию президента США Вудро Вильсона.

Саттон не историк, он по образованию экономист и автор многих эксцентричных конспирологических публикаций. Саттон действительно пишет, что Троцкий был агентом банкиров с Уолл-стрит и британского правительства, но к подобным утверждениям нельзя относиться серьёзно. Например, чистой воды мифом является утверждение Саттона, будто президент Вильсон выдал Троцкому американский паспорт для въезда в Россию. На самом деле Троцкий получил необходимые документы в российском дипломатическом представительстве. Другие конспирологи утверждают, что Троцкий шпионил в пользу немцев, которые якобы выдали ему десять тысяч долларов перед его отъездом из США в Россию. Но это всё искусственные гипотезы, не подтверждённые документальными доказательствами.

Но в Канаде, в Галифаксе, Троцкого сняли с парохода, следовавшего в Россию, и отправили в концлагерь для немецких военнопленных. Объясняя этот шаг, британское посольство в Петрограде прямо объявило Троцкого агентом Германии.

С точки зрения британских властей Троцкий был враждебным и опасным элементом. Они опасались, что по возвращении домой он начнёт дестабилизировать ситуацию в России и агитировать за её выход из войны. В концлагере Троцкий провёл около месяца, пока его не освободили по требованию Временного правительства.

Милюкову не нравилась перспектива возвращения Троцкого в Россию. Он сначала действительно потребовал выпустить Троцкого, но потом передумал и попросил англичан оставить его в концлагере до лучших времён, но под сильным давлением Петроградского Совета вновь обратился с просьбой освободить Троцкого. Что было бы, если бы Троцкий остался в Галифаксе? Очевидно, его судьба сложилась бы иначе и он вряд ли сыграл бы ключевую роль в последующих событиях 1917 года.

После возвращения в Россию Троцкий возглавил межрайонцев — группу социал-демократов, которые стремились преодолеть раскол РСДРП на большевиков и меньшевиков. Хотя по своим основным позициям межрайонцы были ближе к большевикам, и сам Троцкий немало способствовал этому сближению, когда ознакомился с «Апрельскими тезисами» Ленина. Как пояснял сам Троцкий, он для того и возглавил межрайонцев, чтобы привести их в полном составе в большевистскую партию. Формально это случилось на VI съезде РСДРП (б) в июле 1917 года, но фактически Троцкий примкнул к Ленину ещё раньше, сразу после приезда в Россию.

Это было встречное движение. Изначально у них были разные взгляды на революционный процесс в России. После раскола РСДРП в 1903 году Троцкий сначала примкнул к меньшевикам, потом отошёл от них и занял внефракционную позицию, а во время событий 1905–1907 годов сформулировал свою теорию перманентной (непрерывной) революции. Он полагал, что буржуазно-демократическая революция в России неизбежно должна перерасти в революцию социалистическую с установлением диктатуры пролетариата, а потом и в мировую.

Ленин тогда резко критиковал Троцкого, обвиняя его в ультралевизне и полуанархизме. Он считал, что Россия с её малочисленным рабочим классом и незавершённой модернизацией ещё не готова к социализму и только начало социалистической революции в развитых странах Запада может открыть для России социалистическую перспективу.

Этой позиции Ленин придерживался вплоть до апреля 1917 года, когда, к изумлению многих своих соратников по партии, он выдвинул радикальные идеи, схожие с теми, которые Троцкий отстаивал ещё десять лет назад. Но и Троцкий, ранее обвинявший Ленина и его партию в «сектантстве», встал на его сторону. Он больше не пытался примирить большевиков с меньшевиками и другими левыми социалистами, а принялся отстаивать курс на захват власти исключительно силами партии Ленина. Так в 1917 году Троцкий и Ленин стали ближайшими политическими союзниками.

Но у них была длинная и непростая история личных взаимоотношений… Будучи в эмиграции, Ленин и Троцкий поносили друг друга последними словами. Но в 1917 году они смогли забыть личные обиды и преодолеть прежние конфликты ради общего политического интереса. Собственно, в этом умении и заключается талант настоящих политиков.

Было ли между ними соперничество? Довольствовался ли амбициозный и честолюбивый Троцкий ролью второго человека в партии? У них было определённое разделение ролей в революционном движении 1917 года. Троцкий был яркий митинговый оратор, который мог выступать перед огромной людской массой по нескольку часов подряд. Это был непревзойдённый пропагандист и агитатор, который мог зажечь и завоевать любую аудиторию. Что касается Ленина, то он был выдающимся стратегом и партийным организатором. Он сплачивал партию, вырабатывал общую политическую линию и тактику борьбы за власть.

Конечно, широким массам больше был известен Троцкий, а в партии непререкаемым авторитетом был именно Ленин. Но Троцкий не претендовал на верховное лидерство в большевистской партии вместо Ленина.

Американский историк Ричард Пайпс писал, что, пока Ленин скрывался в Финляндии, именно Троцкий возглавил подготовку к вооружённому восстанию. И возникает вопрос, чья роль в организации захвата власти в октябре 1917 года была более существенной — Ленина или Троцкого?

Эпоха Февраля была слишком недолгой, чтобы демократические традиции укоренились. Для этого требуются не месяцы, а десятилетия. К октябрю семнадцатого все были подавлены, измучены, истощены. Страна не выдержала испытание свободой.

За несколько дней до Октябрьской революции Леонид Красин обрисовал ситуацию в столице:

«Питер поражает грязью и какой-то отрешённостью, запустением. Улицы и тротуары залиты жидкой грязью. Питер имеет вид города если не оставленного жителями, то, во всяком случае, населённого пришельцами, настолько мало заинтересованными в каком-либо благоустройстве, что они не считают нужным делать самого элементарного ремонта.

По погоде настроение у толпы более кислое и злое, чем летом, да и в политике идёт какая-то новая анархистско-погромная волна. Испуганные обыватели с трепетом ждут выступления большевиков, но преобладает мнение, что у них ничего не выйдет».

31 октября (по новому стилю) 1917 года член ЦК партии большевиков Лев Каменев опубликовал в газете «Новая жизнь», издававшейся Максимом Горьким, заметку, в которой говорилось: «Взять на себя инициативу вооружённого восстания в настоящий момент, при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов было бы недопустимым, гибельным для дела революции и пролетариата шагом».

В феврале 1917 года численность партии большевиков составляла всего 24 тысячи человек — в стране со 150 миллионным населением. К апрелю увеличилась до 150 тысяч. К ноябрю — до 240 тысяч. Несмотря на бурный — в десять раз! — рост, всё равно это была крайне малочисленная партия.

Вот почему два влиятельных большевика Григорий Евсеевич Зиновьев и Лев Борисович Каменев на заседании ЦК в октябре проголосовали против захвата власти. Остальные члены ЦК их не поддержали.

На следующий день после заседания Зиновьев и Каменев оповестили ЦК, что поскольку они остались в меньшинстве при голосовании, то считают своим долгом обратиться с письмом к московскому, петроградскому комитетам и областному финскому комитету партии с развёрнутой аргументацией, почему нельзя идти на вооружённое восстание.

Возник вопрос об исключении Зиновьева и Каменева из состава центрального комитета партии. Кстати, Сталин был против! В протокол занесли его слова: «Исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии; предлагает обязать этих двух товарищей подчиниться, но оставить их в ЦК».

Он вступился за людей, которых потом сладострастно унизит и уничтожит. Этот эпизод, сталинская примирительная позиция в октябре семнадцатого, свидетельствует о том, что палачами не рождаются, а становятся, когда создаются условия для беззакония.

А ведь Зиновьев и Каменев были, пожалуй, недалеки от истины, когда в своём знаменитом заявлении писали: «Говорят: 1) за нас уже большинство народа в России и 2) за нас большинство международного пролетариата. Увы! — ни то, ни другое неверно. <…> В России за нас большинство рабочих и значительная часть солдат. Но всё остальное под вопросом. Мы все уверены, например, что если дело теперь дойдёт до выборов в Учредительное собрание, то крестьяне будут голосовать в большинстве за эсеров».

Они считали, что надо постепенно завоёвывать массы на свою сторону и отстаивать правоту своих идей в Учредительном собрании, которое будет представлять интересы всего народа России.

Но Ленин не хотел ждать созыва Учредительного собрания! Понимал: на выборах большинство депутатских мандатов достанется другим партиям. Потому и требовал взять власть до начала работы Учредительного собрания.

Осенью семнадцатого года многие считали, что большевики — меньшинство! — не имеют права единолично управлять страной. Им следует вступить в коалицию с другими социалистическими партиями, чтобы опираться на большинство населения. Но Ленин не желал делиться властью и идти на компромисс с другими партиями.

Сталинские историки назвали потом Зиновьева и Каменева предателями, уверяли, будто они выдали план октябрьского восстания и едва не погубили революцию. Так это обвинение и осталось в истории…

На самом деле большевики готовились взять власть и открыто об этом говорили. За десять дней до взятия Зимнего дворца, 15 октября, «Петроградский листок» писал: «Вчера в цирке „Модерн“ при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. „Что будет 20 октября?“ — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: „Будет выступление. Будет свергнуто Временное Правительство. Будет вся власть передана Советам“, — то есть большевикам».

За день до Октябрьской революции глава Временного правительства Александр Керенский выступал в Мариинском дворце перед Советом республики — это был так называемый предпарламент, образованный представителями различных партий и общественных организаций. Совет республики должен был действовать до созыва избираемого всем народом Учредительного собрания.

Большевики открыто готовились совершить государственный переворот и взять власть. Керенский назвал действия партии Ленина предательством и изменой государству. Он сказал, что распорядился начать судебное следствие и провести аресты. Поздно!

— Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но зато более верно, — объяснил свою тактику глава Временного правительства, — а в нужный момент — более решительно.

Но он не мог преодолеть себя и залить страну кровью ради удержания власти. А его противники могли.

Леонид Красин (соратник Ленина и будущий нарком) писал жене, остававшейся за границей: «Временное правительство и Совет республики за последние недели проявили какой-то такой паралич всякой деятельности и воли, что у меня уже возникал вопрос: да не политика ли это и не собирается ли Керенский и компания дать большевикам, так сказать, зарваться и затем одним ударом с ними покончить?»

«Александра Фёдоровича я увидел, когда он был Верховным главнокомандующим российскими армиями и хозяином наших судеб, — вспоминал писатель Исаак Бабель. — Митинг был назначен в Народном доме. Александр Фёдорович произнёс речь о России — матери и жене. <…> Вслед за ним на трибуну взошёл Троцкий и сказал голосом, не оставлявшим никакой надежды:

— Товарищи и братья…»

Вся подготовка к вооружённому восстанию в Петрограде шла без Ленина. Он скрывался, по-прежнему опасаясь ареста. Но именно он вёл большевиков к власти. Ещё летом он задавался вопросом:

— А не попробовать ли нам сейчас взять власть?

И сам ответил:

— Нет. Это невозможно. Ни провинция, ни фронт не поддержат. Фронтовик придёт и перережет питерских рабочих.

В его отсутствие Троцкий как председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов оказался на главных ролях.

«После июльского бегства личное влияние Ленина падает по отвесной линии, — вспоминал полковник Борис Никитин, начальник контрразведки Петроградского военного округа. — Чернь подымается. Революция даёт ей своего вождя — Троцкого. Троцкий родился для революции…

Октябрь Троцкого надвигается, планомерно им подготовленный и технически разработанный. Троцкий — председатель Петроградского совета с 25 сентября — бойкотирует предпарламент Керенского. Троцкий — председатель Военно-революционного комитета — составляет план, руководит восстанием и проводит большевистскую революцию. Троцкий постепенно, один за другим, переводит полки на свою сторону, последовательно, день за днём, захватывает арсеналы, административные учреждения, склады, вокзалы, телефонную станцию».

21 октября петроградский гарнизон признал власть Совета рабочих и солдатских депутатов. С этого дня столица больше не принадлежала Временному правительству. На стороне правительства оставалась только Петропавловская крепость. Туда поехал Троцкий. Он выступил на собрании, и солдаты приняли решение поддержать Советы.

«В Смольном, где заседал Петроградский совет, всё находилось в движении, куда-то неслось, куда-то рвалось, — вспоминал философ Фёдор Степун. — Воля, чувство и мысли массовой души находились здесь в раскалённом состоянии. Особенно блестящ, надменен и горяч был в те дни Троцкий. Унижало чувство бессильной злобы и чёрной зависти к тому стихийно-великолепному мужеству, с которым большевики открыто издевались над правительством, раздавали винтовки рабочим и подчиняли себе полки».

Конечно, главным организатором Октябрьского переворота был именно Троцкий, возглавлявший с сентября 1917 года Петроградский совет. Вся практическая подготовка захвата власти шла под его непосредственным руководством. Кстати, год спустя в своей статье в «Правде» на это совершенно справедливо указывал Сталин: «Умелой постановкой работы Военно-революционного комитета и привлечением Петроградского гарнизона на сторону революции мы обязаны прежде всего и главным образом товарищу Троцкому».

Правда, через несколько лет, в разгар внутрипартийной борьбы, Сталин уже напишет, что Троцкий никакой роли в подготовке восстания не играл, поскольку был новичком в партии. На что Троцкий тут же предъявил сталинскую статью 1918 года и ехидно поинтересовался, в которой из них написана правда.

Сталин не зря акцентировал внимание на привлечении столичного гарнизона на сторону большевиков. Октябрьский переворот прошёл так гладко и легко благодаря тому, что к 25 октября у Временного правительства уже, по сути, не осталось верных ему войск, за исключением юнкерских училищ, школы прапорщиков и женского батальона ударниц.

Так случилось потому, что по инициативе Троцкого 12 октября при исполкоме Совета сформировали Военно-революционный комитет (ВРК), который фактически стал штабом по подготовке восстания. Во все части Петроградского гарнизона от ВРК назначили комиссаров, без санкции которых ни один приказ офицеров не мог быть исполнен. То есть гарнизон был под контролем большевиков, которые объясняли эти меры необходимостью борьбы с контрреволюцией, с опасностью второй «корниловщины».

Большевики утверждали, что правые силы готовят сдачу Петрограда немцам, чтобы их руками задушить революцию. Официальной целью создания ВРК большевики называли защиту II Всероссийского съезда Советов, назначенного на 25 октября, от второй «корниловщины» и возможного предательства контрреволюционного офицерства, готового впустить в столицу немцев. Как впоследствии признавался Троцкий, это была хитрая операция по отвлечению внимания Временного правительства от основной задачи ВРК — подготовки захвата власти.

В известной статье «Уроки Октября» Троцкий писал, что переворот прошёл в два этапа. Сначала в середине октября большевики установили контроль над Петроградским гарнизоном — после этого они фактически были обречены на успех. Второй этап — непосредственный захват власти 25 октября (7 ноября) — лишь оформил то, что было сделано на первом этапе.

Ленин предлагал начать восстание ещё в сентябре 1917 года, во время проведения Всероссийского демократического совещания. Но соратники по партии его тогда не поддержали.

В руководстве большевистской партии было три позиции. Ленин настаивал на скорейшем захвате власти путём вооружённого восстания. Противоположное мнение имела влиятельная группа умеренных большевиков: Каменева, Рыкова, Ногина и Зиновьева. Они возражали против силовых методов политической борьбы, раскалывающих лагерь «революционной демократии», и склонялись к компромиссу с другими социалистическими партиями. Умеренные большевики предсказывали, что захват власти одной партией ничего хорошего стране не даст: сначала установится диктатура, которая будет держаться лишь на терроре, что неизбежно приведёт к гражданской войне и последующей гибели революции.

И, наконец, был Троцкий, признававший необходимость вооружённого восстания, которое нужно прикрыть легальными формами. То есть, по его мнению, захват власти нужно было приурочить к открытию II Всероссийского съезда Советов. В итоге сначала Ленин, а потом и большинство из руководства партии согласились с Троцким. Когда съезд начал работу, его делегатов поставили перед фактом свержения Временного правительства. Впоследствии Ленин признал, что эта линия была в тот момент верной и эффективной.

«Не будь меня в 1917 году в Петербурге, — записывал Лев Троцкий в дневнике, — Октябрьская революция произошла бы — при условии наличности и руководства Ленина. А вот если бы в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции: руководство большевистской партии помешало бы ей совершиться. В этом для меня нет ни малейшего сомнения».

И это действительно так: роль Ленина была ключевой. Он добился взятия курса на вооружённое восстание и сумел навязать свою волю руководству партии, подавив сопротивление умеренных большевиков. Но роль Троцкого тоже была существенной. Во-первых, он поддержал радикальную позицию Ленина, а во-вторых, руководил организацией захвата власти. Без них обоих Октябрьский переворот вряд ли был возможен.

С другой стороны, неслучайно Ленин и Троцкий оказались в то время и в том месте. Они оба в 1917 году выдвинулись на первый план не только в силу своих выдающихся личных качеств, но и в результате закономерного развития революционных событий. Иными словами, их просто вынесло на гребне революционной волны. Однако если рассуждать объективно, победа большевиков в октябре 1917 года не была фатально запрограммирована.

То есть если бы в ту пору в Петрограде не было бы ни Ленина, ни Троцкого (скажем, не смогли бы они в военную пору вовремя вернуться из эмиграции), Октябрьский переворот вовсе бы не произошёл. История России пошла бы иным путём.

Например, вполне реалистично было создание однородного социалистического правительства — коалиции всех левых партий, представленных в Советах. Причём сразу после Октябрьского переворота об этом шли интенсивные переговоры с другими партиями, и значительная часть большевистского руководства выступала в поддержку такого компромисса. Но именно Ленин и Троцкий своей непримиримой радикальной позицией уничтожили эту вполне реальную альтернативу.

Троцкий в 1917 году выступил в двух ипостасях. С одной стороны, умелым пропагандистом и агитатором, который воспламенял народные массы своей кипучей энергией и привлекал их на сторону большевиков. С другой стороны, блестящим организатором революционных сил, который вёл непосредственную работу по подготовке и организации восстания.

Но у Троцкого было и слабое место. Его организаторские способности хорошо проявлялись в рамках публичной политики, но он был плохим партийным организатором. Во внутрипартийной фракционной и аппаратной борьбе он никогда не достигал успехов. Это помогает понять, почему до 1917 года Троцкий был в политическом одиночестве, а в 1920-е годы проиграл противостояние со Сталиным.

В советские времена при изучении Октябрьского переворота указывалось, что Ленин упорно настаивал на дате 25 октября и цитировалась его фраза «завтра будет поздно». При этом причины этих намерений не объяснялось. А причины были.

К осени 1917 года армия Австро-Венгрии катастрофически теряла боеспособность, так как в значительной мере состояла из славян — чехов, словаков, хорватов, не желавших воевать с демократической Россией. Австрийские власти через Стокгольм тайно обратились к Временному правительству с предложением провести переговоры о выходе из войны. Переговоры наметили на 26 октября. Следом выходила из войны Болгария. Однако об этих планах узнала немецкая разведка. А следом об этой секретной информации стало известно и Ленину.

Два члена политбюро — Зиновьев и Каменев — говорили о том, что партия меньшинства не вправе управлять огромной страной. Член ЦК партии большевиков Лев Каменев, как уже было сказано, опубликовал в газете «Новая жизнь», издававшейся Максимом Горьким, соответствующую заметку. Несмотря на бурный — в десять раз! — рост, всё равно это была крайне малочисленная партия.

Стремясь избежать поражения Германии отряд красных в последний момент 25 октября (7 ноября по н. с.) смог ворваться в Зимний дворец и арестовать министров.

А ведь Временное правительство создавалось не под давлением улицы, не под давлением Петроградского совета, как это считается, а как раз исходя из политико-юридических соображений и представлений о форме переходного правления, которое разрабатывалось в кадетских кругах, в частности, начиная с 1906 года.

За время работы правительства с марта по ноябрь 1917 года сменилось четыре его состава. В первый состав вошли два октябриста, восемь кадетов и примыкающих к ним, один трудовик, с марта ставший эсером. Возглавлял правительство кадет, князь Георгий Львов.

Георгий Львов, 55 лет, председатель Всероссийского Союза земств и городов (возраст и положение персонажей даны на момент Февральской революции):

Тульский помещик, князь-Рюрикович, превосходивший знатностью Романовых. Выпускник юридического факультета Московского университета. Председатель Тульской губернской земской управы. Добрый знакомый Льва Толстого.

Превратил доставшееся ему по наследству имение в образцовое хозяйство, наладил там выпуск популярной яблочной пастилы.

Известный филантроп. Занимался помощью крестьянам, переселявшимся в Сибирь в рамках столыпинской реформы. В 1909-м году изучал опыт адаптации иммигрантов в США и Канаде.

С началом войны возглавляемый Львовым Земгор ежегодно привлекал порядка 600 миллионов рублей общественных денег на нужды армии, поставлял одежду, обувь и продовольствие, содержал 75 санитарных поездов и 3 тысячи лазаретов, в которых получили медицинскую помощь около 2,5 миллионов раненых.

Критики обвиняли Земгор в неэффективности и коррумпированности. Особое раздражение вызывало то, что его функционеры, прозванные в народе «земгусарами», получили право носить офицерскую форму без знаков различия и не подлежали призыву в армию.

При этом личную честность и порядочность Львова никто под сомнение не ставил.

Ведущую роль в правительстве играли лидер партии кадетов Павел Милюков и лидер октябристов Александр Гучков.

Павел Милюков, 58 лет, лидер Конституционно-демократической партии и кадетской фракции в Государственной Думе:

Выходец из старого дворянского рода, восходящего к участнику Куликовской битвы Семёну Милюку. Видный историк, ученик Василия Ключевского, в 27 лет приват-доцент Московского университета. В научных трудах обосновывал неизбежность европейского пути развития России.

Студентом исключался из университета на год за участие в сходке, в 1895 году был лишён права преподавать за усмотренные в его лекциях «намёки на общие чаяния свободы и осуждение самодержавия». В 1897 году получил кафедру в Софийском университете, но уволен и оттуда по настоянию российского посла.

В начале 1901 года был арестован за участие в политическом собрании в петербургском Горном институте и провёл в заключении четыре месяца.

Несколько лет жил в эмиграции, читал лекции в американских университетах, благодаря публикациям в эмигрантской прессе сделался виднейшим идеологом русского либерализма.

Вернулся после Кровавого воскресенья, возглавил сначала Союз союзов (оппозиционное объединение профессиональных союзов лиц умственного труда), затем созданную на его основе Конституционно-демократическую партию (Партию народной свободы), завоевавшую большинство в I Думе.

Выступал за конфискацию помещичьих земель. Принципиально отказывался осудить революционное насилие, одновременно обосновывая право демократически избранной власти жёстко подавлять экстремизм: «ставить гильотины на площадях и беспощадно расправляться со всеми, кто ведёт борьбу против опирающегося на народное доверие правительства».

С началом Первой мировой войны сделался одним из активнейших сторонников борьбы до победного конца, заслужив прозвище «Милюков-Дарданелльский». Полагал, что война в союзе с западными демократиями против «реакционных» Германии и Австрии поможет либерализации России.

1 (14 ноября) 1916 года произнёс в Думе знаменитую речь, в которой перечислял провалы и ошибки в ведении войны, заканчивая каждый пассаж рефреном: «Что это — глупость или измена?»

В дни переворота Милюков никак себя не проявил. Более того: 25 февраля, на третий день массовых беспорядков, назвал движение «бесформенным и беспредметным» и утверждал, что никакого бунта нет.

2 марта он занял во вновь созданном Временном правительстве ключевой пост министра иностранных дел.

В тот же день, обращаясь в Таврическом дворце к толпе солдат и матросов, заявил: «Я слышу, меня спрашивают: кто вас выбрал? Нас никто не выбирал. Нас выбрала русская революция».

3 марта страстно убеждал великого князя Михаила Александровича не отказываться от престола, заявив: «Без монарха Россия теряет свою ось».

После Октябрьского переворота уехал сначала на Дон, а в мае 1918 года в Киев, где вступил в переговоры с германским командованием о совместной борьбе с большевиками. Поскольку ЦК партии кадетов и руководство Белого движения отвергли его позицию, сложил с себя полномочия лидера партии и в ноябре 1918 года уехал сначала в Англию, а затем во Францию.

Редактировал влиятельную эмигрантскую газету «Последние новости», в которой публиковались Бунин, Алданов, Ходасевич, Саша Чёрный, Зинаида Гиппиус, Марина Цветаева. Возглавлял Союз российских писателей и журналистов в Париже, занимался наукой.

Оставаясь противником большевиков, отвергал вооружённую борьбу и ставку на иностранное вмешательство, надеясь на внутреннюю эволюцию режима.

28 марта 1922 года в Берлине его пытались убить двое радикальных монархистов. Промахнувшись по Милюкову, они застрелили находившегося рядом видного кадета Владимира Набокова, отца знаменитого писателя.

После нападения СССР на Финляндию Милюков заявил: «Мне жаль финнов, но я за Выборгскую губернию». Говорил, что «в случае войны эмиграция должна быть безоговорочно на стороне своей родины». Горячо приветствовал победу под Сталинградом.

Милюков отличался фантастической работоспособностью, умудряясь при этом вести активную светскую жизнь. Вступил во второй брак в возрасте 76 лет.

Умер 31 марта 1943 года в Экс-ле-Бене на юге Франции.

Александр Гучков, 54 года, председатель Центрального военно-промышленного комитета:

По образованию историк. Потомок богатых московских купцов-старообрядцев, банкир, один из первых в России портфельных инвесторов (хотя термин тогда ещё не изобрели).

По словам премьера Сергея Витте, «любитель сильных ощущений и человек храбрый». Вдвоём с братом проехал верхом 12 тысяч вёрст по малоосвоенным районам Китая, Монголии и Средней Азии. Стал первым русским, принятым тибетским далай-ламой. Добровольцем участвовал в Англо-бурской, Русско-японской и Балканских войнах. Неоднократно дрался на дуэли.

В мае 1905 года в составе делегации московских земцев встречался с Николаем II. Вопреки этикету, долго и страстно говорил царю о пользе конституции. Был известным сторонником Петра Столыпина, после его убийства начал постепенно расходиться с официальным курсом.

В 1912 году выступил с думской трибуны с резкой критикой Распутина, после чего сделался личным врагом царя и царицы. По имеющимся данным, он также поспособствовал обнародованию нескольких личных писем Александры Фёдоровны и её дочерей Распутину.

Императрица называла его «скотиной, которую мало повесить», Николай II «подлецом» и «Юань Шикаем», имея в виду китайского политика, ставшего президентом после свержения монархии. Вплоть до Февральской революции охранка вела за Гучковым непрерывную слежку.

По мнению историков, в последние предреволюционные месяцы Гучков был ключевой фигурой закулисных консультаций между политиками и генералами с целью отстранить от власти Николая II, сохранив при этом монархию.

«На 1 марта был назначен внутренний дворцовый переворот — группа твёрдых людей должна была на перегоне между Царским Селом и столицей проникнуть в царский поезд, арестовать царя и выслать его за границу. Я убеждён, что, если бы такой переворот удался, он был бы принят и страной, и армией вполне сочувственно», — рассказывал впоследствии сам Гучков.

Во время Февральской революции, начавшейся для него, как и для всех, неожиданно, Гучков никак себя не проявил до вечера 2 марта, когда вместе с депутатом Василием Шульгиным приехал в Псков за отречением Николая II. Он и лидер кадетов Павел Милюков безуспешно убеждали великого князя Михаила Александровича не отрекаться от престола следом за старшим братом.

После прихода к власти большевиков выехал на Дон, пожертвовал 10 тысяч рублей на создание Добровольческой армии. В 1919 году был представителем Деникина в Европе, вёл от его имени переговоры с Пуанкаре и Черчиллем. Тратил личные средства на закупку и доставку грузов для белых армий.

Дочь Гучкова в 1932 году вступила в компартию Франции, а, по некоторым сведениям, была завербована ОГПУ.

В феврале 1936 года Александр Гучков умер в Париже. На его похоронах собрались представители всех направлений эмиграции, которые в остальных случаях не подавали друг другу руки.

22 марта (9 марта по старому стилю) первым Временное правительство России признало правительство США, 24 марта (11 марта по старому стилю) — Великобритании и Франции.

За весь период существования Временного правительства в его состав входили 39 человек. Их пребывание на министерских постах было кратковременным, 23 человека исполняли свои обязанности не более двух месяцев. 16 министров Временного правительства ранее были депутатами Государственной думы разных созывов. 31 человек имел высшее образование, из них 24 окончили университеты. Двое имели два высших образования.

Большинство министров были юристами — 11 человек, врачей, экономистов и инженеров — по четыре, военных — трое, пять человек окончили историко-филологический факультет. По сословной принадлежности: 21 человек имел дворянское происхождение, в том числе трое имели титул князя; двое были выходцами из крестьян.

Временное правительство в своей программе, изложенной в декларации, опубликованной 16 марта (3 марта по старому стилю), и обращении к гражданам России от 19 марта (6 марта по старому стилю), провозгласило принцип «преемственности власти» и «непрерывности права»; заявило о своём стремлении довести войну «до победного конца» и выполнить все договоры и соглашения, заключённые с союзными державами.

В декларации излагалась программа первоочередных преобразований: амнистия по политическим и религиозным делам, свобода слова, печати и собраний, отмена сословий и ограничений по религиозным и национальным признакам, замена полиции народной милицией, выборы в органы местного самоуправления. Фундаментальные вопросы — о политическом строе страны, аграрной реформе, самоопределении народов — предполагалось решить уже после созыва Учредительного собрания.

В ходе Февральской революции руководство Советов рабочих и солдатских депутатов согласилось передать власть Временному правительству, но на практике в стране сразу сложилась ситуация двоевластия, причём реальная власть постепенно переходила в руки Советов. Без поддержки Советов Временное правительство не могло существовать и действовать первые четыре месяца.

Внутренние противоречия, недовольство населения политикой Временного правительства обусловили правительственные кризисы. Апрельский кризис привёл к созданию 18 мая (5 мая по старому стилю) первого коалиционного правительства. Из состава Временного правительства вышли Милюков и Гучков, а в него, по соглашению с исполкомом Петроградского совета, были включены шесть министров-социалистов.

Председателем правительства вновь стал Георгий Львов.

Новое правительство не смогло эффективно бороться с разрухой и голодом, ограничившись бюрократическими мерами регулирования отдельных ведущих отраслей промышленности. Затеянное им наступление на Юго-Западном фронте провалилось. Обострение внешней и внутриполитической обстановки в стране, разногласия среди министров по вопросу отношения к украинской Центральной раде, неудачная попытка большевиков перехватить власть вызвали в июле новый правительственный кризис, который привёл к ликвидации двоевластия в стране. Из состава Временного правительства вышли три министра-кадета. Вслед за ними ушёл в отставку глава Временного правительства — князь Львов.

6 августа (24 июля по старому стилю) было сформировано второе коалиционное правительство. В его состав вошли семь кадетов и примыкающих, пять эсеров и народных социалистов, три меньшевика. Председателем правительства стал эсер Александр Керенский.

Следующий правительственный кризис был спровоцирован лидером правых контрреволюционных сил Верховным главнокомандующим генералом Лавром Корниловым, который 16 августа (3 августа по старому стилю) выступил против Временного правительства, двинув войска на Петроград. Попытка переворота, предпринятая им, оказалась неудачной. Мятеж был подавлен. Новый правительственный кризис стал самым острым и продолжительным. В поисках выхода было решено 14 сентября (1 сентября по старому стилю) 1917 года временно передать власть Совету пяти (Директории), который возглавил Керенский, принявший одновременно на себя и пост главнокомандующего.

Переговоры о создании нового правительства затянулись до 8 октября (25 сентября по старому стилю), когда удалось составить третье и последнее коалиционное правительство. В его состав вошли шесть кадетов и примыкающих, два эсера, четыре меньшевика и шесть беспартийных. Возглавил правительство Керенский, оставшийся за собой пост Верховного главнокомандующего.

Находясь в перманентном кризисе, Временное правительство опаздывало в принятии необходимых для укрепления власти решений. Принятые законы в области государственного строительства задерживались в исполнении. Медлительность и половинчатость социально-экономических реформ, просчёты в государственном строительстве способствовали нарастанию общенационального кризиса, который привёл к Октябрьской революции.

И вот теперь оно было арестовано.

Миф о том, что 25 октября 1917 года Александр Керенский бежал из Зимнего дворца — резиденции Временного правительства — в женском платье, прошёл в своём становлении несколько стадий. Впервые он появился осенью того же года как газетная утка. Стало известно, что уже скрывшийся из столицы Керенский смог ускользнуть от большевиков ещё раз — в городе Гатчина. В простое стечение обстоятельств никто не поверил. Одно из жёлтых изданий опубликовало версию, будто премьера приняли за женщину — и выпустили по ошибке.

Слух охотно подхватили большевики и включили в свою агитацию. О нём не забыли и после Гражданской войны. В 1938 году художник Г. М. Шегаль нарисовал картину «Бегство Керенского из Гатчины», репродукцию которой поместили в советские учебники: на ней глава правительства переодевается в костюм медсестры. В 1970-м на экраны вышла картина «Посланники вечности», в которой версия уточнилась: утверждалось, будто бегство Керенского состоялось не из Гатчины, а из Зимнего дворца. В фильме 1971 года «Корона Российской империи» без упоминания географических подробностей пели так:

Между прочим, сам Керенский за кордон Перебрался в платье женском, миль пардон. Сбросив женскую одежду и корсет, Мне высказывал надежды тет-а-тет. — Извините, мсье Керенский, чем стареть, Может, лучше за Россию умереть? Ради чести и престижа, не шучу. Он смеётся: — Что я, рыжий? Не хочу!

Эту ленту посмотрела вся страна.

На деле премьер-министру помог несчастный (или счастливый?) случай, не будь которого, он, скорее всего, оказался бы в руках большевиков. На подступах к Гатчинскому дворцу, откуда начиналось бегство, случился приступ с одним из прохожих — местным офицером. Пока внимание отвлёк корчившийся на земле мужчина, премьер России в изгнании проскочил через испуганную толпу и смог спастись. В деревне под Лугой его приютила семья сторонников Временного правительства Болотовых, прячась у которых, он впервые и узнал о газетной утке. Раздражение по поводу сплетни не оставляло его до конца дней. При встрече с советскими гражданами Керенский сам возвращался к этой теме и просил передать на родину, чтобы там прекратили паясничать. Тщетно — шутка прижилась и на многие десятилетия оказалась приравнена к факту.

Другая легенда, сопровождающая Керенского, — об американском автомобиле — не грубое искажение фактов, но и она соответствует действительности лишь отчасти. 25 октября 1917 года премьер-министр действительно едва не был отрезан в Петрограде из-за необъяснимой поломки всех 15 машин Генерального штаба. Керенский вынужден был обратиться сначала к итальянцам, а потом к американцам за помощью и под личные гарантии получил в посольстве США авто. Но в последний момент удалось обнаружить (и завести) собственный транспорт — роскошный бронеавтомобиль марки Pierce-Arrow. На нём премьер-министр и отправился из города, посадив в американскую машину своих помощников. На половине дороги до Пскова, куда Керенский направлялся, от заёмного транспорта избавились из-за нехватки бензина. Дальше поехали на одном Pierce-Arrow. Роль американцев в спасении последнего главы до большевистской России, таким образом, сильно преувеличена.

Но по какой причине председатель Совета министров покинул столицу, охваченную восстанием крайне левых? В советской историографии поступок Керенского бескомпромиссно и осуждающе трактовался как бегство. В действительности многое указывает на другое. Спустя сутки большевики заняли кабинет экс-премьера и обнаружили в нём брошенные вещи. Керенский забыл, например, томик Чехова, который читал накануне отъезда. Такая небрежность не свидетельствует о трусости. Скорее — премьер-министр рассчитывал вернуться, так что даже не попробовал, уезжая, что-либо захватить с собой.

Свой путь Керенский мыслил так: двигаться навстречу войскам, которые он вызвал на защиту столицы, возглавить их и ударить в тыл большевикам. Альтернативная стратегия виделась бесплодной: в распоряжении Зимнего дворца оставалось лишь несколько рот юнкеров, отряд солдат-инвалидов и женский «батальон смерти». Отстоять власть с такими силами было невозможно. А значит, и оставаться в городе не имело никакого смысла.

Покинув столицу, премьер-министр прибыл в Гатчину, где обнаружил, что вестей от вызванного им подкрепления нет, как нет и свидетельств того, что войска выдвинулись к Петрограду. Держа себя в руках, Керенский отправился в штаб Северного фронта в Псков, где оказался свидетелем измены: генерал Черемисов, ответственный за выполнение поручения, отказался прийти Временному правительству на помощь. Современники считали, что он действовал по обстоятельствам. Предательство Черемисова вызывалось страхом перед солдатской массой, дружественно настроенной к большевикам, и заговорщического шлейфа вокруг него нет.

На счастье Керенского, офицер, готовый выполнять распоряжения, нашёлся. Ответив на неповиновение Черемисова отказом подчиняться ему самому, генерал Краснов всё-таки взял сторону Временного правительства. Собранные с запозданием войска направились к столице. Но дойти им было суждено только до Гатчины.

Войска, которые вёл в бой Краснов, у Керенского вполне могли вызвать подозрения, но никакого выбора не оставалось. Частично они состояли из казаков, на которых Временному правительству психологически трудно было положиться. В прошлом привилегированное сословие России, после революции казаки ушли в глухую оборону. С февраля 1917-го их обвиняли в стремлении вернуть старый порядок силой, и, деморализованные постоянным давлением, в бой их части шли чрезвычайно неохотно. Революция набирала обороты, и становиться её врагами было опасно.

Другая часть красновцев считалась прямыми противниками Керенского, поскольку ранее служила в частях Корнилова, которого премьер-министр обвинял в попытке захвата власти. Перед глазами Керенского разыгралась фантасмагорическая сцена. Один из офицеров, выполнив приказ премьера, отказался пожать протянутую в знак благодарности руку, демонстрируя нюансы своей позиции: военный соглашался подчиняться правительству, но при этом давал понять, что не имеет к Керенскому лично никакого уважения.

Собранные из ненадёжных людей войска не справились с первым же испытанием, ждавшим их у Пулковских высот. Разыгравшийся там бой показал, что ударной силой красновцев удачнее всего выступает их бронепоезд. Благодаря его залпам удалось продвинуться в глубь территории противника. Но уже через несколько часов железная дорога оказалась зоной риска — это профсоюз железнодорожников Викжель потребовал прекратить гражданскую войну, угрожая лишить страну транспортного сообщения. К миру понуждали как красновцев, так и большевиков, но выдержка слабее оказалась у первых.

Краснов согласился на перемирие, а затем и на переговоры, в ходе которых казаки стали поддаваться уговорам большевиков, предлагавших выдать им Керенского. Вовремя узнав об этом, премьер-министр посчитал, что и сам генерал Краснов состоит в заговоре. Последовала драматическая сцена, которую многие сочли комической. Керенский объявил своему окружению, что хотел бы свести счёты с жизнью, но боится, что его физически немощная рука (он болел) дрогнет. Адъютанты премьер-министра понуро тянули жребий за право выстрелить в шефа, и случай сделать это представился одному из них — Кованько. Но тот выполнять приказ отказался и, приведя своего начальника в чувство, стал горячо уговаривать его спасаться бегством. На том и порешили. Воспрянувший духом Керенский покинул расположение неверных ему сил, оставив вместе с ними и надежду возвратиться в Зимний дворец.

Судьба отвела последнему лидеру добольшевистской России ещё полвека жизни, проведённых в изгнании. Бывший премьер много выступал и писал. Его речи вылились в продолжительный монолог, в них звучали ноты самооправдания, гнева, горечи, раздражения и обиды. «Только теперь и слепым стало ясно, что в то время, когда я был у власти, была действительная свобода и действительно правила демократия!» — восклицал Керенский. Но эмиграция, политические симпатии которой клонились вправо, принимала бывшего премьера холодно.

Как описывал потом эти события Леонид Млечин, 25 октября власть перешла к большевикам, потому что питерцам было всё равно, кто хозяин Зимнего, лишь бы в городе воцарился порядок.

«В молочном тумане над Невой бледнел силуэт „Авроры“, едва дымя трубами, — вспоминал художник Юрий Анненков. — С Николаевского моста торопливо разбегались последние юнкера, защищавшие Временное правительство. Уже опустилась зябкая, истекавшая мокрым снегом ночь, когда ухнули холостые выстрелы с „Авроры“. Добровольческий женский батальон, преграждавший подступ к Зимнему дворцу, укрывшийся за дровяной баррикадой, был разбит. Дрова разлетелись во все стороны. Я видел, как из дворца выводили на площадь министров, как прикладами били до полусмерти обезоруженных девушек и оставшихся возле них юнкеров».

Комиссия Петроградской городской думы установила, что три женщины-солдатки при штурме Зимнего были изнасилованы и одна покончила жизнь самоубийством.

В среду 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года газета «Известия» поместила передовую статью под названием «Безумная авантюра»: «Самое ужасное — это то, что большевистское восстание при всякой удаче повело бы к целому ряду гражданских войн как между отдельными областями, так и внутри каждой из них. У нас воцарился бы режим кулачного права, в одном месте террор справа, в другом — террор слева. Всякая положительная работа стала бы на долгое время невозможной, и в результате анархии власть захватил бы первый попавшийся авантюрист. <…> Неужели не ясно, что попытка восстания во время подготовки выборов в Учредительное собрание совершенно безумна?»

Читать эту провидческую статью тем, кто взялся изменить историческую судьбу России, было уже некогда. Они брали власть.

Захват власти большевиками вовсе не был таким уж хорошо организованным предприятием. Но желающих защищать Временное правительство вовсе не нашлось. На улицах Петрограда остались только отряды красногвардейцев и патрули войск, присоединившихся к большевикам.

«Громадный город как бы вымер, — вспоминал будущий главнокомандующий Красной армией Николай Крыленко. — Ни души на улицах. Иногда лишь гремели, с грохотом прокатываясь вдоль Невского, броневые автомобили и, громыхая, подтягивались к Зимнему дворцу трёхдюймовые орудия… Правительство Керенского пало, так как за ним не оказалось никакой реальной силы. Ни один полк не двинулся на его защиту».

Командный состав был напуган настроениями народа. Иван Бунин горестно замечал: «Бледный старик-генерал в серебряных очках и в чёрной папахе что-то продаёт, стоит робко, скромно, как нищий… Как потрясающе быстро все сдались, пали духом!»

Одним офицерам просто сильно не понравилось правление Керенского, другие увидели в большевиках сильную власть, способную управлять страной. Именно поэтому армия не захотела защитить законное Временное правительство и вполне благожелательно отнеслась к тому, что власть взяли большевики.

Генеральный штаб и пальцем не пошевелил, чтобы спасти Временное правительство и помешать большевикам взять власть. 25 октября Генеральный штаб и военное министерство вели себя так, словно политические баталии их вовсе не касаются. Генералы и офицеры соблюдали удивительный для военных людей нейтралитет. Офицеры штаба Петроградского округа и Генерального штаба, узнав о начинающемся восстании большевиков, преспокойно отправились в заранее оборудованное убежище, где провели ночь, выпивая и закусывая.

Утром там появился представитель Военно-революционного комитета большевиков — составить список офицеров, готовых сотрудничать с новой властью. Генштабисты самодовольно говорили: «Они без нас не могут обойтись…» Узнав, что большевики свергли Временное правительство, сотрудники многих министерств разбежались или саботировали новую власть. «Ярким исключением из этого, — с гордостью вспоминал генерал Потапов, — явилось царское военное министерство, где работа после Октябрьской революции не прерывалась ни на минуту».

Подробнейшим образом о том, что 25 октября происходило в Зимнем дворце, рассказал уже в эмиграции участник его обороны поручик Александр Синегуб, преподаватель Петроградской школы прапорщиков инженерных войск.

Утром главный штаб Петроградского военного округа приказал школе прапорщиков явиться к Зимнему дворцу для «усмирения элементов, восставших против существующего правительства». Синегуб во главе батальона юнкеров (то есть воспитанников офицерского училища) отправился исполнять приказ. Все были настроены уверенно:

— Мы быстро устроим границы должного поведения для господ хулиганствующих. Эх, чёрт возьми, разрешили бы арестовать Ленина и компанию, и всё пришло бы в порядок.

Юнкеров построили лицом к Зимнему дворцу. Появился комиссар Временного правительства при Ставке Верховного главнокомандующего поручик Владимир Станкевич:

— Я сейчас приехал из армии. Вера армии в настоящий состав правительства, возглавляемого обожаемым Александром Фёдоровичем Керенским, необычайно велика. Везде царит вера в ясную будущность России. И только здесь, в столице, в красном Петрограде, готовится нож в спину революции. Я рад и счастлив приветствовать вас, так решительно и горячо, без колебаний, отдающих себя в распоряжение тех, кто единственно имеет право руководства жизнью народа до дня Учредительного собрания.

Станкевич пожал руки офицерам и исчез.

Юнкеров отправили охранять Мариинский дворец, где заседал Совет республики — так называемый предпарламент, образованный представителями различных партий и общественных организаций. Совет республики должен был действовать до созыва Учредительного собрания. Командир попросил выдать патроны. — Патроны? Зачем? — удивился комиссар Временного правительства.

— У нас мало. По 15 штук на винтовку. Пулемётов и гранат совсем нет. Обещали здесь выдать, но добиться…

— Это лишнее. Дело до огня дойти не может. И 15 штук за глаза хватит. Огня без самой крайней необходимости не открывать. А если и подойдёт к Мариинскому дворцу какая-нибудь хулиганствующая толпа, то для её укрощения достаточно одного вида юнкеров с винтовками.

По дороге выяснилось, что городскую телефонную станцию захватили красногвардейцы. Ворота станции были заперты, изнутри их не открывали. Командир юнкеров потребовал прислать ему подкрепление, пулемёты и пироксилин, чтобы взорвать ворота.

Комиссар Временного правительства остановил его:

— Первыми огня не открывать. Это может всё дело испортить. Потом будут кричать, что мы первые открыли стрельбу и что мы идём по стопам старорежимных городовых — стреляем в народ.

Красногвардейцы захватили не только городскую телефонную станцию, но и телеграф, и центральную телефонную станцию, после чего телефоны Зимнего дворца были отключены. Большевики контролировали и радиосвязь.

От попытки вернуть контроль над телефонной станцией юнкера быстро отказались. Комиссар Временного правительства увёл отряд назад, к Зимнему дворцу. Туда вызвали всех, кто откликнулся на призыв правительства защитить законную власть и порядок в стране, — школы прапорщиков из Ораниенбаума и Петергофа, Константиновское артиллерийское училище… В Зимнем появились казаки, инвалиды — георгиевские кавалеры и ударная рота женского «батальона смерти».

Начальник инженерной школы прапорщиков полковник Ананьев, назначенный ответственным за оборону Зимнего дворца, разработал план действий. Но план тут же начал рушиться. Артиллеристы Константиновского училища раздумали защищать Временное правительство, покинули дворец и увели свои орудия. Удержать их не удалось. Собрались уходить и казаки:

— Когда мы сюда шли, нам сказок наговорили, что здесь чуть ли не весь город с образами, да все военные училища и артиллерия, а на деле-то оказалось… Вас тут даже Керенский, не к ночи будь помянут, оставил одних.

Первые случаи расхищения спиртного были зафиксированы ещё до штурма Зимнего. В ночь с 4 на 5 ноября толпа любителей выпить ворвалась во дворец великой княгини Ксении Александровны на Офицерской улице и разгромила винный погреб, похитив и разбив около 2500 бутылок коллекционных вин. Тогдашние милиционеры — в основном студенты и гимназисты с повязками на рукаве — не смогли справиться с погромщиками, а прибывшие к ним на помощь красногвардейцы присоединились к выпивохам, жадно поглощавшим великокняжеские вина.

В тот же день толпа пьяниц разгромила пивоваренный завод на Обводном канале. Причём погром начали солдаты 4-го Железнодорожного батальона, который был направлен… на охрану пивзавода. К солдатам присоединились местные выпивохи. В общей сложности на завод ворвалось несколько сотен человек.

Но самую большую пьянку в Петрограде закатили 7 ноября, когда власть в городе окончательно перешла к большевикам. И произошло это в том самом Зимнем дворце, который, по распространённой легенде советских времён, брали доблестные красногвардейцы и восставший народ. Сам штурм — отдельная тема для разговора. Но вот то, что главной его целью для многих революционных солдат и красногвардейцев стали винные погреба царского дворца, — истинная правда. Многие, ворвавшись во дворец, искали дорогу не к помещению, где находились министры Временного правительства, а к подвалам, где хранились вина для царского стола. Там они нос к носу сталкивались с юнкерами, которые первыми добрались до выпивки. Но боестолкновений в подвалах не зафиксировано — вина хватало всем.

Сразу же после штурма Зимнего перепился его первый караул из солдат Преображенского полка. Их тут же заменили солдатами Павловского полка, но и они вскоре еле стояли на ногах.

Решили поставить охранять спиртное наиболее сознательных — рабочих-красногвардейцев. Но их сознательность испарилась после первой же бутылки. По вечерам в окрестностях Зимнего раздавался клич: «Допьём романовские остатки!» С «пьяными штурмами» винных погребов Зимнего дворца удалось справиться лишь после того, как отряд моряков во главе с комендантом Смольного Мальковым прикладами переколотили все хранившиеся в погребах бутылки, а пожарные насосами откачали получившийся «коктейль» в Неву.

При этом самые ненасытные пьяницы становились на четвереньки и горстями хватали пропитанный вином снег из канав вокруг Зимнего.

По Зимнему дворцу бродили группы пьяных офицеров. Они уже ни во что ни верили и ничего не хотели делать. Полковник Ананьев сообщил: — Сейчас получен ультиматум с крейсера «Аврора», ставшего на Неве напротив дворца. Матросы требуют сдачи дворца, иначе откроют огонь из орудий. Правительство хочет отпустить всех желающих уйти. Само же остаётся здесь и от сдачи отказывается.

При наличии войск и решительности командиров оборону во дворце можно было держать довольно долго. Но не было ни того ни другого. В Зимнем дворце царил хаос. Юнкера, немногочисленные защитники Временного правительства, не знали, что делать, и бесцельно слонялись по коридорам. Офицеры не доверяли друг другу, потому что одни уже готовы были перейти на сторону большевиков, другие просто хотели убежать, чтобы не подвергать риску свою жизнь.

Полковник Ананьев извиняющимся тоном сказал поручику Синегубу:

— Саня, я вынужден сдать дворец. Не кипятись. Беги скорее к Временному правительству и предупреди… Скажи: юнкерам обещана жизнь. Это всё, что пока я выговорил. Для правительства я ничего не могу сделать.

В пустынном коридоре на полу валялись винтовки, гранаты, матрацы. Всего несколько юнкеров продолжали охранять правительство. Но всё было кончено. Дворец перешёл в руки большевиков.

Появилась, по описанию Синегуба, «маленькая фигурка с острым лицом в тёмной пиджачной паре с широкой, как у художников, старой шляпчонке на голове». Это был прапорщик Владимир Александрович Антонов-Овсеенко. Октябрь 1917 года был его звёздным часом. По поручению Петроградского военно-революционного комитета он руководил захватом Зимнего дворца и арестом Временного правительства. Он громким голосом произнёс: — Товарищи, капиталистическая власть, власть буржуазная, у наших ног! Товарищи, у ног пролетариата! И теперь вы, товарищи пролетарии, обязаны проявить всю стойкость революционной дисциплины! Я требую полного спокойствия!

Пётр Пальчинский, заместитель министра торговли и промышленности, сообщил юнкерам решение правительства: сдаться без всяких условий, подчиняясь силе. Некоторые юнкера не хотели сдавать оружие: — Прикажите открыть огонь! — Бесцельно и бессмысленно погибнете, — последовал ответ. «Октябрьский переворот, — вспоминал последний начальник Петроградского охранного отделения жандармский генерал Константин Глобачёв, — произошёл легче и безболезненней, чем Февральский. Для меня лично в то время, по существу, было всё равно, правит Керенский или Ленин. Возникла некоторая надежда на то, что усиливающийся в течение восьми месяцев правления Временного правительства развал наконец так или иначе приостановится».

Пока брали Зимний дворец, в половине третьего ночи в Смольном институте открылось экстренное заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. На трибуну вышел председатель совета Лев Троцкий:

— От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!

В зале началась овация.

Решающую ночь октябрьского восстания Троцкий провёл на третьем этаже Смольного. Оттуда он руководил действиями военных частей. К нему пришёл член ЦК Лев Каменев, который возражал против восстания, считая его авантюрой, но счёл своим долгом быть рядом в решающую минуту.

— Отдельные министры подвергнуты аресту, — продолжал Троцкий. — Другие будут арестованы в ближайшие часы.

Зал опять зааплодировал.

— Революционный гарнизон, состоявший в распоряжении Военно-революционного комитета, распустил парламент.

Шумные аплодисменты.

— Нам говорили, — продолжал Троцкий, — что восстание гарнизона вызовет погром и потопит революцию в потоках крови. Пока всё прошло бескровно. Мы не знаем ни одной жертвы. Власть Временного правительства, возглавлявшаяся Керенским, была мертва и ожидала удара метлы истории, которая должна была её смести. Обыватель мирно спал и не знал, что одна власть сменялась другой.

И тут он увидел, что в зале появился Ленин, и объявил:

— В нашей среде находится Владимир Ильич Ленин, который в силу целого ряда условий не мог до сего времени появляться в нашей среде… Да здравствует возвратившийся к нам товарищ Ленин!

Владимир Ильич предстал перед публикой впервые после четырёхмесячного пребывания в подполье. На трибуну поднялся казавшийся незнакомым человек — стриженный наголо и чисто выбритый. Без бороды и усов его многие не узнали.

Ленин тоже произнёс речь:

— У нас будет советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии. В корне будет разбит старый государственный аппарат управления, и будет создан новый в лице советских организаций. <…> Для того чтобы окончить эту войну, необходимо побороть самый капитал. <…> В России мы сейчас должны заняться постройкой пролетарского социалистического государства. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Зал откликнулся восторженными аплодисментами.

В Таврическом дворце открылся Второй всероссийский съезд Советов. Он принял написанное Лениным обращение к рабочим, солдатам и крестьянам, в котором говорилось, что съезд берёт власть в России в свои руки, а на местах власть переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Меньшевики и правые эсеры выразили протест против «военного заговора и захвата власти» и покинули съезд.

Им возразил Троцкий:

— Восстание народных масс не нуждается в оправдании; то, что произошло, это не заговор, а восстание. Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда? За ними никого нет в России. Вы — банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории.

Образовали первое советское правительство. В декрете съезда оно названо «временным рабочим и крестьянским правительством» — до созыва Учредительного собрания. Но уже через несколько дней слово «временное» забыли. Большевики взяли власть и не собирались её отдавать. Совет народных комиссаров получил от ВЦИК право издавать неотложные декреты, то есть постановления правительства обретали силу законов.

Ни одна другая социалистическая партия не захотела заключить коалицию с большевиками. Поэтому первое правительство полностью составилось из большевиков. Его состав определили на ночном заседании ЦК партии — в комнате № 36 на первом этаже Смольного.

Ленин вошёл в комнату, забитую людьми. По-хозяйски устроился за столом. Рядом расположился ещё кто-то из руководителей партии. Места остальным не хватило. Стояли или усаживались прямо на пол.

— Ну что же, если сделали глупость и взяли власть, — несколько иронически сказал Лев Каменев, — то надо составлять министерство.

— У кого хороший почерк? — Ленин настроился на деловой лад.

— Владимир Павлович Милютин — лучший из нас писарь.

Будущему наркому земледелия Советской России очистили место за столом. Он вооружился карандашом и бумагой.

— Так как назовём наше правительство? — задал кто-то первый вопрос. — Министры-то хоть останутся?

Ленин рассуждал вслух:

— Только не министры! Гнусное, истрёпанное название.

— Можно было бы комиссарами назвать, — предложил Лев Троцкий. — Но только теперь слишком много развелось комиссаров. Может быть, верховные комиссары? Нет, «верховные» звучат плохо. Нельзя ли «народные»? Народные комиссары.

— Что же, это, пожалуй, подойдёт, — одобрил Ленин. — А правительство в целом?

— Правительство назвать Советом народных комиссаров, — предложил Каменев.

— Это превосходно! — обрадовался Ленин. — Ужасно пахнет революцией. Принято. Начнём с председателя.

И сам предложил:

— На пост председателя — Троцкого.

Лев Давидович запротестовал:

— Это неожиданно и неуместно.

Ленин настаивал на своём:

— Отчего же? Вы стояли во главе Петроградского совета, который взял власть.

Троцкий не согласился:

— Этот пост должны занять вы как лидер победившей партии.

Владимир Ильич не стал возражать:

— Тогда вы нарком по внутренним делам, будете давить буржуазию и дворянство. Борьба с контрреволюцией важнее всего.

Троцкий отверг и это предложение:

— Будет гораздо лучше, если в первом революционном советском правительстве не будет ни одного еврея.

Ленин презирал антисемитов, поэтому он вспылил:

— Ерунда. Всё это пустяки. У нас великая международная революция, какое значение могут иметь такие пустяки?

— Революция-то великая, — ответил Троцкий, — но и дураков осталось ещё немало.

— Да разве ж мы по дуракам равняемся?

— Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение? Я бы охотнее всего продолжил занятия журналистикой.

Тут уже против высказался секретарь ЦК партии Яков Свердлов:

— Это мы поручим Бухарину.

Практичный Свердлов нашёл работу для Троцкого:

— Льва Давидовича нужно противопоставить Европе. Пусть берёт иностранные дела.

— Какие у нас теперь будут иностранные дела? — недоумённо пожал плечами Ленин, как и все, ожидавший мировой революции, но, подумав, согласился.

Наркомом по внутренним делам назначили Алексея Ивановича Рыкова. Он вытащил и показал наган, который носил с собой. Кто-то недоумённо спросил:

— Зачем он тебе?

— Чтобы перед смертью хоть пяток этих мерзавцев пристрелить.

Дальше составление правительства пошло быстрее.

На второй день после победы большевиков — в перерыве между заседаниями съезда Советов — меньшевик Николай Суханов отправился в буфет, где была давка у прилавка. В укромном уголке натолкнулся на Льва Каменева, впопыхах глотавшего чай. Спросил:

— Так вы окончательно решили править одни? Я считаю такое положение совершенно скандальным. Боюсь, что, когда вы провалитесь, будет поздно идти назад.

— Да, да, — нерешительно и неопределённо выговорил Каменев, смотря в одну точку. — Хотя… почему мы, собственно, провалимся?

В на скорую руку сформированное правительство решили ввести представителя балтийских моряков — главной военной силы, принявшей сторону большевиков. Павла Дыбенко утвердили наркомом по морским делам. Теперь они встречались с Коллонтай на заседаниях Совнаркома в Смольном. Не только заметная разница в возрасте, но и необыкновенная пылкость чувств влюблённых друг в друга наркомов, словно нарочито выставленная напоказ, смущали товарищей по партии и правительству.

Павлу Дыбенко было двадцать восемь лет. В сопровождении вооружённых моряков он явился в военное министерство, где на него смотрели с изумлением, плохо представляя себе корабельного электрика в роли военно-морского министра.

События тех дней историк Елена Прудникова описывает так:

«Под флагом Комитета спасения меньшевики <…> начали работать над реставрацией керенщины. Добрая половина их по-прежнему стояла за коалицию. Остальные либо признавали „законную власть Временного правительства“, либо считали необходимым создать новую власть в противовес Смольному, либо просто стояли за ликвидацию Смольного всеми средствами и путями».

Отделы перестали работать, и большинство служащих разбрелось кто куда. Это ещё довольно понятно и непредосудительно. Но денежные суммы? Представьте себе: старый ЦИК унёс их с собой! Служащие — кассиры, бухгалтеры и барышни — по распоряжению низложенных властей набили кредитками свои карманы, напихали их, куда возможно, под платье и унесли из Смольного всю кассовую наличность. <…> Большинство ЦИК захватило деньги в целях дальнейшего распоряжении ими по своему усмотрению: их употребляли в дальнейшем па политические цели меньшевиков и эсеров. <…> И всё это было проделано без всяких попыток отрицать законность Второго съезда и его ЦИК.

Временное правительство опиралось просто на кучку людей, объявивших себя каким-то «комитетом». Да и с правительством этим большевики поступили точно так же, как сформировавшая его Дума в своё время поступила с царскими министрами.

Крыленко отправился в Петропавловскую крепость и сказал адмиралу Вердеревскому, что морской министр дезертировал и что он, Крыленко, уполномочен Советом народных комиссаров просить его ради спасения России взять на себя управление министерством. Старый моряк согласился…

Большевики, остро нуждавшиеся в любых кадрах, ни для кого не закрывали возможность работы. Есть данные, что впоследствии консультантом ВЧК был даже такой одиозный человек, как бывший шеф жандармов Российской империи Джунковский. Но вот трибунная политическая болтовня больше не требовалась, и господа политики ощутили себя выброшенными из жизни.

Следующие два дня ушли на агитацию. Заводы стояли за Совнарком, «чистая» публика — за Комитет спасения. Шла пропагандистская битва за гарнизон.

Ранним утром 29 октября в Смольном внезапно замолчали телефоны. Причина выяснилась скоро: около 7 утра на петроградскую телефонную станцию явилась рота солдат Семёновского полка. Они выглядели как свои и знали пароль, так что никто ничего не заподозрил до тех пор, пока они не разоружили охрану и не посадили под замок производившего инспекцию Антонова-Овсеенко. Странные солдаты оказались переодетыми юнкерами. Они укрепились на станции и на все попытки большевистских отрядов прорваться туда огрызались огнём.

В то же время другие отряды заняли телеграф и военную гостиницу — но красные их вскоре оттуда выбили. Так начался мятеж, подготовленный Комитетом спасения. В комитете было всякой твари по паре, однако вооружённый мятеж требует весьма специфического боевого опыта. И люди с таким опытом нашлись. Ведущую роль в заговоре сыграли бывшие товарищи большевиков по борьбе против существующего строя — эсеры.

Один из руководителей, член ЦК партии эсеров Брудерер, был задержан красногвардейским патрулём. При обыске у него нашли документы, по которым быстро установили, что готовится мятеж, а также какие части должны принять в нём участие. ВРК успел вовремя предупредить районные советы, воинские части и заводы и даже частично подготовиться к удару. Такова официальная версия — но Джону Риду, например, один знакомый журналист ещё накануне вечером под строжайшим секретом поведал, что выступление начнётся в полночь. А коль скоро о грядущем мятеже знали журналисты, то уж, наверное, знали и большевики.

Ну, не в полночь, допустим… но в 2 часа ночи Полковников отдал следующий приказ по Петроградскому гарнизону:

«По поручению Всероссийского комитета спасения родины и революции я вступил в командование войсками спасения.

Приказываю:

1. Никаких приказаний Военно-революционного комитета большевистского не исполнять.

2. Комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункты, которые будут указаны дополнительно.

3. Немедленно прислать от каждой отдельной части по одному представителю в Николаевское военное училище (Инженерный замок).

4. Все не исполнившие этот приказ будут считаться врагами родины и изменниками делу революции».

Трудно сказать, был ли этот приказ разослан всем частям гарнизона или же только своим, но практически сразу на улицах появились юнкера, которые стали ловить и обезоруживать красногвардейские патрули.

В 4 часа ночи Николаевское училище подняли и выстроили во дворе, выдали боевые патроны. Какой-то полковник произнёс короткую речь, сказав, что к 11 часам в город войдут войска Керенского, а до тех пор надо захватить Михайловский манеж и телефонную станцию. И то и другое взяли без труда — правда, овчинка едва ли стоила выделки, ибо исправными в манеже оказались всего лишь пять броневиков.

В 8.30 утра, после того как были выключены телефоны Смольного, в воинские части поступил ещё один приказ:

«29 октября войсками Комитета спасения родины и революции освобождены все юнкерские училища и казачьи части; занят Михайловский манеж, захвачены броневые и орудийные автомобили, занята телефонная станция и стягиваются силы для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института — последних убежищ большевиков. Предлагаем сохранить полнейшее спокойствие, оказывая всемерную поддержку комиссарам и офицерам, исполняющим боевые приказы командующего армией спасения родины и революции полковника Полковникова и его помощника подполковника Краковецкого, арестовывая всех комиссаров так называемого Военно-революционного комитета. Всем воинским частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры и желающим послужить делу революции и свободы, приказываю немедленно стягиваться в Николаевское инженерное училище; всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечёт за собой принятие самых решительных мер».

Подписали воззвание председатель Совета республики эсер Авксентьев, председатель Комитета спасения эсер Год, комиссар Комитета Синани и член ЦК эсеровской партии Броун, тем самым торжественно расписавшись, какая именно партия является автором мятежа.

Вот очередной автомобиль, покружив для вида по улицам, въехал во двор Михайловского юнкерского училища. По короткому приказу стоявшего посреди двора французского офицера его стали загружать боеприпасами и продовольствием…

По улицам курсировали броневики из расформированного английского бронедивизиона. Когда на Исаакиевской площади матросы с баррикады обстреляли один такой броневик, тот ничтоже сумняшеся стал поливать пулемётным огнём уличную толпу. С ним справились — в числе убитых оказался английский офицер.

Впрочем, русский город есть русский город: стрельба была сама по себе, а жизнь — сама по себе. Магазины торговали, трамваи ходили, кинематографы крутили фильмы, даже телефон работал — не соединяли только Смольный и других абонентов-большевиков. Зато Комитет спасения исправно переговаривался с юнкерскими училищами и даже с Керенским, сидевшим в Царском Селе. Английские и французские офицеры принимали самое деятельное участие в событиях, формально их не касающихся. У них была своя цель: не допустить выхода России из войны, а с остальным разберёмся потом.

По ходу событий, поняв, что дело проиграно, незаметно исчез полковник Полковников и другие руководители мятежа, бросив рядовых исполнителей своих «освободительных» планов на произвол судьбы.

Последней пала телефонная станция. Перепуганные телефонистки с криком бегали по зданию. Ни одна девушка не пострадала, ни одна не подверглась оскорблению. Перепуганные, они забились в угол и затем, почувствовав себя в безопасности, дали волю своей злости. «У, грязные мужики, невежды! Дураки!..» Комиссар Военно-революционного комитета, маленький Вишняк, пытался убедить девушек остаться. Он был необычайно вежлив. «С вами очень плохо обращались, — говорил он. — Телефонная сеть находилась в руках Городской думы. Вам платили по 60 рублей в месяц, заставляли работать по десять часов в сутки и больше… Отныне всё будет по-другому. Правительство передаст сеть Министерству почт и телеграфов. Вам немедленно подымут жалование до 150 рублей и уменьшат рабочий день. В качестве членов рабочего класса вы должны быть счастливы».

«Члены рабочего класса! Уж не думает ли он, что между этими… этими животными и нами есть что-нибудь общее? Оставаться? Да хоть бы вы нам дали по тысяче рублей!..» И девушки с величайшим презрением покинули здание.

Остались только служащие, монтёры и рабочие. Но коммутаторы должны работать — телефон был жизненно необходим… Имелось же всего полдюжины опытных телефонисток. Вызвали добровольцев. На призыв ответило до сотни матросов, солдат и рабочих. Шесть девушек носились кругом, инструктируя, помогая, бранясь… Дело пошло. Кое-как, но всё-таки пошло, и провода снова загудели. Прежде всего установили связь между Смольным, казармами и фабриками, затем отрезали сообщение с Думой и юнкерскими училищами…

Керенский в полдень 25 октября на автомобиле американского посольства покинул Зимний и отправился в сторону фронта, возглавить войска, вызванные в Петроград для усмирения мятежа. К вечеру он добрался до Пскова, где стоял штаб Северного фронта, и там выяснил, что надеяться ему особо не на что.

Генерал Черемисов впредь до выяснения создавшегося положения отменил отправку войск в Петроград и уселся совещаться вместе с комиссаром фронта, председателем фронтового комитета и председателем местного Совета.

Сначала заседали сами, потом решили опросить армии — как те отнесутся к данному приказу. Из трёх армий одна ответила, что выполнит, другая намеревалась сидеть на месте, третья соглашалась послать войска, но не против нового правительства, а в помощь ему.

Вечером из Петрограда практически одновременно прибыли приказ об аресте Керенского, и он сам с повелением срочно послать войска. Умный Черемисов не стал выполнять ни того, ни другого. Министру-председателю он посоветовал скорее отправляться в Ставку, а то не ровен час и вправду арестуют — и ушёл на очередное совещание с местным ВРК.

Тогда свергнутый премьер обратился к другим фронтам. Более лояльно настроенный к Временному правительству генерал-квартирмейстер Барановский передал в Ставку приказ немедленно прислать войска. Западный фронт ответил, что надёжных частей нет, Юго-Западный тоже не обрадовал.

В конце концов единственным, кто поддержал Керенского, оказался командир 3-го конного казачьего корпуса генерал Краснов. Всего к отправке было предназначено 20 сотен казаков (1400 человек), 16 пулемётов и 14 орудий. Поскольку далеко не все горели желанием идти усмирять большевиков, частично казачки разбежались, а остальных бывший министр-председатель повёл на Петроград.

Для начала на станции Остров они столкнулись с саботажем железнодорожников. К счастью, начальник конвоя Краснова когда-то служил помощником машиниста. Генерал поставил его на паровоз, дал в помощь двоих казаков, и лишь тогда состав тронулся с места и утром 27 октября дошёл до Гатчины. Незадолго до прибытия в город Керенский разбудил Краснова и торжественно заявил:

«Генерал, я назначаю вас командующим армией, идущей на Петроград. Поздравляю вас, генерал!»

На тот момент победоносная армия, угрожавшая мятежной столице, насчитывала 700 человек.

Естественно, в Смольном знали о численности «армии Керенского». Во-первых, не могли не знать — и в Пскове, и в Луге у большевиков было множество сторонников и агентов. Во-вторых, это видно из того, какие реальные силы посылались навстречу — как раз адекватные неполной тысяче казаков.

Однако Ленин поднял вокруг обороны Петрограда такой шум, словно к столице приближался как минимум германский кайзер со всей своей армией, а то и группа армий «Север» совсем из другой войны.

Итак, о реальных силах. Для начала в Красное Село, как 300 спартанцев в Фермопилы, был отправлен сводный революционный отряд: батальон кронштадтцев, батальон гельсингфорсцев, 4 броневика, 8 пулемётов и 6 орудий, а вскоре к ним присоединился Павловский резервный полк. В Пулково отправились матросские и красногвардейские отряды, несколько позже туда подошла артиллерия, Петроградский и Измайловский резервные полки.

В принципе, этого бы хватило, тем более что навстречу «корпусу» Краснова наверняка была двинута и невидимая армия агитаторов. Однако Военно-революционный комитет явно решил поиграть в захватывающую игру под названием «оборона Петрограда».

27 октября в штабе появился Ленин. Разбранив работу Подвойского, он приказал поставить в его кабинете для себя стол и придал делу обороны города стратегический размах. Петроградских рабочих и гарнизона ему показалось мало, и он распорядился о присылке подкреплений аж из Гельсингфорса. Только оттуда обещали дать пять тысяч человек, 35 пулемётов и продовольствие. Под грядущие военные операции красногвардейцам раздали дополнительно несколько тысяч винтовок.

Ленину также принадлежит мысль привлечь к великому делу обороны города корабли Балтийского флота. Их поставили так, чтобы можно было обстреливать дороги из Царского Села на Петроград. Как при этом морячки должны были отличать своих от чужих, когда все в одной и той же форме — опять же скрыто тьмой…

Неплохо было бы обзавестись кем-нибудь из надёжных военных специалистов, и в недрах партии левых эсеров обнаружился целый подполковник — легендарный Муравьёв. Его назначили главнокомандующим обороны Петрограда, и он согласился, хотя их ЦК в те дни запрещал членам своей партии занимать ответственные посты. Впрочем, Муравьёва нисколько не волновали запреты, равно как правила, приличия и всё остальное — данный товарищ являлся полным отморозком даже по меркам собственной партии. Едва вступив в должность, он выпустил «Приказ № 1», где давал своим подчинённым право расстреливать на месте, без суда и следствия, всех, кого они сочтут контрреволюционерами. Потом этот приказ долго и мучительно отменяли — так, чтобы и левых эсеров не обидеть, и с беспределом покончить…

Гатчинский гарнизон сидел в казармах и плевал на все призывы как ВРК, так и бывшего премьера, так что казаки легко заняли город. Керенский дал торжественную телеграмму: «Город Гатчина взят войсками, верными правительству, и занят без кровопролития. Роты кронштадтцев, семёновцев и измайловцев и моряки сдали беспрекословно оружие и присоединились к войскам правительства».

На рассвете 28 октября корпус Краснова, от которого, после того как пришлось выделить некоторую часть казаков для охраны Гатчины, осталось 480 человек, подошёл к Царскому Селу. На окраине города их встретил пехотный отряд численностью около батальона, потом к солдатам подошли члены казачьего комитета, и обе стороны сошлись в совместном митинге.

И тут на дороге из Гатчины показались несколько автомобилей. Это прибыл сам министр-председатель с адъютантами и в сопровождении каких-то нарядных и весёлых дам — премьер явно не терял времени даром. Завидев митинг, Керенский встал на сиденье автомобиля и обратился с речью к солдатам. Пока те слушали, в толпу с тылу пробрались казаки и стали отбирать оружие. Безоружные солдаты грустно направились в казармы, остальные кинулись в парк, где начиналась территория Военно-революционного комитета, и снова подняли стрельбу. Закончилась разборка, лишь когда подошли пушки. После первых двух залпов солдаты разбежались, и к вечеру казаки вступили в Царское Село.

В 11 часов ночи Керенский радостно телеграфировал в Ставку:

«Считаю необходимым указать, что большевизм распадается, изолирован и как организованной силы его нет уже и в Петрограде»

А по ту сторону «фронта» не менее увлечённо играл в войну Военно-революционный комитет. 29 октября он выпустил следующий приказ:

«Корниловские банды Керенского угрожают подступам к столице. Отданы все необходимые распоряжения для того, чтобы беспощадно раздавить контрреволюционное покушение против народа и его завоеваний.

Армия и Красная гвардия революции нуждаются в немедленной поддержке рабочих».

Мятежникам в городе удалось поднять только юнкеров, для которых война означала офицерскую карьеру — да и те после первых же выстрелов предпочитали сдаться.

Как мятеж в городе, так и поход Керенского были организованы на редкость бездарно — впрочем, как и все прочие деяния Временного правительства. Но как их использовали большевики!

Утром 29 октября Александр Фёдорович, подобно Наполеону, торжественно въехал в Царское Село на белом коне, после чего проследовал во дворец и снова принялся вызывать подкрепления. Однако движение любых частей к Петрограду почему-то заканчивалось одинаково: узнав, куда и зачем их везут, солдатики выбирали военно-революционный комитет и заявляли, что дальше не поедут. На помощь прибыли только три сотни казаков Амурского полка, но и те заявили, что «в братоубийственной войне участвовать не будут», и разошлись по ближайшим деревням ловить кур и щупать крестьянок. Правда, один раз Керенскому повезло: с фронта прибыл бронепоезд. Министр-председатель заявил его команде, что немецкий флот наступает на Петроград, а в городе взбунтовалась чернь под руководством немецких офицеров и не пропускает войска. Ложь была настолько наглой, что ей поверили. Впрочем, завоевание бронепоезда оказалось единственным успехом бывшего премьера.

Зато казаки Краснова, не отделённые от внешнего мира металлическим панцирем, уже успели почуять неладное. Представители казачьих комитетов говорили, что пойдут с кем угодно, но не с Керенским, что не двинутся дальше без пехоты и пр. Генерал с трудом уговорил их продолжить поход. Двадцатитысячный царскосельский гарнизон после стычки, которая произошла накануне, заперся в казармах и объявил о своём нейтралитете, заявив, что не будет драться ни вместе с казаками, ни против них.

Керенский обманул Краснова, как обманывал всех. Он обещал, что на помощь выступившим казакам подойдут фронтовые части — а не пришёл практически никто. Обещал он также, что в городе им навстречу поднимется восстание. К вечеру 29 октября в Царском объявились вожди «комитета спасения» и принесли известие о провале выступления в Петрограде — но, похоже, ни премьер, ни Савинков не сообщили об этом казачьему генералу.

30 числа силы наступающей на Петроград армии несколько возросли. Их было: 9 сотен (630 конных казаков или 420 спешенных), 18 орудий, один броневик и бронепоезд. Краснов уверял своих казаков, что они идут не воевать, а посмотреть обстановку. Пошли на Пулково.

«Склоны Пулковской горы, являвшейся центром позиции, были заняты Красной гвардией, основное ядро которой составляли отряды Выборгского района. <…> Общее число революционных войск составляло около 10 тысяч человек. Остро чувствовался недостаток в артиллерии. У советских войск было только два полевых орудия. <…> Генерал Краснов имел значительное превосходство в артиллерии».

30 октября состоялось генеральное сражение. Основная битва развернулась в районе деревни Редкое Кузьмино, где стояли пушки и главные силы казаков, по прикидкам — 450–500 человек. Красные достаточно уютно сидели в окопах и сидеть там могли очень долго, ибо казаки не имели ни малейшего желания их штурмовать.

Около полудня от Московского шоссе в тыл Краснову зашёл Измайловский полк, ещё около десяти тысяч человек. Генерал напустил на них бронепоезд — после первых же выстрелов солдаты побежали…

Ни на петроградский гарнизон, ни на донские полки гром пушек не повлиял никак. К вечеру у казаков стали кончаться снаряды. За ними послали в Царское Село, но обиженный событиями двухдневной давности гарнизон заявил, что соблюдает нейтралитет и снарядов никому не даст. И Краснов ушёл обратно в Гатчину.

Так закончилась великая битва за Петроград. Приблизительные потери красных войск в ней составили 200 человек.

Вслед за казаками в Гатчину пришли матросы во главе с председателем Центробалта Дыбенко. Впрочем, боевые действия и тем и другим к тому времени надоели. Обе стороны быстро нашли общий язык и дружно принялись искать премьера, справедливо решив, что он-то во всём и виноват. Но премьер оказался чрезвычайно предусмотрителен. Ещё утром 30 октября он послал Краснову записку, что уезжает «навстречу эшелонам с фронта». Савинков и представители казачьих войск сумели его слегка придержать, однако вечером он отбил генералу Духонину телеграмму: «Ввиду отъезда моего в Петроград предлагаю вам вступить в исполнение должности Верховного главнокомандующего», после чего исчез в неизвестном направлении, переодевшись в матросскую форму и надев автомобильные очки.

Не найдя самого премьера, казаки с горя арестовали его адъютанта и продолжили пить… К вечеру все разошлись. Матросы вернулись в Петроград. С казаков взяли честное слово никогда больше не воевать с большевиками, и они отправились восвояси.

Временное правительство было окончательно низложено и отмечено похоронным звоном 2 ноября, когда петроградские священники перестали поминать его на богослужениях. Двоевластие закончилось, у страны появилась хоть какая-то, но власть. А вот какая — это интересный вопрос.

После 25 октября всё изменилось. Большевики больше не могли строить свою политику в стиле «против» — теперь они обязаны были действовать в позитивном ключе.

Единственное, что было важным и ценным для вождя, — удержать власть. В октябре это было нужно для того, чтобы примером России разжечь пожар революции, которая со дня на день грянет в Европе. В январе — для того, чтобы продержаться, пока не поднимутся остальные народы, после чего Россия займёт своё место в походной колонне к прекрасному будущему. В марте — для того… а кто знает? Не вышло построить социализм во всём мире — построим здесь, за неимением гербовой пишут на простой, вообще-то говоря… А может быть, он просто собирался тянуть эксперимент, сколько сможет?..

А большевики? Судя по некоторым свидетельствам и обмолвкам, они долго ещё рассматривали всё это как некий опыт, хоть и обречённый на провал, но результаты которого в любом случае интересны. В этой версии становится понятной и знаменитая выходка Троцкого: узнав, что Деникин приближается к Москве, он примчался в столицу и попросил дать ему кавалерийский корпус для похода на… Индию. Да и Ленин в самые тяжёлые дни Гражданской войны говорил нечто вроде следующего: товарищи, вот всё и кончено, берём документы на чужое имя, а что делать дальше — вы знаете.

Тем не менее Ленин собирался продержаться, сколько сможет, и действовал соответственно. Но для партии повороты вождя оказались чересчур крутыми. Партия не успевала за мыслью Ильича и была не настолько выдрессирована, чтобы просто ему подчиняться. Вскоре логика событий железными пальцами схватила большевиков за горло, вынуждая действовать не как хочется, а как надо.

После провала мятежа юнкеров социалистические партии снизошли наконец до переговоров с большевиками. До 29 октября они были непримиримы, а сторонники коалиционного правительства группировались в основном в Смольном.

Но Ленин, которого поддерживал Троцкий, стоял незыблемо, как скала: «Пусть соглашатели принимают нашу программу и входят в правительство! Мы не уступим ни пяди…» Позиция Ленина была простая: хотите участвовать в правительстве — пожалуйста, но только на условиях выполнения резолюций съезда, то есть большевистской программы.

А потом на Совнарком обрушилось всё сразу. И надвигающаяся с Дона тень гражданской войны, и тотальный саботаж чиновников, и продовольственные проблемы, и необходимость с первых же шагов поступаться демократическими принципами, а потом и коммунистическими иллюзиями. Плюс к тому постоянный разброд внутри собственного лагеря и даже собственного ЦК, столкновение мнений и споры, споры, споры…

Четыре наркома-большевика — Алексей Рыков (будущий глава правительства), Владимир Милютин (до революции он был восемь раз арестован, пять раз сидел в тюрьме), Виктор Ногин (он был противником вооружённого захвата власти) и Иван Теодорович (будущий председатель Крестьянского интернационала) — через десять дней после октябрьского переворота вышли из состава первого советского правительства по принципиальным соображениям: товарищи по партии не поддержали их мнения о «необходимости образования социалистического правительства из всех советских партий».

Некоторые последствия этот демарш имел. В ночь с 9 на 10 декабря 1917 года большевики договорились о коалиции с левыми социалистами-революционерами, которые получили семь мест в Совнаркоме, а также должности заместителей наркомов и членов коллегий. Из тех четырёх наркомов, которые проявили тогда принципиальность, только один — Ногин — умер своей смертью, совсем молодым. Остальных Сталин со временем уничтожит.

Наркомам положили жалованье в пятьсот рублей (и прибавку в сто рублей на каждого нетрудоспособного члена семьи). Обещали предоставить жильё — «не свыше одной комнаты на члена семьи». Квартирный вопрос решили просто. Хорошие квартиры отнимали и отдавали советским чиновникам.

Большевики обещали построить мир, в котором деньги потеряют своё значение. Но им самим деньги были очень нужны. Для начала в Госбанк отправили будущего главного чекиста страны Вячеслава Менжинского. Он потребовал выдать новой власти десять миллионов рублей на текущие нужды. Служащие Госбанка большевиков не признали и высокомерно отказались выполнять приказы Совнаркома.

Ленин назначил Менжинского заместителем наркома финансов. Задача простая — выбивать из банков деньги. В Смольном на него обратил внимание американец Джон Рид, описавший революцию во всех подробностях:

«Забившись в угол, сидел человек в меховой папахе и в том самом костюме, в котором он… я хотел сказать, проспал ночь, но он провёл её без сна. Лицо его заросло трёхдневной щетиной. Он нервно писал что-то на грязном конверте и в раздумье покусывал карандаш. То был комиссар финансов Менжинский, вся подготовка которого заключалась в том, что он когда-то служил конторщиком во французском банке».

Менжинский дал короткое интервью Джону Риду:

— Без денег мы совершенно беспомощны. Необходимо платить жалованье железнодорожникам, почтовым и телеграфным служащим… Банки закрыты; главный ключ положения — Государственный банк — тоже не работает. Банковские служащие по всей России подкуплены и прекратили работу. Но Ленин распорядился взорвать подвалы Государственного банка динамитом, а что до частных банков, то только что издан декрет, приказывающий им открыться завтра же, или мы откроем их сами!

Ленин и Менжинский подписали Постановление об открытии банков: «Рабочее и крестьянское правительство предписывает открыть завтра, 31 октября, банки в обычные часы… В случае если банки не будут открыты и деньги по чекам не будут выдаваться, все директора и члены правления банков будут арестованы, во все банки будут назначены комиссары временным заместителем народного комиссара по министерству финансов, под контролем которого и будет производиться уплата по чекам, имеющим печать фабрично-заводского комитета».

Самым весомым аргументом оказались вооружённые красногвардейцы, которые сопровождали Менжинского. Так он выбил первые пять миллионов рублей для нужд Совнаркома. Советской власти требовалось много денег. Большевистское правительство принимало простые решения: «Выдать авансом деньги на означенные цели. Поручить Менжинскому изыскать средства для покрытия этого аванса». Деньги забирали так же, как взяли власть, — силой. Сначала по представлению Менжинского упраздняли один банк за другим, затем Совнарком объявил государственную монополию на банковское дело. Частные банки национализировали.

14 декабря вместе с декретом о национализации банков решили провести ревизию банковских сейфов, в которых люди в то опасное и бандитское время хранили всё своё достояние. Это было просто ограбление. В газетах печатались номера сейфов, которые подлежали проверке в присутствии владельцев. Если они не являлись, сейфы вскрывали, содержимое полностью передавали в доход государству. В любом случае конфискации подлежали: золото в слитках и монетах, платина, серебро и валюта. Забирали ювелирные изделия, ценные бумаги и наличные деньги. Оставляли владельцам не больше десяти тысяч рублей. Но с собственных денег теперь надо было заплатить налог!

Местные Советы тоже требовали от Совнаркома денег. Правительство приняло решение: «Предложить Советам самим изыскивать средства путём налогов, обложений имущих классов и проч. Совет народных комиссаров обращает внимание всех местных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов на то, что они в качестве власти на местах обладают также и налоговыми правами».

Иначе говоря, Советы по всей стране получили полное право собирать с населения любые средства. И не только Советы… На заседании Совнаркома решили: «Принудить фабрикантов и заводчиков уплачивать жалованье Красной гвардии».

— Это невозможно спокойно читать, — не выдержал Семён. — Трудно поверить, что это совершали марксисты, имеющие понятие о прибавочной стоимости. Для того чтобы за счёт фабрик и заводов содержать Красную гвардию, надо значительно увеличивать прибавочную стоимость, будет неимоверно увеличиваться цена выпускаемой продукции!

Ленин, посылая Менжинского в банк за деньгами, разве не знал, что взять в банке деньги можно в том случае, если ты их туда положил? Иначе ты забираешь чужие деньги, а это уже грабёж.

— Вот большевики и совершили величайший в мире грабёж, отобрав банки, предприятия, плоды труда у всех собственников великой страны.

Получив в своё распоряжение печатный станок, советское государство включило его на полную мощность. Сколько нужно было денег — столько и печатали. Рубли превратились в ничего не стоящие бумажки. Гиперинфляция!

Никто из руководителей Совнаркома не сомневался в праве большевиков руководить экономикой, распоряжаться промышленностью и лишать владельцев собственности. Целые заседания Совнаркома проходили в принятии решений о конфискации заводов, фабрик, рудников, нефтяных промыслов… Национализация и введение военного коммунизма привело к самому крупному крушению экономики в истории. Промышленное производство обвалилось, население побежало из городов. Остановился железнодорожный транспорт из-за нехватки топлива. Уровень жизни рабочих сократился втрое, а количество промышленных и горнозаводских рабочих упало вдвое.

События развивались быстро. Утром 21 ноября 1917 года на заседании Совнаркома уже обсуждался вопрос о национализации городской недвижимости. Приняли декрет об отмене частной собственности на городскую недвижимость, и люди лишились права на собственное жильё. Теперь они не могли ни продать дом или квартиру, ни передать по наследству. Зато их самих в любую минуту могли выселить, просто выгнать на улицу.

«Декреты о национализации, социализации, ограничение торговли, а затем почти полное её прекращение, — вспоминал один бывший царский офицер, — поставили обывателя в такое положение, что, даже если у него и были деньги, он должен был или голодать, или идти на советскую службу, где получал пищевой паёк. Был установлен принцип, что имеет право на существование только тот, который приносит свой труд на пользу рабоче-крестьянской республике».

Очень скоро люди осознали, что у них нет иного выбора, кроме как проситься на государственную службу. Никакой иной работы в Советской России не осталось, потому что частный бизнес уничтожался.

Ленин обещал, что после революции государство отомрёт. Люди сами станут управлять своей жизнью. Происходило обратное: государство как аппарат управления и принуждения росло как на дрожжах. А с ним разрастался и класс чиновников. Появилась советская аристократия и бюрократия, спесивая, самоуверенная, требовательная и жадная.

Ни следа не осталось от предреволюционного лозунга равенства. Только поначалу вожди испытывали те же трудности, что и все.

«Когда мы, собственно, ели? — вспоминала нарком государственного призрения Александра Коллонтай. — Помню только раз, после Совнаркома. Кажется, это было в три часа ночи, в столовой Совнаркома. Нам принесли огромные ломти хлеба с паюсной икрой. Это было удивительно вкусно.

Я помню — шведские товарищи привезли нам (Совнаркому) ящик с провизией: консервы, колбасы, сыры. Я резала круглый красный голландский сыр, когда Владимир Ильич вышел из своего кабинета и, увидев сыр, остановился:

— Сыр всё-таки вещь хорошая.

— Хотите кусочек?

— Давайте.

Я отрезала ему полумесяц. И себе — поменьше. Но тотчас началось заседание Совнаркома. Неудобно было идти с сыром, оставила в канцелярии вместе с пакетиками консервов. На столе возле Ленина лежал ещё не начатый им полумесяц с кусочком свинцовой бумажки, приставшей сбоку. Всё заседание поглядывала я на этот кусочек и радовалась своей доле, что съем дома после заседания. Но когда заседание окончилось, в канцелярии не оказалось ни сыра, ни пакетиков с консервами. Кто-то уже „экспроприировал“.

А спиртное в столице бывшей Российской империи хранилось не только в погребах царя и великих князей. Существовали другие места, где этого добра было хоть залейся. По самым скромный подсчётам, в Петрограде находилось около 600 хранилищ вина, водки и спиртосодержащих жидкостей. Пьяные погромы приняли такой размах, что была создана специальная комиссия по борьбе с этим явлением, а в ночь на 6 декабря в Петрограде ввели осадное положение. При попытках разгрома винных погребов, складов, частных квартир патрулям разрешалось открывать огонь без предупреждения. По улицам патрулировали не только пешие отряды красногвардейцев и моряков, но и бронемашины.

Но даже эти суровые меры помогали мало. Был разгромлен винный завод на Лиговке. Дело дошло до того, что погромщики открыли огонь по красногвардейцам, и в течение часа на Лиговке шла перестрелка между патрулями и вооружёнными погромщиками. На Малом проспекте Васильевского острова погром винного склада был остановлен лишь после того, как прибывший на помощь красногвардейцам броневик дал несколько очередей из пулемёта над головами мародёров. В поисках спиртного пьяницы нападали даже на аптеки, и около них пришлось выставить караулы.

Максим Горький описывал эти события в „Несвоевременных мыслях“: „Каждую ночь толпы людей грабят винные погреба, напиваются, бьют друг друга бутылками по башкам, режут руки осколками стекла и, точно свиньи, валяются в грязи, в крови. За эти дни истреблено вина на несколько десятков миллионов рублей и, конечно, будет истреблено на сотни миллионов.

Если б этот ценный товар продать в Швецию — мы могли бы получить за него золотом или товарами, необходимыми стране, — мануфактурой, лекарствами, машинами.

Люди из Смольного, спохватись несколько поздно, грозят за пьянство строгими карами, но пьяницы угроз не боятся и продолжают уничтожать товар, который давно бы следовало реквизировать, объявить собственностью обнищавшей нации и выгодно, с пользой для всех, продать. Во время винных погромов людей пристреливают, как бешеных волков, постепенно приучая к спокойному истреблению ближнего“.

Пьяные погромы продолжались до конца декабря 1917 года. Закончились они после того, как практически всё спиртное в Петрограде было выпито, а разъярённые большевики стали расстреливать погромщиков, пойманных на месте преступления, без суда и следствия.

Удобство быть во власти большевики ощутили сразу.

Через несколько дней после революции Ленин и Крупская заехали к старой знакомой — Маргарите Васильевне Фофановой, депутату Петроградского совета.

— Что так поздно? — удивилась она. — Вероятно, трамваи уже не ходят.

Владимир Ильич, уже вошедший во вкус своего нового положения, удивился её наивности:

— Какая вы чудачка — мы на машине приехали.

Большевистское руководство быстро привыкало к роскоши. К 1921 году это выглядело так:

Главный большевик Владимир Ульянов (Ленин) живёт в одном из роскошных поместий Московской области, отобранном у вдовы заводчика Саввы Морозова. Также Ленин присвоил себе суперроскошный Delaunay-Belleville 45, принадлежащий последнему русскому императору. К услугам „вождя мирового пролетариата“ и его жены ещё полдюжины машин из царского кортежа.

А в швейцарских банках на имя Ленина лежат депозиты на сумму 75 млн франков.

Главный чекист Феликс Дзержинский живёт в особняке золотопромышленника Стахеева, украшенном итальянским мрамором и яшмой. К услугам Дзержинского личный коттедж на ПБК — знаменитый Дворец князей Юсуповых. Даже бункер там себе оборудовал „Железный Феликс“, потому что он был большим трусом и боялся покушений.

И ещё одна „скромная дача“ Дзержинского — в подмосковном Любанове, бывший особняк помещика Шлиппе. А в Звенигородской волости — ещё особняк, бывшая усадьба нефтяного магната Зубалова, позже переименованный и известный как „Горки-9“.

На швейцарских счетах Дзержинского — 80 млн франков.

Столько же, сколько у главы исполкома коминтерна Григория Зиновьева.

В США на счетах у „большевика № 2“ Льва Троцкого 11 млн $, а в Швейцарии — 90 млн франков. И „скромная дача“ в Черкизово. Там же находятся виллы Калинина, Свердлова и других известных большевиков.

Не буду рассказывать вам о количестве миллионов на их счетах в сказочной Швейцарии и о килограммах драгоценных камней в их личных сейфах. Скажу только одно, что в 1921–1922 году в Южно-Африканском Союзе добыча алмазов стала невыгодной из-за лавины бриллиантов, нахлынувших из России и продававшихся по смехотворным ценам.

Про многомиллионные состояния большевистских вождей летом 1921 года написали в New York Times. Они провели собственное журналистское расследование.

А теперь о меню большевистских бонз:

Вот чем питался товарищ Дзержинский, в год, когда от голода умерли миллионы крестьян и рабочих:

Понедельник: консомэ из дичи, лососина свежая, цветная капуста по-польски;

Вторник: солянка грибная, котлеты телячьи, шпинат с яйцом;

Среда: суп-пюре из спаржи, говядина булли, брюссельская капуста;

Четверг: уха боярская, стерлядка паровая, зелень, горошек;

Пятница: пюре из цветной капусты, осетрина, бобы метрдотель;

Суббота: уха из стерлядей, индейка с соленьем, мочёные яблоки, вишня, слива, грибы в сметане;

Воскресенье: суп из свежих шампиньонов, цыплёнок маренго, спаржа.

Они вывезли из страны сотни миллионов на случай, если придётся бежать из страны, ведущей войну. А сотни писателей и тысячи журналистов строчили циничную ложь о том, как „умирал с голоду“ Дзержинский. Как Ленин „пил простой кипяток, с кусочком сахара в прикуску с ржаным сухариком“. И какими они все были „людьми скромными и простыми“…

Революционный аскетизм исчезал буквально на глазах.

Лидер меньшевиков Юлий Мартов поражался тому, как быстро менялись лидеры большевиков: „Привилегированное положение почти неприкрыто. Такие люди, как Рязанов, Радек и Рыков, которые раньше воевали против неравенства, теперь не скрывают на своих столах белый хлеб, рис, масло, мясо… бутылку неплохого вина или коньяк. Карахан, Каменев, Бонч, Демьян Бедный, Стеклов и другие просто наслаждаются жизнью. Только Анжелику (Балабанову), Бухарина и Чичерина из звёзд первой величины всё ещё можно отметить за их простоту нравов“.

Советская власть, забирая хлеб у крестьян, обещала улучшить снабжение города, а в реальности города стали голодать. Василий Розанов в рассказе „Любовь“, написанном в декабре 1917 года, обречённо заметил: „Мой милый, выхода нет! Кто сказал вам, что из всякого положения есть достойный выход?“

Леонид Красин, который вскоре станет наркомом торговли, писал семье, оставшейся за границей: „Купить же что-либо можно лишь за невероятные цены. Как вообще люди живут — загадка“.

Время действительно было крайне трудное, однако новая власть заботилась о том, чтобы руководящие кадры не голодали, не мёрзли и по возможности ни в чём не испытывали нужды. Советская власть организовала своим вождям усиленное питание. Малый Совнарком (правительственная комиссия, занимавшаяся относительно мелкими вопросами) утвердил „совнаркомовский паёк“. Продовольственные пайки для начальства отменил только Горбачёв. Медицина для начальства сохранилась и по сей день.

Переворот произошёл. Первым ленинским декретом был „Декрет о мире“ — большевистская Россия объявила, что сдаётся.

А ведь Россия была в шаге от победы. Как писал У. Черчилль, „ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань уже была видна… Самоотверженный порыв русских войск, которые спасли Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; победы Брусилова <…> сделали Россию более непобедимой, чем, когда-либо. <…> Режим, который олицетворял Николай II, выиграл войну для России“.

Большевики верили, что они совершат социалистическую революцию, а на следующий день всё наладится. Они были увлечены полностью борьбой за власть, главное — взять власть, а дальше всё пойдёт как по маслу. Они были в этом уверены и даже не задумались, что они тогда сделали.

Следует отметить отношение Максима Горького к Октябрьскому перевороту.

СПРАВКА:

В самом начале ХХ века Горький уже был писателем, известным во всём мире. Неудивительно, что знакомства с Горьким искали многие деятели социал-демократической партии. Среди них был Александр Лазаревич Гельфанд (1867–1924), более известный под псевдонимом Парвус. Видный деятель международного социалистического движения, один из теоретиков марксизма, развивавший идею „перманентной революции“ (Л. Троцкий был его учеником) и разрабатывающий её реальную программу, Парвус мировую революцию предполагал начать в России и писал, как и какими средствами, в том числе денежными, можно её подготовить и осуществить.

Деньги были нужны на революционную пропаганду, покупку оружия, организацию и финансирование боевых групп. В. Ленин писал А. Богданову из Женевы 2 ноября 1904 г.: „Вообще денежный вопрос самый отчаянный… Надо приложить все усилия, чтобы достать большой куш“. И тут же предложил использовать Горького.

Всех опередил Парвус. Он встретился с Горьким 23 апреля 1902 г. в Севастополе, когда писателя, находившегося под надзором полиции, пересылали из Олеиза в Арзамас. Парвус предложил Горькому сотрудничество с мюнхенским издательством „Мархлевский и К°“. Через год они заключили договор, по которому Парвус как литературный агент писателя обязался распространять его произведения в Германии и способствовать постановке новой горьковской пьесы „На дне“ на сценах немецких театров. Доход с постановок должен был распределяться так: 20 % Горькому, 60 % в партийную кассу и 20 % Парвусу.

Пьеса вышла в Мюнхене в конце 1902 года, а в следующем она уже шла в известном берлинском театре М. Рейнгардта с колоссальным успехом. В очерке „В. И. Ленин“ Горький вспоминал: „За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок“. И. П. Ладыжников уточнил: „Парвус растратил около 130 тысяч марок. Деньги эти должны были быть переведены в партийную кассу“.

Эти свидетельства говорят о том, что Горький в 1903 году уже регулярно помогал социал-демократам денежными средствами. Тогда же он сблизился с большевиками. Одной из причин была любовь к актрисе Художественного театра М. Ф. Андреевой, тесно связанной с Л. Красиным и другими руководителями партии. Известно, что В. Ленин дал ей кличку Феномен, подчёркивая необычную для светской дамы, красавицы и жены генерала увлечённость революционными идеями. С начала 1903 г. Горький стал часто бывать в доме Марии Фёдоровны, а осенью того же года она стала его гражданской женой.

Влюблённый, „как 366000 гимназисток“, он давал на нужды революции не только свои деньги, но и собирал пожертвования богатых фабрикантов и купцов. Впоследствии писатель признался: „За время с 901-го по 917-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчислялся десятками тысяч, а всё остальное черпалось из карманов буржуазии“.

Вскоре он и сам принял непосредственное участие в революционных событиях. День Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. потряс Горького. Накануне он пытался предотвратить расправу власти с народом, поэтому в составе депутации от общественности посетил товарища министра внутренних дел К. Н. Рыдзевского и председателя Комитета министров С. Ю. Витте. Но власти уже приняли решение не пускать демонстрантов к Зимнему дворцу и вызвали войска.

Горький был среди нижегородских большевиков в колонне рабочих Выборгского района и стал свидетелем расстрела людей у Троицкого, Полицейского, Певческого мостов и на Дворцовой площади. Придя домой, он обнаружил там Г. Гапона, которого спас от смерти шедший рядом П. Рутенберг. Он продиктовал священнику обращение к народу со словами „Братья, спаянные кровью! У нас нет больше царя“. Вечером Горький написал воззвание „Всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств“ и сообщил Е. П. Пешковой: „Итак — началась русская революция. <…> Убитые — да не смущают — история перекрашивается в новые цвета только кровью“.

Можно сделать вывод, что первая русская революция подготавливалась при непосредственном участии Горького. Арест и заключение в Петропавловскую крепость его не сломили, а протесты против его ареста, прокатившиеся по всему миру, только прибавили ему славы. После освобождения под залог Горький продолжал помогать подпольной деятельности партии: собирал денежные средства на покупку оружия за границей, финансировал новые газеты и издательства, заключил с большевиками договор об издании в возглавляемом им „Знании“ марксистской библиотеки.

В декабрьские дни 1905 г. квартира Горького на Воздвиженке, где они жили с М. Ф. Андреевой, стала боевым штабом. Сюда потоком шли революционеры, чтобы получить оружие, деньги для боевой технической группы, бомбы, изготовленные из консервных банок, узнать последние новости. После разгрома восстания на Пресне Горький и Андреева вынуждены были уехать, едва не столкнувшись с полицейскими, нагрянувшими с обыском. Скрывшись в Финляндии, они приняли предложение большевистского ЦК отправиться в Европу и Америку для сбора средств на продолжение революции.

Ленин и Красин хотели завязать контакты с иностранными банкирами и предотвратить денежный заём, который С. Ю. Витте пытался получить на подавление русской революции. Отправляя Горького в поездку, они позаботились снабдить его рекомендательными письмами не только к хорошо знакомым немецким социал-демократам, но также к американским общественным деятелям и финансистам.

Поездка в Европу и Америку существенно расширила круг знакомых Горького. В Берлине он встретился с А. Бебелем, К. Каутским, К. Либкнехтом, Р. Люксембург, в США завязал связи с американскими социалистами и бизнесменами. Он выступал там с докладами „Сместить и покарать Витте“, „Царь, Дума и народ“, „Еврейский вопрос“, пропагандируя дело русской революции и собирая средства на её продолжение и углубление.

Писатель уверял: „Всё должно служить великому делу возрождения жизни, делу Всемирной Революции, которая поднимет нации от рабства к равенству, братству, радости, которая должна стать праздником для всех“. Обратим внимание на слова „Всемирная Революция“, написанные с большой буквы. Приехав в Америку, восторженно встреченный демократической общественностью, писателями и журналистами, он выступал как буревестник всемирной революции, обращаясь не только к социалистам, но и к богачам. Уже в первые дни он рассчитывал на встречу не только с членами „Комитета знаменитых американцев для помощи русской революции“, но и с владельцами банка „Кун, Лёб и К°“, с Якобом Шиффом, государственным секретарём по торговле и труду Оскаром Соломоном Штраусом и даже президентом Рузвельтом. Встречу с ними должен был организовать приёмный сын Горького Зиновий Пешков (Свердлов), старший брат бизнесмена, а впоследствии американского банкира Вениамина Свердлова.

Как известно, „историческую миссию“ Горького вскоре попытались сорвать с помощью царской охранки, которая отправила вместе с ним своего агента. Но главное — пуританская Америка была возмущена тем, что писатель приехал в страну с актрисой, бросив в России жену с двумя маленькими детьми. „Комитет знаменитых американцев для помощи русской революции“, в который входили Марк Твен, Д. Хоуэллс, Э. Синклер, Д. Дьюи, Г. Уилшайр, М. Хилквит и др., распался, социалистический журнал „Labor“ („Сент-Луис“) объяснил причину скандала вокруг писателя закулисной борьбой крупных финансистов, которые увидели в его деятельности помеху „для финансовых разбойников“.

Горький был вынужден на время прекратить поездки по стране, поселившись у супругов Мартин на вилле „Саммер Брук“ („Летний ручей“) в горах Адирондаки, писатель начал работу над романом „Мать“. Мечта о новом человеке и его новой вере, владевшая Горьким, позволила ему уловить разницу между реформизмом и подлинной революционностью, фабианством и социалистическими идеями: „Те люди, которых мы привыкли считать революционерами, — только реформаторы. Самое понятие революции — должно углубить. И возможно!“

Продолжая работать над романом „Мать“ в Италии, куда Горький и М. Ф. Андреева приехали 13 (26) октября 1906 г., писатель понял не только это. Помогать делать всемирную революцию для господства „клуба международных банкиров“ он не хотел. Написанный в Америке очерк „Город жёлтого дьявола“ и особенно памфлет „Один из королей республики“ свидетельствуют об этом достаточно выразительно. Сатирический портрет американского банкира, который делает деньги, чтобы сделать ещё деньги, и мечтает о господстве над всем миром, органично вписывается в общую характеристику страны, где даже Свобода покрыта „зелёной плесенью“.

Итогом поездки Горького в Европу и Америку была переоценка понятий „свобода“ и „революция“. Этому способствовал и разгоревшийся в немецкой социал-демократии скандал вокруг „дела Парвуса“. Выяснилось, что на „партийные“ средства доктор Гельфанд совершил турне по Италии вместе с очень красивой дамой.

Неудивительно, что после 1908 г. Горький всё реже стал отчислять собственные средства в партийную кассу, тем более что на Капри денег у него становилось всё меньше. В годы реакции разорилось издательство „Знание“, доходы от которого были главным средством для жизни писателя. Он метался, пытаясь организовать собственный журнал или выгодно продать новые произведения И. Д. Сытину. Ведь даже скромная жизнь на Капри требовала немалых средств. Между тем большевики довольно бесцеремонно пользовались его денежной помощью. Известно, что Ленин в письме А. А. Богданову советовал: „…тащите (особенно с Горького) хоть немного“. И большевики „тащили“, не стесняясь: участвуя в работе Пятого съезда РСДРП в Англии (1907), Горький и М. Ф. Андреева организовали питание делегатов за свой счёт, частично оплачивали их пребывание за рубежом и отъезд.

На Капри Горький искренне увлёкся работами А. В. Луначарского о социализме и религии, трудами В. А. Базарова о коллективизме и особенно книгами А. А. Богданова об „эмпириомонизме“ и „эмпириокритицизме“. Они отвечали потребности писателя углубить понятие „революция“, не ограничиваясь теорией классовой борьбы с капиталом и пролетарской диктатурой.

Горького объединяло с „левыми большевиками“ многое: проповедь активности и коллективизма, идея вызревания нового сознания в недрах старого строя, мечта о новой культуре, но главное — понимание социализма как идеального устроения мира, в котором личность достигнет гармонического единства внутри и вне себя. Чтобы построить такое общество, как изображал Богданов в книге „Новый мир“ (1905) или романе-утопии „Красная звезда“ (1908), нужно было воспитать нового человека, о котором всегда мечтал Горький, воспевая Человека с большой буквы. Поэтому он высоко ценил философские работы Богданова.

Ленин резко полемизировал с Богдановым, не одобрил он и организацию партийной школы на Капри, в которую были приглашены рабочие-пропагандисты из России. Она просуществовала с 23 июля (5 августа) до конца ноября 1909 г. Горький читал рабочим лекции по русской литературе, возил на экскурсии. Денежные средства на дорогу рабочим и жизнь на Капри тратил свои, а также получил у А. Амфитеатрова, В. Каменского и Ф. Шаляпина. Однако по инициативе Ленина ЦК большевиков резко осудил „школу на Капри“ как фракционную и исключил Богданова из партии. Поверив обещаниям Ленина устроить их лучше, пятеро слушателей школы уехали в Париж, за ними последовал и один из главных её организаторов — Н. Е. Вилонов.

С тех пор Горький стал ненавидеть „партийные склоки“, на время порвал отношения и с Лениным, и с Богдановым, а главное — перестал спонсировать большевиков. И хотя контакты с Лениным постепенно восстанавливались (в 1910 г. он снова приезжал на Капри), писатель приобрёл стойкую неприязнь к членству в какой бы то ни было партии и до конца жизни называл себя „беспартийным большевиком“.

Вернувшись на родину после царской амнистии 1913 г., Горький занимался уже не партийной, а литературной и общественной работой. Первую мировую войну он воспринял как всеобщее безумие, крах европейской культуры и цивилизации, заговор империалистических хищников для передела сфер влияния. Рухнули мечты о создании международного „интернационала интеллигенции“, мировой революции и солидарности рабочих всех стран: „Ведь если товарищ Жан изувечит товарища Ганса, как они встретятся потом, как можно говорить им об интернационализме интересов демократии“.

Писатель прекрасно понимал, какие финансовые интересы толкали правительства Европы к войне. Об этом свидетельствует задуманная им серия книг „Государства Западной Европы перед войной“, куда входила и книга Ленина „Империализм как высшая стадия капитализма“. Но это не означало, что Горький по-прежнему разделял все замыслы большевиков и помогал им готовить революцию.

Накануне 1917 г. его окружали в редакции „Новой жизни“ так называемые интернационалисты, близкие по взглядам к меньшевикам: Н. И. Суханов (Гиммер), В. А. Базаров (Руднев), Ст. Вольский (А. В. Соколов), Б. В. Авилов, В. А. Десницкий (Строев) и др. По замыслу Горького, газета должна была консолидировать все здоровые силы общества без различия политических взглядов. Он даже стремился объединить все социал-демократические течения в одну партию.

Из-за военной цензуры Горький в эти годы не поддерживал связи с европейскими социал-демократами, поэтому не мог знать о существовании „Меморандума д-ра Гельфанда“, в котором излагался подробный план организации революционного переворота в России и свержения императора Николая II. Не знал он и о контактах Парвуса с немецким правительством, а также о деятельности американских и скандинавских банкиров, тайно финансировавших „революцию Керенского“ и мечтавших, как Якоб Шифф, о расчленении России. Но догадывался о многом.

Февральские события 1917 г. Горький воспринял осторожно: радость от того, что „русский народ обвенчался со Свободой“, вскоре омрачилась предчувствием грядущих трагических событий. О подготовке Октябрьского переворота Горькому сообщили незадолго до его начала. Многие годы общаясь с большевистскими вождями, он узнал от кого-то из них (возможно, от Л. Б. Каменева), что 16 октября на заседании ЦК РСДРП было принято решение о немедленном вооружённом восстании. Считая такой шаг гибельным для России и для революции, Горький решил выступить с воззванием, обращённым к большевикам и народу. В статье „Нельзя молчать!“, опубликованной 18 (31) октября, он писал: „На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут творить историю русской революции“.

Горький считал выступление большевиков преждевременным, так как не видел реальных сил, которые могли бы обеспечить им успех. Гибель лучших борцов на баррикадах 1905 г., репрессии 1906–1907 гг., массовое убийство призванных в армию рабочих и крестьян в 1914–1917 гг. обессилили революционную демократию, а партийные распри раскололи её верхушку. Поэтому Горький систематически печатал в „Новой жизни“ статьи из цикла „Несвоевременные мысли“, доказывая, что массы ещё не готовы к социалистической революции.

В статьях „К демократии“, „Вниманию рабочих“ и многих других звучит тревога за судьбы России, которую толкают к социальной революции „по методу Нечаева“ „на всех парах через болото“. В статье „Плоды демагогии“ Горький резко упрекает большевиков в том, что они относятся к русскому рабочему, как к хворосту, поджигая который, хотят зажечь костёр всемирной революции. Резко отзывается о большевистских лидерах: Ленине, Троцком и особенно о Зиновьеве. На них он возлагает ответственность за разруху в стране, гибель интеллигенции, за то, что „сильно мрут дети“.

Уехав из Советской России осенью 1921 г. по настоянию Ленина (фактически высланный), Горький продолжал осмыслять уроки Октября. 3 января 1922 г. он писал Роллану: „Ошибочно думать, что русская революция есть результат активности всей массы русского народа. <…> Революции всегда совершались — Вы это знаете — волею немногих безумцев…“ Писатель считал, что Октябрьский переворот совершили сорок человек интеллигентов. Добавим, что он всех их знал лично.

Октябрьские листовки, загодя отпечатанные за границей, призывали поддержать ленинцев, выступавших за выборы в Учредительное собрание и за мир без аннексий и контрибуций. Выборы прошли 12 ноября, и ленинцы получили меньше четверти голосов.

После этого большевики срочно занялись созданием новых силовых структур и роспуском Русской армии.

7 (20) декабря 1917 года декретом Совета Народных Комиссаров была образована Всероссийская Чрезвычайная Комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Первым председателем Комиссии был назначен Ф. Э. Дзержинский. В состав комиссии вошли И. К. Ксенофонтов, М. С. Кедров, М. С. Урицкий, Я. Х Петерс, С. А. Менжинский, И. С. Уншлихт, М. И. Лацис и др.

В задачи созданной комиссии входили „пресечение и ликвидация контрреволюционных и саботажнических действий по всей России, со стороны кого бы они ни исходили“, предание суду Революционных трибуналов и выработка мер по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Из этого следует, что большевики не собирались никому отдавать власть.

Управленческий аппарат ВЧК возглавляла коллегия; руководящим органом был Президиум во главе с председателем, который имел двух заместителей.

В 1918 году были созданы местные органы ВЧК: губернские, уездные (упразднены в январе 1919 года), транспортные, фронтовые и армейские ЧК.

В первые два месяца своего существования Чрезвычайная Комиссия обладала лишь правом предварительного следствия, но постепенно полномочия ВЧК расширялись.

С февраля 1918 года Совет Народных Комиссаров наделил ВЧК правом внесудебного решения дел с применением высшей меры наказания — расстрела. С этого времени органы ВЧК вели не только оперативную работу, но и проводили следствие и выносили приговоры, заменяя следственные и судебные органы.

Для осуществления своих полномочий ВЧК имела собственные вооружённые силы: отряды ВЧК, части особого назначения (ЧОН), контролировавшиеся РВС республики, свою систему исправительно-трудовых учреждений. ВЧК работала в контакте с НКВД и Наркоматом юстиции.

Структура органов госбезопасности в дальнейшем менялась неоднократно, но важнейшими их элементами являлись следующие подразделения: контрразведывательные отделы (КРО), отделы военной контрразведки (Особый отдел, образованный 19 декабря 1918 года), подразделения внешней разведки (Иностранный отдел ВЧК был образован 20 декабря 1920 года).

О масштабах деятельности ВЧК можно судить по числу её сотрудников — в конце февраля 1918 года оно не превышало 120 человек, к 1921 году достигло максимума — 31 тыс. человек.

В ноябре 1920 года на ВЧК была возложена охрана границ государства (до этого охрана границ в какой-то степени обеспечивалась „завесами“ — системой подвижных военных отрядов).

6 февраля 1922 года ВЦИК принял постановление об упразднении ВЧК и образовании Государственного политического управления (ГПУ) при НКВД РСФСР, в задачи которого входила борьба со шпионажем, контрреволюцией и бандитизмом.

Вслед за образованием СССР на базе ГПУ возникло Объединённое ГПУ (ОГПУ СССР). В 1934 году ОГПУ было объединено с органами внутренних дел (милицией) и образован союзно-республиканский Наркомат внутренних дел. В 1943 году из НКВД был выделен Народный комиссариат государственной безопасности, переименованный в 1946 году в Министерство государственной безопасности.

В марте 1953 года было принято решение об объединении Министерства внутренних дел и Министерства госбезопасности в единое МВД СССР. 13 марта 1954 года был создан Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР. 3 декабря 1991 года Президент СССР Михаил Горбачёв подписал Закон „О реорганизации органов государственной безопасности“, на основании которого КГБ СССР был упразднён и на переходный период на его базе созданы Межреспубликанская служба безопасности и Центральная служба разведки СССР (в настоящее время — Служба внешней разведки РФ).

В мае 1991 года был образован Комитет государственной безопасности РСФСР; 26 ноября он был преобразован в Агентство федеральной безопасности РСФСР, с января 1992 года — в Министерство безопасности РФ.

21 декабря 1993 года был подписан указ об упразднении Министерства безопасности Российской Федерации и о создании Федеральной службы контрразведки Российской Федерации (ФСК России). В апреле 1995 года правопреемником ФСК стала Федеральная служба безопасности (ФСБ).

20 декабря в России отмечается как День работника органов безопасности Российской Федерации — профессиональный праздник сотрудников ФСБ, СВР, ФСО и других российских спецслужб.

Но стоит вспомнить об отцах-основателях спецслужбы: ДЗЕРЖИНСКОМ, ЯГОДЕ, ЕЖОВЕ, БЕРИИ — все они исключительно ловко пользовались своим статусом для получения удовольствий, недоступных простым советским гражданам. Для кого-то это было коллекционирование дамских панталон, а для кого-то — просмотр затейливого порно.

Потомственный шляхтич Дзержинский с детства бредил идеей вседозволенности и безнаказанности. По воспоминаниям его давнего друга Феликса Кона, первый глава ВЧК ещё в гимназии мечтал о рождественском подарке — „шапке-невидимке, чтобы, став невидимым, уничтожить всех москалей“.

Мечта сбылась в расцвете лет, когда вместо шапки в его руках оказались щит и меч.

— Мы представляем собой организованный террор. Это должно быть совершенно ясно, — произнёс Дзержинский в 1918 году, перед тем как с документами на имя Феликса Доманского в очередной раз уехать на отдых в Швейцарию.

Там, вдали от кровавых зорь Гражданской войны, в мещанском благополучии жили его жена Софья Мушкат и сын Ян. Софья Сигизмундовна стала его третьей (после Юлии Гольдман и Сабины Файнштейн) спутницей жизни. Первой же супругой Дзержинского стала именно мадам Гольдман. Два пламенных революционера успели сыграть свадьбу в санатории Лозанны, где лечились от туберкулёза.

Интимного опыта чекист, как и многие в то время, набирался в борделях. „При первом знакомстве с женщинами я робел, при более близком — был грубым“, — пишет он в дневнике. Проститутки вообще извратили его представление о поведении мужчины в постели. „Боюсь, что дружба с женщиной непременно должна перейти в более зверское чувство“, — делился он мыслями с бумагой.

О да! Женщин в подвалах чрезвычайки мучили действительно зверски. Самой распространённой пыткой было засовывание во влагалище белогвардейских и кулацких жён горячих угольков и отрезание грудей.

Но это работа. А выходные Феликс Эдмундович проводил с семьёй на даче. Их у борца за светлое будущее рабочих и крестьян, как и квартир, было три: в Сокольниках, Кунцево и огромное поместье в Любинове Наро-Фоминского района.

Большевики всячески распространяли легенду, по которой Железный Феликс так много работал, что постоянно оставался ночевать в рабочем кабинете. Всё это было придумано, дабы отвести подозрения жены Софьи. Между тем на квартирах и дачах чекиста ждали любвеобильные сёстры-хозяйки. Каждой на случай приезда шефа ежедневно выписывался большой продуктовый паёк.

Генрих Ягода, урождённый Енох Гершенович Иегуда, первым поднялся на высшую ступеньку спецслужб. Ему присвоили звание генерального комиссара государственной безопасности, приравненное к званию Маршала Советского Союза.

Сын рыбинского ювелира, он был троюродным братом Председателя ВЦИК Якова Свердлова. И чтобы ещё сильнее укрепить связь с влиятельным родственником, взял в жёны его племянницу Иду Авербах. Это обстоятельство во многом определило карьеру Ягоды.

Человек храбрый и деятельный, он провёл реформу органов, руководил социалистической индустриализацией тайги и Севера, учредил ГУЛАГ и организовал рытьё Беломорканала.

Подвели его разговоры с товарищами, во время которых он прямо говорил, что пора прекратить массовые расстрелы. В итоге вскоре оказалось, что он „готовит покушение на Сталина, государственный переворот и интервенцию“. Ягоду арестовали. На его даче произвели обыск. Опись найденного впечатляет. Огромное количество мехов, антиквариата и ювелирных украшений. Две сплющенные пули, извлечённые из тел убитых в подвале Лубянки Зиновьева и Каменева. Ягода присутствовал при расстреле и взял их в качестве сувенира. Кроме того, в списке: „Вин разных — 1229 бут. Коллекция порнографических снимков — 3904 шт. Порнографических фильмов — 11 шт. Плёнок порнографических с кассетами — 120 шт. Чемодан-кино „Цейс“ — 1 шт. Складной заграничный экран — 1 шт. …“. Плюс ворох женского белья его размера и „резиновый искусственный половой член“.

Страсть генерального комиссара к порнографии не была секретом. Он устраивал её совместные просмотры. А вот в женском платье, с резиновым членом в руках его видели только однажды — во время домашнего новогоднего маскарада.

Перед тем как поставить Ягоду к стенке, новый нарком Николай Ежов велел начальнику кремлёвской охраны Дагину напоследок ещё раз избить бывшего шефа: „А ну-ка дай ему за всех нас“.

Николай Ежов, человек ростом 151 сантиметр — главный исполнитель сталинских репрессий 1937–1938 годов. Его любимое развлечение — во время ночного обхода кабинетов на Лубянке застать следователя за ведением допроса и лично избить подследственного.

Но была у могущественного чекиста „ахиллесова пята“ — слабая на передок жена Евгения (Суламифь) Соломоновна Фейгенберг. Её любовниками числились лётчик Валерий Чкалов, полярный исследователь Отто Шмидт, писатели Михаил Кольцов, Исаак Бабель и Михаил Шолохов. В руки Ежова регулярно попадали полные интимных подробностей стенографические записи измен жены. Прочтя их, он неизменно напивался и избивал её, а свидетельства распутства супруги приказывал уничтожить.

Патологический антисемит Ежов по-настоящему ревновал её только к Бабелю, единственному мужчине, кто доводил Евгению до оргазма. Следуя завету Сталина: „Нет человека — нет проблемы“, Ежов велел расстрелять писателя, отравил любимую люминалом и ушёл в многомесячный запой, который закончился арестом.

Следователь Эсаулов уличил бывшего наркома в том, что тот приукрасил свою биографию, указывая, что отец был рабочим. На самом же деле тот владел домом терпимости, замаскированным под чайную, где сам Ежов в 15-летнем возрасте пристрастился к мужеложству. „После смерти жены он вернулся к своим юношеским привычкам“, — говорит историк Иосиф Тельман.

Один из сожителей наркома, Иван Дементьев, заместитель начальника охраны фабрики „Светоч“, впоследствии показал на следствии, что Ежов занимался с ним „самыми извращёнными формами разврата“. „Радовался, что я забыл в Ленинграде свою вставную челюсть, и неоднократно заставлял брать в рот его член“.

Не менее омерзительны показания второго любовника Ежова — дивизионного комиссара Владимира Константинова. Однажды Ежов попросил Константинова прийти с женой Катериной и начал их спаивать. Напившись, Константинов заснул на диване. Когда он проснулся, прислуга сказала ему, что его жена в спальне с Ежовым. Вскоре она вышла из спальни вся растрёпанная, и они уехали домой. Дома она плакала и сказала ему, что Ежов вёл себя как свинья. Когда Константинов прилёг, Ежов пошёл танцевать с ней фокстрот; во время танца заставил её держать в руке его член. Потом напоил её и изнасиловал, порвав нижнее бельё.

На следующий вечер Ежов опять позвал Константинова выпить и сказал ему: „Я с твоей Катюхой всё-таки переночевал, и она хотя и старенькая, но неплохая женщина“. В этот раз они после ужина легли спать вместе. Как рассказал Константинов: „Только я уснул, как что-то почувствовал во рту…“.

На суде Ежов своей единственной ошибкой признал недостаточную борьбу с „врагами народа“, засевшими в органах госбезопасности.

— Я почистил 14000 чекистов, но я мало их почистил… — вот его последние слова.

Знакомство Лаврентия Берии с женой Ниной историк Тадеус Уиттлин описывает так: „В спальном купе Лаврентий приказал девушке раздеться. Когда она, испуганная, хотела убежать, Берия запер дверь. Затем он ударил её по лицу, скрутил руки, толкнул на кровать… Она была молода и невинна, но выглядела созревшей. У неё были маленькие груди, большие глаза и пухлый чувственный рот. Было бы глупо с его стороны отказаться от такого создания природы“.

Легенда повествует о том, как Берия ездил по улицам Москвы в поисках красавиц. Когда находил достойную, охранники хватали её и везли в особняк Лаврентия Павловича, где тот насиловал несчастную.

Начальник личной охраны Берии полковник Саркисов позднее подтвердил всю схему за исключением того, что женщин приходилось хватать: „Если какая-нибудь из них нравилась Берии, он велел мне установить связь. Если это удавалось, я докладывал Берии и по его указанию ездил за женщиной либо посылал машину, предварительно договорившись о встрече…“

Широко известны воспоминания актрисы Татьяны Окуневской: „Он сказал, что, если я не выпью бокал, он меня не отпустит. Обнял за талию и подталкивает к двери, и, противно сопя в ухо, тихо говорил, что поздно, что надо немного отдохнуть. Очнулась, тишина, никого вокруг. Вышла, села в стоящую у подъезда машину, приехала домой…“

Когда в 1948 году Окуневская за антисоветчину очутилась в тюрьме, её сделал своей наложницей министр госбезопасности Виктор Абакумов, а наигравшись, отправил по этапу.

На допросе Берия признал, что сожительствовал с тремя сотнями женщин. Исключительно по обоюдному согласию. Это подтверждают многочисленные письма „интимно-пошлого содержания“ от десятков дам, которые при обыске нашли в его особняке.

Интересны воспоминания секретаря Министерства оборонной промышленности Тамары Беляковой. Она рассказывала, как знакомые грузины возили её на госдачу в Архангельском. Когда Тамару ввели в большую гостиную, там находились девять девушек. Им предложили раздеться, оставив лишь лифчики и туфли. Затем всех уложили в круг на ковре, головами к центру, под ёлку. Образовалась ромашка. В гостиную в халате, на носу пенсне, вошёл хозяин. Берия медленно обошёл „цветок“, остановился у одного лепестка и выдернул его за ногу из круга. Избранница последовала за хозяином, остальные могли одеваться. Им предложили отменно сервированный стол, подарили по бутылке вина и после ужина развезли по домам.

Кстати, по свидетельствам военных, нёсших охрану подземного бункера, где содержали Берию после ареста, он уже на следующий день стал требовать себе женщину.

Основатель Соловецкого лагеря Глеб Бокий после ареста в 1937 году показал на следствии, что, будучи членом высшей коллегии ОГПУ — НКВД, организовал в Кучино „дачную коммуну“, где каждые выходные вместе с товарищами по службе и их жёнами устраивал оргии. Лица обоего пола обязаны были ходить голыми. Это называлось „культом природы“.

Созыв Учредительного собрания в качестве органа верховной демократической власти был требованием всех социалистических партий в дореволюционной России — от народных социалистов до большевиков. В мае 1917 года решением Временного правительства Георгия Львова было образовано Особое совещание для подготовки проекта „Положения о выборах“. В июне была назначена и первая дата выборов — 17 сентября. Но уже в августе Временное правительство Керенского постановило назначить выборы на 12 ноября, хотя работа над проектом „Положения“ была уже завершена.

Для большинства политических сил того времени идея созыва Учредительного собрания оставалась „альфой и омегой демократической революции“. Именно поэтому большевики и подтвердили свою готовность провести выборы в установленный срок.

Постановление правительства о созыве Учредительного собрания в назначенный срок 27 октября (9 ноября) 1917 г.

Именем Правительства Республики избранный Всероссийским съездом рабочих и солдатских депутатов с участием крестьянских депутатов Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Выборы в Учредительное собрание должны быть произведены в назначенный срок, 12 ноября.

2) Все избирательные комиссии, учреждения местного самоуправления, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и солдатские организации на фронте должны напрячь все усилия для обеспечения свободного и правильного производства выборов в Учредительное собрание в назначенный срок.

Именем Правительства Российской Республики

Председатель Совета Народных Комиссаров

Владимир Ульянов-Ленин

12 ноября в 68 избирательных округах состоялись выборы в Учредительное собрание, в которых приняли участие более 44 млн избирателей. Их итоги, которые беззастенчиво „лепились“ на местах, оказались неутешительными для большевиков: они получили около 24 % голосов, эсеры, энесы, меньшевики и другие соцпартии — 59 %, а кадеты и близкие к ним группировки — 17 %. В итоге из 715 мандатов 385 достались правым эсерам, энесам и меньшевикам, а 175 — большевикам. При этом членами собрания были избраны такие одиозные фигуры, как беглый премьер Александр Керенский, экс-министр иностранных дел Павел Милюков, атаман Донского казачьего войска Алексей Каледин и вожди УНР Симон Петлюра и Михаил Грушевский.

Как пишет Елена Прудникова: „Если смотреть на всё с позиций демократической теории, то смысл спора об Учредительном собрании вообще непонятен. Невооружённым глазом не разглядеть, чем отличалась эсеровская программа от большевистской — там говорилось практически одно и то же. Существенные разногласия были лишь в одном пункте: эсеры считали Учредительное собрание высшей властью, которая должна определить дальнейшую форму правления, а большевики требовали, чтобы Учредительное Собрание признало и дало статус законной власти уже сложившейся советской системе и, соответственно, Совнаркому. Не всё ли равно, какое именно правительство будет реализовывать одну и ту же программу?

Но если взглянуть на ситуацию с точки зрения управленческой практики, то сразу же видно, что это позиции антагонистические. У нас вообще очень не любят признавать по отношению к истории то, что в сегодняшней России знает каждый бомж: дело не в программах, дело в политической воле и в исполнительном механизме.

Если бы большевики честно придерживались демократических механизмов, то итогом работы Учредительного собрания неизбежно стало бы избрание очередного коалиционного правительства. По сути, в любом составе оно получилось бы реинкарнацией „временных“ — бесконечные дискуссии о каждой мелочи плюс полное бессилие во всём, что касается принятия решений, не говоря уже о конкретных действиях. А поскольку туда гарантированно не вошли бы ни Ленин, ни Троцкий, да и вообще никто левее Каменева — сила-то на правых скамьях! — то и большевистская часть правительства получилась бы не лучше социалистической.

Ленину не было жалко Россию — похоже, он вообще её не любил. Не в этом дело. Важно другое: большевики и страна находились в одной лодке. Спасением для страны были немедленный мир и крепкая власть. Большевики всерьёз намеревались осчастливить мир глобальной революцией. Россия была им нужна как стартовая площадка, не более того — но стартовая площадка была им нужна. Да и о политической репутации приходилось думать — от неё зависела поддержка населения, как нашего, на которое они опирались, так и заграничного, от которого зависело осуществление их великих планов“.

Но большевики пришли к власти под лозунгом „Вся власть Советам!“. Своё единовластие, полученное на Втором Всероссийском съезде Советов, они могли сохранить только опираясь на Советы, противопоставляя их Учредительному собранию. На Втором съезде Советов большевики пообещали созвать Учредительное собрание и признать его властью, от которой „зависит решение всех основных вопросов“, но это обещание не собирались выполнять.

В сложившейся ситуации созыв Учредительного собрания грозил большевикам потерей власти, поэтому уже 23 ноября 1917 года были арестованы все члены Центральной избирательной комиссии, в том числе Максим Виновер, Марк Вишняк, Василий Маклаков, Владимир Набоков и Борис Нольде. Одновременно декретом СНК был учреждён пост комиссара по делам Учредительного собрания, на который был назначен Моисей Урицкий.

25 ноября ЦК партии левых эсеров, согласившись войти в состав советского правительства, предложил руководству РСДРП (б) создать межпартийную фракцию Учредительного собрания и ВЦИК и образовать Революционный конвент, однако это предложение сразу пришлось похоронить, поскольку именно тогда Владимир Ленин окончательно сформулировал свой вывод о несовместимости Учредительного собрания и иных форм буржуазного парламентаризма с задачами социалистического строительства.

Тем временем руководство эсеров и меньшевиков, отказавшись от идеи создания „левого социалистического блока“, приняло решение пойти на политический союз с кадетами и любыми средствами заставить большевиков созвать Учредительное собрание, открытие которого было назначено на 28 ноября 1917 года.

Однако уже 26 ноября Ленин подписал декрет СНК (Совета Народных Комиссаров), в котором было заявлено, что Учредительное собрание может быть созвано только при условии прибытия в Петроград не менее 400 его депутатов. 15 декабря „Правда“ опубликовала ленинские „Тезисы об Учредительном собрании“, в которых содержалась прямая угроза всем политическим оппонентам: „Если Учредительное собрание не признает советскую власть, то возникший конституционный кризис будет решён революционным путём“.

„Начали с мелочей. В ночь на 29 ноября Совнарком принял декрет об объявлении кадетов партией врагов народа — учитывая, что не было такой контрреволюционной авантюры, в которую бы те не ввязались, давно уже следовало это сделать. ВЦИК декрет утвердил: большевики выступили „за“, левые эсеры „против“, поскольку считали, что к политическим оппонентам нельзя применять насилие. Как увязать эту позицию с мятежом, который они устроили полгода спустя, — неведомо. По-видимому, в них тоже имелось что-то готтентотское.

Строго говоря, роль, которую сыграли эсеры в вооружённом восстании 29 октября, давала основания запретить и их тоже — но этого Совнарком пока что не мог себе позволить, он был слишком слабой властью. Имелся и ещё один плюс в том, чтобы оставить эсеров в покое — до начала Учредительного собрания их партия будет занята подготовкой к политическим боям и оставит попытки свергнуть власть Совнаркома вооружённым путём“. (Е. П.)

В начале декабря прошли обыск на квартире Чернова и аресты ряда эсеров, в том числе Николая Авксентьева, бывшего главы Временного совета Российской республики и члена собрания. Поэтому 20 декабря на заседании фракции эсеров принимается воззвание, где говорится, что над Учредительным собранием нависла „смертельная опасность“ и надо „грудью стать на его защиту“.

Среди большевиков не было полного единства в отношении собрания, но большая их часть считала, что с победой революции оно себя изжило. Ленин полагал, что „рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учёта классовой борьбы и Гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии“.

Весьма откровенно об отношении Ленина к собранию писал Лев Троцкий, который вспоминал, что вопрос об Учредительном собрании Ленин поставил в первые же дни, если не часы после октябрьского переворота. „Если до Октября большевики называли Учредительное собрание „подлинно народным представительством“, то после Октябрьского переворота Ленин потребовал:

— Надо отсрочить выборы.

Ему возражали:

— Неудобно. Это будет понято как ликвидация Учредительного собрания, тем более что мы сами обвиняли Временное правительство в оттягивании Учредительного собрания.

— Почему неудобно? — возражал Ленин. — А если Учредительное собрание окажется кадетски-меньшевистски-эсеровским, это будет удобно?

Результаты выборов вывели его из себя:

— Власть уже завоёвана нами, а мы между тем поставили себя в такое положение, что вынуждены принимать военные меры, чтоб завоевать её снова“

Подготовку к разгону Учредительного собрания он „вёл очень тщательно, продумывая все детали“, большевистские депутаты „под нажимом Ленина и руководством Свердлова“ были распределены по воинским частям и заводам, составив очень „важный элемент в организационном аппарате „дополнительной революции“ 5 января“.

Уже 3 декабря на съезде Советов крестьянских депутатов Ленин, несмотря на протест ряда делегатов, заявил: „Советы выше всяких парламентов, всяких Учредительных собраний. Партия большевиков всегда говорила, что высший орган — Советы“. Теперь большевики считали Учредительное собрание главным своим соперником в борьбе за власть. Сразу после выборов Ленин предупредил, что Учредительное собрание „обречёт себя на политическую смерть“, если выступит против советской власти. А ведь необходимость созыва учредительного собрания, свободно избранного всем народом, была записана в Программе РСДРП ещё в 1903 году!

Между тем СНК РСФСР принял решение о созыве Учредительного собрания 5 января 1918 года. Одновременно ВЦИК назначил на 8 января созыв III Всероссийского съезда Советов, который должен был „подстраховать“ советскую власть. Тогда же в Петрограде ввели военное положение и привели в боевую готовность латышские стрелковые полки и соединения Балтийского флота. А 3 января 1918 года СНК и ВЦИК приняли декрет „О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти“, который чётко дал понять, что советское правительство самым решительным образом сокрушит все попытки свержения своей власти.

4 января в „Правде“ была напечатана „Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа“, которую большевики собирались предложить Учредительному собранию — потом она вошла в первую советскую конституцию 1918 года.

„Центральный Исполнительный Комитет провозглашает следующие основные положения:

Учредительное собрание постановляет:

1) Россия объявляется Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам.

2) Советская Российская Республика учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация советских национальных республик.

Ставя своей основной задачей уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавление эксплуататоров, установление социалистической организации общества и победу социализма во всех странах, Учредительное собрание постановляет далее:

1) В осуществление социализации земли частная собственность на землю отменяется и весь земельный фонд объявляется общенародным достоянием и передаётся трудящимся без всякого выкупа, на началах уравнительного землепользования.

Все леса, недра и воды общегосударственного значения, а равно и весь живой и мёртвый инвентарь, все поместья и сельскохозяйственные предприятия объявляются национальным достоянием.

2) Подтверждается советский закон о рабочем контроле и о Высшем совете народного хозяйства в целях обеспечения власти трудящихся над эксплуататорами как первый шаг к полному переходу фабрик, заводов, рудников, железных дорог и прочих средств производства и транспорта в собственность Советской Рабоче-Крестьянской Республики.

3) Подтверждается переход всех банков в собственность рабоче-крестьянского государства как одно из условий освобождения трудящихся масс из-под ига капитала.

4) В целях уничтожения паразитических слоёв общества и организации хозяйства вводится всеобщая трудовая повинность.

5) В интересах обеспечения всей полноты власти за трудящимися массами и устранения всякой возможности восстановления власти эксплуататоров декретируется вооружение трудящихся, образование социалистической Красной Армии рабочих и крестьян и полное разоружение имущих классов.

III

1) Выражая непреклонную решимость вырвать человечество из когтей финансового капитала и империализма, заливших землю кровью в настоящей, преступнейшей из всех войн, Учредительное собрание всецело присоединяется к проводимой советской властью политике разрыва тайных договоров, организации самого широкого братания с рабочими и крестьянами воюющих ныне между собой армий и достижения во что бы то ни стало революционными мерами демократического мира между народами, без аннексий и контрибуций, на основе свободного самоопределения наций.

2) В тех же целях Учредительное собрание настаивает на полном разрыве с варварской политикой буржуазной цивилизации, строившей благосостояние эксплуататоров в немногих избранных нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях вообще и в малых странах.

Учредительное собрание приветствует политику Совета Народных Комиссаров, провозгласившего полную независимость Финляндии, начавшего вывод войск из Персии, объявившего свободу самоопределения Армении.

Как первый удар международному банковому, финансовому капиталу, Учредительное собрание рассматривает советский закон об аннулировании (уничтожении) займов, заключённых правительствами царя, помещиков и буржуазии, выражая уверенность, что советская власть пойдёт твёрдо по этому пути вплоть до полной победы международного рабочего восстания против ига капитала.

Будучи выбрано на основе партийных списков, составленных до Октябрьской революции, когда народ ещё не мог всей массой восстать против эксплуататоров, не знал всей силы их сопротивления при отстаивании ими своих классовых привилегий, не взялся ещё практически за создание социалистического общества, Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставить себя советской власти.

По существу, Учредительное собрание полагает, что теперь, в момент решительной борьбы народа с его эксплуататорами, эксплуататорам не может быть места ни в одном из органов власти. Власть должна принадлежать целиком и исключительно трудящимся массам и их полномочному представительству — Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Поддерживая советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание признаёт, что его задачи исчерпываются общей разработкой коренных оснований социалистического переустройства общества.

Вместе с тем, стремясь создать действительно свободный и добровольный, а следовательно, тем более полный и прочный союз трудящихся классов всех наций России, Учредительное собрание ограничивается установлением коренных начал федерации советских республик России, предоставляя рабочим и крестьянам каждой нации принять самостоятельно решение на своём собственном полномочном советском съезде: желают ли они и на каких основаниях участвовать в федеральном правительстве и в остальных федеральных советских учреждениях.

Приведённые выше основные положения должны быть немедленно опубликованы и прочтены официальным представителем советской власти, открывающим Учредительное собрание, с трибуны Учредительного собрания и лечь в основу деятельности Учредительного собрания“.

„Это был ультиматум, прямой и безжалостный. Либо Учредительное собрание примет „Декларацию“, <…> впрочем, учитывая состав делегатов, принять её оно не могло — либо у советской власти будут основания его распустить. Спорные, конечно, основания, однако достаточно убедительно выглядевшие в глазах большинства населения.

Крестьяне, возможно, обидятся за эсеров — но с крестьянами разберёмся потом, а на понимание рабочих и солдат большевики могли твёрдо рассчитывать. А вот на что рассчитывать не приходилось — так это на то, что всё обойдётся мирно. Очень уж удобный был момент для мятежа: надо всего лишь пристрелить нескольких большевистских лидеров — собственно, достаточно уничтожить одного Ленина — а законное правительство уже наготове.

По мере приближения 5 января — даты открытия Учредительного собрания — обстановка явно накалялась. Вечером 1 января было совершено покушение на Ленина — неизвестные люди обстреляли его автомобиль. Стреляли офицеры-фронтовики, прибывшие в Петроград защищать Учредительное собрание, среди которых было несколько членов Союза кавалеров ордена Св. Георгия.

Большевики обратились к рабочим и солдатам с призывом воздержаться от участия в демонстрации. Кроме того, власти решили на всякий случай усилить охрану в правительственных зданиях, банках, на телеграфе и телефоне. На подступах к Таврическому дворцу и во дворе перед ним были сооружены баррикады, которые ещё с утра заняли солдаты и красногвардейские патрули. Такие же баррикады и патрули находились на отдалённых подступах — на поворотах с Литейного проспекта и в других местах.

Отряды, с самого утра занявшие позиции в ключевых точках, состояли из новичков, которых собрали, кое-как обучили обращаться с оружием, а затем выдали патроны и политические установки — защищать советскую власть от врагов — и отправили на баррикады. Более внятной задачи им не поставили, инструкций, как обращаться с толпой, не дали, связи тоже почти не было“. (Е. П.)

5 января 1918 года в Таврическом дворце началась работа Всероссийского Учредительного собрания, председателем которого был избран лидер эсеров Виктор Чернов. Дворец заполнили вооружённые матросы и латышские стрелки, верные большевикам. Это Ленин распорядился:

— Мужик может колебнуться в случае чего, тут нужна пролетарская решимость.

„Делегаты расположились так: справа — меньшевики и эсеры, слева — большевики, посередине — левые эсеры. Кадетов не было. На галёрке собрались гости — представители заводов, воинских частей и флотских экипажей, многие с винтовками, гранатами, пулемётными лентами и прочими необходимыми в тревожное время предметами туалета. Впрочем, как выяснилось позднее, делегаты также не были безоружными.

Ленин расположился в правительственной ложе. По описанию одного из соратников, Ленин „волновался и был мертвенно бледен, так бледен, как никогда. От этой совершенно белой бледности лица и шеи его голова казалась ещё большей, глаза расширились и горели стальным огнём… Он сел, сжал судорожно руки и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными глазами всю залу от края и до края её“.

Открывать Учредительное собрание должен был председатель ВЦИК как глава государства (хотя бы и временный). Однако ровно в четыре часа, когда все расселись по местам, на трибуну вышел старейший из делегатов, правый эсер Шевцов, и попытался открыть заседание. Правая сторона зала взорвалась овацией, левая — воплями протеста. И тут появился Свердлов, в начале ноября избранный председателем ВЦИК вместо Каменева. К крикам аудитории присоединился одобрительный рёв галёрки, в середине зала началась потасовка — по-видимому, левые и правые эсеры вступили между собой уже в решительный бой. А он стоял и ждал момента, чтобы вставить слово.

Дождавшись, пока зал успокоится, Свердлов прочитал с трибуны „Декларацию“ и предложил рассмотреть её первым пунктом повестки дня. Вне всякого сомнения, данный состав Учредительного собрания одобрить её никак не мог. Этим он признал бы не только законность большевистской власти, но и санкционировал бы собственный роспуск. Поэтому предложение Свердлова было отклонено и начались прения по эсеровским проектам о мире и земле.

И тут левая половина зала встала и запела „Интернационал“. Остальным тоже пришлось подхватить — куда денешься? Общий для всех революционный гимн. Счёт стал 2:0 в пользу большевиков — однако силы были всё же слишком неравными.

Это стало ясно уже через несколько минут — во время выборов председателя. Слева выдвинули не большевика, а Марию Спиридонову из фракции левых эсеров, справа — известного правого эсера Чернова. За него подали 244 голоса, за Спиридонову — 153. Сразу стала понятна как расстановка сил, так и ход будущей работы Собрания.

Снова перед большевиками встал вопрос: „Что делать?“ — но теперь уже на оперативном уровне. Попросив перерыв для обсуждения, они стали совещаться. В конце концов, как всегда, дело решил Ленин: фракция в зал не возвращается, туда идёт один человек, который от имени большевиков зачитывает заявление об уходе. Все основания для такого решения имелись: уходя, большевики уносили с собой кворум, ибо в зале оставалось меньше половины избранных делегатов, и принимать какие бы то ни было решения такое собрание уже не имело права.

Тем временем около часа ночи заседание возобновилось обсуждением вопроса о мире. Делегаты к тому времени расслабились, выясняли какие-то свои дела, шумели, ходили в буфет за чаем. Без большевиков им явно было скучно — не затем сюда шли, чтобы участвовать в прениях. Когда на трибуне появился комиссар морского генерального штаба Фёдор Раскольников, всё стихло: пустые скамьи справа и делегат-большевик на ораторском месте говорили о том, что случилось, наконец, что-то экстраординарное.

„Громадное большинство трудовой России, — говорил Раскольников, — рабочие, крестьяне, солдаты — предъявили Учредительному собранию требование признать завоевания Великой Октябрьской революции… и прежде всего признать власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов… Большинство Учредительного собрания, однако, в согласии с притязаниями буржуазии, отвергло это предложение, бросив вызов всей трудящейся России… Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем это Учредительное собрание с тем, чтобы передать советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания“.

Правая половина зала взревела от возмущения, центр и галёрка взорвались аплодисментами. В зале начали вспыхивать локальные потасовки, на свет появилось оружие. Какой-то матрос из охраны прицелился в эсеровского делегата из Москвы, левоэсеровский делегат Феофилактов вытащил браунинг — обоих, правда, вовремя остановили. А ведь могли и не успеть…

В четыре часа ушли и левые эсеры. Зато в зал хлынула публика с галёрки, которой было тесно и неудобно на балконах — они занимали места слева и кричали: „Хватит!“, „Долой!“.

К тому времени в зале оставалось около двухсот делегатов — чуть больше четверти полного состава собрания или половина кворума. Председатель всё же начал читать проект тщательно подготовленной эсеровской резолюции по земельному вопросу. И тут обозначила себя не представленная в Учредительном собрании сила — анархисты. Правда, в лице одного лишь человека — но зато произнесённой фразой он навеки вошёл в историю.

Чернов едва успел добраться до середины резолюции, когда его похлопали по плечу. Обернувшись, он увидел за спиной матроса. Это был анархо-коммунист из Кронштадта Анатолий Железняков.

„Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, — сказал Железняков, — чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал“.

После долгих дебатов ранним утром 7 января текст декрета о роспуске Учредительного собрания был принят ВЦИКом, а открывшийся 10 января III съезд Советов одобрил это решение. С угрозой продолжения эпопеи под названием „социалистическое правительство“ было покончено навсегда“. (Е. П.)

О том, как проходило первое и последнее заседание Учредительного собрание, писал М. Вишняк в материале „Созыв и разгон Учредительного собрания // Октябрьский переворот. Революция 1917 года глазами её руководителей. Воспоминания русских политиков и комментарий западного историка“. М., 1991.

„Позиции определились. Обстоятельства заставили фракцию с.-р. играть первенствующую и руководящую роль. Это вызывалось численным превосходством фракции. Это вызывалось и тем, что члены Учредительного собрания более умеренного толка, избранные в числе 64, не рискнули, за единичными исключениями, явиться на заседание. Кадеты были официально признаны „врагами народа“, а некоторые из них были заключены в тюрьму.

Наша фракция тоже была в известном смысле „обезглавлена“. Авксентьев находился по-прежнему в Петропавловской крепости. Отсутствовал и Керенский, на котором по преимуществу сосредоточилась большевистская клевета и ярость. Его искали везде и повсюду, ночью и днём. Он находился в Петрограде, и немало усилий потребовалось, чтобы убедить его отказаться от безумной мысли явиться в Таврический дворец для заявления, что он слагает власть пред законно избранным и полномочным собранием. До безрассудства отважный Гоц всё же явился на заседание, несмотря на приказ об аресте за участие в юнкерском восстании. Охраняемый близкими друзьями, он был стеснён даже в передвижении и не мог быть активным. Таково же было положение Руднева, возглавлявшего сломленное сопротивление Москвы большевистскому захвату власти. И В. М. Чернов, намеченный в председатели собрания, тем самым тоже выбывал из числа возможных руководителей фракцией. Не было ни одного лица, которому можно было бы доверить руководство. И фракция доверила свою политическую судьбу и честь пятёрке: В. В. Рудневу, М. Я. Гендельману, Е. М. Тимофееву, И. Н. Коварскому и А. Б. Ельяшевичу. <…>

Кандидатуре Чернова в председатели была противопоставлена кандидатура Спиридоновой. При баллотировке Чернов получил 244 белых шара против 151 „черняка“. По объявлении результатов Чернов занял монументальное кресло председателя на эстраде, возвышавшееся над ораторской трибуной. Между ним и залом образовалось большое расстояние. И приветственная, основоположная речь председателя не только не преодолела образовавшегося „мёртвого пространства“ — она даже увеличила расстояние, отделявшее его от собрания. В наиболее „ударных“ местах речи Чернова по правому сектору пробегал явный холодок. Речь вызвала неудовлетворённость у руководителей фракции и простодушное непонимание этой неудовлетворённости со стороны самого оратора. <…>

Долгие и томительные часы прошли, прежде чем собрание освободилось от тормозивших его работу враждебных фракций. Давно уже зажглось электричество. Напряжённая атмосфера военного лагеря нарастала и точно искала для себя выхода. Со своего кресла секретаря на трибуне я видел, как вооружённые люди после ухода большевиков всё чаще стали вскидывать винтовки и брать „на мушку“ находящихся на трибуне или сидящих в зале. Отсвечивавшая лысина О. С. Минора представляла собой привлекательную мишень для коротавших время солдат и матросов. Ружья и револьверы грозили ежеминутно „сами“ разрядиться, ручные бомбы и гранаты „сами“ взорваться. <…>

Спустившись с помоста, я пошёл взглянуть, что делается на хорах. В полукруглом зале по углам сложены гранаты и патронные сумки, составлены ружья. Не зал, а становище. Учредительное собрание не окружено врагами, оно во вражеском лагере, в самом логовище зверя. Отдельные группы продолжают „митинговать“, спорить. Кое-кто из депутатов пытается убедить солдат в правоте собрания и преступности большевиков. Проносится:

— И Ленину пуля, если обманет!

Комната, отведённая для нашей фракции, уже захвачена матросами. Из комендатуры услужливо сообщают, что она не гарантирует неприкосновенности депутатов, — их могут расстрелять и в самом заседании. Тоска и скорбь отягчаются от сознания полного бессилия. Жертвенная готовность не находит для себя выхода. Что делают, пусть бы делали скорей!

В зале заседания матросы и красноармейцы уже окончательно перестали стесняться. Прыгают через барьеры лож, щёлкают на ходу затворами винтовок, вихрем проносятся на хоры. Из фракции большевиков покинули Таврический дворец лишь более видные. Менее известные лишь переместились с делегатских кресел на хоры и в проходы зала и оттуда наблюдают и подают реплики. Публика на хорах в тревоге, почти в панике. Депутаты на местах неподвижны, трагически безмолвны. Мы изолированы от мира, как изолирован Таврический дворец от Петрограда и Петроград от России. Кругом шумят, а мы точно в пустыне, отданы на волю торжествующего врага, чтобы за народ и за Россию испить горькую чашу.

Передают, что к Таврическому дворцу высланы кареты и автомобили для увоза арестуемых. В этом было даже нечто успокоительное — всё-таки некоторая определённость. Кое-кто начинает спешно уничтожать компрометирующие документы. Кое-что передаём нашим близким — в публике и в ложе журналистов. Среди документов передали и „Отчёт Всероссийскому Учредительному собранию членов Временного правительства“, находившихся на свободе. Тюремные кареты, однако, не приезжают. Новый слух — будет выключено электричество. Через несколько минут А. Н. Слётова добыла уже десятки свечей.

Был пятый час утра. Оглашали и вотировали заготовленный закон о земле. На трибуну поднялся неизвестный матрос — один из многих, слонявшихся весь день и ночь в кулуарах и проходах. Приблизившись к креслу председателя, занятого процедурой голосования, матрос постоял некоторое время как бы в раздумье и, видя, что на него не обращают внимания, решил, что настал час „войти в историю“. Обладатель прославленного отныне имени, Железняков, тронул председателя за рукав и заявил, что, согласно полученной им от комиссара (Дыбенки) инструкции, присутствующие должны покинуть зал.

Началось препирательство между В. М. Черновым, настаивавшим на том, что „Учредительное собрание может разойтись лишь в том случае, если будет употреблена сила“, и „гражданином матросом“, требовавшим, чтобы „немедленно покинули зал заседания“. Реальная сила, увы, была на стороне анархиста-коммуниста, и верх одержал не Виктор Чернов, а Анатолий Железняков.

Быстро заслушиваем ряд внеочередных заявлений и, в порядке спешности, принимаем десять первых статей основного закона о земле, обращение к союзным державам, отвергающее сепаратные переговоры с Центральными державами, и постановление о федеративном устройстве российской демократической республики. В 4 часа 40 мин. утра первое заседание Всероссийского Учредительного собрания закрывается“.

Учредительным собранием были приняты следующие постановления:

„Именем народов Российской республики Всероссийское Учредительное собрание, выражая непреклонную волю народа к немедленному прекращению войны и заключению справедливого всеобщего мира, обращается к союзным с Россией державам с предложением приступить к совместному определению точных условий демократического мира, приемлемых для всех воюющих народов, дабы представить эти условия от имени всей коалиции государствам, ведущим с Российской республикой и её союзниками войну.

Учредительное собрание исполнено непоколебимой уверенностью, что стремление народов России к прекращению губительной войны встретит единодушный отклик в народах и правительствах союзных государств и что общими усилиями достигнут будет скорый мир, обеспечивающий благо и достоинства всех воюющих народов.

Выражая от имени народов России сожаление, что начатые без предварительного соглашения с союзными демократиями переговоры с Германией получили характер переговоров о сепаратном мире, Учредительное собрание именем народов Российской федеративной республики, продолжая установившееся перемирие, принимает дальнейшее ведение переговоров с воюющими с нами державами на себя, дабы, защищая интересы России, добиваться, в согласии с волей народной, всеобщего демократического мира.

Учредительное собрание заявляет, что оно окажет всемерное содействие начинаниям социалистических партий Российской республики в деле немедленного созыва международной социалистической конференции в целях достижения всеобщего демократического мира.

Учредительное собрание постановляет избрать из своего состава полномочную делегацию для ведения переговоров с представителями союзных держав и для вручения им обращения о совместном выяснении условия скорейшего окончания войны, равно как и для осуществления решения Учредительного собрания по вопросу о мирных переговорах с державами, ведущими против нас войну.

Данная делегация имеет полномочия под руководством Учредительного собрания немедленно приступить к исполнению возложенных на неё обязанностей.

Именем народов, государство российское составляющих, Всероссийское Учредительное собрание постановляет: государство российское провозглашается Российской демократической федеративной республикой, объединяющей в неразрывном союзе народы и области в установленных федеральной конституцией пределах, суверенные“.

Нарком по военным и морским делам Павел Дыбенко и его заместитель Фёдор Раскольников утром пришли к Ленину — рассказать, как разогнали Учредительное собрание. Владимир Ильич „долго и заразительно смеялся“.

— Разгон Учредительного собрания, — сказал довольный Ленин, — есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры. Урок будет твёрдый.

Один из руководителей немецких социал-демократов Отто Браун, потрясённый происшедшим, писал в партийной газете „Форвертс“: советский коммунизм, который Ленин навязал России, располагая всего четвертью мест в парламенте, представляет собой военную диктатуру, равной которой по жестокости и беспощадности не было даже при позорном режиме царей. А ещё недавно немецкие социал-демократы были союзниками и единомышленниками российских!

6 (19) января 1918 г. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) принял Декрет о роспуске Учредительного собрания, отказавшегося признать советскую власть и её декреты. В Декрете о роспуске Учредительного собрания было сказано, что Российская революция с самого начала своего выдвинула Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как массовую организацию всех трудящихся и эксплуатируемых классов, единственно способную руководить борьбою этих классов за их полное политическое и экономическое освобождение. Трудящимся классам пришлось убедиться на опыте, что старый буржуазный парламентаризм пережил себя, что он совершенно несовместим с задачами осуществления социализма, что не общенациональные, а только классовые учреждения (каковы Советы) в состояния победить сопротивление имущих классов и заложить основы социалистического общества».

Таким образом большевики противопоставили революцию Учредительному собранию, силу против демократии. Так на многие десятилетия была установлена власть, захваченная бандитским путём.

Таврический дворец был закрыт, а депутаты разогнаны. В тот же день на Марсовом поле меньшевики, эсеры и кадеты провели манифестацию в защиту «законного органа верховной власти». Манифестация была расстреляна латышскими стрелками и балтийскими моряками. По официальным данным, погибло более 50 человек, в том числе видные эсеры Елена Горбачёвская и Григорий Логвинов, и более 200 человек получили ранения.

Прошедшие 19 января демонстрации в Петрограде и в Москве в поддержку Учредительного собрания также были расстреляны. Позднее подлинно тягчайшим преступлением стал расстрел нескольких десятков членов комитета Учредительного собрания, учинённый в Уфе колчаковскими офицерами по приказу своего командующего № 56 от 30 ноября 1918 г.

«После разгона Учредительного собрания, — вспоминал депутат от партии эсеров Владимир Зензинов, — политическая жизнь в Петрограде замерла — все партии подверглись преследованиям. Партийные газеты были насильственно закрыты, партийные организации вели полулегальное существование, ожидая каждую минуту налёта большевиков. Большинство руководителей как социалистических, так и несоциалистических партий жили на нелегальном положении».

Только кажется, что за Лениным пошли те, кто мечтал продолжить революционный разгул. Большинство людей привыкли полагаться на начальство — и не выдержали его отсутствия. Исчезновение государственного аппарата, который ведал жизнью каждого человека, оказалось трагедией.

«Ленин был единственным человеком, — отмечал Фёдор Степун, — не боявшимся никаких последствий революции. Этою открытостью души навстречу всем вихрям революции Ленин до конца сливался с самыми тёмными, разрушительными инстинктами народных масс. Не буди Ленин самой ухваткой своих выступлений того разбойничьего присвиста, которым часто обрывается скорбная народная песнь, его марксистская идеология никогда не полонила бы русской души с такою силою, как оно случилось».

Ленин точно знал, что ему делать, когда возьмёт власть. В отличие от главы Временного правительства Александра Керенского, которому власть свалилась в руки. Тот отказывался подписывать смертные приговоры: как можно распоряжаться чужими жизнями?! А Ленин себе объяснил: без крови власть не сохранить. Он никогда не забывал о врагах. Не наступление Белой армии (она ещё не сформировалась), не действия контрреволюции (её ещё не было), не высадка войск Антанты (они сражались против кайзеровской Германии и её союзников), а собственные представления Ленина о мироустройстве вели его к установлению тоталитарного режима.

Один социал-демократ, слушатель эмигрантской партийной школы во французском городке Лонжюмо, вспоминал, как молодой тогда вождь большевиков предсказывал: в будущей революции меньшевики будут только мешать. После занятия укоризненно заметил Ленину:

— Уж очень вы, Владимир Ильич, свирепо относитесь к меньшевикам.

Ведь и большевики, и меньшевики входили в одну социал-демократическую партию. Революционеры легко переходили из одного крыла в другое. Разногласия, казалось, касаются лишь тактики и методов.

Ленин, усевшись на велосипед, посоветовал:

— Если схватили меньшевика за горло, так душите.

— А дальше что?

— Прислушайтесь: если дышит, душите, пока не перестанет дышать.

И укатил на велосипеде.

Большевики пришли к власти с обещанием раздавить классового врага. Через десять дней после Октябрьского переворота в «Известиях ЦИК» появилась статья «Террор и Гражданская война». В ней говорилось: «Странны, если не сказать более, требования о прекращении террора, о восстановлении гражданских свобод».

На заседании ЦК Ленин недовольно заметил:

— Большевики часто чересчур добродушны. Мы должны применить силу.

14 ноября Ленин выступал на заседании Петроградского комитета партии:

— Когда нам необходимо арестовывать — мы будем… Когда кричали об арестах, то тверской мужичок пришёл и сказал: «Всех их арестуйте». Вот это я понимаю. Вот он имеет понимание, что такое диктатура пролетариата.

На третьем съезде Советов Ленин объявил:

— Ни один ещё вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров, — да, мы за такое насилие!

22 ноября он подписал декрет, который отменял все старые законы и разгонял старый суд. Заодно отменили институт судебных следователей, прокурорского надзора и адвокатуру. Декрет учреждал «рабочие и крестьянские революционные трибуналы». Страна вступила в эпоху беззакония — в прямом и переносном смысле. Ленинцы исходили из того, что правосудие служит государству. Политическая целесообразность важнее норм права. Власть не правосудие осуществляет, а устраняет политических врагов.

Трибуналы руководствовались революционным чутьём и социалистическим правосознанием. Если председатель трибунала считал, что перед ним преступник, значит, так и есть. Соратники и подчинённые Ленина по всей стране охотно ставили к стенке «врагов народа и революции». А сам Ленин писал председателю Петроградского совета Григорию Зиновьеву: «Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».

Вместе с Временным правительством рухнула едва появившаяся в России демократия. В стране была установлена диктатура. Общество легко вернулось в управляемое состояние, когда люди охотно подчиняются начальству, не смея слова поперёк сказать и соревнуясь в выражении верноподданничества. И все покорно говорят: да, мы такие, нам нужен сильный хозяин, нам без начальника никуда.

Люди готовы строиться в колонны и шеренги, не дожидаясь, когда прозвучит команда, а лишь уловив готовность власти пустить в ход кулак или что-то потяжелее. Это, верно, куда более укоренившаяся традиция — всеми фибрами души ненавидеть начальство, презирать его и одновременно подчиняться ему и надеяться на него.

Керенский произнёс в октябре горькие слова о взбунтовавшихся рабах:

— Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов!.. Я жалею, что не умер два месяца назад. Я бы умер с великой мечтой, что мы умеем без хлыста и палки управлять своим государством.

«Самое главное и самое худшее — толпа, — писал Максим Горький своей жене Екатерине Пешковой. — Это — сволочь, трусливая, безмозглая, не имеющая ни капли, ни тени уважения к себе, не понимающая, зачем она вылезла на улицу, что ей надо, кто её ведёт и куда? Видела бы ты, как целые роты солдат при первом же выстреле бросали винтовки, знамёна и били башками окна магазинов, двери, залезая во всякую щель! Это — революционная армия, революционный свободный народ!»

Эсеры стремились путём Учредительного собрания примирить российское общество, увести его от гражданской войны. Большевики таких путей примирения не видели. Ленин, выступая во ВЦИКе и с иронией говоря о Чернове и Церетели, продолжавших «нудно ныть о прекращении Гражданкой войны», особо подчеркнул, что «пока существует Каледин и под лозунгом „вся власть Учредительному собранию“ скрывается лозунг „долой советскую власть“, мы Гражданской войны не избегнем, ибо ни за что на свете советской власти не отдадим!» В итоге разгон Учредительного собрания углубил политическую конфронтацию, способствовал дальнейшему расколу российского общества и во многом привёл страну к началу общероссийской широкомасштабной Гражданской войны.

«Разгон Учредительного собрания, — сказал довольный Ленин, — есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры». Урок будет твёрдый.

Большевики попытались реализовать те догмы, которые у них в голове сидели. Они сразу ввели военный коммунизм, жизнь рухнула. Что такое военный коммунизм? Они отменили частную собственность, деньги фактически отменяются, квартплата, налоги не надо платить, получаешь пайки. И всё рухнуло. В Первую мировую Россия была единственной воюющей страной, которая карточек не вводила, потому что продовольствия было предостаточно, его даже экспортировали. Потом всё кончилось, начался голод, в одну минуту разрушилась промышленность, разрушилось сельское хозяйство, вообще всё остановилось.

Октябрьская революция не была пролетарской. Октябрьская же революция, нанеся столь неэффективный удар по феодальным структурам, открыла вместе с тем эру старательного уничтожения всех капиталистических, то есть антифеодальных элементов в России. Она оказалась, таким образом, объективно не продолжением антифеодальной революции.

Ленинский переворот 1917 года — это не «Великая Октябрьская социалистическая революция», а Октябрьская контрреволюция. Именно она явилась поворотным пунктом в истории русской антифеодальной революции. Именно после неё было сведено на нет всё достигнутое в борьбе против застарелых феодальных структур в России. Как иначе, если не как контрреволюцию, можно рассматривать октябрьский переворот 1917 года, заменивший в России рождавшуюся демократию диктатурой? Разве не показали последовавшие десятилетия, что победила реакция, а не прогресс?

Через пару дней после переворота, в конце 1917 года, русская поэтесса Зинаида Гиппиус откликнулась на это событие пророческим стихотворением:

Какому дьяволу, какому псу в угоду, Каким кромешным обуянный сном Народ, безумствуя, убил свою свободу И даже не убил — засёк кнутом! Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой, Смеются пушки, разевая рты, И скоро в прежний хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь.

Советские историки заунывно твердили, будто в октябре 1917 года было свергнуто некое «правительство помещиков и капиталистов». А ведь это ложь, в действительности ленинцы свергли революционное правительство двух социалистических партий: социалистов-революционеров (эсеров) и социал-демократов (меньшевиков); никакая иная партия в правительство не входила. Избранное населением страны Учредительное собрание, в котором абсолютное большинство составляли представители этих же социалистических партий, было разогнано ленинцами. Была создана тайная политическая полиция ЦК, установлен режим государственного террора. Была ликвидирована свобода печати. Согласившиеся вначале войти в ленинское правительство левые эсеры уже через четыре месяца покинули его, а ещё через три месяца демонстративно подняли восстание в Москве — как безнадёжный крик протеста против наступившей реакции. Затем началась Гражданская война.

Обещанный мир без аннексий превратился в заключённый в заключённый в марте 1918 года Брестский мир, по которому Россия теряла значительную часть своей территории, четверть населения, треть пахотных земель, три четверти железорудных и угольных месторождений…

Таким образом, Ленин совершил тягчайшие преступления против России, среди которых:

— вооружённый переворот;

— слом всего Российского законодательства, что привело к распаду государства;

— подписание Брестского мира;

— развязывание Гражданской войны для удержания своей власти.

Глава 2 Гражданская война

Война — это когда за интересы других гибнут совершенно безвинные люди.

Сэр Уинстон Черчилль

Советская пропаганда представляет Гражданскую войну как продолжение революции. Перекидывается мостик от ленинского лозунга «Превратить войну империалистическую в войну гражданскую» к Гражданской войне в России. А ведь мостика нет. Придя к власти, Ильич трепетал перед перспективой гражданской войны. «Мы не хотим гражданской войны… Мы против гражданской войны», — твердил он.

Гражданская война всё-таки пришла: не как продолжение Октября, а как первое движение сопротивления против установившейся диктатуры номенклатуры. Это движение было не однородным. В нём участвовали и монархисты: могло ли быть иначе в феодальной стране? Но, судя по документам Белого движения, в нём преобладало стремление вернуть то, что было достигнуто к 1913 году. Многие в движении сопротивления хотели не реставрации абсолютизма, а дальнейшей либерализации в стране. Заметную роль играли социалисты: эсеры и меньшевики. Когда советская пропаганда изображает Гражданскую войну как столкновение «сил революции» — большевиков и «сил реакции» — их противников, она лжёт.

Противники большевиков выступали за восстановление того, чего добилась антифеодальная революция в России, за новый созыв разогнанного Учредительного собрания, то есть за продолжение этой революции; большевики под лозунгом «диктатуры пролетариата» и «военного коммунизма» боролись за ликвидацию достигнутого антифеодальной революцией, то есть за феодальную реакцию.

Высвободились разрушительные инстинкты человека. Тонкий слой культуры смыло. Все сдерживающие факторы — традиции, правила, запреты — исчезли. С фронта вернулся человек, который все проблемы привык решать силой. В революцию власть, полиция, суд словно испарились. Некому стало соблюдать закон. А если нет закона, то и моральные нормы словно отменили.

Толпа, освобождённая от сдерживающих центров, приобрела звериный облик. И не боялась насилия, и не боялась пролить кровь. Ожесточение и цинизм, хаос и всеобщее ослепление… На волю вырвались худшие человеческие инстинкты.

Солдаты, хлынувшие с развалившихся фронтов, склонные к анархии, не желали никому подчиняться. Фронтовики были охвачены ненавистью к тылу, к буржуям, торговцам, вообще обладателям материальных благ.

Особенно пугающе выглядела развалившаяся армия: расхристанные солдаты, лузгающие семечки, все в шелухе… Зинаида Гиппиус описывала их в дневнике: «Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдёт, нет! А побунтовать… это другое дело».

«Мы уже как-то мало верим в мощь такого воинства, — замечали очевидцы, — не по форме одетого, расстёгнутого, неподтянутого, не признающего в своём укладе чинов и старших, всекурящего, бредущего гражданской косолапой походкой и готового в случае чего „дать в морду“ своему начальству».

Начальник штаба Черноморского флота возмущался: «В Севастополь прибыло несколько революционных матросов Балтийского флота. Вид разбойничий — с лохматыми волосами, фуражками набекрень, — все они почему-то носили тёмные очки».

«Без оружия, большей частью в расстёгнутых шинелях, с папиросой в зубах и карманами, полными семечек, солдаты толпами ходили по тротуару, никому не отдавая чести и толкая прохожих, — вспоминал генерал Пётр Врангель. — Щёлканье семечек в эти дни стало почему-то непременным занятием „революционного народа“, а так как улицы почти не убирались, то тротуары и мостовые были сплошь покрыты шелухой».

Первая мировая продолжалась, но теперь уже вовсе никто не желал воевать. Батальоны новобранцев разбегались по дороге на фронт.

«Стало совсем невыносимым передвижение по железным дорогам, — вспоминал бывший глава правительства Владимир Коковцов. — Все отделения были битком набиты солдатами, не обращавшими никакого внимания на остальную публику. Песни и невероятные прибаутки не смолкали во всю дорогу. Верхние места раскидывались, несмотря на дневную пору, и с них свешивались грязные портянки и босые ноги».

Верховному главнокомандующему генералу Алексею Брусилову доложили, что одна из дивизий желает целиком уйти домой. Он приехал в расположение части. Воззвал к патриотическому чувству солдат:

— А что же будет с матушкой-Россией, если вы о ней думать не будете, а каждый из вас заботиться будет только о себе?

И услышал в ответ: это не наше дело, что будет с государством. Они твёрдо решили жить дома спокойно и припеваючи.

— То есть грызть семечки и играть на гармошке? — уточнил генерал.

— Точно так!

Передние ряды довольно расхохотались.

«Толпы серых солдат, — вспоминал прибывший в столицу с фронта боевой офицер, — явно чуждых величию совершившегося дела, в распоясанных гимнастёрках и шинелях внакидку, праздно шатались по грандиозным площадям и широким улицам великолепного города. С грохотом проносились тупорылые броневики и набитые солдатами и рабочими грузовики: ружья наперевес, трёпаные вихры, шальные, злые глаза… Мозги набекрень, стихийное „ндраву моему не препятствуй“, хмельная радость — „наша взяла, гуляем и никому ни в чём отчёта не даём“».

Всё это было невыносимо. Русское общество так быстро устало от бесконечных раздоров, уличных демонстраций, нищеты и нехватки продовольствия, что жаждало передать власть кому угодно, лишь бы вернулся порядок.

Из тюрем выпустили уголовников. Получив в руки оружие, бандиты и авантюристы не могли удержаться от убийств, грабежей и погромов. Горожане к осени семнадцатого оказались беззащитными перед волной преступности.

А в деревне крестьяне захватывали помещичьи земли, а усадьбы жгли. Племенные стада пытались делить. Если не получалось, коров забивали…

Император Николай II запретил до окончания мировой войны продажу спирта, водки, виноградного вина крепче 16 градусов и пива крепче 3,7 градусов.

Как же выходили из положения желавшие выпить? Врачи выдавали рецепты на получение спирта в аптеках. В ресторанах и трактирах спиртное подавали в чайниках. А если хотелось выпить дома, то покупали денатурат, пропускали через чёрный хлеб и добавляли специи — гвоздику, корицу и лимонную кислоту.

Сухой закон подтолкнул к широкому распространению наркотиков. Опиум везли из Персии и Маньчжурии. Гашиш доставляли из Азии. Морфием (а также шприцами) снабжали врачи. Кокаином торговали проститутки.

«Продавался он сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму, — вспоминал певец Александр Вертинский. — Лучший, немецкой фирмы „Марк“, стоил полтинник грамм. Потом его запретили продавать без рецепта, и доставать его становилось всё труднее и труднее. Его продавали с рук — нечистый, пополам с зубным порошком, и стоил в десять раз дороже. Актёры носили в жилетном кармане пузырьки и „заряжались“ перед выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах.

— Одолжайтесь! — по-старинному говорили обычно угощавшие.

И я угощался. Сперва чужим, а потом своим».

Временное правительство 27 марта 1917 года подтвердило запрет на «продажу для питьевого употребления крепких напитков и спиртосодержащих веществ». Но желание выпить не угасало. В деревнях гнали самогон. Самогоноварение, впрочем, было и попыткой использовать зерно, продавать которое не имело смысла — рубль стремительно обесценивался.

Анархист Фёдор Другов, член исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, вспоминал, как по всему Петрограду банды из вчерашних солдат рыскали в поисках винных погребов: «По толпе открывался огонь из пулемётов, а погреб забрасывали гранатами, превращая его в жуткое месиво вина и крови. Пожарные доламывали бочки с вином, разбивали штабеля бутылок и выкачивали красную смесь паровыми насосами на улицу. Потоки этой пахучей хмельной влаги текли по улице, смешиваясь с грязью и лошадиным помётом.

Однако, невзирая на это, толпа с жадностью набрасывалась на грязную кровяную жидкость и хлебала её прямо с земли. Было решено не ждать, когда солдатня зайдёт в погреб и разломит его, а самим выявить все склады вина и заблаговременно, тайно разлив его в погребе, выкачивать в канализационные колодцы при помощи пожарных».

Произошло полное разрушение жизни. В стране воцарились хаос и отчаяние.

Министерство путей сообщения докладывало правительству: «Солдаты создают совершенную невозможность пользоваться дорогами как общегосударственным способом передвижения: имеются донесения о случаях насильственного удаления пассажиров солдатами из вагонов, некоторые пассажиры, лишённые возможности выходить в коридор вагона, вынуждены отправлять естественные надобности в окно, женщины впадают в обморочное состояние».

Огрубление нравов. Безграмотность, возведённая в норму. Хамство. Одичание. И уже царский режим вспоминался как время счастливое и прекрасное…

В кризисные времена люди устают от политики и начинают видеть зло в ней самой. Отвращение вызывали бесплодные дискуссии и митинги, взрывы гнева и взаимной ненависти среди депутатов. Вину за экономические проблемы люди приписывали демократии как таковой, ответственность за житейские и бытовые неурядицы возлагали на демократов. Но республика просто не могла так быстро решить все проблемы.

России не хватило исторического времени для развития. Идеалы демократии не успели утвердиться. Не знали иной формы правления, кроме вертикали власти. Не выработались ни привычки, ни традиции искать решения ненасильственными методами. Не успели сложиться представления о жизни, которые после февраля семнадцатого помогли бы самоорганизоваться и самоуправляться.

Василий Воронцов, экономист и народник, на склоне жизни увидел революцию и написал: полная свобода «свалилась как снег на голову народа и совершенно засыпала его ясное сознание!» Широкие массы не имели опыта участия в управлении государством и привычно ждали, что «дело наладит кто-то другой». Вот результаты опроса девочек школьного возраста: два процента девочек хотели «быть царём», четыре процента — «царицей», остальные — «дворянками, княгинями и богачками».

Временное правительство во главе с Александром Керенским уже ничего не могли предложить для спасения разваливавшейся и впадавшей в нищету страны.

— Когда страна хочет броситься в пропасть, — бросил в отчаянии Александр Керенский, — никакая человеческая сила не сможет ей помешать, и тем, кто находится у власти, остаётся одно — уйти.

После Октябрьского переворота москвичи — первые, кто не захотел подчиняться Ленину и кто с оружием в руках защищал свой город от большевистской диктатуры. Силы, верные Временному правительству, собрались в Александровском военном училище, которое готовило офицеров для пехотных частей. Сейчас в этом комплексе зданий располагается Центральный аппарат Министерства обороны России.

К юнкерам Александровского училища присоединились и студенты-добровольцы. Студенческий отряд назвали Белой гвардией. Так это название, которое войдёт в историю, прозвучало в первый раз.

Профессор Московского университета Юрий Готье вёл дневник. Его записи передают саму атмосферу московской жизни:

«Вчера с 12 часов ночи началась стрельба; правительственные войска состоят из добровольцев, юнкеров (их в Москве несколько тысяч) и даже студентов и гимназистов.

Утром взяли Кремль; сейчас сражаются около генерал-губернаторского дома и в местности между Столешниковым, Петровкою, Охотным и Тверской. Слышны были отдельные выстрелы; жуткого чувства не было; был, скорее, задор пойти и посмотреть что-нибудь похожее на бой. Ночью предстоит два часа дежурить в подъезде. В 6 часов весь дом был осмотрен патрулём из двух офицеров и трёх студентов. Правительственных сил мало; ждут подкреплений».

Но подкрепления не пришли. Большевикам сопротивлялись юнкера двух училищ под руководством созданного городской Думой Комитета общественной безопасности. И ещё около 600 студентов. Тем не менее ожесточённые бои за город продолжались больше недели. Рыли окопы и сооружали баррикады. Сражались за Каменный и Крымский мосты, перестрелки шли на Остоженке и Пречистенке.

Артиллерия большевиков обстреливала город. Орудия стояли на Воробьёвых горах, на Вшивой горке (сейчас здесь — высотное здание на Котельнической набережной).

Юрий Готье записал в дневнике:

«После сравнительно спокойной ночи, в которую удалось выспаться, случилась первая катастрофа: я никогда не думал, чтоб мне пришлось видеть русскую шрапнель и гранату во дворе дома № 4 по Большому Знаменскому переулку. В одиннадцать с половиной часов утра граната разорвалась под подъездом корпуса во дворе, и от осколков и сотрясения воздуха были разбиты все окна; вслед залетела шрапнель, которая не разорвалась; двое раненых — кухарка и жилица в квартире под нами; их отправили в лазарет. Обстрел продолжался довольно сильно до трёх часов».

Михаил Васильевич Фрунзе был тогда председателем Шуйского уездного Совета и 31 октября поехал в Москву, чтобы понять, что происходит и как действовать дальше. Он пришёл в бывший генерал-губернаторский дом на Тверской улице, где сейчас мэрия, а тогда размещался Военно-революционный комитет. Но всем было не до него: шли бои.

«Тверская улица по направлению к Кремлю была пересечена окопом, — вспоминал сам Михаил Васильевич. — Позади окопа стояла трёхдюймовая пушка».

Фрунзе присоединился к отряду красногвардейцев. Он оставил записки — малоизвестные — о том, что в те дни происходило в Москве:

«При выходе на Петровку перестраиваемся и движемся узкой лентой в два ряда по тротуару. Вдруг где-то близко раздаётся выстрел. Весь наш отряд испуганно шарахается в сторону, причём некоторые по неопытности задевают прикладами, а порой и штыками своих соседей, и до меня доносится злобная ругань.

Раздаётся ещё несколько беспорядочных выстрелов. Всматриваюсь в окна, стараясь узнать, откуда стреляют. Никого не видно. Вдруг слышу шипящий от злобы голос нашего начальника:

— Прекратите пальбу, идиоты.

Стрельба прекратилась. Оказывается, тревога поднялась из-за выстрела, нечаянно сделанного одним из наших красногвардейцев. Движемся дальше.

Подходим к Большому театру. Здесь расположен перевязочный пункт; со стороны „Метрополя“ тащат носилки с ранеными. Скапливаемся против здания „Метрополя“. Задача — выбить противника из „Метрополя“. С кремлёвских стен и здания городской думы противник развивает бешеный огонь, непрерывно стреляет пулемёт и трещат орудийные выстрелы. Врываемся в здание. Белых уже нет.

Побродив по коридору, присел на подоконник отдохнуть. В ушах всё ещё треск выстрелов; закрыл глаза, и показалось, что всё происходящее — какой-то сон. Вспоминаю, что мне надо ехать, и иду обратно к штабу. Между прочим, меня никто не спросил, кто я. У штаба пленные — большинство студенты, затем офицеры, юнкера».

2 ноября большевики с боем взяли гостиницу «Метрополь» и стали обстреливать Кремль. Стреляли плохо, попадали большей частью в соседние дома, где гибли мирные горожане. Тогда юнкера приняли решение прекратить сопротивление.

Профессор Готье с ужасом констатировал: «Петроград в русскую революцию не переживал того, что переживаем мы: когда Москву шесть дней обстреливают русские пушки!»

3 ноября вечером юнкера, то есть курсанты военных училищ, и московские студенты, которые до последнего сражались против большевиков, покинули Кремль. Многие из них отправятся на Дон и вступят там в Добровольческую армию.

Леонид Красин, давний соратник Ленина и будущий нарком, в те месяцы довольно скептически относился к большевикам, писал жене, оставшейся за границей:

«Многие очень богатые люди, пережив в Петрограде в октябре большевистское восстание и бои под Пулковом и Гатчиной, выехали „для спокойствия“ в Москву, где очутились прямо как в аду („Метрополь“ и Национальная гостиница обстреливались артиллерией) и прожили три дня в нетопленом подвале, без воды и без малейших удобств».

«Разрушения ужасающие, — вспоминали москвичи бои октября семнадцатого года, — особенно пострадали здание городской Думы и гостиница „Метрополь“, на Арбатской площади — окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; ещё ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром университета — а это здесь! — очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до „Националя“».

Погибших хоронили отдельно. Большевиков — в братской могиле у Кремлёвской стены. Собор Русской православной церкви заявил, что хоронить под стенами Кремля тех, кто в него стрелял, — значит осквернить его святыни.

Профессор Готье записал в дневнике:

«Днём был на панихиде по убитым студентам и даже разревелся; церковь университета была полна молодёжи; наш богослов протоиерей Боголюбский произнёс довольно сильную речь, вызвавшую рыдания; в конце он потребовал, чтобы „Вечную память“ пели все — это было сильно и величественно. Весь алтарь университетской церкви изрешетило пулями, кроме престола; хорошо бы, чтоб это было навсегда оставлено в том же виде во стыд всем потомкам.

Сознаюсь, я плакал, потому что „Вечную память“ пели не только этим несчастным молодым людям, неведомо за что отдавшим жизнь, а всей несчастной, многострадальной России. То, что я видел, было контрманифестацией красным похоронам горилл 10-го; там была чернь; здесь — цивилизованные русские».

Гробы с телами убитых офицеров, юнкеров и студентов понесли по Тверской и Петроградскому шоссе (ныне Ленинградский проспект) хоронить на городском братском кладбище — на Соколе. Теперь здесь разбит парк, и мало кто знает, что ходит, что называется, по костям защитников Кремля.

Памятью о похоронах юнкеров остался романс Александра Вертинского «Я не знаю, кто послал их на смерть». Он был на этих похоронах. Песня стала очень популярной, особенно среди белых офицеров. Пел он божественно. Записи его сохранились.

В Петрограде, который был тогда столицей, руководители советской власти обсуждали ход боёв за Москву. Наиболее чувствительные большевики — а ещё были такие! — были потрясены кровопролитием и стрельбой по Кремлю.

Секретарь Совнаркома Николай Горбунов записал: «Речь шла о пессимизме некоторых работников, на которых московские события произвели впечатление разрушения всех культурных ценностей (например, слухи о разрушениях Василия Блаженного). Помню фразу Ильича: „Что же — революция пройдёт мимо них“».

Ленин демонстрировал полнейшее присутствие духа. Его обстрел Кремля не смутил. Главное — удержать власть. Цена в человеческих жизнях значения не имеет.

Большевики распустили Московскую городскую Думу — они ни с кем не собирались делить власть. Стали строить коммунизм. В Москве исчез хлеб. Промышленное производство обвалилось. Рубль обесценился. Чтобы москвичи не возмущались, ввели предварительную цензуру для газет, военное положение и революционные трибуналы.

А Первая мировая война продолжалась. В соответствии с принятым 26 октября (8 ноября) 1917 года Декретом о мире, Совет Народных Комиссаров обратился ко всем воюющим государствам с призывом заключить перемирие и приступить к мирным переговорам. Предложение было поддержано лишь державами Четверного союза, с которыми 19 ноября (2 декабря) советская делегация во главе с А. А. Иоффе встретилась в Брест-Литовске. По результатам состоявшихся переговоров 2 (15) декабря 1917 года между сторонами было заключено перемирие сроком на 28 дней.

Перемирие позволило советскому правительству и державам Четверного союза 9 (22) декабря начать переговоры о мире. Переговоры проходили в несколько этапов. В ходе первого этапа, продолжавшегося до середины декабря, советская делегация во главе с А. А. Иоффе ознакомилась с германскими требованиями и старалась затянуть переговоры, надеясь на скорую революцию в Германии. На второй этап, который можно условно выделить с декабря 1917-го по февраль 1918 года, пришёлся раскол внутри РСДРП (б) на почве немецких условий мира. Согласно им, в пользу Германии и Австро-Венгрии отходили Польша, Литва, часть Белоруссии и Украины, Эстонии и Латвии, Моонзундские острова и Рижский залив.

Часть партийцев, Л. Д. Троцкий, Н. И. Бухарин, Ф. Э. Дзержинский, К. Б. Радек, Н. Н. Крестинский и другие, выступала против заключения договора на таких условиях, а Л. Д. Троцкий даже предложил компромиссный вариант — «Ни мира, ни войны!» В. И. Ленин, поддержанный Г. Я. Сокольниковым, И. В. Сталиным, настаивал на принятии этих требований. В итоге, под влиянием немецкого ультиматума и под угрозой наступления на фронте, В. И. Ленину удалось получить требуемое большинство голосов в пользу подписания мира.

Внутреннее и внешнее положение Советской России требовало подписания мира. Страна находилась в состоянии крайней экономической разрухи, старая армия развалилась, а новая боеспособная рабоче-крестьянская армия не была ещё создана. Народ требовал мира. 2 (15) декабря в Брест-Литовске было подписано соглашение о перемирии, а 9 (22) декабря начались мирные переговоры. Советская делегация выдвинула в качестве основы переговоров принцип демократического мира без аннексий и контрибуций. 12 (25) декабря Кюльман от имени германо-австрийского блока демагогически заявил о присоединении к основным положениям советской декларации о мире без аннексий и контрибуций при условии присоединения правительств стран Антанты к советской формуле о мире.

Советское правительство снова обратилось к странам Антанты с приглашением принять участие в мирных переговорах. 27 декабря 1917 (9 января 1918) после 10-дневного перерыва в заседаниях Кюльман заявил, что так как Антанта не присоединилась к мирным переговорам, то германский блок считает себя свободным от советской формулы мира. Германия считала создавшееся в России тяжёлое положение удобным для достижения своих захватнических целей.

Переговоры проходили крайне трудно. 4 января 1918 года к ним присоединилась делегация Украинской народной республики (УНР), не признававшей советскую власть.

СПРАВКА:

17 марта 1917 года на волне революционных настроений, связанных с событиями в Петрограде, в Киеве была создана Центральная рада как представительный орган украинских политических, общественных, культурных и профессиональных организаций. Её председатель профессор Михаил Грушевский, признанный лидер российского украинства, выдвинул в качестве основной политической задачи формирование национальной государственности. Официально Михаил Грушевский с марта 1917-го до 29 апреля 1918 года занимал должность председателя Центральной рады УНР. Конституция Украинской народной республики, принятая 29 апреля 1918 года, провозгласила Украину суверенным парламентским государством. Её верховным органом стало Всенародное собрание, а председателем избран Михаил Грушевский.

После Октябрьской революции правительство УНР взяло курс на построение национального государства и заявило притязания на Курскую, Холмскую и Воронежскую губернии. Границы УНР впервые установили ІІІ Универсалом Украинской центральной рады: «К территории относятся земли, заселённые преимущественно украинцами: Киевщина, Подолье, Волынь, Черниговщина, Полтавщина, Харьковщина, Екатеринославщина, Херсон, Таврия (без Крыма). Окончательное определение границ, <…> о присоединении частей Курщины, Холмщины, Воронежчины и смежных губерний и областей, где большинство населения украинское, должно быть установлено по соглашению организованной воли народа».

Началась активная украинизация населения, которая большого успеха не имела. Центральная рада отказывалась признавать большевистское правительство в Петрограде и начала сепаратные переговоры с Германией. Конфликт между Совнаркомом и Центральной радой стремительно обострялся.

Параллельно 24–25 декабря 1917 года в Харькове состоялся альтернативный Первый Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Съезд объявил о роспуске Центральной рады и её правительства — Генерального секретариата, отменил все их решения и провозгласил Украину советской республикой (республикой Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов).

Провозглашение советской власти в Харькове и занятие большевиками ряда промышленных центров на территории Восточной и Южной Украины при сохранении в Киеве власти Центральной рады неизбежно вело к вооружённому конфликту. 17 января 1918 года советское правительство Украины официально объявило войну Центральной раде.

9 февраля германская и австро-венгерская делегации подписали с делегацией Центральной рады сепаратный мирный договор.

13 февраля в Бресте делегация УНР, по тайному решению нескольких украинских эсеров из Совета министров, обратилась к Германии и Австро-Венгрии с просьбой о помощи УНР против советских войск, что стало логическим продолжением подписанного несколькими днями ранее мирного договора.

Германские войска в короткий срок заняли большую часть Украины, в том числе Киев. 28 апреля 1918 года Центральная рада была разогнана вошедшим в зал её заседаний германским военным патрулём. 29 апреля 1918 года в Киеве был созван так называемый Всеукраинский съезд хлеборобов, на котором преобладали правоконсервативные элементы, поддерживаемые оккупационными властями. Съезд передал верховную власть в стране Павлу Скоропадскому, провозглашённому гетманом. Украинская народная республика была переименована в Украинскую державу, Центральная Рада объявлена распущенной. На Украине установился режим Гетманата.

После поражения Центральных держав в Первой мировой войне режим Гетманата лишился своих внешних союзников, его положение стало шатким. 13 ноября бывшими деятелями Центральной рады во главе с Владимиром Винниченко была образована Директория Украинской народной республики, наиболее влиятельным деятелем которой в дальнейшем станет Симон Петлюра. Директория начала вооружённую борьбу с гетманом. Уже 14 декабря 1918 года войска Директории заняли Киев, режим Гетманата пал, УНР была восстановлена.

Фамилия Петлюра, скорее всего, запорожского, казацкого происхождения. Будущий диктатор Украины окончил двухлетнюю церковную школу, потом постигал науки в бурсе — духовном училище. Набожные родители видели его будущим священником. Но семинариста Петлюру, как и многих его однокашников, больше увлекали революционные идеи.

Его тянуло к самообразованию, к литературе, к истории. Из Семёна он переименовался в Симона — то ли на французский, то ли на боливарийский манер. Штудировал Чернышевского, Маркса, Степняка-Кравчинского. Джентльменский набор революционно настроенного молодого человека того времени. И, конечно, земляков — Тараса Шевченко, Ивана Франко.

Летом 1901 года неблагонадёжного юнца исключили из Полтавской семинарии и в известной степени загнали в революционное подполье. Для Петлюры началось время скитаний по Украине и Кубани.

Он состоял в Революционной украинской партии (РУП) с первого года её основания — агитировал, распространял листовки. Руповцы ратовали за свержение монархии, за украинскую автономию в составе Российской республики, за равенство и отмену сословных привилегий. Эта подпольная партия на 80 % состояла из студентов. Простоватый Петлюра авторитетом у высоколобых товарищей не пользовался.

В полиции его описывали так: «Приметы Семёна Петлюры: рост 166 см, среднее телосложение, внешность интеллигентная, серьёзная, имеет привычку выставлять левую ногу вперёд и держать руки перед собой; волосы на голове светло-русые, длинные, прямые, пробор с правой стороны, брови и усы русые, борода редкая, рыжеватая, глаза серые, большие, близорукий; при вечернем освещении читает с помощью очков; череп правильный, круглый, лоб плоский и широкий, нос прямой, лицо продолговатое». Ни особых примет, ни особых талантов.

Правда, и беспросветной посредственностью его назвать нельзя. Он более-менее проявил себя в журналистике — в том числе в нелегальной. Сам зачитывался статьями Ленина, Плеханова, Луначарского, участвовал в мятежных событиях 1905 года… У него не было ни престижного диплома, ни веских знакомств. Но безвестного члена подпольной партии обуревали лидерские амбиции. В молодые годы Петлюра пристрастился к чтению, был не чужд театру и музыке. Он научился неплохо «толкать речи» — в патетической манере, певуче, как священник.

С программой радикального украинского национализма в начале ХХ века выступил молодой харьковский адвокат Николай Михновский — автор манифеста «Самостийна Украина». Он призывал к решительному разрыву с «москалями», к созданию независимого украинского государства от Вислы до Каспия. Михновский проповедовал национализм крови: «Украина для украинцев — и точка». Эти идеи оставались маргинальными. Они не слишком увлекали и Петлюру. Столь радикальный разрыв с Россией, со сложившимися устоями, Малороссия — даже революционная — не принимала. И Харьков, и Киев — города русскоязычные, с пёстрым национальным составом без преобладания патентованных украинцев.

Февраль 1917 года всколыхнул страну — и Киев не стал исключением. Эти киевские революционные сюжеты хорошо известны по роману Михаила Булгакова «Белая гвардия», по его же пьесе «Дни Турбиных». О «петлюровщине» Булгаков писал едко, без малейшей приязни. Нужно сразу оговориться: рады, комитеты, атаманы не были государственной властью в привычном для нас смысле. Контролировать всю Украину, даже весь Киев, в те годы не удавалось никому. Это была полноценная смута, густое политическое варево. И Петлюра снова пошёл в политику. На Украине у него была репутация старого, проверенного революционера. Этим грех было не воспользоваться. Вот и пришёл час таких, как он, «борцов» с двадцатилетним стажем, на которых молодые соратники глядели почти с восторгом. В начале революционного мая Петлюра прибыл в Киев и сразу попал на Первый Всеукраинский военный съезд. Ему повезло. Ещё в 1916 году он поступил во Всероссийский союз земств и городов. Эта организация официально занималась снабжением армии, а её члены имели право на ношение формы полувоенного образца (в обществе их не без иронии называли земгусарами). Одетого в «земгусарский» мундир Петлюру в Киеве сочли знатоком военного дела.

Радикальное ядро самостийников возглавлял на съезде заносчивый Михновский. Умеренные националисты пытались протолкнуть в кресло председательствующего Петлюру — как революционера, близкого к народу и армии. Михновский бушевал от бессилия. В итоге приняли компромиссный вариант: избрали президиум, в который вошли и Петлюра, и Михновский. А формального лидера съезд поначалу не выдвинул. И всё-таки победил в этой схватке Петлюра, ставший главой Генерального комитета, который контролировал создававшуюся украинскую армию.

Объявить хранителями национальных традиций крестьян тоже не получалось: для них определяющей оставалась принадлежность к Русской православной церкви. Украинский национализм оставался «панской» фантазией.

Петлюра бежал от полиции в Лемберг (тогдашнее название Львова) — в Австро-Венгрию. После объявления амнистии вернулся на Родину и, остепенившись, умерил революционную активность. В Киеве ему не удалось найти достойной работы. Пришлось отрываться от приятелей по РУПу и, подобно кузнецу Вакуле, ехать аж в самый Санкт-Петербург. Жил он и в Москве. Там он устроился рядовым бухгалтером в торговавшую чаем фирму «Караван». В те годы общественной жизнью — хоть легальной, хоть подпольной — он занимался мало. Возможно, ждал своего часа.

10 июня 1917 года, несмотря на противодействие петроградского Временного правительства, рада приняла «универсал» (то есть постановление), провозгласивший автономию Украины, «не отделяясь от России, не разрывая с государством Российским». Самостийники не имели в малороссийских губерниях широкой народной поддержки. Выборы в местные органы власти, проведённые в 1917 году, не принесли им победы. Будущей высшей властью на Украине объявлялось Всенародное украинское собрание, но в составе России. Это был триумф Михаила Грушевского — идеолога и лидера Рады. Петлюра, исполнявший обязанности «военного министра», всё ещё находился в тени. Слишком слаба была его армия.

25 октября ситуация резко изменилась: власть в Петрограде захватили большевики. Вскоре после этого Рада выпустила очередной универсал, в котором снова говорилось о существовании автономной Украины в составе Российской республики. Петлюра к тому времени добился некоторой популярности — главным образом своими ораторскими выступлениями. Он был сторонником украинизации, прежде всего в армии.

Но, когда Совнарком попытался говорить с Радой языком директив, киевские власти показали несговорчивый норов. Вряд ли Грушевский и Петлюра в те дни могли вообразить, что комиссары пришли к власти всерьёз и надолго. Между тем Ленин методично готовил большевизацию Украины. С этого времени Петлюра не сомневался: его главные противники — большевики. Он — с переменным успехом — вёл переговоры со всеми противниками «красной Москвы», с немцами, поляками, французами, но редко шёл на компромиссы с большевиками, несмотря на общие «подпольные» и социалистические корни.

В начале первой революционной зимы Петлюра произнёс одну из своих «наполеоновских» речей: «На нас готовится поход! Мы ощутили, что нам, украинским демократам, в спину кто-то готовит нож… Большевики концентрируют своё войско для разгрома Украинской республики». Вскоре большевики заняли Харьков, а Петлюру отправили в отставку. Тут-то он и проявил себя как самостоятельная сила.

В январе 1918 года Петлюра, пожалуй, впервые решился на смелую инициативу с претензией на лидерство. Чтобы выбить большевиков из Харькова, он стал собирать собственную добровольческую армию — Гайдамацкий кош Слободской Украины. И, хотя поначалу состав гайдамаков насчитывал всего лишь несколько сотен сабель, Петлюра на этой волне из политика превратился в атамана.

В смутное время герои необходимы как никогда. Но лучшие солдаты и офицеры погибли на фронте, так что Петлюра оказался вне конкуренции. В одночасье его эффектное, легко запоминающееся имя стало легендарным. Гетман Скоропадский — ставленник немцев, противник революционных преобразований, к тому же не отличавшийся управленческими дарованиями — быстро растерял популярность. На излёте 1918 года многие надеялись: Петлюра придёт — порядок наведёт. Прекратятся грабежи, уйдёт голод. Жители Украины не вдумывались в тонкости идеологии и почти не имели представления о том, что творится в России или в Германии. Их мало интересовали вопросы самостийности. Петлюра на какое-то время стал для них символом силы и порядка. Он возглавил украинский Союз земств и пытался опереться на крестьянство, недовольное возвращением прежних «барских» порядков в гетманские времена. Петлюра возглавил новый революционный орган власти — названный, на французский манер, Директорией.

Именно в эти месяцы петлюровская армия разрослась и превратилась в грозную силу. Перед 30 тыс. солдат на некоторое время бессильными оказались и белые, и красные отряды. Армия гайдамаков увеличивалась — и чем больше она становилась, тем меньше управлял ситуацией сам Петлюра. Но первое время ему сопутствовала удача. В ноябре 1918-го Петлюра обратился к народу Украины с яростным воззванием. Это был сигнал к восстанию против гетмана.

Вскоре петлюровцы подошли к столице. Плохо обученные гайдамаки прорвались в Киев, сломив сопротивление остатков Белой гвардии, немногочисленных сторонников гетмана и немцев, у которых имелись в «матери городов русских» свои интересы.

14 декабря 1918 года Киев оказался в руках Директории. Гетман бежал. Это был звёздный час Петлюры, о котором ещё полтора года назад он и мечтать не мог. Киевское пиршество петлюровцев продолжалось недолго. Впрочем, по меркам бурного революционного времени и два месяца — это немалый срок.

Кровь проливалась и в Киеве, и в десятках еврейских местечек, в которых куражились петлюровские отряды. Сам Петлюра не был отчаянным антисемитом, это известно по разным его суждениям и поступкам с 1900-х годов. Но понятие «петлюровщина» неотделимо от истории погромов и расправ над еврейскими семьями. Для вояк Петлюры это был самый простой способ обогащения, и не считаться с этим их командир не мог.

Петлюра считался атаманом, диктатором. Конечно, его власть простиралась далеко не на всю Украину, но несколько недель он оставался самым влиятельным политиком этого края. В начале января 1919 года Директория объявила войну Советской России. Но не прошло и месяца — и Петлюра бежал из Киева в Винницу. Петлюру били красные, затем — белые, затем — снова красные. Гарибальди из него не получилось. Не состоялась в те годы и украинская государственность. Атаманщина, безвластие, разгул уголовщины — такую память оставили о себе времена Петлюры. Он ещё делал лихорадочные попытки вернуть власть, шёл на противоречивые альянсы, агитировал, но с каждым месяцем терял очки… Время работало против несостоявшегося Бонапарта. В него уже не верили. Роман обывателей с Петлюрой оказался предсказуемо недолгим: атаман не мог оправдать их надежды. Петлюровщина оказалась хуже гетманщины.

После очередного успешного наступления красных в 1921 году Петлюра бежал в Польшу, оттуда — в Венгрию и, наконец, во Францию, подальше от чекистов. Но именно в Париже 25 мая 1926 года его настиг выстрел Самуила Шварцбада — анархиста, украинского еврея, у которого были собственные счёты с петлюровскими погромщиками. Французский суд присяжных Шварцбада оправдал. Вряд ли Петлюра стал жертвой операции спецслужб. Месть в те годы часто обрывала жизни знаменитых политиков и командиров. Можно вспомнить убийства Петра Войкова, Григория Котовского, Якова Слащёва. У каждого из них после Гражданской войны нашлись ненавистники, готовые отомстить.

В наше время Петлюра на Украине прославлен и почти что канонизирован как борец с «российским империализмом». Его именем называют улицы, ему поставили памятник в Киеве. Учебники толкуют о Петлюре как о выдающемся политике, как о герое. Политическая подоплёка этой популярности очевидна: украинские власти пытаются перечеркнуть 70 лет советской истории и предшествовавшие века в составе империи. Хотя не прими Россия под своё крыло бывшие польско-литовские земли — и самое существование украинского народа было бы под вопросом; не поощряй большевики изучение украинского языка — нынешние вожди Незалежной обращались бы к народу на русском. Современная Украина в конечном счёте — продукт 70 лет советской власти, как бы ни относиться к этому историческому факту. Киевская политическая элита прикрывает своё банкротство апологией всех противников царской и советской России. Именно всех, без разбора. Конечно, это зыбкая опора. И такая политика никому не принесла счастья, как не принесли его родной Украине и лихорадочные порывы Семёна Петлюры…

17 ноября 1918 в Москве создано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Г. Пятаковым, вооружённые формирования которого в декабре 1918 начали наступление на Украину. 16 января 1919 года Директория объявила войну Советской России, в которой потерпела поражение — уже в феврале 1919 года Красная армия взяла Киев. Украинская ССР была объявлена восстановленной.

К июлю 1919-го большинство территории Западной области УНР заняли польские войска. Северную Буковину взяли под контроль румынские подразделения, Закарпатье отошло Чехословакии.

В Брест-Литовске УНР выступила как третья сторона, выдвинув претензии на часть польских и австро-венгерских территорий. Тем временем экономические потрясения военного времени докатились и до Центральных держав. В Германии и Австро-Венгрии появились продовольственные карточки для населения, начались забастовки с требованием заключить мир.

5 (18) января германская делегация потребовала отторжения от России территории свыше 150 тыс. км², в том числе Польши, Литвы, части Эстонии и Латвии, а также значительных пространств, населённых украинцами и белорусами. По предложению Советского правительства переговоры были временно прерваны.

Несмотря на тяжесть условий германского блока, В. И. Ленин считал необходимым их принятие и заключение мира, чтобы дать стране передышку: сохранить завоевания Октябрьской революции, упрочить советскую власть, создать Красную армию. Ленин хотел мира любой ценой и настаивал на том, что с требованиями Германии следует согласиться.

«Для революционной войны нужна армия, а у нас армии нет… Несомненно, мир, который мы вынуждены заключать сейчас, — мир похабный, но если начнётся война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключён другим правительством», — говорил он.

17 (30) января переговоры в Бресте возобновились. При отъезде в Брест главы советской делегации Троцкого между ним и председателем СНК РСФСР Лениным было условлено: всячески затягивать переговоры до предъявления Германией ультиматума, после чего немедленно подписать мир. Обстановка на мирных переговорах накалялась.

Германия отклонила предложение допустить к ведению переговоров делегацию Советской Украины и 27 января (9 февраля) подписала с представителями националистической украинской Центральной рады сепаратный договор, по которому последняя обязалась поставить Германии за военную помощь Раде в борьбе с советской властью большое количество хлеба и скота. Этот договор дал возможность немецким войскам оккупировать Украину.

«Кончилось всё тем, что 28 января Троцкий взял, да и объявил на переговорах: Россия-де отказывается подписать мирный договор, однако считает, что война закончилась, и демобилизует армию. Просто так, от себя объявил — и торжественно удалился.

Уже через два дня после беспримерного заявления Троцкого, 13 февраля 1918 года, Коронный совет Германии принял решение о проведении наступательной операции на Восточном фронте. Началось наступление 18 февраля — и оказалось, что немецкие солдаты воевать могут и преспокойнешим образом идут против „русских братьев“, а вот наши как-то не горят желанием вести „священную войну“. У немцев были собранные наспех войска третьего сорта — но русские бежали, даже не пытаясь оказывать сопротивление.

Всего один день понадобился Советскому правительству, чтобы достичь серединной позиции между разумом и верой. 19 февраля под утро на заседании Совнаркома перевесом в один (!) голос всё-таки победили Ленин и присоединившийся к нему Троцкий, которые немедленно отправили в Берлин радиограмму о готовности советского правительства подписать мир на германских условиях.

Буря была страшная. ВЦИК разделился, не в силах определить, одобряет ли он эту телеграмму или намерен её отозвать. <…> И тут выяснилось, что голосовать за войну рабочие и солдаты готовы, а вот идти воевать категорически не хотят. Петроградские рабочие, осознав, что во имя „революционной войны“ под пули придётся идти им самим, как-то сразу „поправели“. Коллективы, один за другим, начали высказываться за „похабный мир“.

В ночь с 22 на 23 февраля новый глава российской делегации в Бресте Чичерин передал условия мира. Теперь они были уже другими, но выбирать не приходилось. Над партией впервые с 1904 года всерьёз нависла опасность раскола. За принятие немецких условий голосовали семь человек (Ленин, Сталин, Зиновьев, Свердлов, Стасова, Сокольников и Смилга), против — четверо (Бухарин, Бубнов, Ломов, Урицкий). К счастью, ещё четверо „левых“ всё-таки воздержались (Троцкий, Крестинский, Дзержинский, Иоффе) — но не потому, что были за мир, а чтобы не допустить раскола в партии.

В 4:30 утра, за два с половиной часа до срока окончания немецкого ультиматума, Ленин получил право всё же заключить мир.

Между тем, даже получив согласие советского правительства, немцы не торопились сворачивать наступление, которое так хорошо шло. 24 февраля они взяли Псков и продолжали наступление. Большевистское руководство не знало, что это была уже не настоящая, а „психическая“ атака. Немцы не собирались брать столицу России. Они хотели добиться капитуляции советского правительства и получить землю и деньги, а не становиться правительством охваченной хаосом огромной страны.

3 марта в Брест-Литовске был подписан новый мирный договор, согласно которому:

Россия теряла польские, украинские, белорусские и прибалтийские губернии, Финляндию, а также Карскую область и Батумский округ на Кавказе. Армия и флот должны быть демобилизованы — впрочем, они и так уже практически не существовали.

Балтийский флот выводился из баз в Финляндии и Прибалтике, а Черноморский полностью со всей инфраструктурой передавался Центральным державам…

Россия выплачивала 6 миллиардов марок репараций, а также 500 миллионов золотых рублей (450 тонн золота) в качестве компенсации убытков, понесённых Германией в ходе революции.

Советское правительство обязывалось прекратить революционную пропаганду в Центральных державах и в образованных на территории Российской империи союзных им государствах.

Разница между первыми и вторыми германскими требованиями — то, во что обошлись Советской России теории „левых коммунистов“.

Но безумие не закончилось — оно продолжалось и дальше. Брестский мир предстояло ещё провести через съезд РСДРП (б) и ратифицировать на IV съезде Советов.

По счастью, опыт „священной войны“ в Петрограде отрезвляюще подействовал на съезд, и тот, при 30 голосах „за“, 12 „против“ и 4 воздержавшихся вынес следующую резолюцию:

„Съезд признаёт необходимым утвердить подписанный советской властью тягчайший, унизительный мирный договор с Германией ввиду неимения нами армии, ввиду крайне болезненного состояния деморализованных фронтовых частей, ввиду необходимости воспользоваться хотя бы даже малейшей возможностью передышки перед наступлением империализма на Советскую социалистическую республику…“

Впрочем, едва ли немцев волновали всякие там декларации. Они добились, чего хотели, — получили украинский хлеб и уголь, а вскоре и грузинский марганец, создали между собой и Советской Россией цепочку буферных марионеточных государств, чтобы впредь исключить всякую возможность реванша». (Е. П.)

Воспользовавшись разрывом переговоров, австро-германские войска 18 февраля в 12 часов дня начали наступление по всему Восточному фронту, стремительно продвигаясь на северном направлении. Были взяты Минск, Киев, Гомель, Чернигов, Могилёв и Житомир. Ленин, учитывая низкую дисциплину и сложную психологическую обстановку в российской армии, одобрял массовые братания с противником и стихийные перемирия.

«Дезертирство прогрессивно растёт, целые полки и артиллерия уходят в тыл, обнажая фронт на значительных протяжениях, немцы толпами ходят по покинутой позиции. Постоянные посещения неприятельскими солдатами наших позиций, особенно артиллерийских, и разрушение ими наших укреплений, несомненно, носят организованный характер», — говорится в направленной в Совнарком записке начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Михаила Бонч-Бруевича.

Вечером 18 февраля на заседании ЦК партии после острой борьбы с «левыми коммунистами» большинство (7 — за, 5 — против, 1 — воздержался) высказалось за подписание мира. Утром 19 февраля председатель СНК В. И. Ленин направил в Берлин германскому правительству телеграмму, выражавшую протест против вероломного наступления и согласие Советского правительства подписать германские условия. Однако немецкие войска продолжали наступать.

21 февраля СНК РСФСР принял декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Началось активное формирование Красной армии. 23 февраля 1918 года германский генштаб после разгрома с 18 по 22 февраля частей Красной армии, которые, бросив фронт, бежали с линии Псков — Нарва, открыв немцам прямой путь на столицу России, предъявил ультиматум правительству большевиков, в котором содержались ещё более тяжёлые условия мира. На принятие ультиматума давалось 48 часов. (Позднее у большевиков хватило наглости утверждать, что под Нарвой и Псковом была их победа, и установить 23 февраля праздник «День Красной армии», который потом трансформировался в «День Советской армии» и празднуется сегодня в России как «День защитника Отечества».)

23 февраля состоялось заседание ЦК РСДРП (б), на котором за немедленное подписание германских условий мира голосовало 7 членов ЦК, против 4, воздержалось 4.

Предвидя, что капиталистические государства попытаются напасть на Советскую республику, ЦК единогласно принял решение о немедленной подготовке к защите социалистического отечества. Кроме того, испуганные близостью немецких войск большевики оперативно перенесли столицу России, сбежав из Петрограда в Москву.

В тот же день Ленин выступил на объединённом заседании фракций большевиков и левых эсеров ВЦИК, на большевистской фракции, а затем на заседании ВЦИК. В ожесточённой борьбе против левых эсеров (23 февраля 1918 года на заседании ВЦИК они голосовали против Брестского мира), меньшевиков, правых эсеров и «левых коммунистов» он добился одобрения ВЦИК решения ЦК партии.

В ночь на 24 февраля ВЦИК и СНК РСФСР приняли германские условия мира и немедленно сообщили германскому правительству об этом и о выезде советской делегации в Брест-Литовск. 3 марта советская делегация подписала Брестский договор. Экстренно созванный 6–8 марта 7-й съезд РКП (б) одобрил ленинскую политику в вопросе о мире.

Договор состоял из 14 статей и различных приложений. Статья 1 устанавливала прекращение состояния войны между Советской республикой и странами Четверного союза. От России отторгались значительные территории (Польша, Литва, часть Белоруссии и Латвии). Одновременно Советская Россия должна была вывести войска из Латвии и Эстонии, куда вводились германские войска. Германия сохраняла за собой Рижский залив, Моонзундские острова. Советские войска должны были покинуть Украину, Финляндию, Аландские острова, а также округа Ардагана, Карса и Батума, которые передавались Турции. Всего Советская Россия теряла около 1 млн км² (включая Украину). По статье 5 Россия обязывалась провести полную демобилизацию армии и флота, в том числе и частей Красной армии, по статье 6 — признать мирный договор Центральной рады с Германией и её союзниками и, в свою очередь, заключить мирный договор с Радой и определить границу между Россией и Украиной. Брестский мир восстанавливал крайне невыгодные для Советской России таможенные тарифы 1904 года в пользу Германии. 27 августа 1918 года в Берлине было подписано русско-германское финансовое соглашение, по которому Советская Россия обязана была уплатить Германии в различных формах контрибуцию в размере 6 млрд марок.

Брест-Литовский мирный договор был ратифицирован 15 марта 1918 года в Москве и 26 марта в Берлине. Таким образом, Россия вышла из Первой мировой войны, утратив контроль над обширными территориями. О последствиях Брестского мира историки спорят до сих пор. В Первой мировой войне погибли, по разным источникам, от 775 тыс. до 1 млн 300 тыс. российских военных.

Кроме того, именно Брестский мир стал одной из причин появления в советской, а затем и в российской Конституции «мины замедленного действия» — национальных республик.

А через неделю началось новое немецкое наступление на западе. Страны Антанты считали, что их солдаты умирают по вине большевиков, предавших товарищей по оружию. Считать врагом всю Россию, вместе с которой столько лет воевали против общего противника, они не могли. Но большевики воспринимались как подручные германцев. Именно тогда возникло противостояние западного мира и Советской России по принципиальным морально-политическим вопросам.

Уже в эмиграции вожди Временного правительства говорили: не будь большевистского переворота, Россия бы не заключила сепаратный договор с Германией. Закончила бы войну вместе с союзниками. Временное правительство не позволило бы союзникам в Версале подписать договор с разгромленной Германией на таких обидных для немцев условиях. Не появился бы Адольф Гитлер, не разразилась бы Вторая мировая…

Когда в первые же месяцы у власти большевики отказались от принципов парламентаризма и разогнали в январе 1918 года Учредительное собрание, где большинство мест получили другие социалисты — эсеры, одним из центров сопротивления стал комитет членов Учредительного собрания, который собрался в июне 1918 года в Самаре. В стране уже к лету 1918 года было несколько центров власти — в Петрограде, Киеве, Омске, Самаре и других городах.

Популярность большевиков резко упала после заключения Брестского мира. Против них выступили левые эсеры, что привело к восстанию в июле 1918-го. Помимо этого, к процессу разжигания гражданской войны относится репрессивная политика всех воевавших сторон и мятеж чехословацкого корпуса, который охватил весной 1918 года территорию от Поволжья до Владивостока.

Оказавшись у власти, большевики начали решать экономические проблемы радикальными методами: национализацией промышленности и земли, введением продотрядов и комбедов. Последние шаги вызвали ненависть крестьянства, которое в ходе Гражданской войны поддерживало не красных, а «третью силу» — зелёных.

У Гражданской войны были и национальные причины. Некоторые территории бывшей Российской империи начали обособляться, в том числе и с иностранной помощью, к таковым относились Украина, Белоруссия, Финляндия, три республики Закавказья и Польша с ноября 1918 года.

Программа красных (большевиков и их союзников) предполагала и закономерность войны как этапа социалистической революции, так и превращение «империалистической войны в гражданскую», то есть вместо уничтожения рабочим классом друг друга начать смертный бой со своей буржуазией.

Подобная доктрина не могла не возмутить «свергнутые классы» дворян, помещиков, офицеров, буржуазию, кулаков и иже с ними, что стало поводом для военной реакции на захват власти большевиками…

Как пишет историк Олесь Бузина, «существует множество теорий причин возникновения войн. Древнегреческий философ-человеконенавистник Платон считал, что война — это естественное состояние народов. Германский генеральный штаб в первой половине прошлого века был полностью согласен с этим утверждением. Немецкие офицеры любили цитировать классика, что не помешало им проиграть две мировые войны.

Другой философ и писатель, миролюбивый индиец Рабиндранат Тагор, думал совершенно иначе. „К войне, как к крайнему средству, прибегают лишь государства-банкроты, — сказал он. — Война — последний козырь проигравшегося и отчаявшегося игрока, отвратительная спекуляция мошенников и аферистов“.

Я же полагаю, что большинство войн начинаются от скуки. Но только на войне человек понимает, что такое настоящая скука. Самая же отвратительная война — гражданская. Когда граждане одного государства, говорящие на одном языке (или на двух взаимопонятных, как в нынешней Украине), перестают слышать друг друга и берутся за оружие, жить становится невыносимо.

Но, к сожалению, так бывает в истории. Как говорится, не мы первые, не мы последние. Что, впрочем, слабое утешение.

Обычно гражданской войне предшествует период яростных идеологических споров. Противоборствующие стороны выдвигают несколько радикальных моделей будущего. Каждая из них исключает другую. Коммунизм или капитализм. Авторитет Церкви или свободное толкование Библии. Монархия или республика. С Западом или с Россией. В общем, или-или. И третьего не дано.

Слово за слово, и вдруг, как бы из ничего, возникает непримиримый конфликт. Из гражданской войны родился Советский Союз. И нынешняя Германия. А Великобритания, отлаженная сегодня, как часовой механизм, пережила в своей истории несколько гражданских войн! Война Роз стала для неё вехой, обозначившей переход от средневекового феодализма к абсолютизму. А то, что наши историки называют английской революцией XVII века, сами британцы именуют English Civil War (Английской гражданской войной). Она тянулась десятилетиями, затухая и снова разгораясь!

Сначала англичане свергли короля Карла I, объявив его деспотом. Потом пожили при настоящей диктатуре Кромвеля. Вернули на трон сына убитого короля — тоже Карла, но с номером „два“. Новый король понравился. Но умер бездетным, исчерпав свои силы в половых излишествах. На трон сел его брат Джеймс II. В 1685 году неугомонные подданные во главе с герцогом Монмутом устроили против него бунт. Эта заварушка носила название, которое очень понравилось бы украинскому депутату-радикалу Ляшко: „восстание с вилами“. Джеймс бунт подавил, но через три года был свергнут сторонниками парламентаризма уже без вил, в результате совершенно нелегитимного и безобразного мятежа, который по причине его успешности был тут же объявлен Славной революцией. Чопорные англичане не постеснялись ради её победы прибегнуть к иностранной помощи и отдали трон голландскому принцу — Вильгельму Оранскому, ибо тот согласился, заняв английский трон, ограничить свои полномочия.

Любопытно, что и эту новую, уже, так сказать, „народную“ власть англичане тоже не любили! Когда в 1702 году конь Вильгельма на охоте попал ногой в кротовью нору, а сам король вылетел из седла и вскоре умер, вся Англия пила за здоровье „маленького джентльмена в чёрном жилете“ — то есть этого самого кротика, не подозревавшего, какую выдающуюся роль он сыграл в истории. Видите, до чего островитянам понравилось свергать любое правительство! Даже кротов они зачислили в заговорщики и революционеры.

Это теперь можно с юмором вспоминать те события. Всё ведь кончилось, и трупы забылись! А в страшном XVII столетии англичанам было не до смеха. Быть бы живу! Некоторые из них успели родиться и умереть, так и не дождавшись конца ожесточённой гражданской войны, тянувшейся с перерывами примерно полвека. Знаменитый Уинстон Черчилль, чей предок, герцог Мальборо, вовремя перебежал от свергнутого Джеймса к Вильяму в финале гражданской войны, начало её в своей „Истории англоязычных народов“ описал так: „Брат сражался против брата, отец против сына… С обеих сторон люди шли в сражение, испытывая сомнение, но руководимые верой в высокие идеалы. Но по обе стороны были и другие: распутные придворные, амбициозные политиканы, наёмники, ищущие заработка, готовые поживиться на национальном разобщении… Боевые столкновения и грабежи охватили всю страну. Конституционный вопрос, религиозные конфликты, бесчисленные местные раздоры — всё соединилось в новом всплеске ненависти. Рубеж вражды соответствовал географической границе, которая разделила в XIX веке голосующих за консервативную и либеральную партии. Раскол, наступивший вследствие гражданской войны, давал о себе знать в Англии на протяжении двух столетий, а многие странные примеры его неизживаемости существуют и в нынешней Англии“.

Читаешь, и даже на душе легче становится. Не только у нас бывали трудные времена. В Британии тоже, оказывается, не всё сразу наладилось. Кстати, юность Даниэля Дефо, написавшего „Робинзона Крузо“, пришлась как раз на излёт гражданской войны. Он даже успел сдуру поучаствовать в „восстании с вилами“, о чём читатели „Робинзона“ даже не задумываются. Ценят его совсем за другое.

Но нам ближе и понятнее, конечно же, история собственной гражданской войны — той самой, что началась после падения Российской империи в 1917 году. И события её происходили на территории нынешней Украины, и описаний осталось множество.

Как ни странно, во время междоусобиц большинство населения остаётся дома. Бегают от мобилизаций. Пытаются жить привычной довоенной жизнью. Воюют люди идейные — юные энтузиасты, жаждущие переустроить мир, и люди, переживающие кризис среднего возраста. Первые ещё не успели оценить прелесть жизни. Вторые — уже несколько устали от её радостей, но так и не успели достичь того, на что нацелились в юности, и совершают свой последний большой рывок.

К ним присоединяются наёмники, воюющие за плату. Бандиты, получающие удовольствие от самого процесса убийства. И те безвольные или невезучие люди, кому не удалось избежать принудительного зачисления в ряды солдат.

Идеалисты обычно вскоре разочаровываются в своих идеалах. Ведь чем благороднее идея, тем быстрее она переходит в свинство.

Сын московского купца Сергей Мамонтов был именно таким идеалистом. Он оставил одну из лучших, на мой взгляд, мемуарных книг, описывавших гражданскую с „белой“ стороны, — „Походы и кони“. Мамонтов воевал на Украине, как раз в тех местах, где жили мои предки по отцовской линии, — Гадяч, Зеньков, Полтава. И там, где и сегодня идут бои, — в Донецком каменноугольном бассейне. Славянск, Изюм, Юзовка (нынешний Донецк) значатся в его прямодушном рассказе, как и в нынешних сводках.

Свою армию поручик Мамонтов всеми силами старается обелить: „Красные, упоённые безнаказанностью, доходили до бестиальности, теряли человеческий образ. Мы тоже не были ангелами и часто бывали жестоки. Во всех армиях всегда находятся извращённые типы, были такие и у нас. Но большинство было порядочными людьми. Культурный уровень нашей армии был несравненно выше культурного уровня Красной армии. У нас был дух дружбы. Не только среди офицеров, но между офицерами и солдатами. Дисциплина была добровольная. Никаких сысков и доносов у нас не было. Часть превращалась в семью. Полагаю, что и в других частях было то же самое. В этом была громадная разница между нами и красными. Там господствовал сыск, доносы, и чуть что — расстрел“.

Но есть одно место в воспоминаниях бравого офицера-артиллериста, которое ставит крест на его рассуждениях о сравнительной чистоте носителей двух борющихся идей: „На войне становишься суеверным. У меня с судьбой установился „договор“. Меня не убьют и не ранят, если я не буду делать подлостей и убивать напрасно. Можно было убивать для защиты и при стрельбе из орудий. Это убийством не считалось. Но НЕ РАССТРЕЛИВАТЬ и не убивать бегущих. Я никогда никого не убил самолично, и верно — я не был ранен, и даже лошадь подо мной никогда ранена не была. Страх, конечно, я испытывал, такова уж человеческая природа. Но когда я вспоминал о „договоре“, то мне казалось, что пули перестают цыкать около меня“.

Но большинство не следовало принципам Мамонтова. Охотники расстреливать пленных всегда находились. Как, например, под Бахмачем, где красные потерпели сокрушительное поражение в 1919 году: „Как репрессия за изуродованные трупы был отдан приказ пленных не брать. И как на грех никогда так много пленных не брали. Пленных приводили со всех сторон. И их расстреливали. Красные и не думали о сопротивлении, а бежали отдельными толпами и после первого залпа сдавались. Их расстреливали. А на смену вели уже другую партию. Я понимаю, что в пылу боя можно расстрелять пленного, хоть это не годится. Но расстреливать сдающихся систематически, почти без боя — это просто отвратительно. Мы все надеялись, что начальник дивизии отменит свой приказ, но так и не дождались отмены. Думается, что расстреляли несколько тысяч. К счастью, артиллерия освобождена от этого гнусного занятия. Но даже смотреть было невыносимо“.

После Гражданской войны двадцатидвухлетний поручик-дроздовец Сергей Мамонтов уехал за границу. Выучился на архитектора в Париже. Долго жил в Центральной Африке — тогда французской колонии. Что-то там строил. Умер в Каннах в 1987 году, почти девяностолетним. Видать, судьба действительно благоволила этому „гуманисту“ Гражданской войны, принципиально отказавшемуся расстреливать пленных.

Воспоминания прапорщика Романа Гуля, написанные по горячим следам войны, использовали сразу два писателя — Алексей Толстой для „Хождения по мукам“ и Михаил Булгаков в „Белой гвардии“. Гуль успел поучаствовать и в Ледяном походе вместе с корниловцами, и в киевской эпопее гетмана Скоропадского. Как и Мамонтов, он столкнулся с той же психологической проблемой — вроде и ненавижу большевиков, но убивать людей, говорящих на том же языке, что и ты, не могу. Душа не принимает.

„Желающие на расправу!“ — кричит с седла Неженцев. „Что такое? — думаю я, — неужели расстрел? Вот этих крестьян? Быть не может“. Нет, так и есть, сейчас будет расстрел этих остановившихся на лугу людей с опущенными руками и головами. Я глянул на офицеров: может быть, откажутся, не пойдут? Я молчаливо решаю за себя: не пойду, даже если Неженцев прикажет, пусть расстреливают тогда и меня; я чувствую накипающее во мне озлобление против этого подполковника в жёлтом кавалерийском седле. Из наших рядов выходят офицеры, идут к стоящим у ветрянки пленным; одни смущённо улыбаются, другие идут быстро, с ожесточёнными лицами, побледневшие, по ходу закладывают обоймы, щёлкают затворами и близятся к кучке незнакомых им русских людей… У мельницы наступает тишина; только три человека ещё добивают кого-то штыками. „Вот это и есть гражданская война, — думаю я, глядя на свалившихся на траву окровавленной кучей расстрелянных… и я чувствую, что в такой войне я участвовать не могу“.

Читая эти строки, я всегда чувствовал, что прав был мой прадед по женской линии — царский офицер Андрей Бубырь, доблестно провоевавший Мировую и уклонившийся от всех мобилизаций в Гражданскую, и семнадцатилетний прадед Григорий Юрьевич Бузина, дезертировавший от красных летом 1919-го. Где-то рядом бродил Гуль, бросивший винтовку и уехавший в Германию, и Мамонтов с его дроздовской батареей. Но не встретились. Не убили друг друга. И слава Богу…»

Цель красных — защитить завоевания революции, спасти Советскую Россию от судьбы Парижской Коммуны 1871 года. Для этого во внешней политике они стремились заручиться поддержкой европейского пролетариата, коммунистических и социал-демократических партий (особенно немецких партий ввиду чрезвычайной революционной ситуации в Германии) и поскорее разжечь пожар революций в Европе, в ходе которых коммунисты придут к власти и направят силы для помощи России.

До революции армейское и флотское офицерство не очень интересовалось политикой. В дни Февральской революции поддержало свержение царя, считая, что это неизбежно и этой неизбежности следует подчиниться. Многие считали, что нельзя идти против народа. Это привело их в Красную армию. По подсчётам историков, на стороне большевиков в Гражданскую войну служило почти пятьдесят тысяч бывших офицеров. Из них — более шестисот генералов и офицеров Генерального штаба. Генштабисты внесли заметный вклад в победу Красной армии. Из двадцати командующих фронтами семнадцать были кадровыми офицерами, все начальники штабов — бывшие царские офицеры. Из ста командующих армиями восемьдесят два — в прошлом офицеры. При этом в большевистском руководстве бывших офицеров на дух не выносили. Дмитрий Фурманов, комиссар чапаевской дивизии, писал: «Спецы — полезный народ, но в то же время народ опасный и препотешный. Это какое-то особое племя — совершенно особое, ни на кого не похожее. Это могикане. Больше таких Россия не наживёт: их растила нагайка, безделье и паркет».

Дипломаты большевиков использовали положение Германии как проигрывающей страны для подписания Брестского мира из-за слишком близкого расположения немецких частей близ Петрограда. Во внутренней политике осуществляли передачу земли в собственность крестьянам, введение рабочего контроля на предприятиях, реализации права народов на самоопределение.

Ввиду категорически нестабильной обстановки сформировалась политика «военного коммунизма», жёсткая централизация промышленности, отмена частной торговли и товарно-денежных отношений (введение карточной системы), милитаризация труда. Конкретной даты установления данной политики нет, она вводилась не сразу.

Цели Белого движения были прямо противоположны и заключались в восстановлении старых порядков, однако у обеих сторон имелись общие черты, и самая главная из которых — террор.

Террор применялся для противодействия враждебным элементам как среди белых, так и среди красных, причём у вторых он рассматривался как ответ на террор Белого движения.

В Новочеркасске, в казачьей столице, родилась Белая армия, выступившая против советской власти. Почему в Новочеркасске? На просьбу «дать приют русскому офицерству», не желавшему подчиниться власти большевиков, откликнулся атаман Войска Донского Алексей Максимович Каледин.

Каледин с юности избрал военную стезю, окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Сослуживцы считали его честным, смелым, упрямым и, может быть, несколько угрюмым. Насколько он был счастлив в военной карьере, настолько несчастлив в личной жизни. Его единственный сын в двенадцать лет утонул, купаясь в реке.

Первую мировую войну будущий атаман начал в роли командующего 12-й кавалерийской дивизии. Он был ранен, награждён. Командуя 8-й армией, участвовал в знаменитом Луцком прорыве, который при советской власти стал именоваться Брусиловским (поскольку генерал Брусилов перешёл на сторону советской власти).

Каледин писал жене:

«Ты знаешь, как я всегда сердился, когда ты (ещё до войны) начинала мечтать о моей карьере, повышении и т. д. Разве, милая, недостаточно того, что судьба нам послала? Не следует её искушать и говорить ещё о чём-нибудь… Моё имя, сделавшее всероссийский шум, скоро совершенно забудется. Я не буду в претензии, лишь бы Бог дал мне успешно выполнить мою задачу (даже маленькую) до конца и лишь был бы общий успех наших армий. Поэтому, дорогая, мечтай только об этом и, пожалуйста, не возмечтай, что твой муж какая-то особая птица, а ты, его жена, важная дама».

Каледин спокойно перенёс отречение императора и февральскую революцию, но переживал распад вооружённых сил. Сдал свою армию генералу Лавру Георгиевичу Корнилову и вернулся на Дон.

События на Дону развивались не в пользу советской власти. В 1917 году донское казачество пыталось отгородиться от остальной России. После почти двухсотлетнего перерыва 26 мая в Новочеркасске собрался Большой войсковой круг — один делегат избирался от пяти тысяч населения или от пятисот казаков-фронтовиков.

При царях воинская повинность казачества компенсировалась определёнными привилегиями, в первую очередь казаков щедро наделяли плодородной землёй, что вызывало зависть соседей-крестьян и переселенцев. Из-за земли здесь и воевали, поскольку на неё претендовало и местное малоземельное крестьянство — почти миллион человек, а главное, крестьяне-переселенцы, которые перебирались на Дон из других регионов страны. Казаки называли их иногородними и отказывали им в праве на постоянное жительство и на землю, переселенцы могли быть либо арендаторами, либо батраками.

Большой войсковой круг отверг претензии соседей-крестьян на передел угодий: «Земля принадлежит казакам!» Иногородних насчитывалось от восьмисот тысяч до миллиона. Они ненавидели казаков и приняли самое деятельное участие в кампании расказачивания. В Новочеркасске Каледина уговорили выдвинуть свою кандидатуру в войсковые атаманы. Казаки встретили прославленного генерала аплодисментами и охотно за него проголосовали.

27 декабря в Смольном нарком по делам национальностей Иосиф Сталин первым декларировал политическое недоверие большевиков к казакам. Ему поручили принять делегацию донцов, которые не желали конфликтовать с Москвой и прямо спросили: что именно советская власть ставит в вину атаману Каледину?

— Каледин организует контрреволюционные силы, — объяснил Сталин, — не пропускает грузов хлеба и угля, вносит расстройство в хозяйственную жизнь страны, то есть наносит самый чувствительный удар революции.

Казаки обратили внимание советского наркома на то, что Каледин избран «не буржуями и мироедами, а трудовым казачеством», которому, выходит, советская власть объявляет войну.

— Мы стараемся объяснить трудовому казачеству, куда ведёт его Каледин, — хладнокровно отвечал Сталин. — Но история знает, что иногда убеждаешь-убеждаешь друзей, а они не понимают. Нам приходится бить Каледина, а рикошетом и трудовое казачество.

Казаки обещали, что они сами наведут порядок на Дону, и просили не присылать из Москвы карательные отряды.

— Вы, господа, не представляете никакой силы, — отверг это предложение Сталин, — следовательно, нет никаких гарантий, что ваше обещание устранить контрреволюционное гнездо на Дону будет исполнено. А потому отозвать посланные против Дона войска и прекратить начатую борьбу мы не можем.

Атаман Каледин согласился принять русское офицерство, и на Дон со всей страны устремились офицеры, кадеты, юнкера. Недавний верховный главнокомандующий российской армии генерал от инфантерии Михаил Алексеев первым приехал в Новочеркасск. Он обещал сформировать Добровольческую армию, которая восстановит в России законную власть.

В распоряжении генерала Алексеева не было никаких средств. Человек, который ещё недавно распоряжался миллиардным военным бюджетом великой державы, хлопотал, бегал по всему городу, чтобы найти десяток кроватей, несколько пудов сахара, обогреть, накормить и приютить бездомных офицеров.

В Новочеркасске в ноябре была сформирована первая часть Добровольческой армии — сводная офицерская рота. В декабре образовали ещё несколько офицерских рот, которые впоследствии развернули в батальоны.

Восхищавшаяся Белой армией Марина Цветаева писала:

Не лебедей это в небе стая: Белогвардейская рать святая… Старого мира — последний сон: Молодость — Доблесть — Вандея — Дон… И в словаре задумчивые внуки За словом «долг» напишут слово «Дон».

27 декабря, в тот самый день, когда Сталин в Смольном обещал «бить Каледина», первые офицерские формирования стали называться Добровольческой армией. Хотя какая это была армия — всего несколько тысяч человек! Без денег, оружия и амуниции.

Атаман Каледин отправил казачьи части в Ростов, чтобы навести в городе порядок. Ростовчане восторженно встречали атамана. Его автомобиль проехал по Большой Садовой улице через ликующую толпу. Каледин сидел молча, погружённый в свои мысли. Автомобиль остановился, и атаману устроили овацию — цветы, крики.

Каледин сделал властный жест, и толпа затихла.

— Не надо устраивать мне оваций, — сказал он. — Я не герой, и мой приезд не праздник. Не счастливым победителем въезжаю я в ваш город. Пролилась кровь — и это не повод для радости. Мне тяжело. Я всего лишь исполняю свой гражданский долг.

Казаки считались оплотом царского трона, но оказались настроены очень революционно. Они вовсе не были едиными, их раздирали противоречия между казачьей массой и казачьей аристократией, между радикально настроенными жителями Верхнего Дона и более умеренными жителями Нижнего Дона.

Генералы надеялись превратить Юг России в антибольшевистский оплот. Верили в монархические настроения казаков, готовились к походу на Москву. Но казаки не собирались втягиваться в большую политику, в дела, далёкие от их нужд.

29 января 1918 года в своём кабинете в Атаманском дворце Каледин сказал членам правительства:

— Наше положение безнадёжно. Население не только не поддерживает нас, оно враждебно к нам. У нас нет сил и нет возможности сопротивляться. Я не хочу лишних жертв и кровопролития, поэтому слагаю с себя полномочия атамана.

«Боевой генерал, который, не колеблясь, посылал десятки тысяч людей на верную смерть, сам оказался душевно неспособен к самой жестокой войне, войне гражданской, — писал известный публицист Пётр Струве. — Я эту неспособность к гражданской войне прочёл на лице Каледина с потрясающей ясностью в том незабываемом для меня последнем заседании Донского правительства».

Каледин покончил с собой 29 января 1918 года в 14 часов 32 минуты. В маленькой комнате своего брата Василия на железной койке. Атаман оставил генералу Алексееву горькое предсмертное письмо:

«Вы отчаянно и мужественно сражались, но не учли того обстоятельства, что казачество идёт за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, то они видят в своём вожде не казака по духу и происхождению, а слабого предводителя своих интересов, и отходят от него.

Так случилось со мной и случится с Вами, если Вы не сумеете одолеть врага; но мне дороги интересы казачества, и я Вас прошу щадить их и отказаться от мысли разбить большевиков по всей России. Казачеству необходимы вольность и спокойствие; избавьте Тихий Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков».

Трагедия Каледина состояла в том, что Дон за ним не пошёл. Но надо отдать ему должное — он предпочёл умереть сам, нежели отдавать приказы убивать других, чем с таким удовольствием занимались многие вожди Гражданской войны.

Генерал-лейтенант Николай Николаевич Духонин, когда большевики взяли власть в Петрограде, принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего — мировая война ещё продолжалась. Советская власть пыталась подчинить себе армию. Но вооружённые силы управлялись из Ставки Верховного главнокомандования в Могилёве. Генерал Духонин был военным до мозга костей, далёким от политических интриг. Он и не хотел заниматься политикой, считая, что должен исполнять свой долг — руководить воюющей армией.

Но в той безумно сложной ситуации это была должность не для профессионального военного без малейшего политического опыта. Он не сумел ни сохранить контроль над армией, ни спасти самого себя.

7 ноября 1917 года Совнарком приказал «гражданину Верховному главнокомандующему» Духонину «обратиться к командованию неприятельских армий с предложением немедленно приостановить военные действия в целях открытия мирных переговоров и непрерывно докладывать о ходе переговоров».

Генерал Духонин не собирался вступать в переговоры с врагом. Он вообще не признавал власти большевиков:

— Полномочного правительства сейчас в России нет. Его ещё надо создать.

Ленин этого стерпеть не мог. В Смольном приняли решение сместить генерал-лейтенанта Духонина и назначить Верховным главнокомандующим прапорщика Николая Васильевича Крыленко, одного из немногих офицеров, давно принявших сторону большевиков. В два часа ночи 9 ноября Ленин, Сталин и Крыленко приехали в штаб Петроградского военного округа на Дворовой площади. Там находились телеграфные аппараты, связывавшие штаб с фронтами. По прямому проводу связались с Духониным.

Ленин продиктовал приказ: «Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям. Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в Ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко».

Ленин приказал Крыленко сформировать боевой отряд из верных большевикам солдат и матросов, выехать на фронт и начать с немцами переговоры о перемирии, а заодно и захватить Ставку.

Получив телеграмму Ленина, генерал Духонин связался с командующими фронтами и сообщил, что не оставит поста и тем более не пойдёт на переговоры о перемирии с немцами. Генерал воспринял назначение какого-то прапорщика главнокомандующим или как неуместную шутку, или как свидетельство полного авантюризма большевиков.

Духонин попытался вразумить подчинённую ему армию. Он обратился к солдатам с требованием продолжать войну и ни в коем случае не вступать в переговоры с врагом:

— Дайте время истинной русской демократии сформировать власть и правительство, и она даст нам немедленный мир совместно с союзниками.

Но вот времени у Духонина не оставалось. Да и армия уже вышла из повиновения. Во все управления военного министерства были назначены комиссары. Приказы считались действительными только в том случае, если они подписаны ещё и комиссаром.

11 ноября Крыленко вместе со своим отрядом отправился на фронт. По радио передавалось его обращение к армии: «Солдаты, продолжайте вашу борьбу за немедленное перемирие. Выбирайте ваших делегатов для переговоров. Ваш Верховный главнокомандующий прапорщик Крыленко выезжает сегодня на фронт, чтобы взять в свои руки дело борьбы за перемирие».

12 ноября Крыленко отдал приказ всем частям на фронте начать переговоры о перемирии. В тот же день его поезд прибыл в Двинск (ныне Даугавпилс), где его встретили революционно настроенные части 5-й армии.

Крыленко объяснил, что у советской власти три врага:

— Первый враг — внешний. Он не опасен, с ним будет заключено перемирие. Второй враг — голод, о предотвращении которого заботится правительство народных комиссаров. Третий враг — контрреволюционный командный состав, возглавляемый корниловцем Духониным. С ним будет самая жестокая борьба!

13 ноября Крыленко выделил троих парламентёров, которые свободно говорили по-немецки и по-французски, для переговоров с немцами. Он сам находился в окопе и видел, как парламентёры перешли через линию фронта и вручили немцам документы, подписанные народным комиссаром по военным и морским делам и главнокомандующим Крыленко.

14 ноября в начале первого ночи командование немецких войск на Восточном фронте согласилось немедленно вступить в переговоры о перемирии. Договорились, что переговоры начнутся в городе Брест-Литовске, где располагалась ставка, командующего немецким фронтом. Время начала переговоров — 19 ноября в полдень. Немцы любезно предоставили советской делегации поезд, чтобы она могла прибыть вовремя в Брест-Литовск.

Крыленко велел Ставке приказать всем войскам немедленно прекратить перестрелку по всей линии фронта: «Я требую, чтобы с момента подписания перемирия ни одна пуля не просвистела в сторону противника. Я требую, чтобы условия заключённого договора исполнялись свято. Всякий, кто бы ни был, от генерала до солдата, кто осмелится нарушить мой приказ, будет немедленно предан на месте революционному суду».

Ставка отказалась выполнить его распоряжение. Генерал Духонин информировал союзнические военные миссии: «Со своей стороны, до решения вопроса о перемирии и мире полномочной центральной правительственной властью в согласии с союзными державами я приму все доступные для меня меры, дабы не нарушить союзных обязательств».

14 ноября Крыленко своим приказом объявил Духонина врагом народа «за упорное противодействие исполнению приказа о смещении и преступные действия, ведущие к новому взрыву войны». Поезд Крыленко с солдатами Литовского полка и моряками-балтийцами двинулся в сторону Могилёва.

Духонин хотел перевести Ставку в Киев. Но Центральная рада ответила отказом, заявив, что Киев «мало пригоден по техническим условиям». Генерал оказался во враждебном окружении. Когда поезд Крыленко уже приближался к городу, 19 ноября, военно-революционный комитет Могилёва заявил, что признаёт единственно законным и народным, выдвинутым самой революцией Верховным главнокомандующим русской армии комиссара ныне существующего правительства прапорщика Крыленко.

Никто не пришёл на помощь Духонину. Охранявший Ставку батальон георгиевских кавалеров тоже перешёл на сторону ревкома. Духонину было объявлено, что он помещается под домашний арест. Он не хотел устраивать братоубийственного сражения между солдатами российской армии и приказал находившимся в Могилёве ударным батальонам покинуть город.

Духонин горько сказал:

— Я имел и имею тысячи возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, даже расстреляет. Но это смерть солдатская.

Смещённого генерала держали под арестом в салон-вагоне главнокомандующего. 20 ноября эшелоны Крыленко прибыли на станцию Могилёв.

«Судьба Духонина была решена. Дальнейшее известно. Духонин был растерзан. Ставка взята, и весь технический аппарат командования был в руках новой власти», — удовлетворённо писал в своих воспоминаниях Крыленко.

Произошло это так. Вечером 20 ноября собравшиеся на станции солдаты и матросы потребовали, чтобы Духонин вышел к ним. Он вышел, и озверевшая толпа бросила генерала на поднятые штыки. Крыленко предпочёл не противиться «народному гневу».

Писатель Георгий Адамович вспоминал в эмиграции, как в 1918 году на литературном вечере в Москве поэт Владимир Пяст прочитал стихотворение об убийстве генерала Духонина. Причём сделал это в присутствии наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского.

В стихотворении говорилось о Крыленко, и кончалось оно строчками, которые Пяст прочёл сквозь зубы, с ненавистью в упор глядя на Луначарского:

Заплечный мастер! — иначе палач, На чьих глазах растерзан был Духонин.

Нарком Луначарский встал и сказал:

— Нет, господа (сказал «господа»!), это невозможно, ну что это за выражение! Ну разве можно! Товарищ Крыленко — видный революционный деятель, а вы говорите «палач», — разве это поэзия!

Взятие Ставки многие годы считалось заслугой Крыленко. Он стал прокурором страны, наркомом юстиции. Считал, что политическая целесообразность важнее норм права. Доказывал, что судьи должны полагаться на революционное чутьё. Он ни разу не произнёс и слова сожаления о гибели генерала Духонина.

Возможно, Крыленко иначе отнёсся к расправе над боевым генералом, если бы знал, что со временем так же поступят и с ним. В июле 1938 года первого главнокомандующего Красной армии тоже назвали врагом народа и расстреляли по делу о «контрреволюционной фашистско-террористической организации».

Генерал Корнилов 2 сентября 1917 года был арестован. Содержался в Быхове. 19 ноября освобождён и в сопровождении Текинского конного полка направился на Дон, где под руководством генерала Алексеева разворачивалась Добровольческая армия. После ряда неудачных столкновений с отрядами Красной гвардии оставил полк и в одиночку пробрался в Новочеркасск (прибыл 6 декабря 1917 года).

С 25 декабря командующий Добровольческой армией. В январе 1918 года армия переведена в Ростов-на-Дону.

Ввиду выяснившегося нежелания донских казаков противостоять большевикам было принято решение перейти на Кубань в надежде на более благоприятное отношение к армии правительства Кубанского войска. В ходе 1-го Кубанского (Ледяного) похода Добровольческая армия, избегая железных дорог и ведя постоянные бои с отрядами красных, сумела выйти к реке Кубань, которая была форсирована у ст. Усть-Лабинской. Однако к этому времени отряд Кубанского правительства уже оставил Екатеринодар, занятый красными. 24 марта 1918 года Добровольческая армия соединилась с кубанским отрядом полковника Покровского у аула Шенджий.

Корнилов погиб 13 апреля 1918 года при штурме Краснодара. Один из снарядов обороняющихся угодил в дом, где располагался штаб, убив спящего генерала.

«Неприятельская граната, — писал Деникин, — попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».

Добровольцы увезли тело Корнилова в немецкую колонию Гначбау, где тайно похоронили. Однако местные жители заметили добровольцев, и уже на следующий день на могиле Корнилова появились большевики. Выкопав тело, они отвезли его в Краснодар, где после надругательств и глумлений оно было сожжено.

«Отдельные увещания из толпы не тревожить умершего человека, ставшего уже безвредным, не помогли; настроение большевистской толпы повышалось… — гласил отчёт Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков. — С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом. Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп. Но тут же верёвка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа всё прибывала, волновалась и шумела. После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки. Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его.

Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю. Наконец тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти.

В один день не удалось окончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами».

О произошедшем Добровольческой армии известно не было. То, что труп Корнилова исчез, выяснилось в августе, когда было решено торжественно перезахоронить тело. Исчезновение трупа окончательно подкосило жену Корнилова, Таисию. Она скончалась в сентябре. Её похоронили неподалёку от места гибели мужа. На этом месте — генералу и его жене — добровольцами были поставлены два скромных деревянных креста.

Вступивший в командование армией генерал Деникин прекратил штурм и начал отвод армии.

Деникин не принял Февральскую революцию 1917 года, активно выступил против демократизации армии, пытался ограничить функции солдатских комитетов только хозяйственными проблемами. Выступал против военной политики Временного правительства, обвиняя его в разрушении армии.

В феврале 1917 года стал помощником начальника Генерального штаба. Весной занимал должность начальника Генерального штаба, затем был назначен главнокомандующим Западного фронта, потом — главнокомандующим Юго-Западного фронта.

В августе 1917 года открыто поддержал выступление Лавра Корнилова, за что был снят с должности, арестован и отправлен в тюрьму в город Быхов (Могилёвская губерния). В ноябре по приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Николая Духонина был освобождён, после чего уехал на Дон, в Новочеркасск, где вместе с генералами Михаилом Алексеевым и Лавром Корниловым сформировал Добровольческую армию.

В начале 1918 года Деникин женился на дочери податного инспектора Ксении Чиж (1892–1973), с которой был знаком ещё со времён службы в Седлецкой губернии.

В феврале 1918 года он был назначен заместителем командующего Добровольческой армией и генерал-губернатором Кубанской области. В феврале — апреле 1918 года участвовал в Первом Кубанском (Ледяном) походе. После гибели Корнилова 13 апреля 1918 года стал командующим Добровольческой армией. В октябре 1918 года был провозглашён Верховным руководителем Добровольческой армии. Получал значительную материальную и политическую поддержку от стран Антанты. В январе 1919 года стал главнокомандующим Вооружёнными силами Юга России, включавшими Добровольческую армию, Донскую и Кавказскую казачьи армии, Туркестанскую армию, Черноморский флот.

Вытеснив большевиков с Северного Кавказа, весной 1919 года деникинцы начали широкое наступление на Центральную Россию. В мае — июне они взяли Харьков и Царицын (ныне Волгоград), овладели Донбассом и Донской областью; в июле — октябре заняли Центральную Украину, Воронежскую, Курскую и Орловскую губернии.

На подконтрольных территориях был установлен режим военной диктатуры. Все властные функции были сосредоточены в руках Деникина; при нем действовал распорядительный и законосовещательный орган (Особое совещание).

По своим политическим убеждениями Деникин был сторонником ограниченной демократии, либеральным монархистом. Он решительно подавлял автономистские движения, отказывался признать независимость образовавшихся на территории России государств.

После успешного контрнаступления Красной армии в октябре 1919 года — марте 1920 года Деникин не смог стабилизировать ситуацию, после чего эвакуировал остатки своих войск из Новороссийска в Крым. 4 апреля 1920 года он передал пост главкома барону Петру Врангелю. Вечером того же дня миноносец британского военно-морского флота Emperor of India вывез его и сопровождающих его лиц из Феодосии в Константинополь. С момента отъезда из Крыма он считался гостем британского правительства и находился под покровительством Великобритании. 6 апреля на дредноуте Marlborough его и сопровождавших его лиц британское командование отправило в Англию. Спустя несколько месяцев Деникин переехал в Брюссель (Бельгия).

После отречения Николая II и прихода к власти Временного правительства командующим Кавказским фронтом был назначен генерал от инфантерии Н. Н. Юденич (до него фронт возглавлял великий князь Николай Николаевич). Вскоре новому командующему пришлось столкнуться с трудностями. Начались проблемы с обеспечением продовольствием, а англичане отказывались помочь союзнику в этом вопросе. Кроме того, Юденич стал получать многочисленные телеграммы с сообщениями о создании в частях солдатских комитетов.

Юденич принимает решение о прекращении с 6 марта наступательных операций и переходе к позиционной обороне. Войска отправлялись в районы лучшего базирования. Но Временное правительство не поддержало его действий, потребовав возобновить наступление. Тогда Юденич отправляет в Ставку подробный доклад о положении в войсках на Кавказском фронте и о возможных перспективах действий подчинённых ему войск. Но это не удовлетворило Ставку, и в начале мая Н. Н. Юденич был снят с поста, командующего как «сопротивляющийся указаниям Временного правительства».

В конце мая Николай Николаевич уезжает в Петроград, а затем перебирается вместе с семьёй в Москву. В ноябре 1918 года эмигрировал в Финляндию, а затем в Эстонию. В мае 1919 года создал «Политическое совещание». Оно поддержал идею похода на революционный Петроград и выдвинуло генерала Юденича лидером антисоветского движения на Северо-Западе. 24 мая 1919 года по настоянию А. В. Колчака вступил в единоличное командование всеми русским силами на Северо-Западном фронте, 10 июня 1919 года назначен Колчаком главнокомандующим войсками на Северо-Западе.

Это позволило Юденичу приступить к формированию белогвардейской армии на территории Финляндии. Он возлагал большие надежды на Северный корпус, который после разгрома в конце 1918 года под Себежем и Псковом обосновался в Эстонии. Но пока шло формирование армии Юденича, Северный корпус под командованием генерала Родзянко самостоятельно предпринял поход на Петроград и был разгромлен. В августе 1919 года вошёл в состав Северо-Западного правительства.

28 сентября 1919 года армия Юденича перешла в наступление. Она прорвала фронт 7-й советской армии и захватила Ямбург, Красное Село и Гатчину. Но когда до Петрограда оставалось не более 20 километров, отряды Красной армии перешли в контрнаступление. Не получив поддержки ни от Финляндии, ни от Эстонии, армия Юденича потерпела поражение, и остатки разбитых дивизий отошли в Эстонию, где и были разоружены.

В январе 1920 года арестован частями генерал-майора С. Н. Булак-Булаховича, после освобождения выехал в Великобританию. Находясь в эмиграции, он полностью отказался от политической деятельности. Умер в Каннах (Франция).

После революции в Германии Краснов, оказавшись в полной изоляции, решил подчиниться Деникину. Казаков Антон Иванович в свои ряды с удовольствием принял, а вот самого Краснова, помня о его германофильстве, быстро отправил в отставку. В Германию Краснов и отправился, где, понятно, без особых хлопот получил немецкий паспорт.

До конца весны 1918 года Гражданская война в России являлась не только явлением не повсеместным, окраинным, но и сами военные действия шли в основном вдоль железных дорог. Отсюда этот период часто упоминается как «период эшелонной войны». Безусловно, война уже успела проявить себя в виде массовых эксцессов, с большим количеством жертв с той и другой стороны, но выход на новый уровень ожесточённости происходит как раз летом 1918 года, когда уже можно говорить о массовом терроре. Причин ожесточения хода Гражданской войны было множество, но одной из них стал вклад «внешних сил», в первую очередь войск чехословацкого корпуса. Военный потенциал корпуса смог резко изменить ситуацию в противостоянии сторон.

Чехословацкий корпус был сформирован в составе российской армии в годы Первой мировой войны из числа пленных чехов и словаков, выразивших желание участвовать в войне против Германии и Австро-Венгрии.

На основании декрета французского правительства от 19 декабря 1917 года об организации автономной Чехословацкой армии во Франции чехословацкий корпус в России был формально подчинён французскому командованию и получил указание о необходимости отправки во Францию. Однако, видя хрупкость советской власти, эти части решили задержаться в России.

Первоначально после Октябрьской революции корпус заявил о своём нейтралитете и подчинении французскому командованию, хотя чехословацкие части и участвовали в осенних боях в Киеве против большевиков. В трагических январских киевских событиях 1918 года корпус уже не был практически задействован. Имеется только краткое упоминание в воспоминаниях питерского рабочего Чеснокова о том, что на ст. Васильково, близ ст. Круты, был лагерь с пленными чехами и мадьярами. Они, согласно ему, просили присоединиться к отряду, идущему на Киев.

Также корпус не стал основой для отражения продвижения германских войск весной 1918 года. Исключением стал ожесточённый бой под Бахмачем 8–10 марта. В ходе этого сражения проявилось типичное для легионеров явление: они не брали немцев в плен, всех убивали. После этого прямых столкновений между германскими и чешскими частями не было. Вскоре руководством корпуса и советским правительством было принято согласованное решение о перемещении чехословацких частей из Курска в Поволжье (Самару). Это рассматривалось как временное явление. В том же документе от 16 марта говорилось о дальнейшем перемещении легионеров во Владивосток для отправки во Францию.

Эвакуация сопровождалась не только многочисленными стычками местных властей и чешских солдат эвакуируемых эшелонов, но и столкновением между последними и двигавшимися в противоположную сторону австро-венгерскими пленными. Наиболее известный конфликт такого рода произошёл 14–17 мая в Челябинске. Ранение легионера Франтишека Духачека брошенной из венгерского эшелона чугунной ножкой от печки привело к расправе над Иоганном Маликом, которого чехи посчитали виновным в инциденте. Он был убит множеством штыковых ударов в грудь и шею. На следующий день последовал арест чешских солдат, а через день штурм легионерами тюрьмы и освобождением арестованных.

Неудачным решением в этих условиях оказалось указание Л. Д. Троцкого провести разоружение чехословацкого корпуса. Для этого не было необходимых военных сил и средств, и это только накалило обстановку. Руководству корпуса это дало повод для выступления против советской власти. Очевидно, что в данном случае было эффективно использовано стихийное недовольство легионеров своим положением, трудностями эвакуации.

Выступление чехословацкого корпуса не было случайным — фактически его подготовка велась уже несколько месяцев — и предполагалось впоследствии. Летом 1918 года должны были быть одновременные выступления корпуса, подпольных организаций Поволжья и Москвы вместе с одновременным усилением интервенции на Севере России. Но выступление произошло в более ранний срок.

Именно эти действия 45-тысячного чехословацкого корпуса, состоящего из пленных солдат-славян австро-венгерской армии, стали толчком к консолидации антибольшевистских сил летом 1918 года на Востоке России. Относительная немногочисленность на первоначальном этапе чехословацкого корпуса (пензенская группировка 8 тыс. человек, челябинская — 8750), большая рассредоточенность, удалённость от родины, длительный плен — всё это толкало войска корпуса к установлению режима жёсткой диктатуры по финскому образцу.

Этому способствовала и слабость советской власти в данном регионе, в том числе малочисленность состава и боевая неподготовленность Красной армии. Так, в семи губерниях Поволжья числилось всего 23484 красноармейца, из них было вооружено 12443, обучено военному делу 2405, а готовых к выступлению 2243, т. е. приблизительно каждый десятый. Способствовала сложному положению на юго-востоке страны и плохая обученность командного состава Красной армии, разбросанность её воинских частей, отсутствие боевого опыта и прямое предательство в рядах военспецов. Бессилие частей Красной армии дополнялось бездействием местных советских органов власти, которые ничего не могли противопоставить натиску подразделений чехословацкого корпуса, поддерживаемого часто местным населением и контрреволюционными организациями.

С самого начала вооружённого выступления захват городов и населённых пунктов сопровождался массовыми арестами советских работников и расстрелами солдат-интернационалистов. Постепенно уровень репрессий повысился, распространившись на новые категории населения. Войска чехословацкого корпуса либо непосредственно участвовали в репрессиях, либо не препятствовали осуществлять эти действия своим союзникам по антибольшевистскому выступлению. Поэтому порою сложно было разделить эти репрессии на белодобровольческие или легионерские деяния. Тем более что позднее многие смешанные по составу военные антибольшевистские части в Поволжье возглавлялись именно чешскими командирами. Как справедливо в своей монографии, посвящённой Гражданской войне на Волге, указывал С. Посадский: «Смешанными отрядами командовали, за исключением Степанова, Махина и Каппеля, чехи, что признавалось нормальным, ибо чехи представляли собой „единственную реальную силу“».

25 мая 1918 года войсками чехословацкого корпуса был захвачен Новониколаевск (сейчас Новосибирск). В Доме революции было арестовано практически всё советское руководство города, которое будет расстреляно спустя 10 дней — 4 июня. В этот день будут расстреляны председатель местной ЧК Ф. И. Горбань, замревтрибунала и зампредуездисполкома А. И. Петухов, член военотдела Новониколаевского горсовета Ф. С. Шмурыгин, секретарь горкома РСДРП (б), редактор газеты «Дело Революции» Ф. П. Серебренников, начштаба Красной гвардии, член исполкома Новониколаевского горсовета Д. М. Полковников.

Когда родственники пришли забирать тела погибших для похорон, то выяснилось, что тела «погибших при попытке к бегству» изуродованы штыковыми и сабельными ударами. Эти события подтверждают воспоминания С. А. Шварца: «4 июня в три часа нас вывели в ограду арестного дома. Пришёл офицер с клочком бумажки и вызвал пятерых наших товарищей: Серебренникова, Петухова, Горбаня, Шмурыгина и Полковникова, а примерно минут через 15 скомандовал выходить и остальным. Повели нас по направлению к тюрьме, потом свернули на Ядринцевскую улицу, к военному городку. Конвоирующих было человек 100 — конные, пешие и на велосипедах. Когда мы спускались к речке Каменке, впереди послышались выстрелы и взрыв гранаты.

Один из конвоирующих нас офицеров куда-то побежал и по возвращении сообщил, что стреляли по убегающим. Вскоре мы узнали, что расстреляли наших товарищей — „пятёрку“. В военном городке нас посадили на гауптвахту, отобрали книги, табак, деньги. 22 сентября вывели ночью вторую пятёрку. Их расстреляли, остальные сбежали». Писал Шварц и о гранате, брошенной в камеру: заключённым повезло в том, что она отскочила от тюремной решётки… Об июньских расстрелах пяти членов исполкома упоминали и советские газеты того периода.

Организовавшая 4 июня похороны первой партии погибших Е. Б. Ковальчук (Репина) позднее, в сентябре 1919 года, вместе с группой подпольщиков будет арестована чешской контрразведкой и спустя некоторое время расстреляна. В декабре 1919 года колчаковцами будет расстрелян первый председатель Новониколаевского горсовета В. Р. Романов, арестованный в 1918 году на станции Кан.

Это был лишь первый город, занятый войсками чехословацкого корпуса после их конфликта с советской властью. Уже днём 26 мая подразделениями чехословацкого корпуса во главе с С. Н. Войцеховским был захвачен Челябинск. В городе произошли массовые аресты: челябинская тюрьма, рассчитанная на 1000 мест, оказалась переполнена. Все члены местного Совета были также арестованы и позднее расстреляны. Как и в предыдущем случае, основная расправа произошла спустя некоторое время. В репрессиях были задействованы как чешские легионеры, так и позднее прибывший в город отряд оренбургских казаков численностью около 300 человек.

Характерно, что, по архивному свидетельству очевидца событий, «казаки подходили и просили у охраны, чтобы им дали хотя бы одного большевика, чтобы с ним расправиться». Казни местных советских руководителей произошли примерно в те же сроки, что и в Новониколаевске. При этом совпало даже их количество: в обоих городах погибло по 5 человек. Схожи были обстоятельства их гибели. 3 июня 1918 года по дороге в тюрьму у моста через реку Игуменку были зарублены Д. В. Колющенко, В. И. Могильников, П. Н. Тряскин, М. К. Болейко, Ш. И. Гозиосский. А председатель Челябинского совета Е. Л. Васенко, схваченный рядом с Кыштымом, был по возвращении его в Челябинск задушен ночью в одиночном карцере прапорщиком Ругана. Известны и более поздние случаи расправ рядом с Челябинском. Так, в июне был расстрелян участник троицкого отряда Балмысов, отправившийся на побывку на родину в станицу Уйскую, примерно в 124 километрах от Челябинска.

27 мая войсками чехословацкого корпуса под командованием временного командира Седьмого Татранского полка капитана Э. Кадлеца велись бои под Мариинском. Несмотря на первоначальный захват города, бои за него с переменным успехом продолжались ещё неделю. Все захваченные в боях члены интернационалистических отрядов, преимущественно венгры, легионерами беспощадно расстреливались. Так, 27 мая у Мариановки, после неудачной попытки коломзинского и омского отрядов разоружить чехов, был разбит советский интернациональный отряд. После боя чехи расстреляли всех раненных и пленных немцев, мадьяр и латышей из советского отряда. Их приканчивали штыками, разбивали головы прикладами. Это была общая практика поведения солдат и офицеров корпуса в период всей Гражданской войны в России. Подобные случаи фиксировались многократно. «Во время боя в плен их обычно не брали, а всё же попавших в плен после допроса часто расстреливали, по выражению самих чехов, „направляли в земельный комитет“». Фактически чехословацкий корпус участвовал в двух гражданских войнах: в большой против большевиков и в малой — против венгров и немцев, к которым отношение было ещё хуже.

28 мая войсками чехословацкого корпуса был произведён захват третьего крупного населённого пункта — Нижнеудинска. В ходе боёв в городе погибли и были расстреляны в момент его захвата около 100 человек, в т. ч. военный комиссар и председатель ревтрибунала В. А. Какоулин, сдавшийся после ожесточённой перестрелки, под угрозой сжечь дом, где находилась его семья. Был также арестован почти весь состав Нижнеудинского Совета: Д. А. Кашик, Р. Я. Шнеерсон, П. В. Лабеев, А. С. Горенский, А. Г. Страус, Н. Ф. Яманов, К. М. Петрашкевич, Лебедев и многие другие. В течение 20 дней они находились в заключении, где подверглись неоднократным пыткам. Утром 18 июня они были расстреляны за городом.

28 мая войсками чехословацкого корпуса был взят под контроль Миасс. Очевидец этих событий Александр Кузнецов описывал их так: «28 мая на ст. Миасс прибыли чехословаки. После двухчасового боя части РККА отступили. Взятых в плен в бою рабочих напилочного завода Яунзема и Бродиса чехи увели в лес и убили. Повешен попавший в плен Горелов Фёдор Яковлевич (17 лет), он казнён взводом чехов за грубость обращения с конвоем, грозил отомстить за убитых в бою товарищей». Арестованные за сочувствие к советской власти жители Миасского завода быстро познакомились с «особыми методами дознания», которые использовал унтер-офицер Петрожилка, назначенный смотрителем арестных помещений. Согласно воспоминаниям бывшего солдата чехословацкого корпуса Н. Врхлицкого, «поручик [командир очевидца], обращаясь к русским офицерам, показал на застреленных большевиков и сказал: „Вот так и мы, и вы должны расправляться с этими мерзавцами“».

Неудачная попытка красных отрядов отбить город 1 июня окончилась новыми расстрелами захваченных ранее в плен сторонников советской власти. Помимо упомянутых лиц, белочехи расстреляли председателя исполкома Совета рабочих депутатов Н. Свиридова, Гермака, В. Петровского. На станции Миасс после пыток зарубили А. Винокурова, П. Гарина, Е. Елоримова и Т. Елоримова, П. Желнина, А. Сабурова. Были убиты председатель ревкома Н. Романенко и председатель Совета солдатских депутатов Н. Горелов. Погибли в бою, а также попали в плен и были расстреляны В. Балдин, К. Лейман, Н. Дёмин, В. Жебрун и Н. Жебрун, В. Озолинь, П. Печёнкин, И. Силкин, С. Спрогис, А. Унгур, М. Червяков и другие члены красногвардейского отряда. Среди расстрелянных значилось и большинство из Социалистического союза рабочей молодёжи «III Интернационал», созданного в городе в 1918 году по инициативе Василия Ганибесова (известный в будущем писатель был арестован и освобождён уже красными войсками).

«Случай „переворота“ в Миассе детонировал и в ст. Кундравинской, где почва к этому уже давно созрела и нужно было только решиться на это дело. Здесь не требовалось каких-либо усилий, чтобы расправиться с местными большевиками, ибо их было немного. Эти совдепщики были быстро арестованы, понеся соответствующую кару, а на место их пришли люди с патриотическим, национальным порывом, с стремлением вести решительную борьбу с красным засильем», — констатировал участник событий с белой стороны.

29 мая 1918 г. войсками чехословацкого корпуса под командованием поручика Й. И. Швеца была взята Пенза. Сразу же после захвата Пензы (в тот же день) была издана и разослана всем частям чехословацкого корпуса директива Временного исполнительного комитета легионеров. Учитывая её значение для карательной практики, подробно её рассмотрим:

Во вступительной части документа говорилось, что «со всеми австро-немецкими пленными, которые против нас каким-либо образом выступят, мы поступим жестоко: все будут расстреляны». Дальше в инструкции следовало:

• «I. Русские пленные: пленных русских перед отъездом нашего последнего эшелона отпустить, взяв обязательство, что против нас впредь не будут бороться.

• II. Немцы и венгры:

• а) тех, которые выступили против нас в бою с оружием в руках — расстрелять.

• б) тех, которые в бою против нас не выступали, отпустить за исключением нескольких, которые будут использованы для информационных целей и для агитации среди военнопленных.

• III. Чехи:

• а) которые не были в чешской армии:

• 1. Сдавшихся без борьбы отпустить как русских пленных, а если они проявят желание вступить в наше войско — не препятствовать этому.

• 2. С теми, которые участвовали в бою, поступить как с немцами и венграми (пункт, ІІ-а).

• б) которые были в чешской армии:

• 1. Сдавшихся без сопротивления при смягчающих обстоятельствах предать эшелонному суду, по возможности тому, к которому относится их бывшая часть.

• 2. Захваченных силой предать эшелонному суду как братоубийц».

Издание этой директивы резко изменило карательную практику чехословацкого корпуса, увеличив градус репрессий. С её издания репрессии теперь распространялись на более широкий круг категорий населения. Если до этого расстрельная практика легионеров преимущественно затрагивала после боевых действий военных-интернационалистов, то теперь она распространялась и на советских работников, членов партии большевиков и т. д.

Впервые эта директива была применена в Пензе, но оказала она своё влияние и на судьбу арестованных в ранее захваченных городах: Новониколаевске, Челябинске, Миассе и т. д. Не случайны поэтому указанные выше случаи расстрелов в этих городах уже спустя неделю или 10 дней после их захвата. Июньские репрессии в этих городах в значительной степени определялись пензенской директивой.

В Пензе, по данным И. Веселы, после захвата города около 250 чехословацких красноармейцев попало в плен к соотечественникам, бóльшая часть из них ночью была уничтожена. Уже в первые дни в Пензе были многочисленные случаи расправ с красноармейцами и советскими служащими. По воспоминаниям, которые собрал к. и. н., доцент ПГПУ им В. Г. Белинского Анатолий Шариков, уже в первые два дня пребывания в городе фиксировались многочисленные случаи грабежей и изнасилований, занятия домов с выгоном хозяев на улицу. Один из красноармейцев залез под деревянный настил улицы Московской, тогда через настил его застрелили, вытащили и проткнули штыком. Улицы города были буквально завалены трупами. Согласно уточнённым данным историка, при обороне Пензы погибли 300 красноармейцев, в т. ч. 128 чехов и словаков 1-го советского чехословацкого полка. Перед расстрелом эти военнослужащие были избиты. Были случаи расправы и с венграми.

Оставшиеся в живых бойцы 1-го советского чехословацкого полка были помещены в отдельный вагон к чешскому эшелону и расстреливались уже по мере продвижения железнодорожного состава на Самару, вплоть до Липяг. Здесь же находились и пока немногочисленные заложники из числа советских деятелей. Среди пензенских заложников числился позднее расстрелянный секретарь Пензенского исполкома Н. Г. Либерсон (1899–1918). «До последнего момента чехословацкие палачи уверяли измученного отца убитого, что его сын не будет расстрелян.

— Ваш сын был вдохновителем Совета, но благородный человек, и мы его не расстреляем».

Его убьют в ходе традиционной для таких случаев «попытки к бегству» уже под Самарой.

Количество заложников постепенно возрастало. Возможно, что речь шла о формировании подразделениями чехословацкого корпуса своеобразного «обменного фонда». Впоследствии руководство корпуса объявят заложниками не только членов захваченного пензенского Совета, но и кузнецкого, сызранского и саранского Советов. Так, согласно сообщению советской газеты, в Кузнецке в числе заложников были взяты военный комиссар Рихтер, комиссар юстиции и мусульманских дел Ваганов, председатель ВРК Мойжес.

Между тем выступление чехословацкого корпуса ширилось. 29 мая подразделением чехословацкого корпуса под командованием выпускника Академии генштаба подполковника Б. Ф. Ушакова был осуществлён захват Канска. Первоначально по распоряжению Ушакова пленные были отпущены. Директива была ещё не доведена до частей, захвативших Канск. Однако уже 31 мая в городе будет публично казнён захваченный в бою под станцией Клюквенной начальник конной разведки красных М. Шумяцкий. Бои под Клюквенной будут происходить и позднее. После одного такого боя в плен было взято много красноармейцев. Ушаков вместе с командиром штурмового отряда штабс-капитаном Дворжаком по этому поводу даже выпустил соответствующее обращение, в котором чётко делил пленных на две категории: «обманутых» русских красноармейцев и интернационалистов.

Про последних, явно добавляя деталей от себя, он сообщал: «Совершенно иную позицию заняли в отношении чехословаков военнопленные-интернационалисты, которые стреляли в нас исключительно пулями со спиленными головками или обмоченными в какой-то ядовитый состав, вызывающий отравление крови. Образцы этих пуль у нас имеются. Интернационалистов мы в плен не берём. Германец-интернационалист Мюллер перед расстрелом обнажил грудь и показал нашим стрелкам вытатуированный на груди вензель Вильгельма, заявил: „Я до конца остался верным Вильгельму“».

Впрочем, судьба начальника штаба российских войск в составе Чехословацкого корпуса Б. Ф. Ушакова будет схожей: в августе 1918 года он будет захвачен в плен красноармейцами и расстрелян ими. Как и многие красные военнослужащие в более ранний период, он также подвергнется истязаниям перед смертью.

31 мая войсками чехословацкого корпуса под руководством штабс-капитана М. Жака захвачен Петропавловск. Все члены местного Совета — 20 человек — были расстреляны, как и четверо чехов-интернационалистов. Чехи были расстреляны в первые же часы, возможно, дни. С «красными чехами» бойцы чехословацкого корпуса не церемонились. Они априори считались предателями и подлежали безусловному уничтожению. Руководство же Совета было расстреляно позднее: расстрел 22 человек (в т. ч. членов Совета) был произведён 9 июня 1918 года. Это вполне укладывается в общую картину майско-июньской карательной практики чехословацкого корпуса. Согласно данным советских газет, общее количество расстрелянных в городе было 40 человек, в т. ч. 2 женщины.

31 мая войсками чехословацкого корпуса заняты станция Тайга и Томск, где были произведены также массовые аресты, а позднее — расстрелы. Так, в Томске уже в первые дни после захвата города в тюрьмы было брошено 1485 человек. Отметим, что в тюрьме оказалось и много представителей профсоюзов. Среди них «более 40 руководителей профсоюза горнорабочих, в том числе два члена Западносибирского бюро этого профсоюза — И. Л. Наханович и И. Н. Кудрявцев. Многие из работников профсоюзов были расстреляны белогвардейцами ещё летом 1918 года».

Новыми властями предпринимались попытки замолчать случаи расправ в Томске и объявить их выдумкой. Так это произошло в отношении Шведской миссии, которая указывала в своих докладах в Петроград и Омск на многочисленные случаи расстрелов и убийств. При этом из Томска просили дополнительный чешский батальон для охраны тюрем и лагерей.

Условия заключения здесь для арестантов были достаточно суровы: за 1918 год в губернской тюрьме Томска умерло 160 заключённых и 4 ребёнка. Не улучшилось положение заключённых и в последующем. В значительной степени это объяснялось огромным потоком заключённых, проходившим через указанную тюрьму. За 11 месяцев 1919 года через неё пройдёт около 5000 человек, а через томское арестантское отделение № 1 — ещё около 1500 человек.

2 июня подразделениями чехословацкого корпуса был захвачен г. Курган. В городе также зафиксированы расправы с советскими работниками. Так, был избит до смерти член местного ревтрибунала Бужман. Под Курганом войсками чехословацкого корпуса было повешено 13 рабочих и 500 арестовано, что подтверждали перехваченные белые телеграммы. Из города удалось вырваться красному отряду под руководством Д. Е. Пичугина. Однако через несколько дней отряд Пичугина был разбит, а сам он захвачен в плен и расстрелян 23 июня 1918 года между деревнями Кошкино и Белый Яр Белозерского района.

Следует отметить, что к практике расстрелов в Кургане и его окрестностях летом-осенью 1918 г. представители чехословацкого корпуса будут иметь и в дальнейшем самое непосредственное отношение. Так, в августе в Курганском уезде действовал специальный «отряд по борьбе с большевистскими шайками» во главе с поручиком чехословацких войск Грабчиком, проводивший в т. ч. расстрелы. 2 сентября в Кургане на Грабчика было совершено покушение (брошена бомба), после чего по распоряжению «коменданта города, чешского офицера, были взяты из тюрьмы содержавшиеся там под стражей несколько человек большевиков и расстреляны». Этим дело не ограничилось, 5 сентября «по приказанию того же коменданта за неисполнение приказания последнего и за оказанное ему сопротивление был расстрелян прапорщик Кичигин». Расследование обстоятельств этих расстрелов было начато только через месяц, т. к. в городе продолжал действовать чешский отряд. Затем, по давности события и нахождения чешского отряда, дело было рекомендовано прекратить.

Позднее, уже при А. В. Колчаке, в Кургане будет находиться крупная пересыльная тюрьма. При эвакуации колчаковских войск в 1919 году из неё будет вывезено 430 из 1060 заключённых — остальные стали жертвами условий заключения и эвакуации. 3 июня на разъезде Кабаклы подразделением чехословацкого корпуса был перехвачен паровоз, выехавший от станции Татарской для связи с барабинскими красногвардейцами. Машиниста поезда коммуниста В. И. Гжегоржевского (до января 1918 года член Барабинского совжелдепа, позднее комиссар отдела Омской железной дороги), а также рабочего Барабинского депо красногвардейца Иванова, нескольких других красногвардейцев, включая двух венгров, после допроса расстреляли в трёх километрах от разъезда.

4 июня легионерами был взят под контроль посёлок Исилькуль Омской губернии (сейчас город Исилькуль). Согласно архивным данным, выявленным сотрудником местного архива Л. В. Козловой, в городе с самого начала развернулись белые репрессии. Членов местного совдепа посадили под стражу в отдельный вагон в тупике (затем ещё в один вагон). Расстрелы, которыми руководила особая тройка, начались уже в первый день. Они проходили в доме купца Некрасова. Также расстрелы проходили в питомнике, в берёзовой роще и у дороги на грязовских хуторах. Уже в этот день, согласно местному краеведу, детскому врачу О. Громову, было расстреляно много людей. На второй день расстрелы приобрели более массовый характер.

Так, по данным Л. В. Козловой, на поляне напротив депо белыми были казнены 30 австрийцев и член Совета Р. В. Иванов. При этом следует уточнить два момента. Упомянутые в публикации «австрийцы» в основном были венгры, участь которых была предрешена самим фактом их пленения. Более точную цифру численности отряда Красной гвардии, состоявшего преимущественно из венгров, даёт И. В. Коломбет. Согласно его данным, в отряде было 26 человек, из которых и расстреляли 19 человек и ещё Р. В. Иванова. Очевидно, что «выборка» имела прямое отношение к национальности пленных.

Вскоре был намечен расстрел заключённых, находящихся в вагоне. 8 июня рабочие-железнодорожники предприняли попытку отбить заключённых, подогнав паровоз в тупик и подав пар в момент вывода заключённых. Однако сбежать удалось только одному арестанту, остальные члены совета были расстреляны (порублены шашками). Эти же события зафиксированы в многочисленных неизданных воспоминаниях местных жителей, сохранившихся в архивах города. Среди расстрелянных (точнее, порубленных и расстрелянных) в эти дни, кроме того, было 8 демобилизованных матросов, ехавших в родные края. Были позднее (с осени по весну) и расстрелы местных партизан, вскоре появившихся в окрестностях города. Среди них один из советских руководителей — матрос-большевик С. В. Харитонов.

4 июня 1918 года после кратковременного боя между основными частями чехословацкого корпуса и красными войсками в местечке Русские Липяги (сейчас — Новокуйбышевск), в 10–12 км к юго-западу от Самары, было расстреляно 70 раненых красноармейцев, а общее количество погибших, существенная часть — после боя, составляла около 1300 красноармейцев. Эти данные подтверждаются издававшейся в Самаре в период правления КОМУЧа газетой: «Около станции Липяги приступлено к похоронам убитых в бою под Липягами красноармейцев. Всего по 14 июня схоронено 1300 человек. Похороны продолжаются. Предстоит убрать трупы с берега р. Свинухи и в воде разлива р. Самарки».

Среди уничтоженных были 8 заживо сожжённых красноармейцев, которые пытались спрятаться в печь для обжига кирпичей. Впоследствии в трубу печи (сама печь не сохранится) будет вмурована памятная мемориальная доска. Существуют интересные воспоминания С. А. Елачича, которые дают развёрнутую картину гибели красноармейцев и степени участия в этом чехословаков: «Чехи без большого труда обошли левый фланг красных и оттеснили их с железнодорожного полотна к Волге. В то время вода стояла ещё очень высокая, и только ещё обозначалось начало спада. Луга, овраги и большая часть поймы были под водой. Красные, попав на разлив и совершенно не зная места, скоро очутились на глубоком месте. Началась паника. Одни пытались плыть, но кожаные куртки и сапоги тянули на дно. Другие, попадая на глубокое место и увлекаемые течением, сразу же тонули. Сзади напирали новые ряды, теснимые чехами. Разразилась общая катастрофа.

Вся выдвинутая для защиты Самары красная гвардия потонула на разливе Волги, только нескольким счастливцам удалось уже в воде сбросить с себя одежду и спастись вплавь. Обезумев от ужаса, они совершенно голые достигли города и в таком виде под общий хохот обывателей разбегались по домам. Мне передавали, что общее количество потонувших достигло 4000. И эта цифра вряд ли страдает преувеличением… Летом после спада вод в двух ближайших к месту этой катастрофы деревнях образовался своеобразный промысел: разыскивать в чаще кустов трупы красноармейцев, снимать с них одежду и обыскивать содержимое карманов».

После этого боя для легионеров был открыт путь на Самару, который занял менее двух суток.

Между тем в Сибири войска чехословацкого корпуса совместно с отрядом атамана И. Н. Красильникова заняли 7 июня Омск. Роль чешских частей была определяющей. Через год Верховный правитель России А. В. Колчак подписал Приказ № 147 с выражением благодарности чехословацким войскам за освобождение Омска.

Согласно архивным данным ГА ОО, уже в этот день в городе появились группы военных и гражданских лиц, арестовывающие красноармейцев, красногвардейцев, большевиков и просто сочувствующих советской власти. Конюшни губернаторского дворца, подвалы, концлагеря были забиты арестованными. В этом отношении можно указать на советское исследование д. и. н. М. М. Шорникова, в котором он указывал, что только по официальным данным в городе было арестовано 3 тысячи человек.

О массовых арестах с первого дня захвата Омска упоминает и современное омское официальное историческое издание. Согласно ему, большинство арестованных было направлено в концлагерь, расположенный на территории Западносибирской выставки (до прихода белых в бывших павильонах выставки содержались военнопленные). Сюда были посажены сотни красногвардейцев, участвовавших в обороне Омска, не успевшие эвакуироваться большевики и члены их семей. Численность заключённых составляла сотни человек. По советским данным, опубликованным через 4 года, численность заключённых омского концлагеря впоследствии достигала 10 тыс. человек.

По воспоминаниям писателя Ф. А. Берёзовского, «концентрационный лагерь был обнесён высоким забором, а сверх него ещё колючей проволокой. Кроме того, внутри бараков тоже были сделаны перегородки из колючей проволоки. Повсюду была страшная грязь, воздух напитан невыносимым зловонием. Жажда свежего воздуха была настолько сильна, что у форточек выстраивались очереди заключённых. <…> Вокруг лагеря стояли сторожевые вышки с пулемётами. По ночам лагерь освещался сильными прожекторами; на территорию его выпускались дрессированные собаки. Охрана в лагере помещалась в одном из бараков. День и ночь у дверей каждого барака стояли часовые из белоказачьих отрядов атаманов Красильникова и Анненкова. <…> По ночам из лагеря в фургонах или в открытых повозках навалом вывозились трупы людей, погибших от недоедания и болезней».

Посвящены положению красных военнопленных в омском лагере и отдельные исторические работы, среди которых одной из первых стала статья В. Д. Вегмана, в которой он указывал на многочисленные случаи смерти, в т. ч. от тифа и недоедания.

Происходили в Омске в эти дни и расправы над советскими работниками, явными большевиками и подозрительными жителями. Так, 10 июня в Омске был «произведён расстрел» десяти человек. Казаки рубили жертв лопатами по голове.

Количество омских жертв в эти июньские дни сложно установить, так как никакой официальной статистики первоначально не велось. Поэтому в исследованиях приводятся различные цифры: от единичных самосудных расстрелов, что представляется явно ошибочным, до нескольких сотен человек. Есть только одно выявленное на данный момент исключение. В исследовании В. А. Кадейкина указывается на 300 жертв, расстрелянных в Омске в первые дни в Доме республики и кадетском корпусе. При этом автор ссылается на официальные данные Временного Сибирского правительства, выявленные им в архиве. Временное Сибирское правительство под давлением рабочих «вынуждено было выпустить заявление о том, что действительно в Доме республики расстреляно 132 человека и в кадетском корпусе 168 человек. Услышав об этом, рабочие требовали выдачи тел расстрелянных их семьям для похорон. Обеспокоенное начавшимся в городе движением, правительство распорядилось свезти на грузовиках трупы казнённых к Иртышу и там утопить их, но сделать этого не удалось, так как подоспели рабочие».

Большинство расправ носили самосудный характер. Очевидно, что указанная цифра в 300 человек — только минимальное количество жертв. Так, в омском исследовании М. И. Вторушина указывается, что «в Омске белочехи и белогвардейцы в первые дни мятежа июня 1918 года казнили без суда до семисот человек».

В дальнейшем в Омске также проходили репрессии, в которых были задействованы различные силы, в т. ч. легионеры. Летом в городе активно действовала чешская контрразведка под началом полковника Зайчека. Согласно заключённому Войтяку, арестованному в августе, она располагалась в четырёхэтажном здании бывшего кадетского корпуса. На 3-м и 4-м этажах находились камеры заключённых. Первые дни не было расстрелов. Далее последовали расправы на берегу Иртыша. «Жертвам связывали руки назад, а также и ноги, бросали в реку». Вскоре это было запрещено, так как вода загрязнялась трупами и становилась непригодной для питья. В этих условиях тюремщики перешли к расстрельной практике. Убивали до 50 человек за ночь. Были и откровенные провокации в виде привязанного бутафорского револьвера к столу, якобы случайно оставленного там. Заключённый бросался к нему, и позднее его расстреливали. Отметим, что автор указанного воспоминания характеризует лишь эпизод деятельности чешской контрразведки, т. к. его пребывание там было кратковременным, а после он был переведён в один из сибирских концлагерей.

8 июня 1918 года произошло ключевое событие в продвижении чехословацкого легиона в Поволжье. Отрядом корпуса при поддержке местного подполья была захвачена Самара, которая стала политическим центром антисоветского движения на Востоке России летом-осенью 1918 г. Образованное здесь правительство (Комитет членов Учредительного собрания — КОМУЧ — во главе с эсером В. К. Вольским, И. М. Брушвитом, П. Д. Климушкиным, И. П. Нестеровым и Б. К. Фортунатовым) декларировало восстановление основных демократических свобод, разрешило деятельность рабочих и крестьянских съездов, фабзавкомов, установило 8-часовой рабочий день (с 4 сентября 1918 года) и приняло Красный государственный флаг. Между тем установившийся режим в городе сложно было назвать демократическим.

После взятия Самары войсками чехословацкого корпуса и местными «добровольцами» было расстреляно 100 красноармейцев и 50 рабочих. Красные почти не оказывали сопротивления: убегали по улицам или прятались по дворам. Жители, высыпавшие из домов, выволакивали красных и передавали чехам с разными пояснениями. Некоторых чехи тут же пристреливали, предварительно приказав: «Беги!» — вспоминал полковник В. О. Вырыпаев. В городе зверски были убиты председатель ревтрибунала Ф. И. Венцек (согласно воспоминаниям Н. Л. Минкиной, прежде чем его стали избивать, с него предварительно сняли краги), заведующий жилищным отделом горисполкома большевик И. И. Штыркин и другие советские руководители. Тем не менее части руководства удалось спастись. Председатель Самарского Совдепа т. Куйбышев В. кое-как спасся от расправы, убежавши из клуба (где весь актив находился) через крыши. Председатель губкома ВКП (б) Хатаевич был ранен во время бегства, скрываясь у товарищей. Затем был найден белогвардейцами и зверски изувечен. Тов. Шверник, работавший до этого в Самаре, тоже случайно спасся. Сотни коммунистов и сочувствующих рабочих было перебито зверски.

В самарском издании 1929 года приведены некоторые примеры городских расправ:

«В соборном саду убит организатор красноармейских отрядов Шульц. У здания окр. суда чехами расстрелян выданный толпой член мусульманск. КГІ Аббас Алеев (согласно воспоминанию А. С. Бешенковского, у здания окружного суда его голову рассёк шашкой офицер). По настоянию мешочников пристрелен на углу Предтеченской и Николаевской ул. председатель контрольно-реквизиционного бюро П. М. Шадрин. На углу Панской и Шихобаловской улиц убит разрывной пулей в затылок слесарь А. С. Конихин, популярный пролетарский поэт, за отказ сдать чехам оружие. На вокзале убит не давший себя разоружить уфимский комиссар по реквизиции хлеба и скота. На углу Заводской и Садовой расстреляна женщина-красноармеец В. Вагнер, латышка, бывшая служащая Средне-Волжского союза, за сопротивление при сдаче оружия (согласно воспоминаниям Минкиной, с одетой в мужской костюм латышки сорвали одежду). Возле клуба РКП (б) убит юноша-коммунист Длуголенский. В гостинице „Националь“ расстреляны военный комиссар Елагин и неизвестный. Избит и расстрелян чехами комендант пристаней Кавказ и Меркурий. Чехами убит лежавший в ж.-д. госпитале дружинник ж.-д. дружины Желябов. При попытке оказать помощь раненому красноармейцу чехами застрелен рабочий П. Д. Романов, старый член п. с.-р.»

Указанные расправы легионеров с больными и ранеными носили не единичный характер. Можно упомянуть в этом плане события в самарском госпитале. В первый день ничего не предвещало трагедии, более того, к красным раненым подселили пострадавших в бою чехов. Они лежали вместе в госпитале. Но потом ситуация изменилась. Как вспоминал находившийся там Иван Игнатович Горождин: «Когда чехи заняли утром город, я два дня лежал при чехах. Первый день прошёл спокойно, а во второй день из числа нас восемь человек вывели и расстреляли».

Расстрелы продолжились и в последующие дни после занятия Самары. Всего в городе в первые дни после его захвата, согласно советским историческим исследованиям, было убито не менее 300 человек. Данные цифры встречаются и в воспоминаниях А. С. Бешенковского, скрывавшегося в эти дни от белого террора в Самаре. Согласно его воспоминаниям, на берегу реки Самары было расстреляно более 100 пленных красноармейцев, на плашкоутном мосту — до 20 красноармейцев. За первые два дня чехословаками и их союзниками было расстреляно и уничтожено различными другими способами более 300 человек.

Эти данные детализированы в «Хронике событий» В. Троцкого:

«Чехами в районе Самарки взято в плен около 100 разоружённых красноармейцев. При появлении чехословаков их первым вопросом было: „где красноармейцы“? Несколько обнаруженных в районе Заводской и др. улиц во дворах укрывавшихся красноармейцев были расстреляны на месте. В течение всего дня по улицам водили пойманных красноармейцев на расстрел; особенно жестоко расправлялись чехи со своими „чехоизменниками“ (т. е. чехами — коммунистами и красноармейцами). В 9 часов утра на Плашкоутном мосту расстреляно 13 красноармейцев; в 4 часа на Николаевской ул. расстреляны 4 по указанию кого-то из толпы; в 11 часов вечера расстреляны 6 военнопленных. Среди убитых красноармейцев: т. Бергеевич, Голубев, Семёнов, Лобоцат, Рейнгольд, Шейтер, Добросолец, Марковский, Кузьмин, Macaльский. Многие случаи расстрелов остались незафиксированными». Арестованных подвергали селекции не только по партийному, социальному, но и по национальному признаку. Очевидцы так описывали разборки во время вступления чехов в Самару 8 июня 1918 г.: «Партию за партией вели чехи пленных (с Волги) по ул. Л. Толстого к Самарке через вокзал… Пленных мадьяр и латышей отделяли от русских. Я спросил чеха, для чего это делают, он самодовольно ответил: „Русских мы не расстреливаем, ибо они обмануты большевиками, а латышей, мадьяр и комиссаров не щадим“».

Также среди жертв оказались рабочие-коммунисты Е. И. Бахмутов, И. Г. Тезиков, работник по формированию частей Красной армии Шульц и многие другие люди. Известен и расстрел 16 женщин из 37 позднее арестованных, виновных лишь в том, что они захоронили выброшенные Волгой трупы расстрелянных. Остальные женщины избежали этой участи только благодаря побегу, при котором погибло ещё 7 женщин. Существенная часть репрессий в эти и последующие дни была направлена на рабочее население города, особенно находившееся под влиянием большевиков. 6 июля в Самаре разогнано собрание железнодорожников, при этом 20 человек было расстреляно. Существовавший в Самаре союз грузчиков до переворота насчитывал 75 человек, из них осталось в живых 21, остальные были расстреляны летом 1918 года.

Массовые случаи расстрелов в Самаре после её освобождения признавал и КОМУЧ. Он даже издал Приказ № 3 о прекращении расстрелов, в котором, в частности, говорилось: «Призываем под страхом ответственности немедленно прекратить всякие добровольные расстрелы».

Значительным было и количество арестованных. К 15 июня, то есть за неделю, число заключённых в Самаре достигло 1680 человек, а к началу августа уже более 2 тысяч. И это при том, что из Самары была вывезена значительная часть арестованных и в августе их было в Бузулуке свыше 500, в Хвалынске — 700, в Сызрани — 600 человек. Данные сведения подтверждаются материалами проходившей в эти дни в Самаре рабочей конференции, на которой 14 июня Ф. Я. Рабиновичем было заявлено, что количество арестованных в городе превышает 1500 человек, большинство из них по ложным обвинениям. При этом на следующий день в Самару пригнали новую партию пленных красноармейцев, захваченных у Красной Глинки.

Часть свидетельств происходившего в городе белого террора была собрана в специальном осеннем выпуске газеты «Приволжская правда». Цифры, приведённые там, были гораздо выше летних сведений. По данным газеты, в Самаре и Сызрани было расстреляно более тысячи человек в каждом из городов за лето — осень 1918 года. Впрочем, эти цифры следует оценивать осторожно. Так, в Сызрани за этот период было расстреляно хотя и более 200 человек, но явно менее 1000 лиц, указанных в газетном выпуске. Самарские же показатели можно считать более близкими к истине.

В Самаре по распоряжению КОМУЧа содержались в качестве заложников 16 женщин — жён ответственных работников (Цюрупа, Брюханова, Кадомцева, Юрьева, Кабанова, Мухина с сыном и другие). Ряд дипломатов из нейтральных стран, узнав об условиях их содержания, 5 сентября заявили протест против подобных мер (Дания, Швеция, Норвегия, Швейцария, Нидерланды). Однако протест остался без ответа. Между тем пребывание в заложниках грозило расстрелом. Так, в числе заложников 18 сентября 1918 года была расстреляна мать лётчика Аросева — Мария Августовна Аросева-Вертинская (в сообщении газеты — Арошева), захваченная вместе с семьёй в Спасске. М. А. Аросев был главным комиссаром воздушного военного флота Советской республики.

Вместе с ней расстреляли ещё 10 заключённых Спасской тюрьмы, в т. ч. братьев Назаровых. Впрочем, расстрел мог произойти и из-за революционных взглядов и деятельности самой М. А. Аросевой (она организовала в уезде детские ясли, помогала семьям солдаток) и, что более вероятно, из-за её латышской национальности. Её внучка, О. А. Аросева впоследствии стала известной советской актрисой.

Среди захваченных заложников в детской колонии-коммуне в селе Миловка Уфимской губернии находилась и семья видного советского военного деятеля Н. И. Подвойского.

Факт жёсткой летней карательной политики Самарского КОМУЧа признавал и его председатель В. К. Вольский, писавший впоследствии: «Комитет действовал диктаторски, власть его была твёрдой, жёсткой и страшной. Это диктовалось обстоятельствами гражданской войны. Взявши власть в таких условиях, мы должны были действовать, а не отступать перед кровью. И на нас много крови. Мы это глубоко сознаём. Мы не могли её избежать в жестокой борьбе за демократию. Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же чрезвычайка и едва ли не хуже». Впрочем, зачастую сами бывшие члены Учредительного собрания, позабыв свои прежние принципы, участвовали в расстрелах пленных. «С отрядом Каппеля всегда следовал член Учредительного собрания Б. К. Фортунатов. Официально он считался членом Самарского военного штаба, в то же время выполняя успешно обязанности рядового бойца-разведчика. Сравнительно молодой (лет 30), он был энергичный и совершенно бесстрашный человек. Ему как-то на моих глазах удалось захватить в овраге четырёх красноармейцев. Спокойно сказал всегда следовавшему за ним черкесу: „Дуко…“ (его имя). Тот, не задумываясь, моментально по очереди пристрелил этих четырёх пленников. Случайно я всё это видел и потом вечером, когда мы отдыхали, спросил его, почему он приказал Дуко пристрелить красногвардейцев. Приказ — пленных не расстреливать. Он равнодушно ответил: „Но ведь был бой!“»

Репрессии продолжались и далее.

10 июня, в ответ на многочисленные акты антибольшевистских расправ в Самаре, в помещение, занимаемое чехословацкими частями на углу Соборной и Панской улиц, неизвестным лицом брошена бомба, в результате взрыва которой было ранено несколько легионеров. Ближайшие кварталы тотчас были оцеплены, произведён арест 10 человек, один из которых был тут же расстрелян легионерами.

Были «чешские» репрессии и рядом с Самарой. 22 июня в самарской деревне Кротовка чехами были расстреляны комиссар и красноармеец, арестованные в поезде на Самару. На днях расстреляны ещё 1 комиссар, вызывающе державший себя на допросе и пытавшийся бежать, и 2 красноармейца — мадьяр и немец.

Взятием Самары был завершён первый этап выступления Чехословацкого корпуса, его легитимизация созданием КОМУЧа.

Северный Кавказ в 1918 году был одним из ключевых регионов, где происходило противостояние большевистской и белой государственности. Именно это обстоятельство определяло особую ожесточённость военных действий. Оказал своё действие и приход в указанный регион вооружённых отрядов извне, как красных отрядов, вытесненных с украинских территорий германскими войсками, так и Добровольческой армии, ушедшей с Дона во Второй Кубанский поход. Оказывал своё влияние и многонациональный фактор региона, а также насыщение региона демобилизованными солдатами. Важным моментом было противостояние иногородних и казаков. Результатом этого стал массовый красный и белый террор в регионе, начавшийся задолго до аналогичных явлений в центральных регионах России.

Террор здесь носил обоюдный характер, характеризуясь четырёхзначными цифрами с обеих сторон. Рассмотрим проявление военного белого террора в указанный период.

Первые свидетельства массового белого террора фиксируются уже в период прихода Добровольческой армии на Северный Кавказ. Расстреливали как добровольцы, так и белые казаки-кубанцы. Из известных случаев — массовый июньский расстрел коммунаров в станице Роговской. Среди прочих расстрелянных был 17-летний Александр Михайлович Степанов, которого приняли за красного разведчика. Кроме того, была принята в расчёт и ревкомовская должность отца юноши. Перед казнью ему выбили зубы и выкололи глаза. Данный расстрел был одним из прочих многих в этот период, если бы не дальнейшая трагическая судьба его братьев, семь из которых героически погибли, защищая Родину накануне и в годы Великой Отечественной войны. Фёдор погиб на Дальнем Востоке 20 августа 1939 года во время наступательной операции советских и монгольских войск против Японии (посмертно медаль «За отвагу»). Павел погиб в первые дни войны на Брянском фронте. Командир танковой роты Илья погиб 14 июля 1943 года на Курской дуге. Под Минском погиб разведчик Иван Степанов, расстрелянный фашистами в ноябре 1943 года. Подпольщик Василий казнён фашистами в Никопольском районе 2 ноября 1943 года. В немецком концлагере скончался Филипп. Младший брат, Александр, «Мизинчик», как его звали в семье, названный в память о казнённом в Гражданскую войну брате, героически погиб при форсировании Днепра. Противотанковой гранатой он подорвал себя и окруживших его врагов. Ему было всего 20 лет (посмертно присвоено звание Героя Советского Союза). Осенью 1963 года умер от последствий ран единственный вернувшийся с войны сын Николай. Всех сыновей пережила мать… (Сейчас в городе Тимашевске Краснодарского края построили музей семьи Степановых.)

В июне на Северном Кавказе фиксировались и другие массовые расстрелы. Это происходило в т. ч. вследствие активизации военных действий местных казачьих партизанских отрядов, которые впоследствии вольются в Добровольческую армию. В начале июня атаман А. Г. Шкуро временно занял Ессентуки. Город был подвергнут грабежу, в нём производилась расправа над большевиками и советскими работниками. Скоро Шкуро выбили из города, но это был его первый подобный «заход» в Ессентуки. 24 июня 1918 года отряд атамана Шкуро вновь совершил налёт на Ессентуки.

Пребывание казаков в городе было непродолжительным из-за подхода пятигорского отряда Красной армии. Тогда Шкуро повернул на Кисловодск и захватил 27 июня станицу Кисловодскую, предъявив местным казакам ультиматум о мобилизации в его отряд и сдаче оружия. В этот же день шкуровцы ворвались в город Кисловодск, где в течение суток чинили расправу над сторонниками советской власти и грабили город. Сохранилось одно воспоминание о пребывании Шкуро в Кисловодске, скорее всего, относящееся к этому времени. В нём описывалось, как он в чеченской форме сидел в курортной зале города и принимал награбленное. «Шкуро приносили на золотом блюде подарки — кто кольца, кто что, и он сумел околпачить, и 2–3 часа он таким образом поцарствовал в Кисловодске».

Июль демонстрировал тенденцию всё большего ожесточения военных действий на Северном Кавказе. Налёты казачьего отряда Шкуро на Ессентуки и Кисловодск совпали с началом 23 июня 1918 года второго Кубанского похода Добровольческой армии. Ситуация для советской власти на Северном Кавказе усложнялась успешным выступлением 17 июня Г. Бичерахова в Моздоке и занятием казачьим отрядом полковника Агоева Прохладной, а затем станицы Солдатской. В последней была учинена «дикая расправа над женщинами и стариками».

Наступление Добровольческой армии в период Второго Кубанского похода, как и в феврале 1918 года, шло через Медвеженский уезд Ставропольской губернии. 25 июня белыми войсками была взятия станица Торговая. Здесь фиксируется один из первых массовых расстрелов со стороны дроздовцев в период Второго Кубанского похода. Его зафиксировал в своих воспоминаниях белый генерал И. Т. Беляев: «Выйдя за ворота, я наткнулся на группу молодых офицеров, спешивших на станцию с винтовками в руках. Впереди шёл сам Дроздовский в фуражке с белым околышем на затылке и с возбуждённым видом заряжая винтовку на ходу…

— Куда вы? — спросил я с недоумением одного из догонявших офицеров.

— На станцию! — ответил он на ходу. — Там собрали пленных красноармейцев, будем их расстреливать, втягивать молодёжь…

За ними бежала обезумевшая от горя старушка.

— Моего сына, — умоляла она, — отдайте мне моего сына!..»

Это было только начало процесса, принимавшего всё больший масштаб. Возможно, что это объяснялось достаточно большими потерями Добровольческой армии уже в первых боях. Причиной было и общее ожесточение воющих сторон. Так, можно указать на мотивы мести за уничтожение захваченных в плен раненых белогвардейцев в период Первого Кубанского похода в Песчанокопской. Часть оставленных тогда раненых первопоходников, по постановлению схода, была расстреляна. Правда, это было несколько месяцев назад и общее количество расстрелянных сложно установить: речь могла идти как о единичных расстрелах, так и большем количестве.

Вскоре ситуация повторилась, но в ещё большем масштабе. 6 июля 1918 года в ответ на мученическую смерть захваченного в бою красноармейским отрядом командира дроздовского полка М. А. Жебрака (был сожжён заживо), а также на смерть других захваченных в плен раненых в сражении под Белой Глиной (Кубань), командир 3-й дивизии Добровольческой армии полковник М. Г. Дроздовский после успешного боя отдал приказ расстрелять около 1000 взятых в плен красноармейцев. «На мельницу (куда сводили пленных) пришёл Дроздовский. Он был спокоен, но мрачен. На земле внутри мельницы валялись массы потерянных винтовочных патронов. Там были всякие: и обыкновенные, и разрывные, и бронебойные. Дроздовский ходил между пленными, рассматривая их лица. Время от времени, когда чьё-либо лицо ему особенно не нравилось, он поднимал с земли патрон и обращался к кому-нибудь из офицеров. „Вот этого — этим“, — говорил он, подавая патрон и указывая на красного. Красный выводился вон, и его расстреливали. Когда это надоело, то оставшиеся были расстреляны все оптом».

Прежде чем успел вмешаться штаб Командующего Добровольческой армией, были расстреляны несколько крупных партий пленных красноармейцев. Расправы происходили в разных местах. Больных красноармейцев вытаскивали на улицу и немедленно расстреливали. Во дворе мельницы Пшивановых, по воспоминаниям очевидцев, расстреляли 125 человек, а на Ярмарочной площади красноармейцев массово уничтожали из пулемёта.

Однако это были не первые жертвы в Белой Глине. Ещё до приказа М. Г. Дроздовского на церковной площади по приговору военно-полевого суда утром 7 июля были повешены два комиссара — уроженец Белой Глины П. М. Калайда (заместитель председателя волостного совета и начальник штаба самообороны) и безымянный комиссар, руководивший обороной Песчанокопской. Эти виселицы видели возвращавшиеся с обсуждения приказа № 10 о чрезвычайных военных судах члены кубанского правительства. «Данным приказом учреждались временные чрезвычайные военные суды и определялся круг их подсудности. В круг рассматриваемых преступлений входили: служба на руководящих должностях в органах советской власти; выдача большевикам лиц, боровшихся против них; умышленное убийство, изнасилование, разбой и грабёж, умышленный поджог или потопление чужого имущества, укрывательство награбленного; поджог или иное приведение в негодность вооружения и воинского снаряжения; умышленное повреждение телеграфа, железнодорожного пути, подвижного состава, объектов водоснабжения, мастерских, грузовых железнодорожных складов; посягательство на изменение установленного в Кубанском крае образа правления; нападение на часового, вооружённое сопротивление военному караулу, чинам стражи или их убийство; умышленное уничтожение или повреждение объектов в районе военных действий: водопроводов, мостов, плотин, колодцев, дорог и т. п.

Согласно п. 4 приказа № 10 за указанные преступления чрезвычайные военные суды приговаривали к расстрелу, однако при обнаружении смягчающих обстоятельств суд мог приговорить к иным видам наказаний: каторжным работам на срок от 4 до 20 лет с лишением всех прав состояния, а для военных — с лишением звания и увольнением со службы; отдаче в исправительные арестантские отделения от 1 до 6 лет с лишением всех особенных прав и преимуществ, а для военных — с лишением звания и увольнением со службы; тюремному заключению на срок от 2 месяцев до 2 лет; отдаче под арест на срок до 3 месяцев; денежному взысканию до 3 тыс. руб.». По идее авторов приказа (Л. И. Быч и другие), он «являлся канализацией мстительного чувства населения к прежним обидчикам и подчинял его юридическим нормам». Но внесудебная практика расстрелов и повешений уже опережала приказ. Чрезвычайные суды просуществовали на Кубани до конца 1918 г., когда ввиду многочисленных злоупотреблений были распущены.

Всего за 3 дня по приговору только военно-полевого суда (роль прокурора исполнял поручик Зеленин), по свидетельству белых, было расстреляно от 1500 до 2000 красноармейцев, захваченных ранее в ходе боя подразделениями дроздовцев. Впрочем, эти данные, исходящие из белых источников, также не являются окончательными. Расстреливали и рубили шашками не только пленных красноармейцев, но и местных жителей, включая 14-летних подростков. Поэтому вполне реальной является и бóльшая цифра. Помимо расстрелов, белое командование наложило на жителей села 2,5-миллионную контрибуцию. Как справедливо указывает В. Б. Лобанов: «Белые действовали, как каратели, воющие на чужой территории. Это затем скажется на настроениях местного крестьянства, начавшего, как и в Черноморской губернии, партизанскую войну».

9 июля 1918 года офицеры, возглавляемые полковником Павлом Ртищевым, предприняли попытку восстания в Ставрополе. Ими были окружены так называемые осетинские казармы с дальнейшей попыткой уничтожения в темноте спящих красноармейцев. Однако эти действия закончились неудачей; на помощь солдатам гарнизона подошли рабочие дружины и разбили офицерский отряд.

12 июля 1918 г. белыми войсками «кубанского» генерал-майора В. Л. Покровского захвачен Ейск. С приходом Покровского в городе незамедлительно появились виселицы. «О, знаете, виселица имеет своё значение — все притихнут», — отвечал на вопросы генерал Покровский. Первая виселица была сооружена незамедлительно в центре города в городском саду. Уступая возмущению местных жительниц, начальник гарнизона Белоусов вскоре её убрал (на ней было повешено трое человек). Вместо упразднённой виселицы были установлены другие в разных местах, в т. ч. в тюремном дворе. Виселицы дополнялись в Ейске и ближайших станицах повсеместной поркой, без различий пола или возраста. Так, в станице Должанской за «злой язык» выпороли учительницу, а в станице Камышеватской — акушерку.

В Ейске было также много расстреляно моряков-черноморцев. Среди жертв расстрелов был первый председатель Ейского городского совета В. Н. Павлов. Расстреляны были и несколько местных жителей, сотрудничавшие ранее с советской властью.

15 июля 1918 года во время Второго Кубанского похода войска под командованием генерала И. Г. Эрдели захватили станицы Переяславскую и Новокорсунскую. В станице Новокорсунской белоказаки повесили 4 членов местного ревкомитета, в том числе двух казаков, а позднее ещё 6 активистов. Около 20 заложников, взятых в станице, расстреляли уже в станице Елизаветинской. Подобная практика не мешала генералу Эрдели вести дневник, пересылая записи из него своей возлюбленной. Очевидно, что он был уверен в правильности своих действий, когда писал ей: «Как бы я хотел, чтобы ты мною гордилась, хвалила меня. Ты мой самый строгий судья».

Примерно в это же время, в середине июля 1918 года, казаки Шкуро заняли станицу Боргустанскую в Ставрополье. Согласно воспоминаниям И. М. Соболева, в станице были казнены (повешены) большевики З. И. Зинченко, М. Е. Соболев (отец мемуариста). По другим свидетельствам жителей станицы, «белогвардейцы арестовали Григорьева, Баранова, Чеснокова, братьев Саликовых и порубили их у „разделанной“ дороги недалеко от речки Дарья. Братья Петраковы были убиты в их доме, заколочены в ящики и вывезены из станицы. Старика Божко избили за то, что его сын Григорий ушёл в Красную гвардию. От побоев он умер. Безногого сапожника убили только за то, что он был иногородним. Жену Григорьева бандиты избили, истоптали лошадьми, и только благодаря уходу она выжила. Вся семья потом скрывалась… Под командой Хмары белогвардейцы подвергли дикой расправе население села Михайловского, основанного в 1846 году (200 дворов, 530 чел.), только за то, что они иногородние, мужики. Дома, надворные постройки были разобраны и перевезены в Боргустанскую, в личное пользование Хмары, Сороки и др. Остальное сожжено, разрушено. Жители, кто мог, спасались бегством в Кисловодск и село Побегайловку Минераловодского района».

21 июля 1918 года отрядами Шкуро, который стремился на воссоединение с Добровольческой армией, был захвачен Ставрополь. Этому предшествовало предательство руководителя обороны города генерала Руднева. В городе приказом от 22 июня отменялись советские законы и вводилась законодательная дореволюционная практика с дополнениями в виде приказов Добровольческой армии. При этом в приказе даже указывалось руководство отрядом Слащёвым. Параллельно этому приказу в городе осуществлялась репрессивная практика. На городской площади был повешен начальник Ставропольского гарнизона Д. С. Ашихин. В те же дни от руки провокатора в станице Невинномысской погиб председатель Ставропольского комитета РКП (б) М. Г. Морозов.

Вскоре, встретившись с Деникиным в Тихорецкой, Шкуро признал главенство командующего Добровольческой армией, и его части вошли в её состав.

Продолжалось наступление в этот период и самой Добровольческой армии. 25 июля 1918 года дивизия полковника М. Г. Дроздовского захватила Кореневскую. Двухнедельные бои за станицу вновь шли с переменным успехом, белые войска понесли большие потери. Это явно ожесточило Дроздовского. Рассказывали, что «однажды в бою под Кореновской к наблюдательному пункту, где находился генерал Дроздовский, привели взятых в плен 200 большевиков и спрашивали, куда их отправить. Были ли это большевики или мобилизованные, как они заявляли, вчера большевиками крестьяне, проверено не было, но генерал Дроздовский, не отрываясь от бинокля, коротко бросил: „В расход!“ — и тогда их принял под своё покровительство начальник конвоя генерала Дроздовского. Тут же у подножья холма началась расправа над пленными. Начальник конвоя приказал им выстроиться в одну шеренгу и скомандовал: „Ложись!“ Затем долго ровнял их, чтобы головы всех расстреливаемых были на одной линии, и по очереди выстрелом в затылок из винтовки убивал лежащего. На соседа, ещё живого, брызгали кровь и мозги, но начальник конвоя штыком заставлял его подползать к убитому, выравнивал его голову, убивал и переходил к следующему. Забава эта продолжалась два часа. Расстрелянные лежали ровно, как на последнем параде». Это был третий случай массовых расправ летом 1918 года со стороны дроздовцев. Общее количество жертв Дроздовского в них превышало 2 тыс. человек.

Не менее драматичными были и последующие занятия населённых пунктов белыми войсками. Так, 10 августа 1918 года казачий отряд полковника С. А. Соколова вместе с осетинским отрядом напал на Владикавказ, выбив оттуда большевиков, после чего начались грабёжи в городе и близлежащих ингушских хуторах. Общее количество жертв точно определить сложно, т. к. Владикавказ занимался белыми частями неоднократно и есть определённая путаница между этими событиями.

26 августа под контроль белых войск переходит Новороссийск. Военным комендантом города был назначен генерал А. П. Кутепов. Большое количество в городе пленённых красноармейцев и матросов с затопленного Черноморского флота определило уровень террора. Вскоре о кутеповских репрессиях в Новороссийске знали практически все на Северном Кавказе. «Кошмарные слухи о жестокостях добровольцев, об их расправах с пленными красноармейцами и с теми жителями, которые имели хоть какое-нибудь отношение к советским учреждениям, распространялись в городе Сочи и в деревнях. Случайно находившиеся в Новороссийске в момент занятия города добровольцами члены сочинской продовольственной управы рассказывали о массовых расстрелах без всякого суда и следствия многих рабочих новороссийских цементных заводов и нескольких сот захваченных в плен красноармейцев. Расстрелы эти производились днём и ночью близ вокзала, на так называемом Цемесском болоте, где осуждённые административным порядком рабочие и красноармейцы сами себе приготовляли могилы… На улицах города среди белого дня расстреливались или, вернее, просто пристреливались оставшиеся в Новороссийске после потопления черноморской эскадры матросы. Достаточным для расстрела поводом служил выжженный порохом на руке якорь или донос какого-нибудь почтенного обывателя о сочувствии того или другого лица большевизму».

Схожие данные о событиях в городе зафиксированы и в других мемуарах, в том числе журналистом, ранее писавшим о красных репрессиях в Архангельске, Г. Виллиамом:

«Бурачёк помолчал, потом опять начал рассказывать.

— Прогнали красных, — и сколько же их тогда положили, страсть господня! — и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали. Те сдуру и остались: „Наше дело, говорят, на воде, мы и с кадетами жить станем…“ Ну, всё как следует, по-хорошему: выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом — подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так, верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на том месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было.

— И всё в спину, — со вздохом присовокупила хохлушка. — Они стоят, а офицер один, молодой совсем хлопчик, сейчас из револьвера: щёлк! — он и летит в яму… Тысячи полторы перебили…

Старший сын улыбнулся и ласково посмотрел на меня:

— Разрывными пулями тоже били… Дум-дум… Если в затылок ударит, полчерепа своротит. Одному своротят, а другие глядят, ждут. Что-то отдельное!

— Добро управились, — снова заговорил Бурачёк. — Только пошёл после этого такой смрад, что хоть из города уходи. Известно, жара, засыпали неглубоко. Пришлось всем жителям прошение подавать, чтобы позволили выкопать и в другое место переложить. А комендант: „А мне что, говорит, хоть студень из них варите“. Стали их тогда из земли поднимать да на кладбище.

Количество уничтоженных в Новороссийске составило несколько тысяч человек. Часть из них были захоронены в трёхметровых ямах 8 на 6 метров, по 200 человек в каждой из них. Значительная часть так и осталась незахороненной на окраинах. Как всегда, их трупы расстаскивались животными».

Среди расстрелянных в Новороссийске было много матросов-черноморцев, оставшихся в городе. Это был второй массовый случай их гибели (резни) после потопления Черноморской эскадры (первый — расправа в Темрюке).

Общее количество жертв в Новороссийске не установлено. Отметим, со ссылкой на архивные материалы (без конкретизации источника), максимальные цифры новороссийского кошмара исследователя А. А. Зайцева: до 12 тыс. раненых красногвардейцев, матросов, рабочих. Цифра в 12 тыс. расстрелянных в Новороссийске присутствует и в работах историка Л. И. Футорянского. Данные цифры представляются завышенными, но «новороссийский кошмар» имел место и стоил жизни нескольким тысячам человек.

27 августа 1918 г. издан приказ № 70 Кубанского краевого правительства, согласно которому подсудность Верховного военного суда распространялась на гражданских лиц. «Все не принадлежащие к армии лица в Кубанском крае, состоящем на военном положении, подлежали военному суду и наказанию по законам военного времени за политические и уголовные преступные деяния». Так, 31 августа 1918 года у подножия горы Машук на горе Казачка в Пятигорске по приговору местного военно-полевого суда, утверждённого генералом Эрдели, был повешен Г. Г. Анджиевский (Андржиевский) — один из руководителей борьбы за советскую власть на Северном Кавказе. 17 августа он был арестован в Баку англичанами и передан белогвардейцам с последующей передачей дела в военный суд. Казни на горе Машук практиковались и в дальнейшем. При этом речь шла как о выполнении судебных приговоров военно-полевых судов, так и о самосудных расправах. Например, с 13 на 14 января 1920 года здесь был зарублен добровольцами врач, комиссар Красного Креста, Д. Л. Гур-Ари.

28 августа 1918 года частями Покровского была захвачена Анапа. «Большевики были изгнаны из А. 15 августа. Генерал Покровский, взяв А., поставил сразу перед Управой виселицу. Началась расправа с большевиками и вообще со всеми, на кого у кого-либо была охота доносить. Среди других доносительством занялся бывший городской голова доктор Барзинский, из этого я могла, конечно, заранее сделать соответственный вывод для себя лично. Казнили Инджебели. После вынесения приговора он, говорят, валялся в ногах пьяного генерала Борисовича и кричал: „Ваше превосходительство, я верный слуга его величества“. Генерал отпихнул его сапогом. Казнён был Мережко — за то, что был председателем Совета ещё при Временном правительстве. Перед смертью он получил записку от жены: „Не смотри такими страшными глазами на смерть“. Когда потом через несколько месяцев тело его откопали, в руке Мережко нашли эту записку, залитую кровью. Жена его взяла её и носила потом на груди. Казнили начальника отряда прапорщика Ержа и помощника его Воронкова. Ерж не был большевиком и во время отступления решил перейти к добровольцам. В коляске он подъехал прямо к помещению городской стражи и был сразу арестован.

Судили его и Воронкова вместе с эсэром — слесарем Мальковым. Говорить не дали и вынесли смертный приговор. Мальков успел спросить, а как же он. Только тогда пьяные судьи-офицеры заметили, что перед ними не два, а три преступника, и отпустили Малькова на свободу. Казнили винодела Ж. Его вина заключалась в том, что он поступил на службу в реквизированный большевиками подвал акционерного общества „Капитал“. Казнили солдата Михаила Ш. — тоже за службу в этом подвале. Дополнительно его обвинили в краже 200 тысяч у „Капитала“. Допытываясь, куда он девал эти деньги, избили его так, что он сошёл с ума и сам разбил себе голову об угол печки. Везли его на казнь разбитого, лежащего плашмя на подводе, сумасшедшего и громко орущего песни. Казнили матроса Редько. Он перед смертью говорил, что сам бросал офицеров в топки. Арестное помещение при городской страже полно. Все эти новости произвели на меня удручающее впечатление». Местное краеведческое издание, использующее более широкий круг источников, уточнило некоторые моменты приведённых воспоминаний. Так, дело не ограничилось одной виселицей перед Управой: с самого начала на набережной и напротив Управы было сооружено пять виселиц. Аресты и расправы в городе продолжались весь осенний период.

Стремясь упорядочить карательную практику, Кубанское краевое правительство 4 сентября 1918 года издало приказ № 79. Согласно указу в городах Майкопе, Армавире, станицах Уманской, Кавказской, Славянской учреждались комиссии по делам о преступлениях, совершённых по политическим соображениям. Аналогичный приказ незадолго до этого был издан по Екатеринодару. Эти приказы, направленные на контроль репрессий, в целом мало повлияли на обстановку в регионе. Репрессии определялись не письменными приказами и указаниями, а решением конкретных военных деятелей, которых практически никто не контролировал.

8 сентября 1918 года отряд В. Л. Покровского захватил станицу Белоречинскую, оставленную Таманской армией после трёхдневных боёв. В станице было восстановлено атаманское правление во главе с поручиком Карпенко. Начались казни большевиков и сочувствующих. Среди прочих повешены были большевики Шабанов, Наконечный, Богомолов, Шевченко. Всего в станице было казнено около 100 человек, преимущественно в районе штаба Покровского.

Характерными стали и сентябрьские трагические события в Майкопе, опять-таки связанные с «деятельностью» Покровского. Город переходил несколько раз из рук в руки противостоящих сторон. 8 сентября 1918 года по старому стилю был издан Приказ № 2 по городу Майкопу начальника 1-й Кубанской казачьей дивизии генерал-майора В. Л. Покровского: «За то, что население города Майкопа (Николаевская, Покровская и Троицкая слободки) стреляло по добровольческим войскам, налагаю на вышеупомянутые окраины города контрибуцию в размере одного миллиона рублей. Контрибуция должна быть выплачена в трёхдневный срок. В случае невыполнения моего требования вышеупомянутые слободки будут сожжены дотла. Сбор контрибуции возлагаю на коменданта города есаула Раздерищина».

Денег у жителей города не оказалось, как и желания быть милосердными у руководства белых войск. Согласно А. Весёлому, у слобожан миллиона не нашлось. Слободки запылали. На тополях и телеграфных столбах ветер тихо раскачивал удавленников.

Свидетельства террора в Майкопе стали не менее известны, чем новороссийские события. Тот же Воронович, что писал о Новороссийске, раскрывал ужас происходящего и в Майкопе: «Прибежавший в Сочи крестьянин села Измайловка Волчёнко рассказывал ещё более кошмарные сцены, разыгравшиеся у него на глазах при занятии Майкопа отрядом генерала Покровского. Покровский приказал казнить всех не успевших бежать из Майкопа членов местного совета и остальных пленных. Для устрашения населения казнь была публичной. Сначала предполагалось повесить всех приговорённых к смерти, но потом оказалось, что виселиц не хватит. Тогда пировавшие всю ночь и изрядно подвыпившие казаки обратились к генералу с просьбой разрешить им рубить головы осуждённым. Генерал разрешил. На базаре около виселиц, на которых болтались казнённые уже большевики, поставили несколько деревянных плах, и охмелевшие от вина и крови казаки начали топорами и шашками рубить головы рабочим и красноармейцам. Очень немногих приканчивали сразу, большинство же казнимых после первого удара шашки вскакивали с зияющими ранами на голове, их снова валили на плаху и вторично принимались дорубливать… Волчёнко, молодой 25-летний парень, стал совершенно седым от пережитого в Майкопе. Никто не сомневался в правдивости его рассказа, ибо сочинские обыватели едва сами не стали свидетелями таких же бессудных казней». О резне в Майкопе, не называя конкретных цифр, упоминал и В. Пешехонов.

Всего в Майкопе за две недели будет расстреляно, по разным данным, от 2500 человек до 7000 человек. По мере возрастания представим эти мнения. Отправной точкой являются материалы белой стороны. Генерал А. И. Деникин собирал компромат на генерала Покровского, помощь ему в этом оказывали контрразведывательные органы Добровольческой армии. Поэтому неслучайно данные о 2500 жертвах «майкопской резни» приведены в материалах деникинской контрразведки:

«Копия агентурного донесения в Особое отделение контрразведки Отдела Генерального штаба при Главнокомандующем Вооружёнными силами Юга России. Ноябрь 1918 года. Вх. № …

Основанием для наложения на жителей окраин г. Майкопа контрибуции и жестокой с ними расправы для генерала Покровского послужили слухи о стрельбе жителей по отступающим войскам генерала Геймана 20 сентября при обратном взятии большевиками г. Майкопа. По обследовании этого вопроса выяснено, что последним из города от дубильного завода (Николаевский район) отступил четвёртый взвод офицерской роты, ведя непосредственную перестрелку с цепями наступавшего с восточной части города противника. Таким образом, в этом случае является весьма трудным установить прямое участие жителей Николаевского района в стрельбе по войскам генерала Геймана. Покровский район настолько удалён от пути отступления войск, что физически по своему местоположению не мог принять участие в обстреле войск, не исключая, конечно, возможность случаев единичной стрельбы во время начала наступления на улицах города. Со стороны Троицкого края, вернее, так называемого Низа, с островов реки и берегов установлены случаи стрельбы по переходящим через реку бегущим жителям г. Майкопа, но убитых и раненых не было. Это до некоторой степени указывает, что стрельба не была интенсивной и носила случайный характер.

Перед уходом большевиков из Майкопа окраины неоднократно подвергались повальным (Афипским полком Воронова), единичным (Ейский полк Абрамова) обыскам. Обыскивались окраины и по занятии Майкопа отрядом генерала Геймана. Всё это указывает на то, что население окраин как таковое не могло иметь оружия и таковое могло находиться лишь у отдельных лиц. Кроме того, и большевиками, и генералом Гейманом предлагалось населению сдать имеющееся оружие, каковое и было снесено в значительном количестве. Между тем при занятии гор. Майкопа в первые дни непосредственно по занятии было вырублено 2500 майкопских обывателей, каковую цифру назвал сам генерал Покровский на публичном обеде. Подлежащие казни выстраивались на коленях, казаки, проходя по шеренге, рубили шашками головы и шеи. Указывают многие случаи казни лиц, совершенно непричастных к большевистскому движению. Не помогало в некоторых случаях даже удостоверение и ходатайство учреждения. Так, например, ходатайство учительского совета технического училища за одного рабочего и учительского института за студента Сивоконя. Между тем рядовое казачество беспощадно грабило население окраин, забирая всё, что только могло. Прилагаемый список взятого казаками в садах (смотри показания Божкова) и копия жалобы атаману области редактора газеты Рогачёва в достаточной степени указывают на характер обысков, чинимых казаками дивизии генерала Покровского. Ужасней всего то, что обыски сопровождались поголовным насилием женщин и девушек. Не щадили даже старух. Насилия сопровождались издевательствами и побоями. Наудачу опрошенные жители, живущие в конце Гоголевской улицы, приблизительно два квартала по улице, показали об изнасиловании 17 лиц, из них девушек, одна старуха и одна беременная (показания Езерской). Насилия производились обыкновенно „коллективно“, по нескольку человек одну. Двое держат за ноги, а остальные пользуются. Опросом лиц, живущих на Полевой улице, массовый характер насилия подтверждается. Число жертв считают в городе сотнями. Любопытно отметить, что казаки, учиняя грабежи и насилия, были убеждены в своей правоте и безнаказанности и говорили, что „им всё позволено“.

Влияние генерала Покровского на жизнь города Майкопа не прекращается несмотря на то, что штаб его и дивизия давно ушли из города. До сих пор ещё чины дивизии генерала Покровского производят в Майкопе самостоятельные аресты и увозят в штаб дивизии арестованных. Увезены из тюрьмы, как передают, 16 человек арестованных. Увезён содержавшийся в майкопской тюрьме принудительно мобилизованный большевиками врач Георгиевский. Медицинский союз, обеспокоенный его судьбой, принял участие в этом деле и наводил справки. Оказалось, что он увезён в Лабинскую и там след его пропал. Утверждают, что врач Георгиевский повешен. Из майкопской больницы разновременно были увезены двое находившихся там на излечении больных. На одного из них увёзшим его офицером была дана врачу расписка. Любопытно, что аресты эти были произведены по особому списку на 22 человека, на котором имеется надпись Покровского: „Кровью своей должны искупить свой грех перед родиной“. Прибывший в г. Майкоп адъютант дивизии для подыскания помещения для зимовки штаба генерала Покровского в частной беседе говорил, что они ещё основательно почистят Майкоп, для чего у них ведётся разведка».

Эта цифра в две с половиной тысячи жертв майкопской трагедии представляется нам наиболее достоверной. В её пользу как свидетельство самого генерала Покровского, так и контрразведки Добровольческой армии.

Однако отметим, что существуют указания и на больший масштаб трагедии. Такая цифра фигурирует в одном из многочисленных свидетельств современников событий: «В Майкопе генерал Покровский учинил такую резню, перед которой померкли ужасы Новороссийска. Были изрублены и повешены четыре тысячи рабочих и крестьян. <…> Были майкопские ребята, успевшие уже побывать в тылу у белых. Их рассказ о зверствах генерала Покровского заставил меня затрепетать». Цифру в 4000 человек рабочих, крестьян и захваченных в плен красноармейцев называет в своей монографии и декан исторического факультета Адыгейского государственного университета, д. и. н. Н. А. Почешхов. Эта же цифра упомянута в работе известного исследователя революционного насилия В. П. Булдакова: «В. Л. Покровский, которому в 1918 году было двадцать восемь лет, одно время, казалось, отстаивал идею создания особой кубанской армии в соответствии с „конституцией края“. Оказалось, что его стремление было связано с нежеланием подчиняться кому бы то ни было. Этой цели, вероятно, соответствовал демонстративно-устрашающий характер насилия — говорили, что в ночь на 4 октября по его приказу в Майкопе было расстреляно 4 тысячи рабочих, крестьян, красноармейцев».

Существуют и более высокие цифры погибших в Майкопе. Отметим, что, по архивным данным современного исследователя А. А. Зайцева, в городе за две недели было расстреляно 7 тысяч человек.

Сентябрьские расстрелы и расправы Покровского имели продолжение в октябре. В середине этого месяца отряд генерал-майора В. Л. Покровского ворвался в хутор Журавский, сжёг его дотла и уничтожил многих жителей. То же произошло с соседним хутором Кайтуковским. От своих методов наведения порядков и устрашения населения Покровский отказываться не хотел и не стал. Подобное он будет демонстрировать и позднее в 1918-м, да и в 1919 году можно вспомнить его участие в взятии Камышина и Царицына.

К массовым расправам в сентябре — октябре 1918 года на Северном Кавказе был причастен не только генерал Покровский, но другие военные руководители Добровольческой армии. Интерес с этой точки зрения представляет деятельность генерала Врангеля. Масштаб его репрессий по сравнению с Покровским был меньшим, но при этом не менее редким. Он часто оставлял либо личное распоряжение о расстрелах захваченных в плен или же оставлял пленных на «самостоятельную» расправу после его отъезда. Это неоднократно фиксируется в белых мемуарах.

19 сентября белые войска заняли Константиновскую, а затем Урупскую станицу.

«Из Константиновской, на автомобиле, скоро появился Врангель. Приказав на месте ждать его распоряжений, он двинулся дальше через хутор, к авангарду. Не прошло и полчаса времени, как к нашей колонне подошла мажара. С неё весело спрыгнули человек 15 молодых казаков и заговорили с нами. Казаки нашего полка немедленно окружили их и стали расспрашивать, откуда и что. Все они были молоды, видимо, ещё не служили, все довольно хорошо одеты по-станичному — в маленьких папахах, в тёмно-серых тужурках с лацканами на бортах войскового цвета, в шароварах с красными кантами, вправленных в сапоги. Одеты были так, как казаки идут „на станицу“, т. е. в центр станицы по каким-нибудь делам, в полурабочем — полупраздничном костюме. Некоторые в ватных бешметах. И только один был среди них старый казак лет 35, с небольшой чёрной бородкой, подстриженной „по-азиятски“. Конвоирующий их казак подъехал к нам, ко всей группе офицеров Корниловского полка, и подал записку. По положению полкового адъютанта я беру её, разворачиваю и читаю вслух:

„В подсолнухах захвачено 15 скрывавшихся казаков Красной армии из станицы Константиновской, которых и препровождаю. Командир 1-го Уманского полка полковник Жарков“. И поперёк этого донесения читаю надпись: „В главные силы. Расстрелять. Генерал Врангель“.

Все слышат последние слова и словно не понимают: кого расстрелять и за что?

— Это явное недоразумение, — говорю я Безладнову. — Его надо выяснить… Это ошибка, — продолжаю.

— Какая ошибка? — спрашивает, скорее отвечает мне он. — Красные?.. Ну и… расстрелять! — добавляет Безладнов.

На эти слова своего командира полка сотенные командиры, пользуясь равенством в чине, — Черножуков, Лопатин, Сменов — заговорили сразу же все, что это есть ошибка, недоразумение, что генерал Врангель не разобрался, торопясь к авангарду, что время у нас есть, это не спешно и прочее. И вдруг мы слышим от Безладнова, что „никакого недоразумения нет, это пленные, это приказ, и если приказ, то какой же может быть разговор?“

Мы слушаем его и не верим своим ушам. Всё это показалось нам таким диким, что становилось страшно за могущий быть произвол. Вокруг нас казаки слушают наш, уже довольно крупный, разговор и молчат. Насторожились и пленные. Они стоят тут же и всё слышат… Я беру себя в руки и начинаю действовать, чтобы спасти жизнь этих казаков. Донесение, по положению, находится в моих руках. Быстро подступаю к пленным и спрашиваю, кто они и как захвачены.

Наперебой запальчиво отвечают, что они казаки станицы Константиновской. Их вчера мобилизовали красные и насильно увезли из станицы; сегодня, когда завязался бой и красные отступили, они умышленно спрятались в подсолнечниках, чтобы не идти дальше с ними, и сами вышли к казакам; у них дома „закопаны“ винтовки, все их в станице знают — только справьтесь об этом, „станица ведь недалеко!“ — закончили они. Под полное одобрение всех офицеров и молчаливое созерцание казаков резко докладываю своему беспечному командиру полка, подчёркивая ещё раз, что это ошибка и будет безумием расстрелять своих же казаков, таких же белых, как и мы.

— Я ничего не знаю. Мне приказано, и я исполню, — вдруг упрямо заявляет Безладнов, лёжа на бурке.

Я смотрю на него и, ещё не веря этим его словам, ищу ещё что-то ему сказать особенно доказательного, чтобы внушить ему всю несуразность и жестокость его мышления.

— Да подождите хоть полчаса! Можно послать к генералу Врангелю офицера, чтобы выяснить всё это на месте! — совершенно не по-воински говорю ему, не как подчинённый ему офицер и его полковой адъютант, а говорю „как человек“ и как равный с ним в чине.

А Безладнов отвечает мне уже решительно: — Мне приказано, и я исполню!

И на все мои доводы — вдруг говорит „о святости приказания начальника“. Тут я уже не вытерпел. И, передавая ему этот трагический листок донесения полковника Жаркова с резолюцией генерала Врангеля, заявил:

— Ну… действуйте теперь вы сами… а я отхожу от этого дела.

Передав донесение, отошёл в сторону, тяжело дыша. Моё такое заявление произвело впечатление на офицеров полка. Сотенные командиры заявили Безладнову: чтобы не было поклёпа на один Корниловский полк за расстрел своих же казаков, они просят разделить пленных пополам, между нашим и Черкесским полком, и пусть каждый полк расстреливает „свою половину“. Конечно, это не был даже и Соломонов суд.

От черкесов прибыл корнет Пшемаф Ажигоев, мой старый друг по Майкопскому техническому училищу, человек высокого благородства. На предложение Безладнова он попросил посоветоваться со своими офицерами. Ушёл и скоро вернулся с другим корнетом, Беданоковым. Они доложили, что „господа офицеры Черкесского полка просят помиловать пленных до выяснения“. Но у Безладнова, видимо, заговорило упрямство казака-черноморца: он тут же приказал „разделить пленных пополам и немедленно же расстрелять“.

Услышав это, пленные казаки побледнели. Какой-то длиннобородый старик упал на колени в их кругу, поднял глаза к небу, заплакал старчески и начал широко креститься. Эту картину по своей жути трудно описать. Пленных разделили пополам между полками и повели… Я ещё не верил в это. Мне казалось, что это был сон, и сон дурной. Но когда в тридцати шагах от нас раздались беспорядочные выстрелы, я быстро лёг на землю лицом вниз, словно омертвелый… Через 5–10 минут слышу голос офицера, исполнившего приказание Безладнова. Прапорщик из урядников-пластунов, неискушённый человек, мешая русский и черноморский языки, он докладывал, что „насылу рострэлялы… у козакив дуже тряслысь рукы“.

Выполняя последний долг христианина, я пошёл посмотреть на несчастных. Они распластаны в густой крови, ещё не остывшей. Вокруг них стоят казаки-корниловцы и тупо смотрят на трупы, а что думают они — неизвестно. 15 казачьих трупов валялись в беспорядке у западной околицы хутора Синюхина, а в 15 верстах от них, за пригорком — живым укором отчётливо видна была колокольня их Константиновской станицы, в которой были их дома и где жили их родители, братья, сёстры, жёны. Они больше уже никогда не увидят их.

Подвода, на которой были привезены пленные, сиротливо стояла тут же.

— А где же возница? — спросил кто-то.

Высокий, сухой мужик-подводчик, лет семидесяти, также мобилизованный в подводы, тот, что молился Богу, ничего не зная, стоял с пленными. Его машинально включили в группу и… также расстреляли. На биваке полка наступила жуткая тишина, словно перед грозой. Казаки разошлись по своим сотням, а мы, офицеры, ушли всяк в свои думы-мысли».

Позднее, 1 октября 1918 года (старый стиль), после занятия станицы Михайловская на Северном Кавказе генерал П. Н. Врангель выдал черкесам несколько десятков захваченных белыми войсками пленных, с тем чтобы их судил аульный суд. Они были мгновенно вырезаны, как только врангелевские части стали покидать селение. На утро следующего дня, 2 октября, белые войска заняли станицу Урупскую. Приехавший из Константиновской на автомобиле генерал Врангель отдал распоряжение о расстреле сдавшихся 15 казаков, мобилизованных в Красную армию. Несмотря на возражение ряда офицеров, приказ был выполнен. 26 октября 1918 года конниками П. Н. Врангеля и частями генерала Б. И. Казановича был взят с боем город Армавир. В ходе успешного наступления было взято в плен много красноармейцев. Генерал Врангель осуществил военную фильтрацию военнопленных. Часть была расстреляна (речь шла о сотнях пленных), часть влита в его части.

В своих известных воспоминаниях П. Н. Врангель так описал эти события: «Накануне (т. е. 21 октября), под ст. Безскорбной части захватили значительное число пленных и большую военную добычу… При моей дивизии имелись кадры пластунского батальона, сформированного когда-то из безлошадных казаков и добровольцев. Я решил сделать опыт укомплектования пластунов захваченными нами пленными. Выделив из их среды весь начальствующий элемент, вплоть до отделённых командиров, в числе 370 человек, я приказал их тут же расстрелять. Затем, объявив остальным, что и они достойны были бы этой участи, но что ответственность я возлагаю на тех, кто вёл их против своей родины, что я хочу дать им возможность загладить свой грех и доказать, что они верные сыны отечества. Тут же раздав им оружие, я поставил их в ряды пластунского батальона, переименовав последний в 1-й стрелковый полк, командиром которого назначил полковника Чичинадзе, а помощником его — полковника князя Черкесова». Как видно из воспоминаний Врангеля, жертвами этого его «эксперимента» стали в один только день 370 военнопленных, а общее количество расстрелянных военнопленных только по вышеуказанным четырём эпизодам превысило 430 человек.

Схоже осенью действовал и атаман Шкуро. Ранее не склонный к жалости к противнику, он не изменял своим принципам и в эти месяцы. В начале ноября газета «Вольная Кубань» сообщала, что в октябре 1918 года «в ауле Тамбиевском, в семнадцати верстах от Кисловодска, Шкуро повесил восемьдесят комиссаров, в том числе и начальника штаба северно-кавказской Красной армии — Кноппе».

К октябрьским расстрелам были причастны не только Покровский, Врангель, Шкуро, но и офицерский состав рангом ниже. Так, 7 октября 1918 года ротмистр Заурбек Асланбекович Даутоков-Серебряков со своим отрядом, ранее занявший Баксанский округ, захватил Нальчик. В городе была учинена расправа над партийными и советскими работниками. Через два дня, 10 октября, в городе был учреждён военно-шариатский суд в составе двух духовных лиц и одного военного. Несмотря на название, суд не руководствовался нормами шариата и использовался в борьбе с политическими противниками. Город будет находиться под контролем бичераховцев два месяца. Как указывается в одном из архивных документов, «малокабардинские князья усилили террор над оставшимися большевиками. Под руководством наёмника Даутокова-Серебрякова по Малой Кабарде были выставлены виселицы». Среди повешенных в городе был Шухаиб Кудаев.

Командир 2-й Кабардинской бригады Даутоков-Серебряков, один из организаторов антибольшевистского движения на Северном Кавказе, погибнет в 1919 году под Царицыным, посмертно получив звание генерал-майора.

Можно упомянуть ещё один налёт, имевший место в октябре на Северном Кавказе. Казаки захватили станицу Родниковскую Лабинского отдела Кубанской области. Руководил расправой в станице атаман Немыкин. Председатель станичного совета И. В. Казимиров был повешен вместе с земельным комиссаром И. М. Башкиревым, члену совета Е. П. Жигальцеву прострелили горло (предварительно выбив наганом зубы). Также были расстреляны ротный командир Р. А. Абдулов, член совета А. М. Поставной, Уваров.

Таким образом можно констатировать, что многочисленные приказы по организации чрезвычайных судов в этот период не имели существенного значения. Карательная практика белых военных подразделений на Северном Кавказе проходила без их учёта. Белыми осуществлялась тактика выжигания «большевистской заразы», при которой масштаб репрессий ограничивался исключительно субъективными характеристиками лиц, принимавших в них участие. Итогом этой политики стали тысячи жителей региона, зачастую непричастных к большевистской практике государственного строительства и ставших жертвами взаимного ожесточения.

После ряда сентябрьских поражений ситуация на Северном Кавказе для советской власти в октябре стала критической. Реорганизация 3 октября 1918 года Красной Армии Северного Кавказа в XI армию и включение её в состав Южного фронта мало изменило ситуацию. Баранчуков, делегат с Северного Кавказа от Пятигорского Окружного комитета РКП, докладывал Петербургскому комитету 29 октября о тяжёлом положении в регионе «Советская власть на Северном Кавказе со всех сторон окружена врагами, которые стараются задушить её. На Дону, на Кубани, в Ставропольской губернии господствуют кадеты, развивая военные операции в сторону Царицына и Пятигорского округа, каковые, однако, стойко отражают до сих пор все удары контрреволюции, несмотря на превосходные силы врага». Докладчик просил Петроград оказать Северному Кавказу незамедлительную военную помощь, однако к этому моменту ситуация ещё раз ухудшилась. Помощь уже вскоре не требовалась.

1 ноября 1918 года части 1-й конной дивизии генерала П. Н. Врангеля заняли ключевой город Северного Кавказа — Ставрополь. Отступавшие войска 11-й армии красных были вынуждены оставить в госпиталях города раненых. Согласно Я. Александрову, численность раненых и больных красноармейцев была около 8 тыс. человек. Лежащие в госпиталях надеялись на благородство белых воинов. На дверях лазаретов наступавших добровольцев встречала надпись «Доверяются чести Добровольческой армии». Апелляция к чести противника оказалась безуспешной: сотни раненых красноармейцев стали жертвами расправ казаков и черкесов 1-й конной дивизии. Как вспоминал её командир генерал П. Н. Врангель: «На следующий день после занятия города имел место возмутительный случай. В один из лазаретов, где лежало несколько сот раненых и больных красноармейцев, ворвались несколько черкесов, и, несмотря на протесты и мольбу врачей и сестёр, вырезали до семидесяти человек прежде, нежели, предупреждённый об этом, я выслал ординарца с конвойными казаками для задержания негодяев. В числе последних, по показанию очевидцев, находился один офицер, к сожалению, преступники успели бежать». Схоже описывал эту ситуацию другой известный деятель белого движения Я. А. Слащёв, упоминая большее количество жертв: «Во время второго взятия Ставрополя 15 ноября 1918 года был такой случай: один офицер ворвался в брошенный красными лазарет и начал кинжалом закалывать больных и раненых, причём заколол и только что принесённых туда красными двух корниловцев. Пока его арестовали, он успел перерезать 90 человек. Генерал Деникин хотел его арестовать, но виновного пришлось посадить в дом умалишённых».

В городе были зафиксированы и другие случаи самосудных расправ, жертвами которых становились десятки людей. Широкую огласку получили действия пятидесятилетнего корнета Левина, командовавшего партизанской полусотней в составе дивизии Врангеля. Корнет, бывший статский советник, окружив в одном из кварталов города роту красноармейцев, перебил всех, за исключением одного, которому, тяжелораненому, удалось спастись и рассказать свою историю общественности Ставрополя. Последовала жалоба на имя генерала Глазенапа на самоуправные действия корнета, но «с военной точки зрения, конечно, в поступке Левина не заключалось ничего противозаконного». Скорее всего, этот же эпизод описан в воспоминаниях А. И. Деникина. Согласно ему, начальником ставропольской тюрьмы был утверждён хорунжий Левин. Тотчас по назначении на должность он начал расстрелы содержащихся в тюрьме. До своего ареста он успел расстрелять несколько десятков. Был ли это однофамилец упоминавшегося выше корнета Левина или это был один и тот же человек, но действия их были схожи.

Несмотря на массовые расправы и самосуды в городе, ставропольская тюрьма была переполнена. В ней, согласно докладу на имя военного губернатора начальника ставропольского уголовно-правового управления Тамсена, находилось 1300 заключённых.

Расправы подчинённых Врангеля над пленными красноармейцами и жителями города никак не повлияли на его карьеру. Генерал, как и ранее под Михайловкой, предпочитал не замечать расправ, которые творились вокруг него. Победа списывала всё. За сражения осенью 1918 года Врангель получит чин генерал-лейтенанта. Именно его корпусу будет доверено наступление в направлении Дона в приказе А. И. Деникина от 24 ноября 1918 года.

Поражение красных войск под Ставрополем определило их отступление из губернии. Это ещё одна трагедия Гражданской войны. Войска отходили часто в беспорядке, вынужденно оставляя в госпиталях раненых солдат. Все они подпадали под тотальную зачистку региона белыми частями.

Характерны ноябрьские события в станице Отрадной, где карательную операцию проводили члены отряда генерала В. Л. Покровского и местные станичники. Они ворвались в районный госпиталь, где лежали раненые бойцы Попутной, Казминки, Отрадной, Гусаровки и других сёл и станиц. Согласно воспоминаниям Н. М. Мищенко, 60 человек раненых красногвардейцев были повешены на акациях прямо во дворе госпиталя, не считая других пойманных красноармейцев. В Попутной и рядом с ней убили зав. военкома Тесленко, Екатерину Николаенко и её сына Яшку, братьев Шульгиных, Коребейника, Евдокию Прядкину, Матрёну Никитенко и других. В местной тюрьме, которая находилась на территории совхоз-завода эфирных масел, всю осень 1918 года белые пытали и мучили захваченных советских людей. Через эту бойню прошли и Татьяна Соломаха, и Пётр Шейко, и Лозовая, и многие десятки погибших. В пьяном разгуле каратели врывались в дома «неблагонадёжных», вытаскивали их во двор и тут же убивали. Так убиты Алексенко Марина, Коноваленко Сергей, Никитенко и другие. Иногда белые «развлекались», грабя и насилуя жителей станицы. Так, пришли козликинцы к Котельгиной Ирине, муж которой ушёл с Красной армией, и потребовали деньги. Денег у неё не оказалось, ну и убили женщину. Ещё пример: ворвались каратели в дом к Животковой, семья которой значится похороненной в братской могиле, изнасиловали её, и, вместе с детьми, закрыли в хате и сожгли. Убили Браковую, муж которой был в Красной армии, и бросили её под кручу. Браковая была беременной и во время избиения родила. Не отставали от мужей и братьев-карателей женщины — Мосиенко, Стуколова и другие. На памятнике Братской могилы имеется список 63 человек, ставших жертвами кровавого разгула белых. Это далеко не полный список погибших. Многие имена погибших остались забытыми, забыты и места их гибели.

Схожие явления, включая уничтожение госпиталей, были характерны и для последующего, уже зимнего периода военных действий. Ситуация усугублялась эпидемией тифа. Часто находившиеся в госпиталях были тифозными больными. В этих условиях уничтожение госпиталей вместе с раненым и больными стало ещё более массовым явлением. 2 января 1919 года отрядом Шкуро был захвачен город Ессентуки. Больных и раненых красноармейцев в занятом городе согнали в подвалы больших домов и пустили туда воду. Люди захлёбывались водой и умирали. Жестокой казни подвергли деникинцы начальника милиции Егорова, работницу завода «Розлив» Грищенко, шашками была зарублена учительница Кравченко и многие другие. Факт массовых расправ в Ессентуках признавал в воспоминаниях и Шкуро: «Ессентуковские казаки всю ночь расправлялись с захваченными ими большевиками, их одностаничниками». На наш взгляд, дело шло о десятках, если не о сотнях, расстрелянных и зарубленных, а также утопленниках.

Характерно, что в эти же дни отрядом Шкуро была взята станица Червлённая. В местной школе располагался госпиталь с тифозными красноармейцами: около 1000 человек. Большинство них расстреляли, а потом вместе с уцелевшими в ходе бойни закопали в землю.

Это не было единственным эпизодом расправ членов отряда Шкуро с ранеными и больными красноармейцами. Слухи о его зверствах быстро распространялись, инициируя панику и бегство. А. П. Слезгинский впоследствии вспоминал: «Перед приходом деникинцев в Пятигорске были сосредоточены госпитали с ранеными в количестве до 10 тыс. человек. Когда перед занятием города белогвардейцами пронёсся слух о зверских расправах белогвардейцев с ранеными и больными, последние под влиянием страха, а может быть, и вследствие ненормального психологического состояния, хлынули в чём кто поспел из города в станицы. Это было в январе 1920 года при 20-градусном морозе. Я видел картину Верещагина, кажется, „1812 год“, отступление французов. Если впечатление от неё оценить в единицу, то скольким сотням будет равняться это грустное зрелище? Я как раз ехал по следствию из Георгиевска в Пятигорск. В морозном тумане, как тени, как выходцы из мира ужаса, шли раненые — кто в чём. В белье и без белья, завёрнутые в простыню и поповские ризы (откуда добыты, положительно ума не приложу), а некоторых видел с проткнутыми в туфлях отверстиями, подпоясанные бечевой „для тепла“, одинокие хижины, стоявшие по краям дороги, сносились, вернее, разносились по бревешкам греющимися массами замерзающих погибающих людей. Мне казалось, что и сам воздух стонет. Выяснилось впоследствии, что на дороге, которой я ехал (Пятигорск — Георгиевск), нашли и подобрали около 3–4 тысяч трупов. Такой суммой страданий заплатил пролетариат Кавказа за короткую власть в 1918 году».

3 января 1919 года белыми кавалерийскими частями было занято село Александрия Благодарненского уезда Ставропольской губернии. В селе была образована стража, которая выловила порядка 25 красноармейцев, которых 20 января выпороли и отправили большинство из них (некоторых выкупили за деньги местные жители) в Благодарное. Здесь 21 января 17 красноармейцев было расстреляно.

Ситуация с расправой над отступающими красноармейцами повторялась вновь и вновь. 6 января 1918 года части атамана Шкуро разбили красный отряд под станицей Баталпашинской. «Часть иногородних, поддержавших большевиков, бежала вместе с ними, а оставшиеся были вырезаны казаками, жестоко мстившими за сожжённые родные хаты. Это была настоящая бойня. Верно подмечено историками: нет на свете ничего более беспощадного и более жестокого, нежели гражданская, братоубийственная война…»

Это не случайный эпизод. В эти же дни 7 января 1919 года в уже упомянутом выше Благодарненском уезде Ставропольской губернии белыми войсками было занято село Сотниковское. Согласно историку В. М. Забелину, «расстреливали всех, кто попадался на их пути. Первыми пали трое случайных прохожих. Остальное население вынуждено было попрятаться. Тюрьма переполнена. На объявленную мобилизацию никто не явился. На базарной площади старшина с урядником спешно соорудили виселицу. Растерзанные трупы бросали здесь же наземь. Их растаскивали собаки, которых запрещали отгонять. Карательный отряд расстреливал одного за другим: беременную Ольгу Тучину с пятнадцатилетним ребёнком, учителя Василия Михайловича Скворцова и других». Среди 22 жертв было 8 советских активистов: председатель комитета бедноты Николай Иванович Богушевский, заведующий уездным земельным отделом Антон Иосифович Иванников, военный комиссар Иосиф Абрамович Борисенко, матрос военный комиссар Егор Григорьевич Стачинский, секретарь волостного исполкома Евстафий Кузьмич Панков, член президиума волостного исполкома по организации продовольствия для Красной армии Яков Савельевич Тучин, член президиума Сотниковского волостного исполкома, его казначей и кассир Михаил Михайлович Рачков и другие. Впоследствии многие из детей и родственников казнённых советских деятелей защищали свою Родину с оружием в руках или внесли свой вклад в экономику и культуру СССР-России. Так, хорошо известен фронтовой путь И. М. Рачкова, орденоносца Великой Отечественной войны. Из рода Стачинских — современный известный музыкант, дирижёр Петрозаводского музыкального театра Владимир Стачинский.

Происходили в январе казни и в самом Ставрополе. Один из таких случаев расправы над «большевистским элементом» зафиксирован в белой служебной переписке:

«Начальник контрразведывательного пункта при штабе Главнокомандующего и командующего войсками кубанского края. 28 декабря 1918 года № 4574, г. Ставрополь.

Господину начальнику тюрьмы. Направляю в Ваше распоряжение для повешения обвиняемого в активном большевизме А. П. Вострикова. Обвинение: приговор военно-полевого суда при этом препровождается. Впредь до приведения приговора в исполнение предлагаю учредить над арестованным строжайший надзор. Ротмистр Бабаев».

«Его высокоблагородию Господину начальнику военно-полевого суда от содержащегося в тюрьме бывшего почтово-телеграфного чиновника Андрея Вострикова.

Ходатайство

Я приговорён к смертной казни лишь за то, что в дни Февральской революции участвовал в демонстрации и в течение двух часов нёс знамя профессионального союза с лозунгом „Да здравствует революция!“. Ваше Благородие, ходатайствую о помиловании ввиду моей молодости, болезненного состояния (вторая стадия туберкулёза). <…> Я не большевик и большевизму не сочувствую. Мой брат погиб на германском фронте, имел Георгиевский крест. <…> Умоляю о помиловании, у меня двое детей и младшему всего шесть месяцев. А. Востриков».

Расписка: «29 декабря 1918 года я, нижеподписавшаяся, получила от господина начальника тюрьмы труп моего мужа и оставшиеся после него вещи, а именно: подушка, фуражка, кожаный пояс. Елена Вострикова».

19 января 1919 года части Шкуро заняли Пятигорск. В городе и его окрестностях начались расправы над сторонниками советской власти. В станице Горечеводской, находившейся в двух верстах от Пятигорска, вырезали весь ревком.

Вскоре, 21 января, Шкуро захватил Кисловодск. В городе был схвачен и убит белогвардейцами председатель местной ЧК Александр Ге (Голберг). Он, как и его малолетняя дочь, серьёзно болел. Поэтому ни он, ни его жена не покинули город вместе с красными частями. Они надеялись на генерала Петренко, который был лично обязан супругам Ге своей жизнью и дал им накануне входа белых в город гарантии безопасности. Однако, после того как белые части вступили в город, по распоряжению генерала Петренко Ге был вывезен за город и изрублен шашками «при попытке к бегству». Явившейся к генералу Ксении Ге Петренко заявил, что так же поступит и с ней. Она была арестована, но смогла сбежать, подкупив казака-охранника.

Вскоре её поймали, приставив охранять уже офицера. Суд приговорил её к повешению согласно ст. 108 Уложения о наказаниях. Накануне казни Ге удалось бежать из «Гранд-Отеля» (ныне первый корпус санатория «Нарзан»), где она находилась под стражей. На этот раз ей помог поручик-карачаевец, бежавший с ней. В выпущенной белыми властями специальной листовке было обещано 50000 рублей тому, кто укажет место её пребывания. Через несколько дней после ареста и смерти мужа она была обнаружена и задержана. В городе Ессентуки она была выдана контрразведке белых местным врачом, также выпущенным ранее из ЧК под поручительство Ге. Схватили обоих беглецов. Поручик был казнён. Вскоре 24 января в Пятигорске состоялась и публичная казнь Ксении Ге.

Согласно свидетельству атамана А. Г. Шкуро, в Кисловодске, помимо супругов Ге, было захвачено много других комиссаров. Их постигла аналогичная судьба.

Местом расправ белого режима в Кисловодске стал Пятницкий холм, где повесили и расстреляли десятки людей. Среди них матрос-большевик Замиралов (Замирайло), пятнадцатилетний подпольщик Александр Займов, а также Наумов и Клочков. Здесь же в апреле 1919 года белогвардейцы повесили красного партизана Фёдора Вашкевича.

23 января 1919 года войска генерала Шкуро взяли станицу Прохладную. В течение недели было расстреляно 86 большевистских активистов, в их числе заместитель местного председателя Совдепа Г. П. Боронтов, три брата Есипко, первый политкомиссар Прохладненского Совдепа Н. А. Остапенко, С. В. Ширягин, Г. К. Прасол, начальник штаба красноармейского отряда Т. С. Петренко.

Схожие действия Шкуро в конце января в Христиановской свидетельствует местное краеведческое издание. Согласно ему, после занятия села начались расправы со стариками, женщинами и даже детьми. Жертвами стали десятки местных жителей. Трёхлетнего сына красногвардейца Аркадия члены отряда бросили на глазах у матери в пылающую печь, после чего предложили несчастной матери «угоститься жареным мясом». Разъярённая мать была зарублена шашками. Жертвой стали и раненые из лазарета 11 армии.

В январе 1919-го село Киста (с 1966 г. село Манычское) Благодарненского уезда Ставропольской губернии было занято белыми частями. Начальником гарнизона генералом-майором В. Н. Золотарёвым (псевдоним русского генерала, корейца Ким Ин Су) был организован сход местных жителей численностью в 600–700 человек. В отместку якобы за выстрелы по отступающим белым войскам и убийство военнопленных калмыков сход в полном составе был подвергнут избиению плетьми и тупиками шашек. Избиение продолжалось с утра до 12 ночи. Также были взысканы 493 тыс. руб. контрибуции, 14 тыс. яиц, 6 пудов сала и 140 печёных хлебов. В том же году в феврале месяце казаками ночью зарублена семья Петра Григорьевича Морухина: жена его Марфа и брат Сергей 14 лет. В апреле расстреляны Павел Васильевич Фуга, Василий Константинович Сорока, жители с. Кисты Михаил Обидченко и с. Дербетовки Иван Фёдорович Овчаренко как красноармейцы. Обнаружены 2 трупа расстрелянных (один из с. Малой Джалги), имена и фамилии которых неизвестны, и неизвестный красноармеец. В тот же период была произведена порка 18 человек.

В том же январе 1919 года в селе Левокумском Ставропольской губернии белые уничтожили около 500 тифозных красноармейцев, захваченных в результате отступления частей 11-й Северокавказской Красной армии. «Среди них — свыше двадцати жителей села Левокумского: первый председатель сельского Совета Пимен Силантьевич Чухутин, его помощник Афанасий Васильев, организатор коммуны, председатель коммунистической ячейки Никита Четвертнов, командир красноармейского отряда села (ЧОНа) Иван Фролов, братья Митрофан и Сергей Кицуновы, Поликарп Казаченко, Никифор Остапенко, Павел Пархоменко, Семён Хлебников, Константин Смоляков, Алексей Згиднев, братья Устин и Стефан Харченко. Коммуниста Макеева каратели живьём закопали в землю».

5 февраля 1919 года белыми войсками был взят Кизляр. 21 февраля в город прибыли генералы В. Л. Покровский и В. В. Крыжановский. Постепенно Северный Кавказ уже полностью переходит под контроль Добровольческой армии.

11 февраля деникинскими войсками захвачен Владикавказ. В городе среди прочих был повешен комиссар Пятигорского коммунистического полка Золотников. Ключевую роль в захвате города, как и во многих других случаях, сыграли части Шкуро. «Владикавказ, после упорного сопротивления красных, был взят „волками“ Шкуро. Таким образом закончилось очищение Кавказа от большевиков. В этом очищении видную роль пришлось сыграть выдающемуся партизану с его дивизией и „волками“ — народному любимцу Андрею Григорьевичу Шкуро», — писал официальный биограф атамана в 1919 году.

Зачистка города была произведена показательно. После занятия почты и телеграфа были убиты их руководители Кукуренко и Узнадзе. Был исколот штыками и в таком виде брошен в тюрьму больной тифом Капитон Бахтуркин. В контрразведке погиб красный партизан Масиков. Много жителей Владикавказа погибло на виселицах, установленных в городе. Особенно пострадали жители рабочих Молоканской и Курской слободок.

Согласно многочисленным свидетельствам, белыми было также уничтожено большое количество больных тифозных красноармейцев. При этом в ряде исследований фигурируют вновь, как и при первой потере большевиками Владикавказа, фантастические цифры в 17 тыс. тифозных красноармейцев, закопанных (в т. ч. «почти живыми») во дворе кадетского корпуса и рядом с ним. Среди жертв в городе было много и ингушского населения, выступившего на стороне большевиков. Речь шла о сотнях погибших.

После окончательного разгрома остатков Красной армии на Северном Кавказе настала очередь «усмирения» северокавказских национальных территорий. Оно происходило и ранее, но теперь было более акцентировано.

В этих условиях провозглашалась чистка территории от «большевистской заразы» как терскими казаками, так и частями Добровольческой армии. Подобные формулировки входили даже в приказы белого командования.

В феврале 1919 года последовало окончательное «замирение» белыми войсками Терской области. Оно проходило жёстко, так как среди белого командования было распространено мнение, что горцы понимают только силу.

Советская энциклопедия Гражданской войны приводит данные, что в феврале 1919 года только в Терской области было расстреляно около 1 тыс. казаков, служивших в Красной армии, и повешено 300 казаков в сунженских станицах.

Репрессии коснулись и чечено-ингушских территорий. Впоследствии атаман Шкуро в февральском интервью Р. Ковскому говорил, что ему удалось наладить отношения с ингушами:

«— Ингуши как к вам относятся?

— Теперь очень хорошо, — засмеялся генерал Шкуро, — правда, после того как я сжёг у них три аульчика…».

Шкуро не назвал уничтоженных им ингушских аулов, но их названия известны. В марте были сожжены и сравнены с землёй три ингушских селения: Базоркино, Долаково, Кантышево. Как всегда, этот эпизод своего военного пути Шкуро забыл упомянуть в своих мемуарах…

В конце марта операции «замирения» против горцев были завершены. 29 марта 1919 года деникинские войска под командованием генерала Д. П. Драценко начали штурм «пробольшевистского» чеченского аула Алхан-Юрта. К вечеру аул был взят. Исходя из плана замирения Чечни, аул подлежал образцовому усмирению. В ходе боя в плен не брали, всего в ауле погибли в бою и были расстреляны после него до 1000 чеченцев. «Аул весь был предан огню и горел всю ночь и следующий день, освещая ночью далеко равнину Чечни, напоминая всем непокорным, что их ожидает завтра». На следующий день деникинские войска взяли штурмом чеченский аул Валерик. Все защитники были перебиты, а Валерик был сожжён. В апреле уже фиксировались отдельные жертвы. Так, 29 апреля в селе Христиановское (сейчас Дигора) был схвачен и расстрелян деникинцами один из руководителей борьбы на Северном Кавказе за советскую власть Г. А. Цаголов.

Параллельно в марте шло «закрепление» Ставропольской губернии. 3 марта 1919 года белым карательным отрядом было занято село Медвежье в Ставрополье, центр антимобилизационого восстания крестьян. В селе было приговорено к смерти 18 человек. В других сёлах, участвовавших в восстании, также были произведены казни: в селе Летницком — 4, в Жуковском — 1, Привольном — 3, Ладовско-Балковском — 3, Дмитриевском — 4, Преградном — 5 человек.

Следует отметить, что в период Гражданской войны Медвеженский уезд Ставропольской губернии был подвержен в наибольшей степени белым репрессиям. По неполным данным советской комиссии при ставропольском губернском отделе юстиции, на лето 1920 года (сведения поступили из 26 сел из 31) в 26 сёлах уезда зарегистрировано 1112 случаев повешения и расстрела, 138 случаев тяжких истязаний и 204 случая полного ограбления. Первое место по числу жертв занимало в уезде село Белая Глина с общим числом казнённых белыми не менее 700 чел. Свыше 50 жертв в каждом насчитывается в сёлах: Горько-Балковском, Павловском, Богородицком и Ново-Михайловском. В других — количество казнённых меньше, но так же, как и в Ставропольском уезде, среди населённых пунктов Медвеженского уезда нельзя было указать хотя бы на один, где бы не значились повешенные и расстрелянные белыми властями. Среди показаний свидетелей нередко встречаются подобные заявления: «карательный отряд выпорол половину села», «карательным отрядом было ограблено всё село поголовно».

Из известных расправ этого периода была казнь в 6 часов вечера 22 марта 1919 года на Базарной площади в городе Святой Крест Ставропольской губернии (сейчас Будённовск) командира 3-й Кавалерийской бригады 11-й армии И. А. Кочубея. Его повесили по приговору военно-полевого суда. Также здесь в этот день были казнены и другие попавшие в плен члены штаба Свято-Крестовской дивизии.

Расправа над Кочубеем и его товарищами не была единственной в Свято-Крестовском уезде Ставропольской губернии в этот период. Незадолго до этого в уезде прошли многочисленные расстрелы при подавлении восстаний, мобилизованных в сёлах Воронцово-Александровском, Отказном и Касаеве. Казаками также проводились облавы на скрывавшихся в лесах лиц. Только после одной облавы рядом с селом Касаево казаки повесили 7 человек.

Подобные расправы в марте были и на соседней Кубани. Характерно воспоминание о мартовских событиях в селе Кистинское. «Из Дивного прибыл в наше село командир 2-го Полтавского полка полковник Преображенский, который предъявил мне предписание начальника дивизии генерала Бабиева следующего содержания: „В распоряжение полковника Преображенского назначить двух офицеров как членов военно-полевого суда и десять казаков для выполнения постановления суда над неявившимися крестьянами по мобилизации“. Приезд и задание Преображенского удивило всех офицеров. Никто из них не хотел быть добровольно членами военно-полевого суда. Пришлось назначить. Суд был короткий: двоих повесили за селом, некоторых выпороли, а остальных отправили под конвоем в уездное правление. Я был огорчён как представитель Добровольческой армии „на местах“. Довольно высокий ростом, стройный, Преображенский был строг и жесток. Службист».

Именно мартовское замирение Ставропольской губернии и Кубани инициировало создание сети белых концлагерей на Северном Кавказе. «Просоветский контингент» в массовом порядке направлялся в создаваемые концлагеря. Они же предназначались для военнопленных Красной армии в ходе намечавшегося наступления белых войск.

Рассматриваемый период военных действий на Северном Кавказе был одним из самых трагических эпизодов Гражданской войны. Взаимное ожесточение, сам ход Гражданской войны вёл к многотысячным жертвам. Северный Кавказ пережил трагедии Новороссийска, Майкопа, Пятигорска и других населённых пунктов. Погибли десятки тысяч человек. Память о них — это память о Гражданской войне, о её жёстких уроках.

«Хорошо на гражданской другим», — пишет Олесь Бузина, — безбашенным авантюристам вроде генерала Шкуро, предводителя «Волчьей сотни», дослужившегося в тридцать с небольшим до командира конного корпуса. Вот как описывает его капитан Макаров в мемуарной книге «Адъютант Май-Маевского» — тот самый, что стал прототипом героя фильма «Адъютант его превосходительства»: «Шкуро полулежал на диване, не обращая внимания на Май-Маевского, который одиноко сидел за небольшим столиком и пил водку, бандит запел свою любимую песенку:

Со своею ватагой я разграблю сто городов… Лейся да лейся, белое вино, Ты на радость нам дано.

Шкуро был тем, кого сегодня называют „полевыми командирами“. Воюя на стороне белых, он с трудом заставлял себя подчиняться приказам и даже однажды воскликнул, когда его упрекнули за грабежи, пьянство и „полнейшую вакханалию в корпусе“: „Я знаю, что делаю! Хотите, завтра не будет ни Деникина, ни Ленина, ни Троцкого, а только батька Махно и батька Шкуро?“

Настоящая фамилия Шкуро была Шкура. Весьма неблагозвучная. Кубанский казак, потомок запорожцев, он сначала хотел изменить её на Шкуранский, но потом удовлетворился заменой всего одной буквы и ударения на последний слог на французский манер. В 1919-м ему было только тридцать три года. С одной стороны, возраст Христа. С другой — вся жизнь впереди. И как же он её потратил? На какие добрые дела?

Адмирал Колчак — один из самых известных обществу лидеров Белого движения.

После Февральской революции Колчак до конца был верен императору. Услышав предложение революционных матросов сдать оружие, он выбросил наградную саблю за борт, аргументируя свой поступок словами: „Даже японцы не отняли у меня оружия, не отдам я его и вам!“ Приехав в Петроград, Колчак возложил вину на министров Временного правительства за развал собственной армии и страны.

Адмирал Колчак в июне 1917 года отказался от командования Черноморским флотом. В начале июня Колчак прибыл в Петроград, где правые силы уже искали лидера, способного возглавить борьбу за установление в стране „сильной власти“. Ставку делали и на Колчака. Правые газеты выходили с огромными заголовками: „Адмирал Колчак — спаситель России“, „Вся власть адмиралу Колчаку!“ Имеются некоторые свидетельства, согласно которым Временное правительство и, в частности, Керенский посчитали лучшим решением отправить на время Колчака в США — в качестве морского специалиста. Так или иначе, но в августе 1917 года в сопровождении нескольких морских офицеров Колчак через Англию отплыл в Америку. Там он провёл около двух месяцев: побывал в американских военно-морских училищах, участвовал в манёврах американского флота.

В октябре настал срок возвращаться. 16 октября Колчака принял президент США Вильсон, а 20-го он выехал в Сан-Франциско, откуда уходил во Владивосток японский пароход „Карио-Мару“. Перед самым отъездом Колчак получил телеграмму из Петрограда с предложением выставить свою кандидатуру в Учредительное собрание от Кадетской партии. Он согласился. А вскоре пришло сообщение: большевики, совершив переворот в Петрограде, взяли власть. Тем не менее Колчак возвращается в Россию. Уже в Японии он узнал, что большевики ведут переговоры с Германией о мире, и расценил сей шаг как предательство интересов России, в которой отныне не видел себе места. Он подаёт прошение принять его на английскую военную службу и получает назначение на Месопотамский фронт. Судьба, однако, готовила ему совсем иное…

На Дальнем Востоке концентрировались русские антибольшевистские силы, поддерживаемые бывшими союзниками России. И в Англии, видимо, решили: Колчак — именно та фигура, которая может их возглавить.

Вот как сам адмирал описывает свой выбор: „Я оставил Америку накануне большевистского переворота и прибыл в Японию, где узнал об образовавшемся правительстве Ленина и о подготовке к Брестскому миру. Ни большевистского правительства, ни Брестского мира я признать не мог, но как адмирал русского флота я считал для себя сохраняющим всю силу наше союзное обязательство в отношении Германии. Единственная форма, в которой я мог продолжать своё служение Родине, оказавшейся в руках германских агентов и предателей, было участие в войне с Германией на стороне наших союзников. С этой целью я обратился, через английского посла в Токио, к английскому правительству с просьбой принять меня на службу, дабы я мог участвовать в войне и тем самым выполнить долг перед Родиной и её союзниками“.

Естественно, вскоре Колчака вызвали в английское посольство и сообщили, что Великобритания охотно принимает его предложение. Причём если вначале планировалось отбытие адмирала на Месопотамский фронт, то затем его отправили воевать с немцами на территорию своей родины. А поскольку „немцами“ решено было считать и большевиков, то русский адмирал на английской службе стал воевать со своим народом.

В апреле 1918 года он прибыл в Харбин. Но добиться единства действий русских не удавалось: слишком амбициозными были русские политики, генералы и атаманы. Да и каждый из союзников (англичане, французы, американцы, японцы) вёл здесь свою политическую игру. Колчак уехал в Японию и вернулся на Дальний Восток только в сентябре того же года, когда политическая обстановка в России круто изменилась: летом 1918 года власть большевиков на огромной территории от Волги до Приморья была свергнута. Это произошло с помощью Чехословацкого корпуса.

Возникшие здесь эсеровские правительства в конце сентября объединились. Избранная Всероссийская директория во главе с эсером Н. Д. Авксентьевым обосновалась в Омске. Туда же вскоре прибыл и Колчак. Член Директории Вологодский так описал в дневнике встречу с ним: „Вечером посетил меня известный своим героизмом <…> вице-адмирал А. В. Колчак. Он произвёл на меня очень приятное впечатление. Испитой и суровый на вид, он, должно быть, в душе очень добрый человек. Удивительно приятна его улыбка“.

Колчак, однако, не намеревался оставаться в Омске. Он стремился на юг России, в Добровольческую армию, к генералу Алексееву, в котором признавал Верховного главнокомандующего. Но в начале октября стало известно о смерти Алексеева. Омские политические деятели и военные уговаривают Колчака остаться в Сибири, принять пост военного министра правительства Директории. И Колчак не уехал.

В армии многие монархически настроенные офицеры и генералы только „терпели“ проэсеровскую Директорию, лелея цель установить военную диктатуру. Именно они стали главной силой заговора и переворота, свергнувшего 18 ноября 1918 года Директорию. Есть сведения, что союзные представители в Омске поддерживали „переворотчиков“. Участвовал ли в заговоре Колчак? Никаких документов по этому поводу нет. Сам он впоследствии, на допросах, отрицал своё участие. Так или иначе, но власть вручили Колчаку, произведя его в полного адмирала и провозгласив Верховным правителем России.

Политикой Колчака было восстановление устоев Российской империи. Его указами были запрещены все экстремистские партии. Правительство Сибири хотело добиться примирения всех групп населения и партий, без участия левых и правых радикалов. Была подготовлена экономическая реформа, предполагающая создание промышленной базы в Сибири.

Колчак заявил о своей цели — искоренение большевизма по всей России. Когда это произойдёт, он созовёт Национальное, или Учредительное, собрание. Но, конечно, не то, которое „запело „Интернационал“ и было разогнано матросом“. Кстати, судьба членов этого Учредительного собрания (а многие его эсеровские депутаты, спасаясь от большевиков, оказались на территории, подконтрольной Верховному правителю) сложилась, пожалуй, более трагически, чем при большевиках: учредиловцы подвергались гонениям, а некоторые из них, арестованные в Омске, в декабре 1918 года были бессудно расстреляны на берегу Иртыша. Произошло это злодейство не по приказу Колчака, а явилось „самодеятельностью“ определённой части офицерства. Свершившаяся трагедия ещё и ещё раз подтвердила, что в тех условиях, в которых пребывала тогда Россия, ни о какой демократии не могло идти даже речи.

Колчак возглавил 150-тысячную армию, целью которой было объединение с армией А. И. Деникина и поход на Москву. Ему было присвоено звание Верховного правителя России, резиденция которого находилась в Омске.

Многие современники о нём хорошо отзывались.

„Адмирал подкупает своим благородством и искренностью“, — председатель Совета министров Российского государства в 1918–1919 годах Пётр Вологодский.

„Умный, образованный человек, он блистал <…> остроумием и разнообразными знаниями и мог, нисколько не стремясь к тому, очаровать своего собеседника“, — управделами Совета министров Георгий Гинс.

„Он не страдал ни тщеславием, ни величественностью, ни пафосом“, — управляющий Министерством иностранных дел Иван Сукин.

„Едва ли есть ещё на Руси другой человек, который так бескорыстно, искренне, убеждённо, проникновенно и рыцарски служит идее восстановления Единой Великой и Неделимой России“, — военный министр Алексей Будберг.

„Честнейший и искреннейший русский патриот в лучшем смысле этого слова и человек кристальной душевной чистоты“, — министр снабжения Иван Серебрёнников.

Ещё многие современники отмечали, что адмирал умел принимать резкие, нетривиальные решения, был очень энергичен и необычайно работоспособен.

В то же время белый режим при Колчаке назвать гуманным никак нельзя. В мае 1919 года Колчак издал приказ, который гласил:

Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания:

1. При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдёт, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, — расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны. Примечание. Всё отобранное должно быть проведено приказом по отряду.

3. Если при проходе через селения жители по собственному почину не известят правительственные войска о пребывании в данном селении противника, а возможность извещения была, на население накладывать денежные контрибуции за круговой порукой. Контрибуции взыскивать беспощадно. Примечание. Всякая контрибуция должна быть проведена приказом по отряду. Суммы впоследствии сдать в казну.

4. При занятии селений, по разбору дела, неуклонно накладывать контрибуции на всех тех лиц, которые способствовали разбойникам хотя бы косвенно, связав их круговой порукой.

5. Объявить населению, что за добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и прочим, виновные селения будут сжигаться, а имущество отбираться в пользу казны. Население обязано увозить своё имущество или уничтожить его во всех случаях, когда им могут воспользоваться разбойники. За уничтоженное таким образом имущество населению будет уплачиваться полная стоимость деньгами или возмещаться из реквизированного имущества разбойников.

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно.

7. Как общее руководство помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, дóлжно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно, а их имуществом возмещать убытки, причинённые военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства.

Во многих ситуациях Колчак просто закрывал глаза на преступления соратников.

„В декабре 1918 года в Омске было восстание, которое подавили, но восставшие успели выпустить политических заключённых из тюрьмы, включая депутатов Всероссийского Учредительного собрания. Военные объявили, что те, кто вернутся обратно в тюрьму, будут помилованы, — и многие вернулись. Но уже на следующий день было расстреляно девять депутатов, 35–40 рабочих, участвовавших в восстании. Колчак в это время болел и приказа такого не отдавал. Позже была создана комиссия, которая должна была расследовать расстрелы, были известны фамилии зачинщиков. Но в итоге никто не был наказан“.

Всего же, по разным данным, отмечает эксперт, при подавлении восстания погибло от 1000 до 1800 человек.

Жестоко расправлялись белые и с партизанским движением на севере Омской области, где зажиточные крестьяне воспротивились мобилизации и реквизиции.

По мнению экспертов, „противодействие что белым, что красным обусловила психология крестьянства. Крестьянину вообще всё равно, кто там сидит в Омске. Были люди, которые вернулись после Первой мировой войны, слава богу, целыми и невредимыми, хотели сеять хлеб и растить детей. А тут опять какая-то война, приходят представители разных сторон. Понятно, что делиться своим добром и идти снова воевать никто не хотел“. Но в целом в Омской области больше запомнились преступления именно белых.

Многие из сегодняшних сторонников белого адмирала считают, что в случае победы Колчака над большевиками Россия пошла бы по демократическому пути развития. „Дело в том, что Колчак часто показывал себя сторонником демократии, особенно для западных дипломатов. Даже некоторые белые газеты писали, что если не хотите возвращения монархии, то идите за Колчака“.

Но проблема в том, что адмирал всё это говорил для газет, а на деле был совсем других взглядов. „К демократии он относился скорее отрицательно как и к идее избрания Учредительного собрания. Он готов был провести выборы, но лишь тогда, когда одержал бы победу над большевиками и был бы уверен, что собрание было лояльным к его идеям“.

Исследователи считают, что не был Колчак и хорошим управленцем. „Многие его министры и генералы уже в эмиграции с неохотой признавали, что адмирал не был политиком, не понимал, как управлять страной, но и не хотел отказываться от власти, — рассказал представитель исторического центра. — Возможно, с ним сыграло злую шутку то, что до революции считалось, что офицер, а тем более офицер флота, не должен разбираться в политике“.

„Были у него успехи, но были и серьёзные ошибки. В какой-то степени та ситуация показала, что командовать столь крупными силами — не его конёк“.

А управлять в тот момент Омском было делом непростым. „Надо понимать, что быть столицей — тяжкое бремя для любого города. А уж в те непростые времена это было скорее проклятием для Омска, чем достижением. За столичным статусом скрывалось огромное количество социальных проблем. Численность населения в 1917 году была 120 тыс. человек, а уже в 1919-м — 550 тыс. Огромная скученность населения, спекуляция, дороговизна товаров. Тиф и холера стали социальными бичами, от которых не был застрахован никто“.

В большей мере эта проблема проявилась уже в Омске, где командовать адмиралу приходилось сухопутными войсками, в которых он разбирался куда меньше. „В результате Колчак слишком часто доверял амбициозным генералам. Даже один из деятелей белого Омска Георгий Гинс в своих воспоминаниях написал, что в какой-то момент мы наблюдали, как Колчак слушал своих генералов, и поняли, что у нас нет Верховного главнокомандующего“.

Колчак не хотел разбираться и в причинах произошедшей революции. „Это, кстати, одна из причин поражения белых. Если у красных старались стереть некую грань между рядовыми и командиром, то у белых эта кастовость и сословность была очень сильной“.

Очень консервативно Колчак вёл и национальную политику: Финляндии он за помощь в борьбе с большевиками предложил рассмотреть вопрос их автономии, но только после окончательной победы „правительственных войск“ над большевиками и после последующего избрания нового состава Учредительного собрания, которое бы и рассмотрело вопрос о Финляндии.

В целом, считают историки, в рядах белых царила неразбериха.

Белые деятели в своих дневниках отмечали, что в Омске при Колчаке царят „мексиканские нравы“, южноамериканская атмосфера. Это тоже одна из причин поражения белых, так как зачастую на местах казаки и генералы не всегда подчинялись центру и проводили свою политику. Способствовало этому и свержение Директории — Временного Всероссийского правительства, образованного 23 сентября 1918 года в Уфе в результате компромисса антибольшевистских сил востока России (был упразднён после переворота 18 ноября 1918 года в Омске). Всё это, по сути, раскололо белые силы.

Разумеется, Колчак как признанный лидер белого лагеря Гражданской войны ответственен и за те преступления, которые совершались на подконтрольной его режиму огромной территории его подчинёнными или по его приказам. Были среди них и массовые убийства. Шла бескомпромиссная Гражданская война, стороны которой использовали все возможности для ослабления и уничтожения врага, в том числе казни пленных и заложников, беспощадную борьбу с партизанами и поддерживавшим их населением. Но то же самое, вероятно, в более широком масштабе относится и к советским лидерам, которых никто на этом основании юридически не осуждает.

По мере успехов армий Колчака, а они, достигнув Урала, уже подходили к Волге, почти все региональные белые правительства признали его Верховным правителем России. В Омске с нетерпением ждали, когда Колчака официально признают антантовские союзники. Но признания так и не последовало. Военное счастье изменило Колчаку: на своём Восточном фронте красные начали успешно наступать. Этим воспользовались временщики и просто бесчестные люди. Их было немало в окружении адмирала, да и в Омске правила мафия хищников и коррупционеров. „Людей, — в отчаянии взывал к окружению Колчак, — дайте, дайте мне людей!“

Уже к осени 1919 года омская власть вела войну фактически на два фронта. С запада наступала 5-я армия, на востоке, в тылу, разгоралась партизанская война, руководимая эсерами. В ноябре 1919 года правительство, а за ним и Колчак, покинули Омск. Но когда поезд Верховного правителя подходил к Иркутску, оказалось, что город уже в руках Политцентра — органа, совместно созданного эсерами, меньшевиками и большевиками. Чехи и союзники стремились теперь только к одному: поскорее эвакуироваться из России…

По соглашению, заключённому между представителями союзников и Политцентра, Колчак и находившийся при нём золотой запас были переданы Политцентру, а он, со своей стороны, обязался обеспечивать движение союзных и чешских эшелонов на восток. В окружении Колчака возник план ухода в Монголию. Но уходить, как оказалось, было не с кем: личный конвой таял на глазах. Последнее, что оставалось, — переодеться в солдатскую шинель и затеряться в одном из чешских эшелонов. Колчак отверг такой план.

15 января 1920 года чехи его арестовали и передали Политцентру. Чрезвычайная следственная комиссия Политцентра начала допросы, и пока они шли, власть в Иркутске перешла к большевистскому Временному революционному комитету — ВРК. Тем временем к Иркутску приближались сохранившие боеспособность части колчаковской армии под командованием генерала Войцеховского. Они выдвинули ультиматум: если им выдадут Колчака, они обойдут Иркутск. Находившаяся в одной тюрьме с Колчаком его гражданская жена А. В. Тимирёва сумела сообщить ему об ультиматуме. На это адмирал ответил: это лишь ускорит развязку.

Причиной смерти некоторые историки называют личное секретное указание В. И. Ленина, опасавшегося его освобождения спешащими на подмогу войсками Каппеля.

Кто отдал приказ о расстреле Колчака? До последнего времени считалось — Иркутский ВРК. Лишь относительно недавно стала известна записка Ленина заместителю председателя Реввоенсовета республики Э. М. Склянскому для передачи председателю РВС 5-й армии И. П. Смирнову. Вот её текст: „Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске…“

Неизвестно, однако, когда записка была написана. По одним данным, в январе 1920 года, по другим — в феврале, после расстрела Колчака.

…Ночь на 7 февраля 1920 года. Стылые Ангара и её приток Ушаковка. Перед смертью Колчак не принял предложение завязать глаза. Свой портсигар он подарил командующему расстрелом сотруднику ВЧК. Огневой залп. Лёд и огонь. Всплеск чёрной воды в проруби.

Но был ещё эпилог. В мае 1920 года в Омске состоялся трибунал, судивший 23 захваченных красными колчаковских министров и высокопоставленных чиновников. В помещении, где происходили судебные заседания, висел плакат: „Восставший трудовой народ ищет не мести, а справедливого суда“. Четверо бывших министров были приговорены к расстрелу, другие — к различным срокам лишения свободы: от 5 лет до пожизненного заключения. Приговорённые к расстрелу направили в Москву — Ленину, Троцкому и Калинину — прошения о помиловании. Они обещали честно служить советской власти и просили „дать хотя бы надеяться послужить когда-нибудь объединяемой и возрождаемой вами России“. Ответ задерживался. Тогда председатель Сибревкома Смирнов потребовал „срочно разрешить вопрос“, указав мнение ревкома: „Четверо должны быть расстреляны…“

После смерти адмирала долгие годы ходили мифы „о золоте Колчака“. Что же это за золото, сколько его было и куда оно делось на самом деле? К моменту начала Первой мировой войны золотой запас Российской империи был одним из самых крупных в мире и составлял 1311 тонн золота, или, в денежном измерении, 1 миллиард 695 миллионов рублей. Для начала — много это или мало?

В первые годы войны примерно треть этого запаса была вывезена в Англию (большей частью в Канаду, которая тогда была частью Британской империи). На момент прихода большевиков к власти золотой запас страны составлял 1 миллиард 100 миллионов рублей. Но хранился он не в Петрограде, давно охваченном революционным брожением, а был заранее вывезен в Казань.

Большевики попытались забрать золото, однако удалось взять лишь 100 ящиков (согласно отчётности, в ящике для перевозки золота было 5 пудов, то есть около 80 килограммов) — в августе 1918 года Казань захватили белые — Народная армия КОМУЧа (вооружённое формирование Комитета членов Всероссийского учредительного собрания) под командованием Каппеля — и их чехословацкие союзники.

Золотой запас отправился путешествовать: сначала в Самару, где осело правительство Учредительного собрания, затем в Уфу и, наконец, в конце ноября 1918 года, — в Омск, где оно поступает уже в распоряжение правительства Колчака (в ноябре 1918 года адмирал Колчак был провозглашён Верховным правителем России). Золото было размещено на хранение в местном филиале Госбанка. В мае 1919 года было установлено, что всего в Омске находилось золота на сумму 650 млн рублей (505 тонн).

15 января 1920 года в 21:55 на станции Иннокентьевская недалеко от Иркутска „Верховный правитель России“ адмирал Колчак был передан чехословаками, по согласованию с союзниками, уполномоченным иркутского эсеро-меньшевистского Политцентра, которые затем сдали его большевикам. Это было „необходимой для безопасности чешского войска“ мерой, сделанной для обеспечения свободного продвижения их эшелонов на восток.

Попавшее в руки большевиков золото на сумму около 400 млн рублей было отправлено обратно в Казань. Народный комиссариат финансов РСФСР в июне 1921 года составил справку, из которой следует, что за период правления адмирала Колчака золотой запас России сократился на 235,6 миллиона рублей, или на 182 тонны. Эти данные сразу порождают много вопросов:

• каким образом миллиард золотых рублей „похудел“ на треть за вторую половину 1918 года?

• почему деньги поступили в Омск ещё осенью, а смогли их посчитать лишь к маю?

• если большевикам досталось всего 400 млн, куда делись остальные деньги?

И здесь стоит вспомнить, что Колчак был „Верховным правителем России“ на английской службе. Весь 1919 год „золотые“ эшелоны шли по Транссибирской магистрали. Золото отправлялось преимущественно в британские и французские банки. Зная биографии тех, кто им распоряжался, этот факт не удивляет. На что же шли деньги?

Имея в своём распоряжении огромные финансы, Колчак не позволял своему правительству расходовать золото ни на социальные выплаты, как принято говорить теперь, ни на стабилизацию финансовой системы и борьбу с инфляцией. Это тем более удивительно, что в немалой степени инфляция была вызвана действиями предыдущего правительства (безудержная эмиссия „керенок“), в работе которого он принимал живейшее участие и правопреемником которого являлся.

Ещё один популярный миф гласит, что эти деньги были потрачены на закупку вооружения. Однако по данным педантичных англосаксов, из Соединённых Штатов поступило около 400 тысяч винтовок (в том числе 268 тысяч из них — поставки американского правительства — должны были обойтись бесплатно). Ещё 50 тысяч винтовок закупили в Японии. По самым завышенным оценкам, на закупку вооружения и обмундирования для своей армии Колчак потратил 68 миллионов рублей.

А вот действительно огромные деньги, от 130 до 200 миллионов, были депонированы в японских, британских и американских банках в качестве обеспечения кредитов. Сотни тонн золота через Владивосток были отправлены японцам, англичанам и французам за поставки военных грузов для Белой армии. Однако расчёт был произведён, а товары так и не поступили. При этом договора изначально составлялись таким образом, что в случае каких-либо просрочек золото переходило в собственность банкиров.

Кстати, а зачем вообще золотые червонцы отправлять в банки в качестве залога, почему ими нельзя было просто расплачиваться? Золотой рубль был конвертируемой валютой, принимаемой во всём мире. В 1897–1899 годах министром финансов С. Витте была проведена денежная реформа, привязавшая курс рубля к золоту — он приравнивался к 0, 774234 г чистого золота. Если сделать пересчёт, то получится, что тогдашний рубль стоил около 32, 5 современного доллара. Операция бессмысленна, только если её целью не был вывоз денег из страны. В общем, это один из первых глобальных выводов капитала из России. Ещё один популярный миф про золото Колчака гласит, что на самом деле основное хищение провели белочехи, „попилившие“ оставшиеся деньги с большевиками. Именно царские червонцы они, перебравшись на родину, внесли в качестве уставного капитала в создаваемый ими „Легия-банк“. Каковы факты?

Есть один документально подтверждённый факт хищения, в котором можно заподозрить белочехов. Кража произошла в январе 1920 года. Пропажу обнаружили на станции с характерным названием Тыреть. На одном вагоне была срезана пломба, и из него пропало 13 ящиков золота на сумму 780 тысяч золотых рублей. Причём, что характерно, выносили ящики через дверь (то есть причастны часовые). За охрану эшелона несли ответственность чехословаки. Однако, по архивным данным, известны фамилии тех, кто стоял на часах. Все они были русскими. Так что „тыреть“ была интернациональная.

Но на такие деньги банк, конечно, было не основать. Однако более глобальное воровство было всё же возможно, особенно если учесть, что за белочехами стояли французы. Всех подробностей сдачи Колчака узнать достоверно, наверное, уже не удастся. Однако после сдачи адмирала большевики перестали чинить Чехословацкому корпусу препятствия и позволили выехать за пределы государства.

А вернувшись на родину, именно чешские легионеры основали „Легия-банк“. Причём, где именно пленные чехи могли заработать в России денег, кроме как своровав, непонятно. Так что вполне вероятно, что этот миф вовсе и не миф.

Один из золотых эшелонов, направлявшийся из Омска во Владивосток, был захвачен атаманом Г. М. Семёновым. В поезде находилось более 40 млн рублей. Атаман в основном тратил полученные деньги на своё (ну и своего войска) житьё-бытьё.

Однако часть средств была потрачена на попытку привлечь монголов к борьбе против 3-го Интернационала. Для этого барону Р. Ф. Унгерну, отправившемуся в Монголию, было выделено 7 млн рублей.

Любопытно, что ещё 35 миллионов рублей из золотого запаса пропало уже после передачи его большевикам, при перевозке из Иркутска в Казань.

Таким образом, главными бенефициарами расхищения золотого запаса оказались Англия и Франция. Поддерживая Белое движение, они оказывали огромное давление на большевиков. Потом спонсировали свою военную промышленность, продавая белогвардейцам оружие. И всё это на деньги царской России. Даже на сдаче провалившегося адмирала, вполне вероятно, им удалось выиграть, вывезя солдат и деньги для вновь создаваемой Чехословакии.

Беспощадное время. Жестокие, суровые нравы. Суров был, и председатель Сибревкома Смирнов. Разве мог он тогда думать, что и ему придётся писать прошение о помиловании. Случилось это в 1937 году.

„В Гражданской войне принимало участие не более 3–4 % населения страны, — отметил ректор Университета Дмитрия Пожарского Сергей Волков. — И у белых, и у красных довольно чётко различается „ядро“ и „шлейф“. И „ядро“ очень немногочисленно. У белых это ядро — максимум 60–70 тысяч. Не только офицеры, но и учащаяся молодёжь — добровольцы. В „шлейфе“ были и офицеры, в том числе, кадровые, которые тоже вели себя очень по-разному. У большевиков „ядро“ было в несколько раз больше — тысяч 200–250“.

В то же время Волков предположил, что Гражданская война всё-таки могла бы завершиться иначе — „если бы Белое движение не закончилось на год-полтора раньше, чем началось уже низовое сопротивление большевикам со стороны подвластного им населения“. То есть если бы армии Колчака и Деникина или Врангеля застали многочисленные крестьянские восстания 1921 года, а также Кронштадт. „Тогда вместо безоговорочной власти большевиков могло бы победить нечто, пусть даже левое, но достаточно абстрактное“, — допустил историк.

С гибелью Колчака стала тайной история царского золота. Дело в том, что по окончании Первой мировой войны тогдашний правитель Российской империи — Николай ІІ, отдал приказ надёжно спрятать золото в глубине страны. Вплоть до начала Гражданской войны в России золотой запас государства хранился в Казани.

18 ноября 1918 года, после произошедшего накануне переворота, адмирал Колчак захватил золотой запас. Так называемое „золото Колчака“ в реальности представляет собой как минимум бóльшую часть золотого запаса Российской империи, который на тот период считался одним из самых крупных на планете. Часть этого золота адмирал потратил на покупку оружия, часть (по некоторым данным) была украдена атаманом Семёновым, ещё одну часть нашли после ареста Колчака.

Однако историки утверждают, что существует ещё одна часть золотого запаса России, которую называют Сибирской. Она не найдена до сих пор. Следы этой доли ведут в Тюмень. Различные перемещения эшелонов с золотом привели к тому, что в итоге золотой запас оказался в Омске. Объём доставленного золота в виде монет, слитков, полос и кружков на сумму более 645 миллионов золотых рублей составлял 490 тонн. В тот период стоимость одного золотого рубля составляла 0,5 долларов.

Ввиду того, что союзники не снабжали колчаковские войска должным образом, часть золота была продана или заложена в иностранных банках в качестве средства обеспечения взятых займов. На эти нужды было потрачено свыше 190 миллионов золотых рублей. Сделка была заключена с французскими банкирами.

Смелость французов пойти на сделку с Колчаком и его непризнанным правительством, а также тот факт, что в дальнейшем сделки, заключённые с ними, могли быть признаны недействительными, подстегнула банкиров из других стран. Британские и японские банки выстроились в очередь за русским золотом. После этого правительство Колчака стало заключать более выгодные для России сделки по продаже золота с иностранными банками.

Также известно, что часть золотых запасов Колчака была похищена. Объём украденного составил порядка 43 миллионов золотых рублей. В целом к моменту краха власти адмирала на счетах правительства было сосредоточено порядка 80 миллионов рублей золотом. Существует несколько версий относительно потенциального месторасположения остатков золотого запаса России времён правления Колчака.

Согласно одной из таких версий недостающие миллионы были украдены чехословацким корпусом во время охраны эшелона с золотом, который следовал из Омска в Иркутск. Другая версия гласит о том, что золото было спрятано по приказу адмирала Колчака в одном из таких мест: шлюз Марьина Грива в Обь-Енисейском канале; горы Сихотэ-Алиня; река Иртыш; озеро Байкал и многие другие.

Разнообразие версий свидетельствует о том, что дело поиска колчаковского золота непростое. Им занимаются опытные археологи. Остаётся надеяться, что когда-нибудь эта тайна будет раскрыта.

Врангель после большевистской революции оказался в Ставке Верховного командования, где разрабатывал план создания армии из добровольцев для продолжения войны с немцами, и покинул Могилёв, когда стало ясно, что главком Николай Духонин не собирается оказывать сопротивления большевикам.

Пётр Николаевич отбыл в Крым, где у него было имение. Здесь его чуть не расстреляли красногвардейцы, но жене барона, Ольге Михайловне Иваненко, бывшей фрейлине двора, удалось добиться его освобождения. Затем барон скрывался в Ялте вплоть до прихода немцев, а потом направился на Украину к гетману Павлу Скоропадскому, бывшему командиру лейб-гвардии Конного полка. Но режим гетмана показался Врангелю не имеющим перспектив, и 7 сентября 1918 года он прибыл в Екатеринодар, в Добровольческую армию Антона Деникина. С точки зрения последнего, у Врангеля был один большой минус — неучастие в „Ледовом“ (Первом Кубанском) походе, который, однако, перекрывался более значимым плюсом: барон заслуженно считался одним из лучших кавалерийских командиров в императорской армии, а хороших кавалерийских генералов у Антона Ивановича был изрядный дефицит.

Врангелю сразу доверили командовать 1-й конной дивизией, с которой он в середине ноября взял Ставрополь. 5 декабря 1918 года „за боевые отличия“ в боях под Ставрополем барон был произведён в генерал-лейтенанты. При этом Врангель отличался большой жестокостью. Кубанский полковник Фёдор Елисеев свидетельствует, что Врангель приказал расстрелять сдавшихся в плен кубанцев, мобилизованных красными, хотя кубанские начальники готовы были поставить пленных в ряды своих полков. Вскоре Пётр Николаевич возглавил 1-й Конный корпус, а в начале 1919 года — Кавказскую добровольческую армию, но вскоре заболел тяжёлой формой тифа. У них с Деникиным начались стратегические разногласия.

Врангель предлагал ещё в январе 1919 года бросить главные силы в наступление на Царицын, чтобы соединиться с войсками адмирала Колчака, которые в марте начали наступление к Волге. Но Деникин предпочёл сначала разбить силы красных в Донбассе. Возможно, это было роковой ошибкой. Если бы наступление Добровольческой армии на Царицын началось одновременно или даже раньше наступления Колчака, белые имели неплохие шансы совместными усилиями разбить красных в Поволжье и предотвратить последующую катастрофу колчаковского Восточного фронта. Ведь красному командованию пришлось бы снять часть войск с Восточного фронта для отражения наступления противника на Царицын.

Завоевание же Деникиным Донбасса поставило под контроль белых преимущественно враждебное им пролетарское население, причём впоследствии удар красных через Донбасс, по плану Льва Троцкого, оказался смертельным для войск Деникина. А из-за отсутствия на территории, контролируемой Вооружёнными силами Юга России (ВСЮР), военной промышленности, сталь и уголь Донбасса для белых большой роли не играли. Наступление же Врангеля на Царицын началось только 16 мая, а город он взял 30 июня. Это была самая успешная операция в карьере Врангеля. Он разбил значительно превосходящие его советские войска и взял неприступный „красный Верден“, причём преимущественно силами кавалерийских соединений, захватив десятки тысяч пленных. Но к тому времени войска Колчака уже были отброшены на Урал и имели мало шансов там удержаться. Стратегического значения взятие Царицына больше не имело. Наоборот, наступление на Царицын увело наиболее боеспособные кавалерийские дивизии белых со ставшего главным московского направления.

Но Деникин, переоценивая степень разгрома красных, 3 июля, находясь в Царицыне, отдал знаменитую „Московскую директиву“, которая нацеливала ВСЮР на захват Москвы. Врангель назвал эту директиву „смертным приговором армиям Юга России“: „Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, манёвр — всё это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву“. Пётр Николаевич указал на это главнокомандующему, предлагая вместо удара растопыренными пальцами наступать на Москву по кратчайшему направлению от Харькова, для чего, в частности, перебросить туда основные силы от Царицына, не останавливаясь даже перед его сдачей. Но Деникин находился в состоянии „головокружения от успехов“ и Врангеля не слушал. Хуже того, Антон Иванович отправил значительную часть Добровольческой армии для захвата Киева и Правобережной Украины, что к походу на Москву не имело вообще никакого отношения.

После провала наступления на Москву Врангель фактически сделал свою полемику с Деникиным публичной, направив ему письмо-рапорт с критикой его стратегии и обвинив главнокомандующего в поражении. Этот рапорт в копиях разошёлся среди офицеров и способствовал росту популярности Врангеля. 20 декабря Пётр Николаевич был снят с поста командующего Добровольческой армией, разбитые остатки которой он собирался отвести в Крым. 8 февраля 1920 года Деникин вообще уволил Врангеля из армии за критику главнокомандующего, и барон отбыл в Константинополь. Но провальная новороссийская эвакуация привела к резкому падению популярности Деникина. Сломленный поражением и недоверием к нему армии, Антон Иванович решил подать в отставку и предложил военному совету из высших чинов выбрать ему преемника. Генералы избрали присутствовавшего на совете Врангеля. Тот был категорически против, чтобы подчинённые избирали своего главнокомандующего, и потребовал, чтобы Деникин издал приказ о его назначении. Соответствующий приказ был издан, и 4 апреля 1920 года Врангель был назначен главнокомандующим Вооружёнными силами Юга России, которые вскоре он переименовал в Русскую армию.

Барону удалось реорганизовать почти утратившие боеспособность белые войска. Но он прекрасно понимал, что одна губерния (Крым, точнее, даже половина Таврической губернии) с 49 губерниями воевать не может, не верил в длительное сопротивление в Крыму, с самого начала ориентируясь на эвакуацию при помощи союзников. Строго говоря, Русскую армию от немедленного уничтожения спасла начавшаяся Советско-польская война, которая вынудила большевиков бросить основные силы на польский фронт. Врангель своим шансом воспользовался и вторгся в Северную Таврию. Здесь опять проявились его способности выдающегося кавалерийского тактика. Особенно громкой победой стал разгром Врангелем конной группы Дмитрия Жлобы, где основную роль сыграли авиация, танки и бронепоезда. Было захвачено 9 тысяч пленных. Пётр Николаевич здесь во многом предвосхитил войну будущего.

Но вот стратегом он оказался неважным. Сказывалось отсутствие политического опыта. Пытаясь отойти от деникинского лозунга „Единой и неделимой России“, Врангель заговорил о возможности будущей федерации, в частности, с Украиной. Но соглашение заключил с никого и ничего не представлявшим Украинским национальным комитетом. Такое же соглашение было подписано с несколькими бывшими махновскими атаманами, у которых давно уже не осталось бойцов. Ещё одно соглашение Врангель заключил с атаманами и правительствами казачьих войск. Оно предусматривало внутреннюю автономию казачьих областей. Но при этом по ложному обвинению он предал суду и выслал из Крыма командующего и начальника штаба Донской армии — генералов Владимира Сидорина и Анатолия Кельчевского, в которых видел своих соперников. И наступление в Северной Таврии главком Русской армии начал не на правом берегу Днепра, хотя логично было бы наступать навстречу польским и украинским войскам, а на левобережье.

Врангель пытался отвоевать Донбасс, хотя это никак не увеличило бы его ресурсы. А ещё он устроил десант на Кубань, рассчитывая получить поддержку казаков, притом, что людские ресурсы местного казачества были истощены трёхлетней гражданской войной, а большинство тех, кто поддерживал белых, уже находились в Крыму. При этом Врангель так и не сумел отвоевать советский плацдарм у Каховки на левом берегу Днепра, откуда и был нанесён в октябре 1920 года смертельный удар Русской армии.

Чтобы сделать Крым привлекательным для остальной России, Врангель, единственный из белых вождей, издал земельный закон, согласно которому основная часть помещичьей земли передавалась крестьянству, но за выкуп, который следовало платить государству — оно и должно было рассчитаться с владельцами отчуждаемых земель. При этом размер выкупа превышал реальную рыночную стоимость передаваемых крестьянам земель. Если бы такой закон был принят до революции 1917 года, он, возможно, смог бы революцию предотвратить. Но теперь он вряд ли мог вдохновить крестьянские массы на поддержку Врангеля.

Развязка наступила вскоре после того, как Красная армия была разгромлена поляками под Варшавой. У польской армии появилась реальная возможность идти на Москву, однако Юзеф Пилсудский от её реализации отказался. Дело в том, что Врангель так и не признал независимость Польского государства. Более того, когда обстановка под Варшавой была критической для поляков, барон фактически не передал под польское командование формировавшуюся в Польше 3-ю русскую армию из бывших бойцов Деникина, которая в боях на советско-польском фронте не участвовала. Поэтому Пилсудский совсем не горел желанием помогать Врангелю завоевать власть в России. А после заключения в середине октября 1920 года советско-польского перемирия судьба белого Крыма была решена.

Врангелю удалось сохранить ядро своей армии и после поражения в Северной Таврии и прорыва Красной армией перекопских позиций эвакуировать его вместе с частью беженцев, офицеров и солдат, служивших в тыловых учреждениях, в Галлиполи в Турции. Но во время эвакуации барон совершил роковую ошибку. Он выпустил обращение, где говорилось: „Правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведёт к большой скученности на пароходах, причём неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того, совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Всё это заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилия врага, остаться в Крыму“. И многие предпочли остаться. Впоследствии десятки тысяч оставшихся, как бывших военнослужащих, так и гражданских лиц, стали жертвами красного террора. Врангель вряд ли предполагал, что победители после того, как Гражданская война, по сути, завершилась, будут так жестоки. Всего он эвакуировал на 126 кораблях 145693 человек, не считая судовых команд, в том числе 50 тысяч чинов армии и 6 тысяч раненых. Без призыва остаться эвакуированных, вероятно, было бы в 2–3 раза больше.

Победе над Врангелем во многом способствовали войска Нестора Махно.

Нестор Иванович Махно родился в селе Гуляйполе (ныне — Запорожская область) 7 ноября 1888 года. Родители мальчика были бедными крестьянами, отец Иван Родионович работал у барина кучером, мать Евдокия Матреевна вела дом и занималась детьми: Нестор был младшим из пяти сыновей. Со смертью отца семья осиротела, дети потеряли единственного кормильца. Младшему из братьев тоже пришлось несладко. Достигнув возраста семи лет, мальчик стал наниматься на подённую работу: пасти скот, батрачить. Несмотря на это, Нестор успел четыре года проучиться в церковно-приходской школе, куда его отдали в восемь лет.

С 1903 года юноша работал на чугунно-литейном заводе. В 1906 году Махно был арестован за ношение оружия, но его отпустили по малолетству. Именно в этот период будущий атаман знакомится с концепцией анархизма, и анархия навсегда становится его музой.

Под внешней холодностью и неподвижностью лица кипели страсти, которые он скрывал. Но бешеные эмоции рвались на волю! Выросший без отца, юный Махно начинал ещё при царизме в гуляйпольской группе „Вольного союза анархистов-хлеборобов“. И сразу проявил склонность к насилию. Послужной список для совсем ещё молодого человека внушительный: убийства, налёты, экспроприации. Вступив в „Вольный союз анархистов-хлеборобов“, Нестор Махно участвовал во многих террористических актах, связанных с экспроприацией имущества помещиков и зажиточных крестьян.

Если в обеих столицах эсеры занимались политическим террором, то на местах боевые акции частенько вырождались в форменный грабёж. „Это был какой-то психоз, — вспоминал один из старых революционеров, — какая-то массовая зараза. Банки, магазины устраивали электрическую сигнализацию, и „эксы“ обрушивались на мелкие лавочки, на обывательские квартиры“.

В 1910 году члены группировки были преданы суду. Военный суд города Екатеринослава (Днепропетровск) смертный приговор по малолетству заменил каторгой на 20 лет. Махно недолго посидел в Екатеринославе, потом его перевели в Москву, в Бутырку, которую тогда именовали Всероссийской центральной тюрьмой. Здесь он познакомился с анархистом Аршиновым, который оказал немалое влияние на молодого сокамерника.

Держали в кандалах. Тюремная камера стала для него университетом. Он считал абсолютным злом любое государство и любые партии. Ему нравились только, как он говорил, „простые труженики, не вкусившие ещё городского политического яда“. Иначе говоря, он желал быть единственным политиком в стране.

В Бутырке Нестор не терял времени даром: он не только впитывал основы идеологии, почерпнутые у старшего коллеги по борьбе, но и занимался самообразованием: прочитал множество книг по политэкономии, истории, изучал математику, грамматику, русскую литературу. Вышел из тюрьмы Махно вместе с Аршиновым в марте 1917 года, по амнистии в честь Февральской революции. Помимо знаний и опыта узник вынес из заключения и страшное приобретение — чахотку, которая и убила его спустя много лет.

Вернувшись после заключения в Гуляйполе, Нестор оказался в самой гуще революционных событий. Его, „пострадавшего за правое дело“, односельчане выбрали главой крестьянского союза и местного крестьянского Совета. При участии Махно осенью 1917 года из Александровской волости прогнали представителей Временного правительства и установили советскую власть.

Что представляло собой Гуляйполе тогда? Население: двадцать-тридцать тысяч человек. Несколько школ. И вот важная деталь: до революции Гуляйполе выступило против столыпинского закрепления земли в частную собственность. Покупать землю на родине Махно не желали. А Нестор Иванович пообещал раздать землю — бесплатно и по справедливости. Он повёл крестьян разорять помещичьи усадьбы, богатые хутора и процветающие хозяйства немцев-колонистов, которых в тех местах было немало. Забирали всё, что хотели: скот, инвентарь. Остальное — сжигали.

Почему разворовали не всё? В чём смысл уничтожения чужой собственности?

А это и есть затаённая мечта тех, кто не переносит чужого успеха: пусть всё превратится в пепел, лишь бы больше никто на этом не обогащался! Махно хотел, чтобы владельцы мельниц и маслобоен отказались от своего имущества в общую пользу. А сельская беднота требовала взорвать их или сжечь: „Прогоним власть, тогда построим новые“.

В Гуляйполе был коммерческий банк. Нестор Иванович постановил: пусть банкиры перечислят деньги на революционные цели. Пришёл в банк, предъявил подписанное им же постановление. Руководители банка посмотрели на него… и выдали деньги.

„Деревня есть царство анархии, — записал в дневнике профессор Московского университета Юрий Готье. — Когда она спокойна, то жить хорошо; когда она приходит в кинетическое состояние, спасайся кто может. Никто не хочет ничего делать; наш человек понимает свободу по-своему — как свободу от всякого дела и обязанности“.

Нестор Махно оседлал восстание деревни против города. Крестьянское самосознание строилось на уверенности в том, что городские жители — паразиты. А государство — зло. Идеал — это вольная жизнь, в которой вообще нет места начальству. Крестьянину никто не нужен: ни священники, ни начальники, ни сборщики налогов, ни торговцы. Сами будем меняться с горожанами всем необходимым…

„Население требовало немедленного похода на город, чтобы разогнать засевших там ненужных, вредных для дела правителей“, — вспоминал Нестор Иванович.

Он воспользовался невероятной активностью разбуженных революцией крестьян. Дал выход накопившемуся в деревне напряжению. И внутридеревенская вражда превратилась в готовность перебить всех и каждого.

„Месть тем, кто рвёт и топчет жизнь социально замученного, политическим насилием изуродованного и духовно порабощённого трудового народа! — призывал Махно. — Больше не будет пощады врагам трудящихся. Пощады не будет никому“.

Город боялся Махно. Деревня встречала его с восторгом, потому что он раздавал землю, обещал избавить от налогов и хлебопоставок. Он повсюду находил сторонников, которым по душе пришлись анархистские лозунги вольности и самоуправления. Крестьяне всей душой мечтали остаться вовсе без власти, которую страстно ненавидели саму по себе. Желали, чтобы их оставили в покое. Сопротивлялись всем, кто пытался забрать хлеб. На зданиях повстанческого штаба висели лозунги: „Власть рождает паразитов! Да здравствует анархия!“, „Мир хижинам — война дворцам!“

В 1918 году как представитель гуляйпольского ревкома он участвовал в общедонской конференции ревкомов и Советов.

Весной 1918 года Нестор Махно покинул украинские земли и провёл несколько месяцев в России, где участвовал в съездах анархистов и копил силы для дальнейшей борьбы. По его словам, в Москве он даже встречался с Владимиром Лениным и просветил вождя пролетариата касательно событий в Украине, но подтвердить либо опровергнуть эту информацию невозможно. Зато поддержкой большевиков Махно точно заручился и после этого отправился на родину, собираясь взять реванш за весенние неудачи.

В июле 1918 года Махно вместе с анархистом Алексеем Чубенко перешёл границу и направился в Гуляйполе. В то время Украина была относительно стабильным островком в революционном мире. Украинская центральная рада, не сумев выполнить свою часть Брестского договора, покинула политическую арену. 29 апреля 1918 года власть на Украине захватил генерал Павел Скоропадский и установил в стране монархическую форму власти — Гетманат. Опирался он на консервативные круги, прежде всего на крупных землевладельцев. Повсеместно земля стала возвращаться бывшим хозяевам, которые требовали компенсации за „временное пользование“.

Естественно, это привело к недовольству крестьян, часто перераставшему в вооружённые выступления. Для их подавления использовались части немногочисленной Державной варты (Государственной стражи) или немецкие и австрийские солдаты. Немцы поддержали режим Скоропадского, так как гетман сумел в определённой степени наладить поставки продовольствия в Германию и Австро-Венгрию. В отличие от Центральной рады, Скоропадский стремился создать боеспособную армию, но столкнулся с противодействием со стороны немецких властей, которые прекрасно понимали, что в таком случае гетман не будет заинтересован в германской помощи. Гетманские войска представляли собой своеобразный костяк, который в будущем должен был стать основой многочисленной армии.

В Гуляйпольском районе, как и по всей Украине, крестьянство было недовольно политикой гетмана. До вооружённых выступлений дело ещё не доходило: действовавшая в начале года анархическая организация была разгромлена, а большевистское влияние на селе оставалось слабым. Махно пришлось создавать организацию заново. Её основой послужили бывшие соратники по анархическому движению, в одиночку укрывавшиеся от нынешней власти.

Первые действия махновцев сводились к обычным „эксам“ (экспроприациям), мало чем отличавшимся от криминала. Их участник Виктор Белаш, позднее возглавивший штаб Нестора Махно, вспоминал:

„…мы достали деньги, купили пулемёт, налетели на имение бывшего пристава и взяли четвёрку серых и два гнедых породистых рысака, две тачанки. Нас тогда было восемь человек, один пулемёт с тремя лентами, браунинг и восемь винтовок. Ночью выехали из Гуляйполя, а под утро, проскакав 50 вёрст, налетели на Жеребецкий банк, где взяли 38 тысяч рублей. Нам повезло!“

Нападали махновцы на помещичьи экономии, отделения банков, представителей власти и немецких офицеров.

Эти события довольно подробно изложены в воспоминаниях Нестора Махно, Виктора Белаша, Петра Аршинова, но в них содержится множество противоречий, в которых запутается любой исследователь. Поэтому в описании событий июля — сентября 1918 года ограничимся вышенаписанным обобщающим предложением. Ещё следует отметить, что во всех источниках с махновской стороны его соратники выглядят былинными богатырями, которые десятками уничтожали сторонников Скоропадского и австрийских солдат, а отступали лишь в том случае, если неприятель численно превосходил их в несколько раз. Поскольку это явно контрастирует с событиями весны 1918 года, когда Махно даже с бóльшими силами не смог противостоять наступавшим австрийцам, или с боями января 1919 года, когда Махно не сумел закрепиться в Екатеринославе, то оставим эти преувеличения на совести авторов воспоминаний. Впрочем, не одни махновцы побеждали своих врагов на бумажных страницах — это было присуще почти всем авторам, писавшим о событиях 1917–1919 годов, когда отсутствие сгинувших в революционном вихре документов компенсировалось бурной фантазией.

В сентябре 1918 года махновцы объединились с повстанческим отрядом села Дибровка под командованием бывшего матроса Феодосия Щуся. Белаш пишет, что они из газеты узнали об аресте Щуся и отправились на выручку предводителю, но из дальнейшего его текста следует, что со Щусем ничего не случилось и он как ни в чём не бывало командовал отрядом. Сам Махно в воспоминаниях просто сообщает, что отправился к Дибровке, встретил в Дибровском лесу товарища Щуся и договорился с ним о совместных действиях отрядов. Примечательно, что в это время на первых ролях выступал более колоритный Щусь, обладавший авторитетом как более удачливый командир. Объединение заметно усилило повстанцев, и они с ещё большей энергией продолжили нападать на гетманские и австрийские части.

Виктор Белаш приводит обобщающее описание тактики махновцев. По его словам, „бой всегда носил скоротечный характер, сближение с противником отличалось стремительностью и непрерывностью движения, полное отсутствие перебежек и самоокапывания, обеспечение боя соответствующим огнём быстро маневрирующих пулемётов на тачанках и выезжающей на прямую наводку артиллерии. Начавшись всегда неожиданно для противника, нападением со всех сторон, бой быстро переходит в стадию рукопашной схватки и заканчивается либо поголовным уничтожением противника, либо взятием его в плен.

Общий резерв у отрядов, ведущих бой, почти всегда отсутствует, и в отрядах все до единого принимают участие в наступлении. Общим же резервом для всех частей, дерущихся на разных направлениях, всегда являлось население восставшего района.

В случае пассивной обороны противника на какой-либо определённой линии сближение с ним и атака переносятся, как правило, на ночь при одновременной организации паники в тылу и наступлением на флангах.

Главным принципом, на котором основывалась наша боевая деятельность, являлась внезапность. Суворовское положение „удивить и победить“ в наших отрядах оправдывалось и применялось. Внезапность действий являлась залогом успеха и минимальных потерь“.

Главным козырем махновцев стали пулемётные тачанки. Пулемётные повозки, преимущественно двуколки, использовались ещё ранее, но служили исключительно для транспортировки оружия. Махновцы же превратили их в мощное огневое средство. Тачанка представляла собой рессорную повозку, которая была распространённым видом сельского транспорта в украинских степях. В неё запрягали двух-четырёх коней, что позволяло передвигаться с большой скоростью даже на пересечённой местности. На тачанке устанавливали станковый или ручной пулемёт. Экипаж состоял из трёх человек: двух пулемётчиков и ездового. В бою они стремились занять позицию на флангах наступающего противника, чтобы перекрёстным огнём нанести наибольшие потери. Иногда противника притворным отступлением заманивали на пулемётный огонь тачанок, стоявших на заранее подготовленной позиции.

Подобную тактику Махно использовал позднее, в 1919–1921 годах, когда имел в своём распоряжении достаточное количество пулемётных тачанок и, что немаловажно, опытных пулемётчиков.

В наступлении тачанки, используя превосходство в скорости, пытались обойти противника и атаковать с тыла. Число тачанок у махновцев постоянно росло, что позволило в дальнейшем создавать из них целые конно-пулемётные полки, ставшие элитой армии Махно.

Часто в советской исторической художественной литературе можно встретить описание „махновской свадьбы“, когда анархисты, имитируя сельскую свадьбу, либо наступали на врага, либо прорывались из окружения. Данный тактический приём действительно использовался, но насколько он был распространён, сказать сложно: не могли же противники всё время попадаться на эту хитрость. Виктор Белаш так описывает уловку:

„Ну, например, удачно разыгрывалась такая картина. Засыпанная снегом деревня занята сильным отрядом противника. Дороги на околице перекрыты постами, секретами. В село ни зайти, ни выйти. И вдруг в середине дня едет свадебный поезд. На первых санях мальчик с иконой, жених и невеста. Дальше дружки, с перевязанными через плечо полотенцами, сватовья, гости. Гармошки, бубен, нарядное платье, радостные лица. Песни с гиканием и присвистом — свадьба. Пост не останавливает, а если возникает заминка, его без звука прихватывают с собой. Кавалькада приближается к штабу противника. Ребята на ходу соскакивают с саней и врываются в штаб. По сигналу к селу подходят главные силы отряда.

Лишённый управления и руководства, отряд противника редко оказывал сопротивление.

Невестой обычно наряжался Махно. О нас ходили всевозможные легенды и слухи, и было такое множество всевозможных трюков, что трудно было отличить быль от придуманного. Но всё это создавало нам популярность и авторитет борцов за народное дело и обеспечивало всяческую поддержку населения“.

Махно пытался вновь укрепиться в самом Гуляйполе, но сумел продержаться там всего несколько дней и под давлением австрийцев был вынужден отступить. Повстанцы направились к Дибровке, однако в ближайшем лесу их окружили австрийцы и солдаты Державной варты. Щусь был готов сражаться до последнего и погибнуть с честью в бою, но Махно предложил идти на прорыв и повёл повстанцев в атаку. Именно после этого удачного боя 10 октября, когда махновцы, пусть и с потерями, но вырвались из окружения, он заслужил почтительное обращение „батько“ и непререкаемый авторитет.

Однако смелость и решительность не всегда сопутствовали военному таланту. 8 ноября 1918 года австрийцы окружили отряд Махно у села Темировка. Кровопролитный бой разгорелся в самом селе. Австрийцы дорвались до махновского штаба. Щусь был ранен, а Махно, считая ситуацию катастрофической, принял решение застрелиться. Неожиданное спасение пришло от экипажа одной тачанки, которая развернулась у двора штабной хаты и пулемётным огнём отбросила австрийцев. В суматохе Махно вместе со штабом сумел вырваться из Темировки. Всего же из 350 человек спастись смогли всего 180.

В смерти товарищей махновцы обвинили непосредственно батьку, но тот довольно быстро сумел вернуть доверие соратников, организовав несколько удачных нападений на станции и поезда на железнодорожном участке Гуляйполе — Гайчур. Добыча пополнила кассу повстанцев, а совместное дело укрепило ослабшую дисциплину.

На дальнейший ход событий решающее влияние оказала подписанное 11 ноября в Компьеньском лесу перемирие. Находившиеся на Украине австро-венгерские и немецкие войска теперь стремились лишь к одному — как можно скорее добраться домой. Судьба украинской державы Скоропадского их уже не интересовала. Махно, сообразив, что если уходящие войска не трогать, то никаких столкновений с ними и не будет, быстро овладел ситуацией в Гуляйпольском районе. 21 ноября он вступил в родное Гуляйполе и там организовал военно-революционный штаб, состоявший из него самого, В. Белаша, Г. Горева (все анархисты), И. Херсонского (большевик) и Миргородского (левый эсер). Вновь последовали перераспределение земли и конфискация помещичьего имущества.

Уход немцев спровоцировал подъём антигетманского движения. В ночь на 14 ноября в Белой Церкви бывшие деятели Центральной рады создали Директорию, которая провозгласила восстановление Украинской Народной Республики (УНР). Крестьяне на местах захватывали власть, и в скором времени по Надднепрянщине распространилась „атаманщина“. Скоропадский, не имея собственной воинской силы, пытался найти нового союзника, теперь уже в лице Добровольческой армии генерала Антона Деникина. Выбор оказался не самым лучшим: непосредственной помощи белогвардейцы оказать гетману не могли, а отдельные части гетманского войска стали покидать Украину, направляясь на соединение с Добровольческой армией. Немногочисленные офицерские части, созданные наспех в ноябре 1918 года, были разгромлены под Мотовиловкой сечевыми стрельцами, и после четырёхнедельной блокады Киева повстанцами гетман покинул Украину. В город торжественно вошли войска Директории. Правда, ненадолго.

Слабость украинской политической власти подтолкнула Советскую Россию взять реванш за весенние события. Исходя из того, что Брестский договор после революции в Германии и низложения императора утратил юридическую силу, совнарком вновь направил Красную армию на Украину. Во многих городах юго-востока Украины происходили восстания большевиков, которые, используя противоборство сторонников гетмана и Директории, стремились захватить власть. Махно, хотя и помнил о предыдущих разногласиях с большевиками, стал на их сторону, считая, что ему не по пути с „буржуями“ Гетманата или Директории.

В Екатеринославе во времена Гетманата находился 8-й Екатеринославский корпус, который возглавлял генерал Игнатий Васильченко. После начала антигетманского восстания бóльшая часть корпуса заявила о поддержке Добровольческой армии. Сторонников Директории возглавил Г. Горобец. Он попытался провозгласить в городе власть Директории, что обернулось противостоянием с поддерживавшими Белое дело солдатами и офицерами 8-го корпуса. Кровопролитие остановили всё ещё находившиеся в Екатеринославе немцы, которые пообещали открыть огонь по всем участникам конфликта.

После этого Горобец попытался привлечь на свою сторону Махно и 15 декабря даже передал в его распоряжение несколько вагонов с оружием. Неизвестно, насколько Махно был искренен с представителем украинской власти — большинство исследователей считает это хитростью, на которую батько пошёл для получения боеприпасов. К концу декабря Игнат Васильченко со своими приверженцами оставил город и ушёл в Екатеринославский поход на соединение с Добровольческой армией. Бóльшая часть немецких войск к этому времени тоже покинула Екатеринослав, а их оставшийся арьергард войскам Директории даже удалось разоружить.

В городе была установлена власть УНР, но сил для её поддержания было крайне мало. Этим обстоятельством решили воспользоваться местные большевики и обратились к Махно с предложением вместе захватить Екатеринослав. Тот, недолго думая, повернул против Директории полученное от неё оружие.

26 декабря в Нижнеднепровске около тысячи махновцев соединились с четырьмя сотнями большевиков и двумя сотнями эсеров. Махно было поручено военное руководство, а большевистский губревком стремился сохранить за собой политическое верховенство. Махно особо не противился, так как считал себя в первую очередь представителем крестьянства и власть в городе была ему не нужна. Зато он рассчитывал на военные и хозяйственные склады, имевшиеся в Екатеринославе. Входивший в губревком махновец Марченко предполагал, что им хватит всего нескольких дней, чтобы очистить склады и передать оружие крестьянам Надднепрянщины. Город защищало около 4000 подчинявшихся Директории солдат, которые, разоружив немецких солдат, почивали на лаврах и готовились достойно встретить рождественские праздники.

27 декабря в предрассветных сумерках на Екатеринославский вокзал прибыл железнодорожный состав из Нижнеднепровска, в котором находились анархисты из Гуляйполя во главе с самим Махно. Выдавая себя за рабочих, они беспрепятственно миновали украинские заставы, атаковали вокзал и захватили 20 пулемётов и четыре орудия. Следовавшие за авангардом основные силы махновцев (два эшелона под командованием С. Каретникова) высадились на вокзале и начали наступление на центр города. Бои продолжались два дня. Войска Директории неоднократно пытались контратаками выбить махновцев и большевиков, но безрезультатно. По приказу Махно из тюрьмы были освобождены все заключённые, в том числе уголовники. В городе началось мародёрство, были подожжены торговые ряды Озёрного базара. Махно приказал расстреливать грабителей на месте, однако именно с его именем горожане впоследствии связывали грабежи.

На второй день боёв на сторону махновцев перешли украинские артиллеристы, что окончательно склонило чашу весов.

За три следующих дня отношения между махновцами и большевиками окончательно испортились. На все ответственные должности назначались исключительно большевики. Марченко был фактически отстранён от управления. Махно требовал, чтобы губревком был переизбран и в него вошло большее число махновцев, и при этом не забывал грузить складское имущество в эшелоны. Одновременно в Екатеринославе начали создаваться рабочие дружины. Впоследствии большевики приписали эту инициативу себе, но в действительности их создавали непосредственно сами рабочие, стремившиеся оградить свои дома и семьи от разгула мародёров.

Первый день нового года принёс Нестору Махно новую катастрофу, более масштабную, чем под Темировкой. К Екатеринославу подошли войска УНР под командованием полковника Самокиша. Большевистские и махновские заставы, не оказав сопротивления, отступили в центр города. За ними последовали и украинские солдаты. В это же время в тыл махновцам ударили рабочие дружины, решившие, что „буржуазный“ порядок лучше революционной анархии. Махно сумел организовать прорыв по мосту на левый берег Днепра, но бóльшая часть махновцев осталась в городе. Они попытались вырваться, перебравшись на левый берег по льду замёрзшего Днепра, но представляли собой отличные тёмные мишени на светлом фоне и несли огромные потери. В тот день только махновцы потеряли 600 человек.

Как и двумя месяцами ранее, всю ответственность возложили на батьку. Пройдёт всего несколько недель, и Махно сполна восстановит репутацию.

1919 год принёс на украинские земли новые кровавые события. Ужасы Гражданской войны, на время позабытые при Гетманате Скоропадского, возвращались. С разных сторон наступали части Красной и Белой армий, и войска Директории Украинской Народной Республики (УНР) постепенно отходили на Правобережье Днепра, оставляя один город за другим. В этой ситуации многие крестьяне видели своим надёжным защитником гуляйпольского батьку и присоединялись к анархистскому движению. Для Нестора Махно наступило время решающего удара по врагам трудового народа.

Неудача под Екатеринославом вынудила Махно отступить в район станции Синельниково, которую контролировали части Директории, а затем ещё дальше, в направлении Гуляйполя. 3–4 января 1919 года на станции Пологи состоялся съезд делегатов повстанческих отрядов Екатеринославщины, на котором было решено преобразовать разрозненные части в единую армию. На территориальной основе были созданы пять полков:

Согласно приказу „все полки штатного формирования складываются из трёхбатальонного состава, батальон — из трёхротного, рота — из трёхвзводного состава“.

Однако невозможно сказать, насколько устойчивыми были эти формирования. Уже через несколько дней после совещания махновцы начали наступление двумя крупными отрядами, Василия Куриленко и Петра Петренко, которые никак не были регламентированы. Позднее Гуляйполе защищал отряд Семёна Каретникова. Вероятно, соединения формировались в зависимости от боевой обстановки, а их командирами назначались те, кому батька и штаб доверяли в первую очередь.

Численность махновцев достигала 6200 человек. Часть из них, по словам Виктора Белаша, не имела оружия. Также в распоряжении Махно находился Гуляйпольский батальон („чёрная сотня“), составлявший его гвардию, конный отряд Ф. Щуся и несколько мелких разрозненных подразделений, что доводило общую численность войск батьки до 10000 человек. Новосозданной армией руководил сам Нестор Махно, опиравшийся на оперативный штаб, который возглавил Виктор Белаш. П. Аршинов писал, что Белаш „великолепный военный стратег, разрабатывавший все планы движения армии и за них отвечавший“.

В ходе реорганизации повстанческих отрядов Махно добился, чтобы на должности командиров полков и батальонов попали преданные ему люди, а склонных к разгульной жизни и вольнице местечковых атаманов, которые не вызывали у батьки доверия, направили на штабные должности, где они находились под присмотром начальства. Линия фронта, которую занимали махновцы, была разделена на четыре боевых участка: Белоцерковка — Каракута (командир Куриленко), Поповка — Петропавловка (командир Коляда), окрестности Орехова (командир Онищенко) и окрестности Александровска (командир Зубков).

После съезда Махно отправился в Гуляйполе, куда привёл с собой всего 200 человек из многочисленного отряда, выступившего на Екатеринослав. Буквально сразу же он попытался взять реванш, а заодно поднять свой авторитет в глазах анархистов. Целью стало селение Блюменталь, в котором жили немецкие колонисты, ещё при гетмане Скоропадском создавшие военизированные дружины для поддержания порядка в окрестностях. Немцы негативно относились к анархистам, выступавшим за передел собственности. Посчитав их более лёгкой добычей, чем части УНР, Махно отправил отряд в немецкий посёлок. Однако и тут его ожидало разочарование: хотя махновцы сожгли многие строения в Блюментале, немцы отбили нападение анархистов и нанесли им значительные потери. Разъярённые неудачей махновцы отыгрались на попавшемся им под руку на станции Орехово священнике, который призывал их к миру. Описанная В. Белашем сцена наглядно показывает, какие нравы царили среди махновцев:

„Поезд Махно стоял у перрона, и у паровоза столпился народ. Махно кричал:

— В топку его, чёрта патлатого!

Мы подошли и увидели: Щусь, Лютый и Лепетченко возились на паровозе со священником — бородатым стариком. Его одежда была изорвана в клочья, он стоял на коленях у топки. <…> Вдруг Щусь открыл дверцы и обратился к нему:

— Ну, водолаз, пугаешь адом кромешным на том свете, так полезай в него на этом!..

Все стихли. <…> Священник защищался, но дюжие руки схватили его. <…> Вот скрылась в дверцах голова, затрепетали руки. <…> Момент — скрылись и ноги. Чёрный дым повалил из трубы, пахло гарью. Толпа, молча сплёвывая, отходила в сторону.

Оказалось, что на станции поп агитировал повстанцев прекратить войну с немцами во имя Бога и гуманности. Он стращал раненых, что, если они его не послушают, будут гореть в аду. Об этом сказали Махно, который распорядился сжечь его на паровозе на виду у всех“.

В следующие несколько дней махновцы активных военных действий не вели и занимались реорганизацией армии. В окрестностях станции Синельниково произошло несколько стычек с отрядами УНР, не принёсших успеха ни одной из сторон. В конце концов махновцы овладели станцией, захватив при этом 200000 патронов. Значительных успехов махновцы добились на северном направлении, где действовала группа под командованием П. Петренко. Им удалось 10 января захватить Павлоград, удерживаемый куренем УНР, продвинуться дальше по железной дороге и установить контроль над Лозовой. Казалось, все неудачи уже позади. Однако наибольшую пользу продвижение анархистов принесло Красной армии, позволив наступающим частям В. Антонова-Овсеенко, не встречая сопротивления со стороны войск УНР, полностью овладеть участком железной дороги Харьков — Нижнеднепровск.

Приближение красных поставило перед Нестором Махно вопрос о сотрудничестве с большевиками. Ранее батька неоднократно шёл на него, но особых дивидендов это ему не приносило. Принимая анархистов в формируемые советы, большевики пытались оставить принятие всех главных решений за собой, а махновцам выделяли лишь второстепенные должности и не допускали их численного перевеса. Довольно ярко это проявилось две недели назад, во время боёв в Екатеринославе. Теперь Махно не спешил договариваться с советской властью. Однако события внезапно обернулись таким образом, что союз с большевиками оказался неизбежен: с юга на контролируемые махновцами территории начали наступление белогвардейцы.

Падение Скоропадского и новое наступление Красной армии вынудило генерала Антона Деникина отправить войска в Донбасс и Приазовье для обеспечения своего левого фланга, чтобы не повторить прошлогоднюю ситуацию, когда красноармейцы оказались под Ростовом в тылу белых. Первые белогвардейские подразделения появились на украинских землях в конце декабря 1918 года. Это были прибывшие в Южный Донбасс части 3-й стрелковой дивизии под командованием Владимира Май-Маевского и Крымский отряд Николая де Боде, позднее преобразованный в Крымско-Азовский корпус. Также белогвардейцы произвели несколько десантов в Мариуполе, Бердянске и Геническе, взяв под контроль северное побережье Азовского моря. В дальнейшем они перешли в наступление по всей линии фронта, войдя в соприкосновение с передовыми частями Красной армии и махновцами. Согласно В. Белашу, их численность превышала 22000 человек. Цифры выглядят довольно фантастическими, и здесь уместно сделать оговорку: В. Белаш значительную часть своей книги об истории махновского движения написал, будучи под следствием, и, естественно, стремился показать значение махновцев в победе советской власти. Поэтому он часто завышал численность как белогвардейцев, так и противостоявших им махновцев, не забывая указывать на слабое вооружение последних. В действительности же на всей территории Северного Приазовья и Южного Донбасса белогвардейцы вряд ли в то время располагали более чем 5000 солдат. Конечно же, они пытались проводить мобилизацию местного населения, но в целом она провалилась, хотя встречались и исключения. Причина заключалась в том, что крестьяне, составлявшие основной призывной контингент, ещё не испытали прелестей „военного коммунизма“ и продразвёрстки и были настроены в большинстве своём просоветски.

В глазах белогвардейцев Махно, несмотря на политические разногласия с большевиками, выглядел таким же врагом, если даже не хуже, а его сторонники представлялись исключительно бандитами. Вот одна из оценок, данная Махно поручиком С. Мамонтовым, служившим в Дроздовской батарее:

„Называл он себя анархистом, но был просто разбойником. Жил весело и пьяно и пользовался у крестьян большим успехом. Фактически все крестьяне были махновцами и принимали участие в боях. Когда же дело оборачивалось для них плохо, они разбегались, прятали оружие и превращались в мирных обывателей. Поэтому борьба с ними была трудна. Махно выдумал лозунг „Бей жидов, спасай Россию“. Но никого он не спасал, а жил разгульно, в своё удовольствие“.

Тем не менее махновцы являлись силой, не считаться с которой было невозможно. Против них выдвинулись части 2-го конного полка, которые 5 января прибыли в немецкую колонию Грунаум. Принятые на постой дружественно настроенными жителями белогвардейцы на протяжении недели наблюдали за махновцами. 12 января, соединившись с пехотой и усилившись немецкими милицейскими дружинами, белогвардейцы перешли в наступление. 4-я Донская сотня при поддержке немецких колонистов в тот же день заняла Гайчул, после чего началось наступление на станцию Пологи. В течение следующих нескольких дней военные действия развернулись на участке Гайчул — Пологи. На стороне махновцев было численное преимущество, но белые брали опытом и боеспособностью. Тяжесть боёв легла на 2-й конный полк, который, сочетая атаки в пешем и конном строю, сумел прорваться к Пологам. На рассвете 20 января эскадрон ротмистра Малиновского занял посёлок и станцию, захватив восемь орудий и несколько десятков пулемётов, а также взяв неизвестное количество махновцев в плен.

Узнав о захвате станции, Махно приказал готовить свою столицу к обороне. Сложившуюся в Гуляйполе ситуацию В. Белаш описывает так: „Гуляйпольцы знали, что белые не простят им повстанчества, и готовились к бою. Население дружно вышло на строительство вокруг Гуляйполя земляных сооружений. Все вооружались, чем могли. Каждая улица на ночь выставляла секреты и круглосуточные патрули, которые останавливали и проверяли всех без исключения. От станции Гуляйполе в сторону Полог был разобран железнодорожный путь, и на него сброшен состав с мокрым песком, что устранило опасность подхода бронепоездов к станции. Саму станцию занял отряд Каретникова“.

Белогвардейцы тут же попытались развить успех и выдвинулись в направлении Гуляйполя. Дроздовец Владимир Кравченко, написавший историю своей дивизии, изображает события 21 января как эпический встречный бой, развернувшийся вдоль железной дороги. При этом противников белогвардейцев, которые перешли в наступление при поддержке бронепоездов, он именует „красными“. Однако регулярных частей Красной армии в районе Гуляйполя в те дни не было. Это могли быть только махновцы, а „бронепоездами“ могли оказаться железнодорожные платформы, на которых стояли артиллерийские орудия или специально оборудованные на основе угольного вагона пулемётные площадки. Не углубляясь в перипетии военных действий, отметим, что после продолжавшегося весь день боя махновцам удалось остановить продвижение врага.

В этот же день разъезд 3-го эскадрона конного полка под командованием поручика К. Подушкина ворвался на окраину Гуляйполя, но понёс потери, и кавалеристы были вынуждены отступить.

На следующий день белогвардейцы повторили атаку. В этот раз В. Кравченко скупо сообщает, что солдатам 7-го эскадрона и 4-й Донской сотни удалось выбить махновцев из вырытых накануне окопов, но затем вновь пришлось отступить, столкнувшись с упорным сопротивлением. После этих боёв численность 2-го офицерского конного полка сократилась до 78 сабель, и он был отведён на переформирование в село Воскресенка. Сменился и командир полка: вместо полковника В. Шумоваего его возглавил ротмистр Н. Поспелов.

Для дальнейшей борьбы с Махно белогвардейцы выделили сводный отряд под командованием полковника Витковского. Основу отряда составил батальон 2-го офицерского полка (командир подполковник А. Чертков), которому были приданы взвод 3-й батареи (командир капитан А. Самуэлов) и 2-й офицерский конный полк (командир ротмистр Н. Поспелов). Общая численность отряда достигала 400 штыков и сабель. Поддерживать наступление должен был бронепоезд „Вперёд за Родину“. Позднее в распоряжение отряда поступил броневик „Верный“ — один из 16 бронеавтомобилей „Пирлесс“, разработанных британской фирмой „Викерс“ для Русской императорской армии, который с 1918 года находился в рядах дроздовцев. Тот факт, что в боях было решено задействовать не успевший пополниться конный полк (его численность составляла всего 80 сабель), наглядно показывает всю сложность обстановки для белогвардейцев.

Разместив свой штаб в Пологах, Витковский начал наступление на Гуляйполе. Не желая терять солдат при штурме махновских окопов, белые затеяли артиллерийский обстрел села и станции. Махновцы также имели в своём распоряжении артиллерию, но качество их стрельбы оставляло желать лучшего. Очень скоро Гуляйполе было окутано дымом пожарищ. Попавшие под огонь дроздовских пулемётчиков махновцы несли большие потери. Была полностью уничтожена только что сформированная инженерная рота (хронология боёв за Гуляйполе весьма запутанна, поэтому, возможно, это произошло ещё 21 января). Махно, посчитав, что солдаты могли выйти на пулемёты только из-за предательства, приказал расстрелять командира роты Энзашвили, хотя его вина вызывала сомнения.

Поняв, что Гуляйполе не удержать, махновцы начали отступать в северном направлении, где уже готовилась новая линия обороны. Потери анархистов составили не менее 300 человек. Станция и село заняли белогвардейцы. Они не стали преследовать махновцев, а вместо этого решили навести порядок в захваченном Гуляйполе. Сразу же начались репрессии. Одной из первых жертв стал Карп Махно, родной брат Нестора: его расстреляли вместе с другими „сочувствующими“.

Захват Гуляйполя оказался последним январским успехом белогвардейцев на махновском фронте. Батька нашёл союзника и двинулся в контрнаступление вместе с частями Красной армии.

В декабре 1918 года началось наступление Украинской советской армии, созданной на основе Особого отряда Курского направления. По замыслу командования, оно имело второстепенный характер, а главной его целью было прикрытие правого фланга Южного фронта, силы которого наступали на земли Войска Донского. Слабость гетманской власти и пришедшей ей на смену Украинской Директории, а также наличие повстанческих отрядов, которые придерживались коммунистических взглядов, способствовали быстрому продвижению Красной армии на Украине. 3 января 1919 года её части заняли Харьков, а на следующий день приказом главкома Вацетиса был создан Украинский фронт (командующий — В. Антонов-Овсеенко). Его войска были разделены на две группы: Киевскую, наступавшую в направлении Киев — Черкассы, и Харьковскую, наступавшую в направлении Лозовая — Екатеринослав и дальше к азовским и черноморским портам. Киевская группа продвигалась довольно быстро и уже 5 февраля заняла Киев. Успех сопутствовал и Харьковской группе: 21 января её авангард под командованием Павла Дыбенко занял важный железнодорожный узел Синельниково в полусотне километров от Екатеринослава. Здесь и завязались контакты красноармейцев с махновцами, отряд которых находился в пристанционном посёлке.

Инициаторами переговоров, по-видимому, выступили представители Красной армии, осознававшие, что махновцы смогут значительно усилить их войска перед наступлением на Екатеринослав. Красные отправили Махно телеграмму с предложением совместных военных действий. Официальные переговоры между Красной армией и анархистами состоялись 26 января в Новомосковске. Махно лично на них не присутствовал, положившись на своего представителя Алексея Чубенко, которому неоднократно впоследствии поручал различные дипломатические миссии.

Ещё до начала переговоров махновцы — вероятно, исходя из соображений борьбы с общим врагом — поддержали наступление красноармейцев, в ходе которого они выбили войска Директории из Екатеринослава. 25 января махновцы заняли Александровск. Несмотря на этот успех, Гуляйпольская неудача не позволяла Махно выглядеть равной стороной на переговорах. Чтобы вернуть родное село, ему пришлось согласиться на условия большевиков и влить свои войска в состав Красной армии, подчинившись командованию Харьковской группы. Махновцы сохранили определённую независимость, но, как показало время, ненадолго. Советская власть была настроена исключительно на диктатуру пролетариата, а остальных признавала лишь временными попутчиками. По словам П. Аршинова, заключая это соглашение, большевики надеялись, что анархистская масса растворится в рядах Красной армии. В своих воспоминаниях соратник Махно В. Белаш так оценивает договор:

„В совместных военных действиях в равной степени были заинтересованы как повстанцы-махновцы, так и советское руководство.

Соглашение было заключено.

Что касается политических пунктов, то их в соглашении нет, так как советские партийные руководители придерживались доктрины, принятой на I и II съездах КП (б) У, где красной нитью проходят решения о бойкоте всех партий, в том числе и анархистов.

В решениях прямо указывалось: „Членами военно-революционных комитетов могут избираться только коммунисты…“

„Партия должна добиваться руководящего положения во всех революционных органах вообще и органах восстания в особенности и устранять из них все те элементы, которые стали на сторону восстания не в целях утверждения на Украине диктатуры пролетариата…“

II съезд КП (б) Украины, проведённый в Москве, тоже недвусмысленно постановил: „Никакие соглашения постоянного характера с этими партиями в целом недопустимы. Возможны только технические соглашения с отдельными организациями этих партий от случая к случаю — для определённых операций“.

Почему ЦК КП (б) У принял такое решение?

Ясно, что на сближение с махновцами пошли не с добра и с дальним прицелом.

Дело в том, что руководящие работники КП (б) У и правительства не были уверены, пойдёт ли большинство народа Украины за ними. Хотя Манифест Временного Рабоче-Крестьянского правительства Украины от 29 ноября 1918 г. и зажигал сердца крестьян, особенно 6-м пунктом, в котором говорилось: „Все земли помещиков со всем живым и мёртвым инвентарём должны быть немедленно отобраны у помещиков и безвозмездно переданы крестьянам“ и обеспечивал прилив добровольцев в Красную армию, всё же сил было мало, а врагов много.

Ликвидировать махновцев, под ружьём которых в начале января 1919 г. насчитывалось свыше 20 тыс. штыков и 8 тыс. сабель и занимавших обширную территорию с населением около 1,7 млн человек, среди которого авторитет и популярность повстанцев были настолько высоки, что, затронув их силой, можно было потерять многое.

Поэтому было принято „соломоново“ решение: пусть махновцы воюют, пусть бьют нашего врага, а потом посмотрим, решения съездов вполне определённы.

Мы же, по простоте душевной, считали само собой разумеющимся, что занимаемая нашими войсками территория нами же и контролируется, а наш анархо-коммунизм служит пролетариату. Места всем хватит — помиримся. А сейчас надо делать Революцию — громить буржуев и золотопогонников“.

Получив от П. Дыбенко боеприпасы и вооружение, Махно предпринял наступление на Гуляйполе. Подробности боёв 27–28 января за махновскую столицу неизвестны. Можно только с уверенностью сказать, что анархисты наступали двумя группами, первую из которых (около 500 человек) возглавлял А. Чубенко, а вторую — непосредственно Н. Махно. Уклонившись от командования, батька пошёл в бой в первых рядах, подбадривая бойцов и возвращая под белогвардейским огнём утраченный поражениями авторитет. Село, по словам исследователя В. Савченко, занимали „чеченские полки Добрармии“, но, вероятнее всего, это была часть отряда Витковского, основные силы которого размещались в Пологах. Заняв Гуляйполе, махновцы торжественно похоронили жертв белогвардейцев. Нестор Махно дал односельчанам торжественную клятву мстить белым до полного торжества революции.

Дальнейшее наступление махновцев на Пологи остановилось у неизвестного хутора к северу от станции, который оборонял 2-й батальон 2-го Офицерского полка (командир — подполковник А. Чертков) с приданным ему броневиком „Верный“. Бои развернулись на подступах к хутору. Бронеавтомобиль неоднократно совершал рейды в тыл махновцев и расстраивал их ряды, способствуя контратакам батальона.

В конце января 1919 года командование белогвардейцев решило передать район Пологи — Александровск в зону ответственности Крымско-Азовской армии. Отряд Витковского подлежал переброске в Каменноугольный бассейн, а на его позиции в районе Пологов выдвигался сводно-гвардейский полк под командованием генерал-майора П. Э. Тилло. Полк состоял из четырёх батальонов „большого состава“ при двух лёгких четырёх орудийных и одной гаубичной батареях. Общая численность, согласно В. Савченко, составляла 1500 штыков и сабель. Автор истории Дроздовского полка В. Кравченко о численности гвардейцев умалчивает, говоря только, что они превосходили батальон подполковника Черткова почти в 10 раз. Отмечая прекрасную экипировку гвардейцев, бывший дроздовец уточняет, что в ротах „только по три-четыре офицера, остальные держатся в тылу. Дисциплина внешняя, показная. Спайки никакой“.

Перед сменой позиций белогвардейцы решили осуществить локальное наступление, чтобы нанести махновцам потери и заставить их на время забыть о захвате станции Пологи. Махновцы, не зная о планах белых, сами перешли в наступление. Возможно, они были усилены частями Красной армии. По крайней мере, красные поставили им 9000 винтовок, 20 пулемётов, бронепоезд „Спартак“, батарею трёхдюймовых орудий, боеприпасы и деньги.

В бою гвардейцы показали себя не с лучшей стороны. Часть из них перешла на сторону махновцев. Опорой для белых послужил бронепоезд „Вперёд за Родину“, по приказу Витковского разделённый несколькими днями ранее на две части, чтобы одновременно действовать на железнодорожных линиях Пологи — Орехов и Пологи — Гуляйполе. Махновцы, отражённые артиллерийским и пулемётным огнём бронепоездов, пустили против них паровозы-брандеры. Так они вывели из строя один полубронепоезд с 75-мм орудием, а его команда, сняв все пулемёты и испортив орудие и паровоз, отступила. Второму полубронепоезду повезло больше: из-за сломанного регулятора паровоз-брандер остановился, не доехав до цели. По итогам боя, шедшего с переменным успехом, махновцам всё же удалось овладеть Пологами, развить успех и занять Конские Раздоры. Позднее были заняты Орехов, Большой Токмак и Кирилловка.

В начале февраля фронт временно стабилизировался. Лишь в районе Кирилловки сводно-гвардейский полк предпринял несколько попыток вернуть утраченные позиции, но не предпринимал решительного наступления, а ограничился перестрелками. Обе стороны были заняты наращиванием сил, а махновцы, кроме того, ещё и реорганизацией. 14 февраля в Харькове В. Антонов-Овсеенко и В. Белаш подписали официальное соглашение, согласно которому махновские части включались в состав формируемой 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии как 3-я бригада имени батьки Махно. Комбригом назначался сам батька, а начальником штаба вместо исполнявшего ранее эти функции В. Белаша стал присланный Дыбенко в марте 1919 года военспец Я. Озеров. Все махновские полки и отряды были сведены в три полка: 7-й (командир — Т. Вдовиченко), 8-й (командир — В. Куриленко) и 9-й (командир — В. Тахтамышев). Основу последнего составляли повстанческие отряды румеев и урумов — приазовских греков. Его командир Владимир Тахтамышев был убеждённым большевиком и единственным комполка махновцев, назначенным советским руководством.

Для политического воспитания и контроля за выполнением распоряжений командования в махновские части были направлены большевики-комиссары. Доклад комиссара 3-й бригады от 5 марта 1919 года наглядно демонстрирует её состояние, весьма далёкое от образа, слепленного позднее коммунистической пропагандой:

„К командному составу относятся по-товарищески, не подходящих по их взгляду переизбирают. В очищенных от неприятеля местах происходили беспорядки, чинимые несознательными красноармейцами и бандитами, втесавшимися в Красную армию. К устранению беспорядков принимаются серьёзные меры, в прифронтовой полосе положение удовлетворительное. Со стороны неприятеля есть много перебежчиков, даже с оружием в руках. В занятых местах организуются революционные комитеты, сельские и волостные Советы. Продовольствие для красноармейцев изыскивается большей частью на местах. К советской власти население относится с уважением. Белогвардейцев, петлюровцев — ненавидят. Контрреволюционного элемента пока не замечается“.

Комдивом 1-й Заднепровской дивизии стал Павел Дыбенко. В марте он прибыл на станцию Пологи, где встретился с Махно и его командирами. Именно в это время состоялась широко известная фотосессия, запечатлевшая стоящих рука об руку героя революции и известнейшего анархиста.

Отметим, что 1-я и 2-я бригады дивизии были под стать махновцам. 1-ю бригаду составили повстанческие отряды атамана Никифора Григорьева, бывшего начальника Херсонской дивизии УНР, перешедшего на сторону советской власти, а 2-ю — повстанческие отряды Северной Таврии.

Махновцы заняли левый фланг новосозданного Украинского фронта, держа позиции в западной части Донбасса и Приазовье.

10 марта 1919 года 1-я Заднепровская дивизия перешла в наступление на всём участке фронта. Белые, уступая в численности, отходили. Большую помощь Красной армии оказали крестьянские выступления, вызванные насильственными мобилизациями в ряды белогвардейских частей, а также реквизициями коней и продовольствия. Волнения в „белом“ тылу позволили махновцам занять ряд населённых пунктов, в том числе на несколько дней Волноваху — крупный железнодорожный узел. Потеря Волновахи грозила добровольцам утратой контроля над железной дорогой, поэтому, проведя контратаку при поддержке бронепоездов, они выбили солдат Махно со станции.

Впрочем, на других участках фронта махновцам сопутствовала удача. 15 марта 3-я бригада Заднепровской дивизии заняла Бердянск. Днём ранее части 2-й Заднепровской бригады (комбриг — М. Худяков) захватили Мелитополь. Это окончательно разъединило войска белогвардейцев в Приазовье. Крымская группировка была отрезана от Донской. Теперь 2-я бригада нацелилась на Крым, а 3-я начала наступление на Мариуполь — Таганрог. В случае успеха добровольцы Май-Маевского были бы окружены на территории Донбасса.

Изначально красное командование планировало провести общее наступление против добровольческих частей. Главный удар должны были наносить части 13-й и 8-й армий Южного фронта, а махновцам надлежало атаковать добровольцев с фланга и тыла. Однако белые спутали все планы противника. Группа генерала Покровского, располагавшаяся восточнее частей Май-Маевского, неожиданно для красных перешла в наступление и, сбив выставленный против неё заслон, приковала к себе значительные силы Южного фронта. 3-я Заднепровская бригада оказалась предоставлена самой себе. Впрочем, махновцев это не смутило (не исключено, что они даже не знали о постигшей войска Южного фронта неудаче), и они бодро начали наступление.

Ключевым пунктом для успеха наступления являлся Мариуполь, который весной 1919 года стал тыловой базой группы Май-Маевского, сражавшейся в Каменноугольном бассейне. Наступление на город предприняли 8-й и 9-й полки. 17 марта была вновь захвачена Волноваха. Занятые противостоянием с 13-й армией добровольцы не могли оперативно выдвинуть туда свои силы, и южная часть железной дороги Юзово — Мариуполь оказалась под контролем красноармейцев.

Оборона Мариуполя и прилегающих районов была возложена на отряд генерал-майора М. Н. Виноградова. Состоявший на бумаге из нескольких полков и артиллерийских бригад, отряд насчитывал несколько тысяч человек, разбросанных по разным населённым пунктам Южного Приазовья. Многие из солдат были мобилизованными крестьянами и не горели желанием участвовать в боевых действиях. В распоряжении Виноградова находились два бронепоезда: „Вперёд за Родину“ и „Орёл“. Первый уже имел большой опыт борьбы с махновцами, а второй, лёгкий, был только что сформирован в депо Мариуполя. Они являлись главной опорой отряда Виноградова, и там, где они находились, наступление красных шло с большим трудом. Однако территория между Бердянском и Мариуполем не имела железной дороги, и нет ничего удивительного в том, что 10-тысячная группировка Махно, почти не встречая сопротивления, подошла к Мариуполю.

Командование белых, сообразив, что город удержать не удастся, начало эвакуацию воинских частей, лазаретов и различного имущества. Приоритет отдавался запасам угля и оборудованию местного завода „Провиданс“. Грузы и людей из мариупольского порта вывозили корабли стран Антанты. Бронепоезда некоторое время сдерживали махновцев у северной окраины города, пока ситуацию коренным образом не изменило восстание рабочих мариупольских заводов. Бронепоезда оказались под угрозой окружения. В тяжёлую ситуацию попал „Вперёд за Родину“, позади которого рабочие взорвали железнодорожное полотно. Чтобы не угодить в руки красноармейцев, команда бронепоезда уничтожила бронеплощадки и вместе со снятыми орудиями отступила в порт, где погрузилась на французские корабли. Аналогично поступила и команда „Орла“ — за исключением того, что бронеплощадки она утопила в море.

Утром 27 марта махновцы с боем ворвались в Мариуполь. Согласно рапорту П. Дыбенко, „…при наступлении полки обстреливались со стороны противника и французской эскадры с 60 орудий. Несмотря на губительный огонь противника, полки шли без выстрела до соприкосновения с противником, после чего под командой доблестного командира 8-го полка, неоднократно отличавшегося в боях т. Куриленко, бросились в атаку. Укрепления противника были взяты штурмом. Во время штурма мы потеряли 18 убитыми, 172 ранеными“.

Говоря о корабельном обстреле, красный комдив несколько преувеличил. На самом деле его вели всего три французских корабля: миноносцы „Гюссар“ и „Ансень Анри“, а также канонерская лодка „Ла Скарп“. Однако упорный бой действительно произошёл. Потеряв около 250 солдат убитыми и ранеными, белогвардейцы к 11 часам дня отступили в порт, который стал последним их оплотом в Мариуполе.

В городе скопилось несколько миллионов тонн угля, который французы пытались вывезти. Они высадили десант из 400 солдат-чехословаков и нескольких десятков французских моряков, рассчитывая под их прикрытием закончить эвакуацию угольных складов. Махновцы и сами были не прочь завладеть ценной добычей. Стороны начали переговоры. Французы всячески старались получить разрешение на вывоз угля или хотя бы выиграть время. Представителем махновцев был А. Чубенко, уже имевший опыт заключения договоров. Французы взамен угля обещали снабдить солдат Махно боеприпасами и амуницией, что позволило бы им не так сильно зависеть от поставок Красной армии. Однако Чубенко занял твёрдую позицию: солдаты Антанты грузятся на корабли, и флот немедленно покидает порт. В конце концов французы, не желая доводить дело до боя, плюнули на уголь и покинули Мариуполь. В ночь на 29 марта оставшиеся белогвардейцы и солдаты Антанты были эвакуированы. Махновцы одержали крупную победу, получив достойную оценку от своего комдива. В уже упоминавшемся рапорте П. Дыбенко писал: „Прошу награждения 8-го и 9-го полков, артиллерийского дивизиона особыми красными знамёнами и командира 8-го полка т. Куриленко орденом Красного Знамени. Командиру 9-го полка т. Тахтамышеву и командирам батарей артиллерийского дивизиона объявить благодарность. Захвачено более 3,5 млн пудов угля“.

Возможно, именно эти слова комдива впоследствии легли в основу легенды о награждении Нестора Махно орденом Красного Знамени под № 4 за освобождение Мариуполя. Никаких документальных подтверждений этому нет. Да и сам орден под этим номером был вручён другому, не менее легендарному участнику Гражданской войны — Яну Фабрициусу. А самое главное, в момент боёв за Мариуполь сам батька находился не в рядах, наступающих, а пребывал в Бердянске, где 28 марта выступал на митинге перед населением города. Именно к этому времени относится знаменитый приказ комбрига: „Всем больницам, аптекам и мещанам срочно сдать все запасы спирта в штаб Махно“, который позднее советская пропаганда использовала, чтобы подчеркнуть систематическое пьянство махновцев. Апологеты же доказывали, что батька пытался установить контроль над запасами спиртного и не допустить разгула своих солдат. Как видим, награждение батьки советским орденом не более чем легенда. Кстати, представленные к награде комполка Куриленко и Тахтамышев её тоже не получили.

Захват Мариуполя 3-й бригадой 1-й Заднепровской дивизии открыл перед красноармейцами путь на Таганрог. Однако успехи махновцев оказались недолгими, и вскоре им вновь пришлось отступать перед белогвардейской конницей.

Тем временем главком Красной армии Вацетис требовал от Южного фронта более решительных действий на Донецком и Луганском направлениях. 27 марта он издал приказ: в кратчайший срок овладеть Донбассом. Наступление силами советских 13-й и 8-й армий, по плану, должно было начаться 29 марта. Части Махно были направлены на правый фланг 13-й армии для атаки на Донбасс с юго-запада. Однако белый корпус Покровского 27 марта нанёс упреждающий удар по частям 8-й армии и принудил их отступать на север к Луганску. В конце марта на усиление 13-й армии была направлена из Екатеринослава 9-я дивизия, снятая с Украинского фронта. В это время 1-я Кавказская кавалерийская дивизия генерала Шкуро (2 тысячи сабель) прорвала фронт красных, 30 марта взяла Дебальцево, а 4–5 апреля разбила части 13-й армии у Юзовки. 9-я дивизия бежала с позиций, открыв фланг бригады Махно.

В. Белаш, назначенный 9 апреля начальником штаба боевого участка махновской бригады в районе Волновахи и фактически исполнявший обязанности командира боевого участка (12 тыс. штыков, 600 сабель, 4 орудия, бронепоезд), 15–16 апреля руководил боями против конницы Шкуро у ст. Розовка и наступлением махновцев на Волноваху.

15 апреля приказом по войскам Украинского фронта были созданы 2-я и 3-я Украинские советские армии. 2-я Украинская советская армия (командарм А. Скачко) была сформирована из частей Группы войск харьковского направления (в том числе 3-й бригады 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии), которые были сведены в 2 штатные дивизии. Бывшая 3-я бригада 1-й Заднепровской дивизии вошла в состав 7-й Украинской советской дивизии, начальником которой назначался Махно.

На словах признавая подчинение красному командованию, батька зачастую не выполнял его требований, постоянно подчёркивал свою независимость и самостоятельность. Ещё в феврале созванный Махно в Гуляй-Поле 2-й районный съезд Советов принял резолюцию, выражавшую анархистское отрицательное отношение ко всякой государственной власти, в том числе советской.

Почти все повстанческие отряды Махно в марте дислоцировались на территории Александровского уезда Екатеринославской губернии, в прифронтовой полосе деникинского фронта. Штаб батьки оставался в Гуляй-Поле. Эта территория, по мнению Махно, должна была стать центром нового „безвластного“ анархистского государства. Командование Украинского фронта поставило перед К. Е. Ворошиловым, являвшимся в тот период народным комиссаром внутренних дел УССР, задачу „расколоть с помощью надёжных частей армию Махно“ и издало приказ о переводе штаба повстанцев из Гуляй-Поля в Пологи. Махно, однако, отказался подчиниться этому приказу. Он не хотел оставлять Гуляй-Поле, считая своей главной задачей завоз в свою столицу и соседние населённые пункты как можно большего количества имущества и материальных ценностей. Махновцы выставили на железную дорогу заградотряды и перехватывали вагоны с мукой, хлебом, другими продовольственными товарами, углём, соломой. Более того, они сами отказывались поставлять по продразвёрстке хлеб, имевшийся в Бердянском и Мелитопольском уездах, требуя за него промышленные товары.

В результате наступления войск Махно в составе Украинского фронта территория, контролируемая ими, увеличилась до 72 волостей Екатеринославской и Таврической губерний с населением более двух миллионов человек.

Если на откровенно антибольшевистский характер резолюций февральского районного съезда Советов советские власти предпочли не обратить внимания, то в апреле, когда фронт стабилизировался, власти взяли курс на ликвидацию особого положения махновского района. Однако уже первая попытка Дыбенко расформировать часть махновских отрядов вызвала волнения.

Последующие события не способствовали снижению напряжённости. 19 апреля (у Аршинова — 10 апреля) исполком Военно-революционного совета Гуляйпольского района, вопреки запрету красного командования, созвал 3-й районный съезд, на котором присутствовали представители 72 волостей Александровского, Мариупольского, Бердянского и Павлоградского уездов, а также делегаты от махновских воинских частей. Съезд провозгласил анархистскую платформу, заявив о категорическом непризнании диктатуры какой бы то ни было партии и высказавшись против военно-коммунистической политики РКП (б).

Узнав о принятой резолюции, комдив Дыбенко объявил: „Всякие съезды, созванные от имени распущенного согласно моему приказу военно-революционного штаба, считаются явно контрреволюционными, и организаторы таковых будут подвергнуты самым репрессивным мерам, вплоть до объявления вне закона“.

Ответ Военно-революционного совета, полагавших, что Дыбенко не имеет права вмешиваться в работу съезда, по словам историка А. Шубина, по своему духу напоминал письмо казаков турецкому султану. Намекая на слабость позиций партии большевиков в Приазовье, махновцы заявили: „Если большевистская идея будет иметь успех, то военно-революционный совет, с точки зрения большевиков организация явно контрреволюционная, заменится другой, „более революционной“ большевистской организацией. А покамест не мешайте нам, не насилуйте нас“. Это послание было воспринято прикомандированными к штабу Махно комиссарами как объявление войны. Кое-кто даже предпочёл покинуть район.

29 апреля в Гуляй-Поле отправился сам командующий Украинским фронтом В. Антонов-Овсеенко. Вопреки опасениям, Махно встретил его почётным караулом, а в ходе переговоров пошёл на уступки — осудил наиболее резкие положения резолюции съезда и обещал препятствовать выборности комсостава. При этом Махно выдвинул принципиально новую идею долгосрочного сосуществования различных политических течений в рамках одной системы власти: „До решительной победы над белыми должен быть установлен революционный фронт, и он (Махно) стремится не допускать междоусобиц между различными элементами этого революционного фронта“. Идея эта, однако, не была воспринята советским руководством, и посетивший 4–5 мая махновский район чрезвычайный уполномоченный Совета Обороны республики Лев Каменев вновь потребовал ликвидировать политические органы движения и, прежде всего, Военно-революционный совет.

Новый повод для взаимного недоверия возник в связи с началом мятежа атамана Григорьева на Правобережной Украине. 12 мая Каменев, действия которого по организации хлебозаготовок на Украине во многом подтолкнули Григорьева к мятежу, направил Махно телеграмму, выдержанную в явно недоверчивом тоне: „Изменник Григорьев предал фронт. Не исполнив боевого приказа, он повернул оружие. Подошёл решительный момент — или вы пойдёте с рабочими и крестьянами всей России, или откроете фронт врагам. Колебаниям нет места. Немедленно сообщите расположение ваших войск и выпустите воззвание против Григорьева, сообщив мне копию в Харьков. Неполучение ответа буду считать объявлением войны. Верю в честь революционеров — Вашу, Аршинова, Веретельникова и др.“.

Батько дал довольно двусмысленный ответ: „Честь и достоинство революционера заставляют нас оставаться верными революции и народу, и распри Григорьева с большевиками из-за власти не могут заставить нас оставить фронт“. После того как направленные Махно в район григорьевского мятежа представители были перехвачены властями, окончательное определение махновцами своего отношения к Григорьеву затянулось до конца мая. В своём воззвании „Кто такой Григорьев?“ Махно подверг сокрушительной критике „Универсал“ мятежников: „Братья! Разве вы не слышите в этих словах мрачного призыва к еврейскому погрому?! Разве вы не чувствуете стремления атамана Григорьева порвать живую братскую связь революционной Украины с революционной Россией?“. При этом Махно возложил ответственность за случившееся на действия большевистских властей: „Мы должны сказать, что причины, создавшие всё движение Григорьева, заключаются не в самом Григорьеве. <…> Всякое сопротивление, протест и даже самостоятельное начинание душились чрезвычайными комиссиями. <…> Это создало в массах озлобление, протест и враждебное настроение к существующему порядку. Этим воспользовался Григорьев в своей авантюре. <…> Требуем к ответу коммунистическую партию за Григорьевское движение“.

Однако уже 25 мая Совет обороны Украины по указанию Ленина и Троцкого принял решение „ликвидировать махновщину в сжатые сроки“. Приказом от 4 июня 1919 года Украинский фронт и Украинская советская армия были расформированы, причём 2-я Украинская армия была преобразована в 14-ю армию РККА и оставлена в составе Южного фронта. 7 июня 14-ю армию возглавил К. Е. Ворошилов.

6 июня председатель РВСР Л. Д. Троцкий издал приказ, в котором объявил начальника 7-й Украинской советской дивизии Н. И. Махно вне закона „за развал фронта и неподчинение командованию“.

Его начальник штаба и семь командиров были расстреляны. Махно с наиболее преданными сторонниками скрылся, в то время как большинство махновцев продолжили бои с белыми войсками в составе 14-й армии.

После поражения григорьевского восстания атаман Григорьев с остатками своих отрядов встретился с махновцами в селе Камышоватое Елисаветградского уезда, рассчитывая на поддержку Махно. В ходе переговоров Махно настоял на объединении отрядов. Григорьев стал командующим объединёнными вооружёнными силами, а Махно — председателем революционного совета. Григорьев, таким образом, вошёл в подчинение Махно. Был создан новый штаб „партизанско-повстанческой армии“, в который вошли преимущественно махновцы.

Летом 1919 года повстанческая бригада, развёрнутая в стрелковую дивизию РККА, была разгромлена деникинцами, после чего остатки повстанцев отошли в Херсонскую губернию.

В середине сентября 1919 года подразделения повстанческой армии, насчитывающие до 20000 бойцов и большой обоз с ранеными, были вытеснены под Умань, где столкнулись с подразделениями Армии Украинской Народной Республики. Так как обе стороны не проявили враждебности друг к другу, было принято решение приступить к переговорам о начале военного сотрудничества. 20 сентября в штабе армии УНР в Жмеринке по итогам переговоров было подписано соглашение о сотрудничестве, по которому:

• стороны обязались совместно бороться против белогвардейцев;

• армия УНР передавала РПАУ 125000 патронов бесплатно и ещё 575000 патронов за 50000 карбованцев;

• для отдыха и реорганизации РПАУ ей предоставлялась территория в районе села Текуча (южнее Умани);

• РПАУ передавала в военные госпитали УНР более 3000 своих раненых и больных бойцов.

21 сентября Махно приказал своим подразделениям перегрупироваться так, чтобы быть готовыми к совместным с УНР боевым действиям против белогвардейцев. Однако уже к 25 сентября повстанческие части фактически попали в окружение в районе Ольшанка — Островец — Роговая и потеряли связь с войсками УНР. Через несколько дней активных боёв махновцы прорвали окружение под Перегоновкой и начали пробиваться на Екатеринославщину.

По данным начальника штаба Махно Виктора Белаша, армия Махно осенью 1919 года, находясь в тылу Вооружённых сил Юга России, состояла из четырёх корпусов. 1-й Донецкий имел 15500 штыков, 3650 сабель, 16 орудий и 144 пулемёта; 2-й Азовский — 21 000 штыков, 385 сабель, 16 орудий и 176 пулемётов; 3-й Екатеринославский — 29 000 штыков, 5 100 сабель, 34 орудия и 266 пулемётов; 4-й Крымский — 17 500 штыков, 7500 сабель, 18 орудий и 154 пулемёта. В резерве штаба армии находились: пулемётный полк (700 пулемётов), бригада кавалерии (3000 сабель), обозные войска, трудовые полки, комендантские роты и эскадроны общей численностью 20 000 человек. Всего армия имела 103 тыс. штыков, 20 тыс. сабель, 1435 пулемётов, 84 орудия. Махновские формирования состояли из пехотных и конных полков, большинство из частей были сформированы в соответствии с красноармейскими штатами и реорганизации не подвергались. Новые полки создавались по их образцу.

В решающий момент наступления белых на Москву полки Революционной повстанческой армии Украины под командованием Нестора Махно нанесли удар по тыловым частям и складам боеприпасов ВСЮР. В своих воспоминаниях А. И. Деникин писал:

„В начале октября в руках повстанцев оказались Мелитополь, Бердянск, где они взорвали артиллерийские склады, и Мариуполь — в 100 верстах от Ставки (Таганрога). Повстанцы подходили к Синельникову и угрожали Волновахе — нашей артиллерийской базе. <…> Для подавления восстания пришлось, невзирая на серьёзное положение фронта, снимать с него части и использовать все резервы. <…> Это восстание, принявшее такие широкие размеры, расстроило наш тыл и ослабило фронт в наиболее трудное для него время“.

В 1920 году Махно вновь вступил в конфликт с большевиками, но отверг предложения Врангеля о создании союза; в сентябре 1920 года последовало очередное примирение батьки с красными, далее — участие в крымской кампании.

Осенью 1920 конный корпус РПАУ под командованием Семёна Каретника принял участие в боях за Крым на стороне Красной армии. В ночь на 8-е ноября кавалерийская бригада повстанцев и пулемётный полк на тачанках по дну форсировали Сиваш и, разбив конный корпус генерала Барбовича под Юшунью и Карповой Балкой, вышли в тыл войскам Врангеля, оборонявшим Перекопский перешеек, что способствовало успеху всей Крымской операции. Командовавший обороной Крыма генерал А. П. Кутепов не смог сдержать наступления, и части Красной армии заняли Крым.

Но независимая и антибольшевистская позиция махновцев не могла удовлетворять правительство Советской России. Уже 24 ноября после приказа Командующего южным фронтом М. В. Фрунзе на Перекопском перешейке были поставлены заградотряды. На уничтожение махновцев были брошены крупные силы Красной армии — 5 регулярных армий, всего более 350 тысяч личного состава с бронепоездами, броневиками, артиллерией и авиацией (по непроверенным источникам). Таким образом, после победы над белогвардейцами в Крыму Махно отказался вступить в состав Красной армии, за что большевики уничтожили практически все его войска.

Почти год Махно уходил от преследования, совершая рейды по юго-восточной Украине и южной части РСФСР. 18 июня 1921 под Недригайловом армия Махно потерпела окончательное поражение от красных. К концу лета 1921-го махновцы перестали существовать как организованная сила. Сам Махно, с трудом избежав гибели, ушёл с семьёй и небольшим вооружённым отрядом верных ему повстанцев в Румынию и там был интернирован.

Партия социалистов-революционеров (эсеров) была самой многочисленной по числу своих членов в период между двумя революциями 1917 года. Накануне октябрьской революции она окончательно раскололась на умеренное крыло правых эсеров и радикальное крыло левых эсеров. Первые поддерживали продолжение участия России в Первой мировой войне до победного конца, охотно шли на сотрудничество с либеральной партией кадетов при формировании коалиционного состава Временного правительства и также призывали отложить решение насущных вопросов (к примеру, о земле) до созыва Учредительного Собрания. Вторые — левые эсеры — стояли во многом ближе к позиции большевистской части РСДРП, иногда даже были радикальнее сторонников Ленина в своих намерениях. Левые эсеры точно так же, как и большевики выступали против продолжения участия России в войне, требовали узаконивания социализации земли (т. е. раздачи работавшим на ней крестьянам) ещё до созыва Учредительного Собрания.

Во время Октябрьской революции левые эсеры совместно с анархистами поддержали большевиков, чем окончательно оформили раскол прежней партии на две части. Левые эсеры совместно с большевиками участвуют в разгоне Учредительного собрания. В самом начале 1918 года они образовали с большевиками коалиционное правительство, получив в нём семь портфелей.

Большую роль левые эсеры сыграли в создании Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), названной карающим мечом революции, и получили здесь ряд ключевых должностей. Так, если руководителем этой структуры стал большевик Феликс Эдмундович Дзержинский (прозванный в партии Железным Феликсом), то его заместителем оказался левый эсер Вячеслав Александрóвич, имевший, между прочим, аналогичные со своим непосредственным начальником полномочия и печати организации. Кроме того, руководителем военизированной структуры ВЧК, Боевого отряда (численность 600–800 человек), также стал левый эсер Дмитрий Попов. Боевой отряд занимался охраной важнейших правительственных зданий, имел доступ в Кремль и получал самое лучшее обеспечение. Т. е. фактически ВЧК, по крайней мере, его важнейшее московское отделение, был полностью в руках левых эсеров. Это сыграет в будущих событиях ключевую роль.

Однако с момента вступления левых эсеров в коалиционный состав Совнаркома у них начались серьёзные трения со своими союзниками. Первой причиной стало отношение к заключению Брестского мира, который активно проталкивал Владимир Ленин, но к которому резко негативно отнеслось руководство левых эсеров. Хотя справедливости ради стоит отметить, и среди самих большевиков шли острые дискуссии по этому вопросу. Это расхождение послужило поводом левым эсерам в знак протеста выйти из состава Совнаркома. Тем не менее ни из состава ВЦИКа (де-факто советского парламента в период между съездами Советов), ни из ВЧК или других советских органов они не вышли и продолжали свою работу.

Также левые эсеры по многим вопросам расходились с большевиками в отношении села. Левые эсеры, опираясь на зажиточную часть крестьянства и „середняков“, выступали против продразвёрстки и комитетов бедноты — главной опоры большевистской партии на селе. В ответ на эти действия левые эсеры обвинили большевиков в „предательстве революции и продолжении политики Керенского“.

Несмотря на такие жёсткие обвинения в адрес большевиков, совместная деятельность двух партий по управлению молодым советским государством продолжалась. 5 июля 1918 года свою работу начал V Съезд Советов, где левые эсеры, используя парламентскую трибуну, активно выступили против большевистской политики, осуждая Брестский мир, продразвёрстки и комбеды. Активную роль в этом сыграли лидеры левых эсеров — Мария Спиридонова и Борис Камков. Поняв, что съезд им не принадлежит, ЦК партии левых эсеров решается на радикальный шаг.

Как известно, кайзеровская Германия финансировала ленинскую партию, выступавшую за прекращение войны и сепаратный мир. Денежные вливания не прекратились и после заключения Брестского мира. 16 мая 1918 года германский посол Мирбах встречался с Лениным. Его отчёт об этой встрече и о просьбах Ильича сохранился в архивах германского МИДа. Как и рекомендации по её результатам: передать 40 миллионов рейхсмарок и выделять каждый месяц ещё три миллиона большевистскому правительству, иначе ему не удержаться у власти, вследствие чего Германия может потерять то, что она получила по договору в Брест-Литовске. Германский МИД мгновенно откликнулся на просьбу вождя пролетариата: уже в начале июня большевики получили деньги.

Граф Мирбах был крайне непопулярной фигурой в Советской России, потому что ассоциировался с „похабным“ Брестским миром. Причём, против „кабального“ договора с „германскими империалистами“ выступали не только противники большевиков, но и часть ленинской партии — левые коммунисты, к которым относился, например, Дзержинский, а также союзники большевиков — левые эсеры. На съезде Советов, который открылся в самом начале июля в Москве, их делегаты скандировали: „Долой Мирбаха!“

Посол стал осторожнее, хотя активности своей не снизил. А она была направлена, в частности, на то, чтобы спасти царскую семью. Один из сотрудников посольства вспоминает, как на одном из секретных совещаний Мирбах, узнавший о намерении большевиков судить Николая Второго, сказал: „Мы не должны допустить суда. Надо добиться освобождения царской семьи и вывезти её в Германию“.

6 июля 1918 года левые эсеры перешли к активным действиям. В целях провокации, для разрыва мирного договора и возобновления войны с Германией было совершено покушение на немецкого посла. Левые эсеры Яков Блюмкин и Николай Андреев 6 июля 1918 года приехали в германское посольство, находившееся в Денежном переулке, под предлогом выяснения обстоятельств „дела“, по которому проходил якобы племянник графа Мирбаха. Блюмкин возглавлял тогда отдел ВЧК по борьбе с германским шпионажем, Андреев был простым фотографом. Они показали мандат ВЧК, подписанный Дзержинским и секретарём ВЧК Ксенофонтовым, с печатью, поставленной зампредом ВЧК Александровичем. Только поэтому посол вообще согласился с ними встретиться.

Беседа была недолгой. В какой-то момент Блюмкин выхватил револьвер и сделал три выстрела — в Мирбаха и в находившихся в комнате сотрудников посольства. И трижды промахнулся. Не взорвалась сначала и брошенная бомба. Тут же начал стрелять Андреев, и, видимо, именно его пуля смертельно ранила графа Мирбаха. Бросив портфель с упоминавшимся выше мандатом, Блюмкин и Андреев выпрыгнули в окно и бросились к машине. Немцы стреляли вслед и ранили Блюмкина в ногу. Но до машины он добрался.

Дальше предоставим слово Елене Прудниковой:

„После акции террористы отправились в штаб отряда ВЧК, которым командовал левый эсер Попов.

Председатель ВЧК, которому даже самые лютые его враги никогда не решались отказать в личной храбрости, отправился туда, чтобы арестовать террористов. Однако вместо этого сам попал в плен: находившиеся в штабе боевики разоружили его и посадили под охрану. Вскоре им удалось арестовать ещё и Лациса, председателя комиссии по борьбе с контрреволюцией, председателя Московского совета Смидовича и некоторых других большевиков — многих просто наловили на улицах под предлогом проверки документов, — а также взять под контроль телеграф, телефон, почтамт и одну из типографий.

Левые эсеры явно делали свою революцию по образцу Октябрьской, которая тоже начиналась с захвата телеграфа и телефона — но, выполнив все эти действия, забуксовали.

Зная, что за кадры были у мятежников, не удивляет, что захват телеграфа, например, выглядел так. Попов отрядил туда 40 человек, приказав взять телеграф под охрану, но при этом забыв объяснить, что надо как-то изменить его работу. Когда они прибыли, тамошний комиссар долго выяснял, у них и по телефону, что это за люди, кто их послал и зачем явились — они говорили, что послал Попов, а зачем, и сами не знали. И лишь визит левоэсеровского руководства прояснил ситуацию: телеграф захвачен, сейчас будут рассылаться телеграммы во все города. Комиссара при этом попросту выгнали — он и ушёл.

Депеши, ради которых захватывали телеграф, были следующими.

„Всем губернским, уездным, волостным и городским совдепам…“

Впрочем, несмотря на страшные угрозы, когда на следующее утро подошли латышские части и начали стрелять из орудий, бойцы отряда попросту разбежались, бросив арестованных. Забавно, но в спешке они забыли и Блюмкина, который находился неподалёку в лазарете. Возможно, это его и спасло. 7 июля, ещё не остыв от происходящего, по горячим следам комиссия ВЧК приговорила к расстрелу тринадцать человек, в том числе и Александровича, заместителя Дзержинского. Если бы Блюмкина поймали, могли прислонить к той же стенке. А так он, переодетый солдатом и под чужим именем, пролежав несколько дней в больнице, сумел бежать.

Решение об использовании террора как средства борьбы с Брестским договором было принято ещё в апреле 1918 года, на II всероссийском съезде партии левых эсеров. Принимали его на закрытом заседании и, по-видимому, в настолько узком кругу посвящённых, что об этих планах не знали даже многие эсеровские руководители. В качестве возможных жертв были намечены генерал Эйхгорн, командующий оккупационными войсками на Украине, посол Мирбах и сам кайзер. 24 июня ЦК партии подтвердил решение о теракте. Этой цели — срыву Брестского мира — была подчинена вся деятельность левоэсеровской партии с марта по июль 1918 года.

Само убийство явно было приурочено к V съезду Советов, который начал работу 4 июля. По показаниям арестованного в конце концов Блюмкина, первоначально оно было намечено на пятое число, а затем, по организационным причинам, перенесено на день. Эсеровская делегация на съезде с самого начала вела себя хулигански — делегаты свистели, кричали, не давали выступать большевикам. Как они намеревались использовать теракт, неясно — им попросту не дали этого сделать.

Ещё 24 июня члены ЦК левоэсеровской партии особо оговаривали, что этот теракт направлен против политики Совнаркома, но никоим образом не против большевиков.

Воевать станут большевики, а эсеры, по-видимому, займутся критикой — судя по направленности их предыдущих заявлений, за излишнюю кровожадность, ибо и революции, и войны должны проходить, конечно же, беспощадно, но без пролития крови.

И снова все хитрые расчёты поломал Ленин. Смотрите, что он сделал! Воспользовавшись нелепой бузой отряда Попова, он обвинил партию левых эсеров не в намерении развязать войну, а в попытке захвата власти путём государственного переворота, тем самым сняв все претензии к действующим советским властям. А в подкрепление своего заявления приказал немедленно арестовать всю левоэсеровскую фракцию съезда Советов — более четырёхсот человек. Их взяли в тот же день. Около ста человек отпустили сразу же, остальных через несколько дней, после окончания съезда. Надо было убрать оттуда левых эсеров, чтобы они не могли развивать провокацию — сами же эти люди были Ленину совершенно не нужны.

Большинство левоэсеровских деятелей в Москве ко всем этим делам оказались непричастны, а на местах о случившемся в столице попросту ничего не знали — и потому весьма удивлялись, когда их боевые отряды стали разоружать, а от них требовали заклеймить позором собственный ЦК.

Трудно сказать, как бы всё обернулось — но помогла война. В тот же день, 14 июля, началась вторая битва на Марне, и немцам стало не до Советской России.

Как видим, и после Октябрьской революции вопрос о мире был линией границы, разделяющей политические силы. Однако мы имеем очередное маленькое совпадение — убийство Мирбаха произошло за неделю до начала немецкого наступления на Марне. Если бы на самом деле удалось ликвидировать Брестский мир, вполне возможно, было бы сорвано и наступление. И это совпадение заставляет внимательно оглядеться вокруг: нет ли где-нибудь неподалёку французского следа?

Имеется среди документов следственного дела о „левоэсеровском мятеже“ одно, на первый взгляд, незаметное свидетельство.

П. Майоров, секретарь крестьянской секции, доставил в следственную комиссию документы, указывающие, что левые эсеры без ведома секретаря крестьянской секции получали документы на получение оружия из Ярославля, куда они делегировали членов своей партии якобы за покупкой кожи и махорки.

Всё бы ничего, если бы не название населённого пункта. 6 июля, в тот же день, когда был убит Мирбах, в Ярославле произошло восстание. И выглядело оно совсем не так, как в Москве.

Около двух часов ночи (стало быть, ещё до убийства посла) в городе появились какие-то вооружённые группы. Одна разоружила милицию, другие быстро и грамотно захватили банк, почту, телеграф, советские учреждения. В Совете нашли документы с адресами работников и, отправившись по этим адресам, арестовывали поименованных там людей, некоторых из них тут же расстреливали. Так были убиты председатель исполкома городского Совета Закгейм, окружной военный комиссар Нахимсон, бывший председатель губисполкома Доброхотов, губернский военный комиссар Душин (кстати, левый эсер), комиссар труда Работнов и многие другие.

Всего арестованных набралось около двухсот человек. Из них 109 посадили на баржу (откуда 22 человека потом увели). Впоследствии те, кто остался на барже, рассказывали:

„С субботы 6 июля и до четверга 18 июля, за двенадцать дней, им не давали никакой пищи. Два раза за это время им приносили в баржу по два фунта хлеба на 109 человек, причём приносившие этот хлеб милиционер и какая-то барышня под видом сестры милосердия ломали этот хлеб на кусочки и, как собакам, бросали с лодки на баржу.

Когда начался обстрел города артиллерией, белогвардейцы перевозили баржу на места, наиболее подвергающиеся обстрелу. Стоявший на берегу караул не допускал подняться с баржи даже за водой, и несколько человек, приносивших воду, были ранены. Трупы убитых товарищей и скончавшихся от ран оставались тут же (вынести их было невозможно под постоянной угрозой стрельбы) и, разлагаясь, заражали атмосферу.

Сидевшим товарищам оставалось одно из двух: или умереть голодной смертью, или пойти на риск и пробраться к своим. Они решились на последнее и, улучив момент, когда патруль почему-то скрылся, спустили цепь, оборвали верёвки и пустили баржу по течению“.

Ярославль не был беззащитен. Там находился штаб Северного фронта РККА и несколько красноармейских частей, которые, узнав о случившемся, тут же вступили в бой. Однако ядро восставших составляли офицеры, а кроме того, все инструкторы красных частей, также бывшие офицеры, тут же перешли на сторону мятежников, передав им пулемёты и бронеавтомобиль. У красных же с дисциплиной было сами знаете как, а с боевым опытом и того хуже.

Но вскоре к ним подошли подкрепления, из Москвы прибыл бронепоезд и даже авиация, сбросившая около 12 пудов динамита. Тем не менее жестокие бои продолжались до 21 июля. В результате город был сильно разрушен, деревянная часть выгорела.

Видя, что силы неравны, захватившие город боевики попытались спастись весьма своеобразным способом. Они объявили, что находятся в состоянии войны с Германией и сдаются германской армии — в Ярославле имелось некоторое количество австро-венгерских пленных и при них председатель комиссии военнопленных лейтенант Балк. Тот согласился, наскоро вооружил австрийцев, а главарей восстания запер в здании театра. Впрочем, после недолгих переговоров с красными пленные, совершенно не желавшие влезать в чужие разборки и погибать непонятно на чьей войне, оружие сдали, а лидеров мятежа лейтенант Балк передал в руки властей.

За событиями в Ярославле стоял некий „Союз защиты родины и свободы“. Входили в него в основном бывшие офицеры, а организатором являлась уже знакомая нам светлая личность — Борис Викторович Савинков, эсеровский террорист, крупный деятель Временного правительства, сподвижник Корнилова, и пр., по многим данным, имевший давние тесные отношения с французской разведкой.

Как выяснилось впоследствии, согласно плану, „Союз“ должен был одновременно произвести восстания в 34 городах. Естественно, из этих великих намерений мало что вышло. Кое-как удалось устроить несколько локальных путчей, которые были тут же разгромлены — „ярославцы“ продержались дольше всех, но конец был всё равно один.

То, что планы Савинкова были разработаны совместно с французской миссией, давно уже не является секретом. Он получил от французского посла Нуланса более двух миллионов рублей на свои дела, и ещё 200 тысяч дал Масарик, будущий первый чехословацкий президент, тоже заинтересованный в поражении Центральных держав, чтобы восстановить самостоятельность своей родины.

Согласно первоначальному плану, восстание должно было произойти в первых числах июня в Москве. Однако от этого намерения вскоре отказались — взять Москву, даже стянув туда все пять тысяч членов „Союза“, было невозможно, если не иметь сильных союзников во властных структурах. А если таковых иметь — теоретически возможно, но с учётом бардака в стане этих союзников.

Взвесив все прискорбные обстоятельства, мятежники остановились на другом варианте. Восстания произойдут в городах вокруг Москвы: в Ярославле, Костроме, Рыбинске, Муроме и других. Затем повстанцы соединяются с находящимся на Волге мятежным чехословацким корпусом, а англо-французский десант высаживается в Архангельске и наносит главный удар через Вологду на Москву. Все вместе они осаждают столицу, захватывают её и… конечно же, объявляют войну Германии! Этот план был немножко лучше первого — но совсем немножко, ибо шансы захватить таким образом столицу всё равно равнялись нулю“.

Яков Блюмкин происходил из многодетной одесской еврейской семьи „с политическим уклоном“: один из его братьев — анархист, сестра — социал-демократка, ещё один брат — довольно известный одесский литератор. Сам Яков с шестнадцати лет пошёл работать, примерно в 1917 году вступил в эсеровскую партию. Участвовал в боях с Центральной радой — самостийным украинским правительством. В январе 1918 года вместе с известным вором Мишкой Япончиком принимал участие в создании 1-го добровольческого Железного отряда — вот такие тогда были расклады! Одновременно он дружил с одесской левой поэтической богемой, представители которой вскоре оказались в Красной армии. Один его приятель-поэт служил комиссаром у Железнякова (того самого, у которого караул устал), другой был начальником штаба у диктатора Одессы Муравьёва (того, который чуть раньше командовал обороной Петрограда). С помощью приятеля и Блюмкин входит в доверие к Муравьёву. В марте 1918 года он оказывается начальником штаба 3-й украинской советской армии — правда, сие великое воинство насчитывало всего четыре тысячи человек, но по тем временам это была довольно крупная сила. Воюет армия не так чтобы очень хорошо, зато замечательно экспроприирует — впрочем, где тогда было иначе?

Армия вскоре рассыпалась на несколько совершенно уже бандитских отрядов, а Блюмкин в мае 1918 года приехал в Москву — и сразу же попал на ответственную работу. Руководство партии левых эсеров направило его в ВЧК, на должность заведующего отделом по борьбе с международным шпионажем. В июне он становится заведующим контрразведывательным отделом по наблюдению за охраной посольств. По его же настоянию в июне в ВЧК приняли в качестве фотографа и Андреева. Трудно сказать, как сей товарищ фотографировал, но стрелять Андреев умел. Да и дело графа Мирбаха (того, который родственник) Блюмкин получил задолго до теракта. Так что явно не из одной злости Дзержинский расстрелял Александровича.

Любопытно сложилась дальнейшая судьба Блюмкина. 27 ноября года он был заочно приговорён ревтрибуналом к трём годам тюремного заключения. Сам террорист в то время давно уже находился на Украине, воевал против всех „самостийников“, сколько бы их ни было, в том числе и в одном строю с коммунистами. По-видимому, с какого-то момента его стал смущать висящий над ним приговор, ибо весной года Блюмкин сдался Украинской ЧК — по его словам, чтобы прояснить ситуацию с убийством Мирбаха. УкрЧК оказалась перед нелёгкой проблемой: что делать с этим кадром?

В итоге тяжёлой умственной работы на свет появился доклад следственной комиссии по делу Блюмкина, где, в частности, говорится: „Комиссия предложила в тюрьму его не сажать, а отдать под контроль надёжных людей“. ВЦИК решил вопрос проще, амнистировав террориста.

Одно время он был начальником охраны Троцкого, потом снова вернулся в ВЧК.

В качестве чекиста участвовал в спецоперациях в Сибири и в Персии, водил дружбу и пьянствовал с Есениным и прочими литераторами, поучаствовал по личному заданию Зиновьева в германском „красном октябре“, служил представителем ОПТУ в Монголии, вроде бы ездил с Рерихом в Тибет, был резидентом в Константинополе и Палестине. Закончилась его биография 3 ноября 1929 года расстрелом по приговору Коллегии ОГПУ после непродолжительного — всего восемнадцать дней — расследования. Считается, что причиной стало письмо, которое он привёз от высланного за границу Троцкого его сторонникам в Союзе. Проще предположить, что его изобличили как агента ещё чьей-нибудь разведки — а к таким вещам все спецслужбы мира относятся чрезвычайно нервно.

Но вернёмся обратно и посмотрим на голые факты. А они таковы: приехав в Москву, будущий исполнитель получил именно тот пост, который позволял ему явиться в немецкое посольство и добиться немедленного приёма у посла. Ему кто-то дал в работу дело, позволяющее эту встречу обосновать. Ясно, что это устроили левые эсеры в ВЧК и что Блюмкина изначально готовили как исполнителя теракта. И присмотрели его явно не в Москве, в которой он до мая 1918 года и не бывал вовсе, а в родном городе Одессе. С кем, кроме поэтов, он там общался?

Надо сказать, что это были очень примечательные люди. Самый высокопоставленный из них — Михаил Артемьевич Муравьёв, левый эсер и лучший военачальник ранней советской эпохи, чья биография могла бы стать сюжетом не одного романа: закончил юнкерское училище, стал офицером и поступил на службу в довольно престижный Невский пехотный полк. На балу поручик Муравьёв сцепился из-за женщины с другим офицером. Инцидент закончился смертью соперника. Двадцатипятилетнего Муравьёва, продержав месяц на гауптвахте, разжаловали в солдаты и отправили на Маньчжурский фронт, благо вовсю шла Русско-японская война. Он быстро возвращает себе чин, прибавляет к нему несколько наград, а получив тяжёлое ранение, отправляется на лечение в Европу (узнать бы, на какие деньги!).

За границей Муравьёв начинает интересоваться политикой, а политика интересуется им. В 1907 году он вступает в партию эсеров и оказывается не где-нибудь, а в группе известнейшего террориста Савинкова (того самого!), становится организатором эсеровских военных формирований. За границей Муравьёв провёл пять лет, потом вернулся в Россию, после начала войны снова поступил в армию, получил в окопах ещё одно тяжёлое ранение и чин подполковника.

Февраль 1917 года застал Муравьёва в Одессе, однако вскоре он материализуется в Петрограде, на посту начальника охраны Временного правительства, что не удивительно, учитывая его дружеские отношения с Савинковым и Керенским. Именно ему принадлежит идея создания „батальонов смерти“, в том числе женских — последние на фронтах воспринимали как стихийное бедствие. К осени Муравьёва заносит к левым эсерам, и после Октября он становится начальником обороны Петрограда.

Вместе с Антоновым-Овсеенко его посылают бороться за советскую власть на Украину. Это был типичный „революционный деятель“ образца восемнадцатого года: любитель кутежей и женщин, морфинист, окружённый бандитского вида телохранителями, безудержно смелый и столь же безудержно жестокий. Захватив город, он устанавливал режим военной диктатуры.

Если ему мешали — расстреливал, если выступали против Советы — разгонял и Советы. В конце февраля воинство Муравьёва берет Одессу, а в начале марта, когда подходят немцы, он приказывает кораблям черноморского флота артиллерийским огнём разрушить город — к счастью, моряки не выполнили приказа. Брестского мира он не признаёт и намерен сражаться до конца — однако в конце марта зачем-то отбывает в Москву.

Под началом этого товарища Блюмкин служил в Одессе и даже в некоторой степени являлся его доверенным лицом. Так что вопрос, кто мог порекомендовать московским левым эсерам исполнителя их провокации, получает не самый плохой вариант ответа.

Знаком Блюмкин был и ещё с одной колоритнейшей личностью того яркого времени — А. И. Эрдманом (Эрдманисом), который был одновременно поэтом, полковником российской армии, английским агентом и членом савинковского „Союза защиты родины и свободы“. Вскоре Эрдман также материализуется в Москве, выдавая себя за лидера литовских анархистов Бирзе. В этом качестве он сумел войти в доверие к Дзержинскому и был назначен представителем ВЧК и одним из руководителей Военконтроля (советской военной контрразведки), где продержался до августа 1918 года, пока не был арестован. Дзержинский сказал, что чувствует в арестованном „сволочь высшего полёта“ — но улик против „Бирзе“ не было, и следователь ВЧК отпустил его. Ну так вот: по некоторым данным, именно приятель Блюмкина Эрдман был одним из организаторов муравьёвского мятежа. А кроме того, по партийной принадлежности он был правым эсером, тесно связанным всё с тем же старым нашим знакомым — Борисом Савинковым.

От Эрдмана ниточка потянулась уже к англичанам. Впрочем, здесь можно и не напрягаться в поисках связей, ибо координировал действия левых эсеров в Москве ещё один замечательнейший человек — уроженец всё той же „жемчужины у моря“ Георгий Розенблюм, больше известный как Сидней Рейли. Этот господин с чрезвычайно бурной биографией ещё с 1897 года являлся кадровым сотрудником английской разведки.

В декабре 1917 года Рейли прибыл в Россию, в феврале 1918-го появился всё в той же Одессе в составе союзнической миссии и принялся за организацию агентурной сети. В марте он уже в Петрограде, прикомандирован сначала к военно-морскому атташе капитану Кроми (разведчику, естественно), а потом к самому послу Брюсу Локкарту (тоже разведчику). Вслед за правительством переехал в Москву и принялся старательно готовить мероприятие, известное впоследствии как „заговор послов“.

Впоследствии Рейли пишет: „Я проводил с Савинковым целые дни, вплоть до его отъезда на советскую границу. Я пользовался его полным доверием, и его планы были выработаны вместе со мной“. Он же добывает деньги для савинсковских операций. В 1922 году они вместе разрабатывают план террористических актов против советской дипломатической делегации на Генуэзской конференции. В конце концов Рейли заманили в СССР в ходе чекистской операции, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Мятежников поддержал командующий Восточным фронтом РККА, левый эсер М. А. Муравьёв. Муравьёв 13 июня 1918 г. был назначен командующим Восточным фронтом РККА. Германский посол граф Мирбах, желая мотивировать Муравьёва на борьбу с чехословацким корпусом, вручил ему взятку. Однако это обстоятельство ничуть не помешало новому главкому через месяц взбунтоваться против большевиков. Кроме того, 1 июля посредник между германской миссией и командованием Восточного фронта был неожиданно арестован ВЧК. Во время левоэсеровского восстания Ленин начал сомневаться в лояльности Муравьёва, приказав Реввоенсовету фронта тайно следить за его действиями: „Запротоколируйте заявление Муравьёва о выходе из партии левых эсеров. Продолжайте внимательный контроль“. Кроме того, Ленин запросил члена Реввоенсовета фронта Мехоношина К. А. о реакции главкома на известия из Москвы, на что Мехоношин ответил, что в ночь с 6 на 7 июля главком не спал, находился в штабе фронта и был в курсе всех событий, но „заверил [реввоенсовет фронта] в полной преданности советской власти“.

10 июля 1918 года Муравьёв поднял мятеж. До сих пор достоверно неизвестно, пошёл ли он на это по собственной инициативе или получил соответствующий приказ ЦК партии левых эсеров. Хотя советские историки прямо увязывает мятеж Муравьёва с левоэсеровским восстанием в Москве, исследователь А. В. Савченко считает, что Муравьёв поднял мятеж самостоятельно, получив известия из Москвы и опасаясь ареста из-за подозрений в нелояльности. Сам же Муравьёв во время событий заявлял, что он предположительно „действует самостоятельно, но ЦК [ПЛСР] обо всём знает“. Историк Юрий Фельштинский подчёркивает, что достоверность этого заявления Муравьёва остаётся сомнительной, и ЦК „не мог знать“ о действиях Муравьёва.

В ночь с 9 на 10 июля Муравьёв, бросив штаб фронта в Казани, без ведома реввоенсовета фронта погрузил два лояльных себе полка на пароходы и отбыл из города. Перед мятежом он успел приказом по фронту перебросить из Симбирска в Бугульму местную коммунистическую дружину.

11 июля 1918 года М. А. Муравьёв с отрядом в тысячу человек прибыл на пароходе „Межень“ из штаба фронта, размещавшегося в Казани, в Симбирск, занял стратегические пункты города и арестовал руководящих советских работников (в том числе командующего 1-й армией Михаила Тухачевского, также зампреда губисполкома К. С. Шеленкевича, политкомиссара штаба Симбирской группы войск А. Л. Лаврова и других большевиков).

Выступив против заключения Брестского мира с Германией, он объявил себя „главкомом армии, действовавшей против Германии“, телеграфировал в СНК РСФСР, германскому посольству в Москве и командованию Чехословацкого корпуса об объявлении войны Германии. Войскам фронта и Чехословацкому корпусу (с которым он до мятежа и должен был воевать) предписывалось двигаться к Волге и далее на запад для отпора германским войскам, якобы начавшим в это время наступление.

Выступил с инициативой создания так называемой Поволжской Советской республики во главе с левыми эсерами Спиридоновой, Камковым и Карелиным, планировал привлечь на свою сторону чехословаков и офицеров. На сторону Муравьёва перешли левые эсеры: командующий Симбирской группой войск и Симбирским укрепрайоном Клим Иванов и начальник Казанского укрепрайона Трофимовский.

Ленин и Троцкий в совместном правительственном обращении заявили: „Бывший главнокомандующий на чехословацком фронте, левый эсер Муравьёв, объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте“. Однако это обращение было опубликовано только 12 июля, когда Муравьёв уже был мёртв.

11 июля 1918 года Муравьёв пришёл на заседание исполкома губернского Совета вместе с представителями левоэсеровской фракции и предложил передать ему власть. На тот момент местные левые эсеры ещё не были удалены от власти и занимали посты военного, земельного и продовольственного губернских комиссаров.

К этому времени председателю губернского парткома Варейкису удалось тайно разместить вокруг здания латышских стрелков, бронеотряд и особый отряд ЧК. Сам Муравьёв также безуспешно попытался заблокировать здание шестью броневиками.

Во время заседания из засады вышли красногвардейцы и чекисты, и объявили об аресте. Муравьёв оказал вооружённое сопротивление, и был убит. М. Д. Бонч-Бруевич в своих мемуарах даёт следующее описание обстоятельств этого ареста:

„В зал, расположенный рядом с комнатой, где по требованию Муравьёва должно было состояться совместное с ним заседание губисполкома, ввели несколько десятков красноармейцев — латышей из Московского отряда. Против двери поставили пулемёт. И пулемёт, и пулемётчики были тщательно замаскированы. Счастливо избежавший ареста председатель губкома Варейкис приказал пулемётчикам:

— Если Муравьёв окажет сопротивление при аресте и будет заметен перевес на стороне главкома и его сообщников, то стрелять прямо в комнату и косить направо и налево, не разбирая, кто там, — свои или чужие.

Сам он должен был также находиться среди этих обречённых „своих“.

К одиннадцати часам вечера все приготовления закончились. Дала положительные результаты и проведённая коммунистами разъяснительная работа: команда броневого дивизиона, на которую Муравьёв особенно рассчитывал, постановила ему не подчиняться“.

Сам же Варейкис так описал попытку ареста Муравьёва:

„Я объявляю перерыв. Муравьёв встал. Молчание. Все взоры направлены на Муравьёва. Я смотрю на него в упор. Чувствовалось, что он прочитал что-то неладное в моих глазах, или ему совестно своей трусости, что заставило его сказать:

— Я пойду успокою отряды.

Медведев наблюдал в стёкла двери и ждал сигнала. Муравьёв шёл к выходной двери. Ему осталось сделать шаг, чтобы взяться за ручку двери. Я махнул рукой. Медведев скрылся. Через несколько секунд дверь перед Муравьёвым растворилась, из зала блестят штыки.

— Вы арестованы.

— Как? Провокация! — крикнул Муравьёв и схватился за маузер, который висел на поясе. Медведев схватил его за руку. Муравьёв выхватил браунинг и начал стрелять. Увидев вооружённое сопротивление, отряд тоже начал стрелять. После шести-семи выстрелов с той и другой стороны в дверь исполкома Муравьёв свалился убитым“.

12 июля официальная газета ВЦИК „Известия“ поместила правительственное сообщение „Об измене Муравьёва“, в котором утверждалось: „видя полное крушение своего плана, Муравьёв покончил с собой выстрелом в висок“.

После гибели Муравьёва среди комиссаров и красноармейцев широко распространились подозрения против вообще всех бывших царских офицеров. Кроме того, последствия мятежа оказались крайне тяжёлыми для фронта. Как подчёркивает исследователь Б. В. Соколов, войска Восточного фронта были деморализованы и сбиты с толку сначала телеграммами главкома Муравьёва о мире с чехословаками и войне с Германией, а затем — об измене Муравьёва и о продолжении войны с чехословаками.

Подполковник Белого движения на востоке В. О. Каппель принял решение воспользоваться моментом, и нанести удар. Красная армия вскоре оставила Бугульму, Мелекесс и Симбирск, а в начале августа и Казань, где в руки чехословаков и Народной армии КОМУЧа попала часть российского золотого запаса. В связи со сложившимся тяжёлым положением на фронте на станцию Свияжск вскоре после падения Казани лично прибыл наркомвоенмор Л. Д. Троцкий.

События июля 1918 года развели левых эсеров с большевиками окончательно. В составе ВЧК не осталось левых эсеров, а Коллегию ВЧК, в которой они были, упразднили и создали новую. Её возглавил Яков Петерс. Теперь в ВЧК не было представителей других партий, кроме коммунистов. После мятежа вышел указ о разоружении левых эсеров в городах России. Убийство Мирбаха послужило поводом для проведения многочисленных арестов. К работе съезда левоэсеровские депутаты больше не допускались. Мария Спиридонова, один из лидеров левых эсеров, находясь на гауптвахте в Кремле, написала открытое письмо большевикам. Она обвинила их в „надувательстве трудящихся“ и репрессиях. В том же году состоялся суд, на котором Спиридонова, Попов, Андреев, Блюмкин и другие были обвинены в организации контрреволюционного мятежа.

После данного мятежа 11 июля партия была официально распущена».

Левоэсеровский мятеж против большевиков был не единственным, действия против их политики продолжились в других регионах страны уже в рамках Гражданской войны в России.

Убийство Мирбаха большевики тщательно расследовали. Несмотря на эту тщательность, какие-то вопросы остались. Например, как вообще связано восстание левых эсеров с этим убийством? Было ли оно действительно сигналом к мятежу? В документах ЦК партии левых эсеров никаких решений о покушении нет. Свердлов и Троцкий, например, считали, что убийство Мирбаха организовала ВЧК. Не совсем понятно, была ли подпись Дзержинского (ярого противника Брестского мира) на мандате? Сам председатель ВЧК утверждал, что она была подделана. Позже это вроде бы подтвердил Блюмкин. Но кто именно подделал подпись, он не сказал. На допросе Дзержинский утверждал, что Блюмкина он близко не знал и редко с ним виделся. Восстановлен на своей должности Феликс Дзержинский был лишь 22 августа, то есть спустя 1,5 месяца.

Удивительно мягким было наказание (а то и вовсе его отсутствие) по отношению к участникам левоэсеровского мятежа. Так, в конечном итоге расстреляны были всего лишь несколько активных участников мятежа, среди них — заместитель председателя ВЧК Вячеслав Александрович и 12 сотрудников ВЧК из отряда Дмитрия Попова. Сам Попов был заочно приговорён к расстрелу. Остальные либо были заочно приговорены к небольшим срокам, либо были вовсе оправданы. К примеру, руководители ЦК партии левых эсеров были приговорены к 1–3 годам тюремного заключения (также заочно). Их лидер Мария Спиридонова была осуждена всего лишь на год лишения свободы, однако уже в апреле 1919 года была похищена своими соратниками из тюрьмы (отметим лишь, что последние годы жизни она провела в Уфе, работая в Госбанке СССР, и была репрессирована в 1937 году).

Непосредственные исполнители ликвидации Мирбаха, Блюмкин и Андреев, бежали на Украину, и были заочно приговорены всего лишь к трём годам тюрьмы. Андреев умер на Украине от тифа, Яков Блюмкин в мае 1919 года «раскаялся» и был принят в Коммунистическую партию, после чего служил в охране Троцкого.

Именно после подавления левоэсеровского мятежа и соответственно роспуска партии левых эсеров советская система лишилась реальной возможности построения двухпартийной или даже многопартийной системы, к которому шла первоначальная логика событий тех лет.

Конечно, ещё вплоть до 1921 года легально существовали другие левоэсеровские организации (официально порвавшие связь с прежним руководством партии), анархисты и меньшевистские фракции, но они уже в большей степени не претендовали на власть как самостоятельный политический субъект. После 6 июля политическая система стала однопартийной, что в краткосрочной перспективе укрепило как позиции партии большевиков в Советах, так и советской власти в целом, но в долгосрочной — стало бичом всей советской системы, так как коммунистическая партия превратилась постепенно из «живой» партии в бюрократический орган, всё больше лишавшийся идеологического фундамента.

Большевики протащили первую советскую Конституцию, она была принята 10 июля 1918 года и ущемляла права крестьян. Началась тотальная мобилизация, Рабоче-крестьянская армия перестала быть добровольческой. Вообще 6 июля 1918 года историки называют важнейшей вехой отечественной истории.

«Это событие стало отправной точкой широкомасштабной гражданской войны в России. Это было важнейшее событие, которое и современниками воспринималось как черта, за которой начиналась кровавая баня», — подчеркнул Юрий Петров, директор Института российской истории РАН.

А вот что пишет о том времени Елена Прудникова:

«Принято думать, что белогвардейцы беззаветно сражались против красных за „батюшку-царя“. Увы, начиная с 1917 года на построссийском пространстве противостояли не монархия и большевики, как сейчас, вслед за советскими, пытаются представить дело некоторые российские историки. Там схлестнулись насмерть Февраль и Октябрь. Силы, противостоящие большевикам — это как раз те самые господа, которые довели страну до ручки.

Если мы прикинем расклад сил в этой войне, то увидим интереснейшую картину. Большевики опирались лишь на самих себя и на внутренние ресурсы страны — союзников у них не было. Причина проста: ну как могло иметь дело с этой властью общество, где право собственности почиталось священным? В конце концов, стиснув зубы, на союз с Советской Россией пошла униженная и подвергнутая международному остракизму Германия, но и то — стоило подуть тёплому ветерку с западной границы, как германские правящие круги тут же стали сворачивать контакты с СССР. Да и возникла эта связь уже после Гражданской войны. До 1920 года большевики сражались в полном одиночестве.

А вот белые легко нашли себе союзников — в первую очередь потому, что готовы были торговать Россией оптом и в розницу. Уже в сентябре семнадцатого они не прочь были в порядке борьбы со смутой сдать Петроград, да и всю страну немцам, при том что одновременно стояли за войну до победного конца. Где же логика?

В популярной частушке времён Гражданской войны пелось: „Мундир английский, погон российский, табак японский, правитель омский“. Вот и вторая составляющая ненависти „цивизизованного мира“ к большевикам — какую вкусную добычу эти мерзавцы увели прямо из-под носа!..

Находились ли союзники в состоянии войны с Россией? Разумеется, нет; но советских людей они убивали без разбора. Они как захватчики стояли на русской земле. Они вооружали врагов советской власти. Они блокировали порты России и топили её корабли… Но война — как можно! Интервенция — как не стыдно! Им совершенно всё равно, как русские разрешают свои дела. Они совершенно беспристрастны… тррах!

В том же месяце появились японцы. При этом японское правительство заявляло, что оно по-прежнему исполнено желания развивать прочные дружественные отношения и остаётся верным своей политике уважать территориальную целостность России и воздерживаться от какого бы то ни было вмешательства в её внутренние дела.

К осени в Сибири находилось около 7 тысяч английских солдат и столько же английских и французских инструкторов, помогавших в обучении белогвардейской армии. Бывший британский военный атташе генерал Нокс, принявший в своё время столь близко к карману корниловский мятеж, гордо заявлял: „Мы отправили в Сибирь сотни тысяч винтовок, сотни миллионов патронов, сотни тысяч комплектов обмундирования и пулемётных лент и т. д. Каждая пуля, выпущенная русскими солдатами в большевиков в течение этого года, была изготовлена в Англии, английскими рабочими, из английского сырья и доставлена во Владивосток в английских трюмах“. И всё это, конечно, исключительно ради того, чтобы „спасти Россию от разорения и расчленения“!

В начале лета 1918 года английские агенты начали готовить антисоветский мятеж в Архангельске. 2 августа он состоялся. А на следующий день английские и французские корабли вошли в гавань. Затем главнокомандующий британскими войсками генерал Пуль создал так называемое „Верховное правительстве севера России“ <…> На начало 1919 года в Архангельске и Мурманске находились 18400 английских военных, 5100 американцев, 1800 французов. 1200 итальянцев, 1000 сербов — всего 27500 иностранных солдат и… 20 тысяч белогвардейцев! „Миротворцы“ преспокойнейшим образом участвовали в боевых действиях, при этом не затрудняясь соблюдением правил цивилизованной войны по отношению к мирному населению и к пленным.

У советской власти было одно преимущество — она контролировала промышленные районы, а стало быть, и производство оружия, боеприпасов, снаряжения. Ни юг, где был Каледин, ни Сибирь, ни Север — основные театры развернувшейся вскоре Гражданской войны — ресурсов для ведения боевых действий не имели. Вот и вопрос: как же они смогли два с лишним года воевать против хоть и плохо, но вооружённой Красной армии?

Ответ, как обычно, предельно прост. Ещё 2 декабря 1917 года американский посол Фрэнсис сообщил в Вашингтон, что Каледин командует частями общей численностью в 200 тысяч человек, что он провозгласил независимость Донской области и готовится идти на Москву. Госсекретарь США Лансинг в ответной телеграмме дал указание через посредство англичан или французов предоставить Каледину заём. Ну, а представители Антанты обходились в этих делах без посредников. Белые армии смогли воевать лишь потому, что финансировались из-за границы и обещали после победы щедро расплатиться за помощь.

Впрочем, уже к середине 1918 года тайное участие „мирового сообщества“ в войне, почему-то именуемой у нас гражданской, сменилось явным.

3 августа 1918 г. во Владивосток прибыли английские войска — согласно заявлению британского правительства, они пришли „для того, чтобы помочь вам спасти… страну от расчленения и разорения, которыми угрожает Германия“. При этом тот факт, что Германия находилась за десять тысяч вёрст от Владивостока, их никоим образом не смущал. 16 августа прибыли американцы. Эти ставили своей целью „оказать посильную защиту и помощь чехословакам против вооружённых австро-немецких военнопленных, которые нападают на них, а также чтобы поддержать русских в их стремлении к самоуправлению, если сами русские пожелают принять такую помощь“.

Пунктом 12-м подписанного в ноябре 1918 года перемирия между Германией и союзниками оговаривалось, что немецкие войска остаются на всей занятой Германией русской территории, пока союзники не позволят их отвести. Но кайзеровская армия разваливалась ещё быстрее, чем русская, и солдаты бежали домой своим ходом. Тогда англичане объединили в одну армию белогвардейские отряды в Прибалтике, поставив во главе немецкого генерала фон дер Гольца. В июне 1919 года его заменили на русского генерала Юденича, выделив последнему 10 тысяч комплектов обмундирования, 15 млн патронов, 3 тыс. автоматов, танки, самолёты. Благотворительная организация „Американская администрация помощи“ (АRА), декларированной задачей которой было снабжать продовольствием голодающих мирных жителей Европы, обязалась обеспечивать войска Юденича продовольствием. 15 июня 1919 года в Ревель прибыл первый пароход, доставивший 2400 тонн муки и 147 тонн бекона. Когда в феврале 1920 года Юденич бежал из России в Париж, с собой у него было, по сообщению „Нью-Йорк таймс“, 100 млн марок. Свою разбитую армию он бросил среди снегов на произвол судьбы. Английские сагибы тоже не озаботились их спасением.

В конце 1918 года французские войска заняли Одессу и Севастополь, английская эскадра высадила десант в Батуми. Чуть раньше англичане заняли предмет своих вожделений — Баку.

15 сентября 1919 года Уинстон Черчилль признал, что на одну только Добровольческую армию Деникина Англия израсходовала около 100 млн фунтов, а Франция — от 30 до 40 млн фунтов. Прямая английская интервенция на Русском Севере обошлась в 18 млн фунтов. Японцы, направившие в Сибирь семидесятитысячную армию, угрохали на неё 900 млн йен.

К лету 1919 года на территории Советской России находились войска четырнадцати государств — и, что любопытно, ни одно не объявляло войны. Что совершенно не помешало советским властям, едва „мировое сообщество“ заикнулось о возврате царских долгов, выкатить встречный счёт за материальный ущерб от интервенции в размере 60 млрд долларов. За человеческие жизни денег не требовали — не приучены.

Причина такого интереса „мирового сообщества“ к стонущему под большевистским игом русскому народу предельно проста. 23 декабря 1917 года, на следующий день после начала переговоров в Брест-Литовске, представители Англии и Франции встретились в Париже и договорились о разделе России на зоны влияния, а по сути, на колонии. Англия получала Кавказ и Прибалтику, Франция — Украину и Крым. Зоны впоследствии менялись в зависимости от того, с каким из верховных правителей России и на каких условиях договаривались те или иные страны. В той же зависимости варьировались и аппетиты. Интересы не менялись никогда.

В 1920 г. член британского парламента подполковник Сесиль Лестранж Малон заявил в палате общин: „В Англии есть группы людей и отдельные лица, владеющие в России деньгами и акциями, и они-то и трудятся, строят планы и затевают интриги для свержения большевистского режима. <…> При старом режиме на эксплуатации русских рабочих и крестьян можно было наживать и десять, и двадцать процентов, при социализме же, вероятно, нельзя будет ничего нажить, а мы видим, что почти весь крупный капитал в нашей стране так или иначе связан с Россией… „Русский ежегодник“ оценивает английские и французские капиталовложения в России приблизительно в 1600 000000 фунтов стерлингов, то есть около 8 млрд долларов“.

Какие именно компании имели интересы в России? „Ройял датч шелл ойл компани“ включала в себя Урало-Каспийскую, Северо-Кавказскую, Новую Шибаревскую и многие другие нефтяные компании. Английская фирма „Метро-Виккерс“ вместе с французской „Шнейдер-Крезо“ и немецким концерном Круппа контролировала всю военную промышленность России. После начала войны Крупп естественным образом выпал из этой тёплой компании, англичане и французы остались. Вот кому на самом деле принадлежали те военные заводы, которые втрое и вчетверо взвинчивали цены на военную продукцию, высасывая российскую казну. Они же платили откаты членам Военно-промышленного комитета, председателем которого был Гучков, один из самых ярых сторонников выполнения святого „союзнического долга“.

30 августа 1920 года английская газета „Дейли геральд“ опубликовала текст тайного соглашения французского правительства с бароном Врангелем. После одержанной победы в уплату за помощь барон обязался признать все финансовые обязательства России по отношению к Франции вместе с процентами. Эти обязательства конвертировались в новый заём под 6,5 % годовых (при том, что до войны средняя ставка была 4,25 %). Уплата долгов гарантировалась:

а) передачей Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок;

б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Чёрного и Азовского морей;

в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет, причём за исходную точку берётся довоенный экспорт;

г) предоставлением в распоряжение Франции трёх четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, причём в основание кладётся добыча довоенного времени;

д) передачей четвёртой части добытого угля в Донецком районе в течение известного количества лет.

Японцы, армия которых на Дальнем Востоке достигала 70 тысяч, скромненько претендовали на всю Сибирь. 8 июня 1921 года они подписали с атаманом Семёновым секретный договор. После победы над Советами Семёнов получал власть в Сибири, а японским подданным будут предоставлены преимущественные права на охоту, рыболовство и лесные концессии, а также на разработку недр и месторождений золота.

Однако у этого региона были и другие благодетели. Будущий американский президент Гувер, председатель АRА и непримиримый враг большевизма, начал спекулировать русской нефтью ещё с 1909 года. За год он организовал одиннадцать нефтяных компаний, в которых имел контрольный пакет акций. В 1912 году Гувер вместе с английским мультимиллионером Арквартом создал Русско-азиатское общество, получившее привилегию на разработку минеральных запасов Урала и Сибири. В 1914 году компания получила ещё три концессии. В них входили: 2500 000 акров земли, в том числе обширные лесные массивы и источники водной энергии; залежи золота, меди, серебра и цинка, по предварительным подсчётам — всего 7262 000 тонн; 12 действующих шахт; 2 медеплавильных завода; 20 лесопильных заводов; 250 миль железных дорог; 2 парохода и 29 барж; домны, прокатные станы, заводы по производству серной кислоты, драги и огромные залежи угля общей стоимостью в миллиард долларов.

Так что по линии противостояния красные — белые Гражданскую войну можно смело переименовывать в Отечественную…

Потерпев поражение в войне, что сделает любое из правительств? Скорее всего, обратится к иностранному государству с просьбой о помощи — как экономической, так и военной. Деньги, оружие, экспедиционные корпуса — а потом за всё это придётся платить. После окончания заварушки правительства и их государства окажутся в таких долгах, что не будет и речи о том, чтобы „благодетели“ ушли с их территории.

Это всё, конечно, чистая аналитика, имеющая лишь одно слабенькое подтверждение: именно данный сценарий и был реализован в ходе Гражданской войны. Вспомним хотя бы, с чего началась интервенция англичан в Архангельске? С создания „Верховного правительства Севера России“, опираясь на которое, действовали интервенты. А потом их войска продвинулись на несколько сот километров к Петрограду и остановились. И так было везде: создание многочисленных „правительств“, которые воевали с помощью союзников — а последние, похоже, беспокоились не о победе своих протеже, а о том, чтобы они поглубже увязли в войне. Так выгоднее: власть большевиков всё равно рано или поздно падёт под собственной тяжестью, и надо постараться, чтобы к тому времени долги „русских партнёров“ оказались как можно более весомыми.

На карте Россию разделили ещё в декабре 1917 года, и теперь дело было лишь за тем, чтобы вкопать пограничные столбы. Так, по крайней мере, могло казаться в восемнадцатом году.

Несмотря на переезд большевистского правительства в Москву, её не воспринимали как столицу России. Тем более в марте, сообщив об эвакуации, большевики утверждали, что она временная.

Немцы всё же нация приличная. У англичан негласными делами руководил, нисколько не смущаясь, сам посол, а германцы создали для такого рода работы специальную структуру — так называемую прибалтийскую миссию при генеральном консульстве в Петрограде. В августе туда прибыл специальный уполномоченный германского командования для переговоров с неким ротмистром фон Розенбергом, который представлял монархическое подполье в Петрограде. Договаривались они о формировании Северной добровольческой армии. Из затеи этой ничего не вышло, но в ходе её подготовки родилась одна любопытная бумажка — план формирования армии и её взаимодействия с немцами.

1. Русская добровольческая армия должна формироваться по соглашению с Императорским германским правительством.

2. Местом формирования должны послужить оккупированные германскими войсками русские области, причём желательными являются районы городов Двинск — Вильна или Валк — Вольмар — Венден.

3. Формирование армии должно производиться в одном из указанных районов, под прикрытием германских оккупационных войск.

4. Армия будет комплектоваться:

а) местными русскими офицерами и добровольцами;

б) переправленными из Петербурга офицерами и добровольцами;

в) русскими военнопленными, находящимися в лагерях в Германии.

5. Командующим армией, с диктаторскими полномочиями, должен быть назначен русский боевой генерал с популярным боевым именем. Причём желательно было бы назначение генерала Юденича, генерала Гурко или генерала графа Келлера.

6. Денежные средства на содержание армии должны выдаваться заимообразно германским правительством русскому государству.

7. Всё необходимое для формирования армии, как-то: вооружение, обмундирование, снаряжение и продовольствие, — должно отпускаться германскими военными властями русскому командованию.

8. В одном из городов оккупированной области, перед началом формирования, должен быть созван Русский монархический съезд, имеющий задачей выделить из своего состава Временное правительство России.

9. Армия по окончании формирования должна быть приведена к присяге законному царю и Русскому государству.

10. Задачи армии:

а) наступление на Петербург и свержение большевизма;

б) поддержание законной власти;

в) водворение порядка во всей России.

11. Все установления политического характера должны быть выяснены на монархическом съезде и утверждены избранным Временным правительством.

12. Германские войска участия в подавлении большевизма не принимают, но следуют за армией для поддержания внутреннего порядка и престижа власти.

Этот документ можно считать основополагающим — именно так формировались все белые армии».

А пока поговорим об английском посольстве и его великих планах.

В июле 1918 года шофёру следственной комиссии ЧК Нарвско-Петергофского района один его знакомый предложил поехать на работу в Мурманск. Условия были неплохими: 400 рублей аванса и по прибытии на место — 500 ежемесячно. Председатель ПетроЧК Урицкий заинтересовался: кто и для чего вербует людей в Петрограде? Чекисты принялись разматывать дело. Взяли вербовщика, устроили на его квартире засаду. Вскоре поймали ещё одного «волонтёра», который показал, что был привлечён неким членом белогвардейской организации Романовым для службы у англичан на Севере. (Обратите внимание — это июль, англичане ещё не высадились, но уже набирают армию.) Дальнейшее было делом техники.

По уму, надо бы ввести своих агентов в организацию, осторожненько её выявить, а потом одним ударом обезвредить — именно так чекисты станут действовать впоследствии. Однако на такой путь не было времени: каждый день существования организации — это новые и новые квалифицированные офицеры на службе у белогвардейцев. Вербовщиков брали по мере выявления — впрочем, они почти не скрывались. То ли не умели соблюдать конспирацию, то ли не считали нужным. Дело оказалось поставленным на широкую ногу, офицеров и технических специалистов набирали не только в Петрограде, но и в Москве и в других городах. Через Питер их переправляли на Север — иногда поодиночке, а иной раз и группами, под видом разного рода экспедиций.

То, что набор на английскую службу не обходится без английского посольства, ясно было с самого начала, и очень скоро нити привели именно туда. Проследив связи как вербовщиков, так и англичан, чекисты выяснили, что эта подпольная организация — не единственная. Их оказалось несколько, и каждая имела свои функции. Одна из них занималась военным, экономическим и политическим шпионажем — её курировали сотрудники посольства Бойс и Томе. Другая готовила восстание в Петрограде, навстречу подходящим белым войскам. Структурирована она была по всем правилам, делилась на районные группы, в каждый район заранее назначали коменданта, чтобы в нужный момент взять власть.

Ещё одна организация готовила диверсионную сеть — небольшие мобильные группы по 5–10 человек, хорошо вооружённые, снабжённые картами, планами и взрывчаткой. Они размещались на крупных станциях между Петроградом и Архангельском и должны были облегчать продвижение антибольшевистских войск. Этой сетью управляли находившиеся в Вологде английские разведчики Гиллеспи и Комбрэйн.

Наконец, заговорщики направляли своих людей в Красную армию, где охотно брали на службу офицеров и военных специалистов. В нужный момент агенты должны были сделать, что смогут — так, как это произошло в Ярославле.

Координировал всю работу военно-морской атташе капитан Френсис Аллен Кроми, а за ним стоял и сам Брюс Локкарт, господин посол Великобритании и глава английской миссии в Москве. Как мы уже знаем, англичане имели тесные связи и с эсеровским подпольем, которому отводилась роль организаторов террора.

Ошибка дипломатов заключалась в том, что они недооценили ЧК. Какая-то там новорождённая тайная полиция — да что она может? Между тем это был очень конкретный орган, имевший в аппарате много людей с опытом конспиративной работы и во главе с серьёзными специалистами тайной войны. В свою очередь руководство ВЧК клялось, что никогда не будет пользоваться услугами секретных агентов и провокаторов, от которых сами революционеры в своё время столь много претерпели. Но поскольку в ВЧК брали людей с отбором, а именно конспираторов, бойцов тайной войны, опыт которых был приобретён в борьбе с царской охранкой… В общем, несмотря на все заверения, почему-то получилось так, что основным оружием ВЧК стали методы из арсенала агентурной войны — разведка, осведомление, подстава, провокация…

Весной — летом 1918 года ВЧК провела операцию, которая впоследствии станет первой из длинного ряда себе подобных и любимым оружием советских спецслужб. В основе её находится подстава противнику легендированной организации. Вот как это выглядело в изложении тогдашнего коменданта Кремля Павла Малькова.

«Локкарт и его помощник Сидней Рейли, уроженец Одессы, а затем лейтенант английской разведки, <…> решили подкупить воинские части, нёсшие охрану Кремля и правительства, с тем чтобы при их помощи на одном из пленарных заседаний ВЦИК, в десятых числах сентября 1918 года, арестовать Советское правительство и захватить власть. Сразу после переворота заговорщики намеревались расторгнуть Брестский мир и принудить Россию возобновить участие в мировой войне на стороне Англии, Франции и США. Членов Советского правительства заговорщики собирались отправить после ареста в Архангельск, захваченный в начале августа 1918 года англичанами, там посадить на английский военный корабль и увезти в Англию. Так они намеревались поступить со всеми, кроме Ленина. Ленина же решили уничтожить, то есть попросту убить при первой же возможности.

Для осуществления намеченных планов агент Локкарта англичанин Шмидхен в начале августа 1918 года попытался завязать знакомство с командиром артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой дивизии Берзиным и прощупать его настроение, чтобы определить возможность использования Берзина в качестве исполнителя планов заговорщиков. При первых же разговорах со Шмидхеном Берзин насторожился, хотя и не подал виду, но сразу же после встречи доложил обо всём комиссару Латышской стрелковой дивизии Петерсону, а тот сообщил в ВЧК Петерсу. Было решено проверить, чего добивается Шмидхен, и Петерсон возложил это дело на Берзина, поручив ему при встрече со Шмидхеном прикинуться человеком, несколько разочаровавшимся в большевиках. Берзин так и сделал, тогда Шмидхен с места в карьер повёл его к своему шефу — Локкарту, встретившему командира советского артиллерийского дивизиона с распростёртыми объятиями. Эта встреча произошла 14 августа 1918 года на квартире Локкарта в Хлебном переулке. Локкарт предложил Берзину 5–6 миллионов рублей: для него лично и на подкуп латышских стрелков. Дальнейшую связь Локкарт предложил Берзину поддерживать с лейтенантом Рейли, он же „Рейс“, или „Константин“, как быстро выяснила ВЧК.

Берзин, отказавшийся вначале от денег, держал себя настолько ловко и умно, что полностью провёл Локкарта, выведав его планы. 17 августа Берзин встретился уже с Рейли, вручившим ему 700 тысяч рублей. Эти деньги Берзин тут же передал Петерсону, а Петерсон отнёс их непосредственно Ленину, доложив ему всю историю в малейших подробностях. Владимир Ильич посоветовал Петерсону передать деньги пока что в ВЧК — там, мол, разберёмся, как с ними поступить, — что тот и сделал.

Через несколько дней Рейли передал Берзину 200 тысяч, а затем ещё 300 тысяч рублей, всё на подкуп латышских стрелков и в вознаграждение самому Берзину. Таким образом, в течение двух недель англичане вручили Берзину 1 миллион 200 тысяч рублей. Вся эта сумма надёжно хранилась теперь в сейфах Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

В конце августа Рейли поручил Берзину выехать в Петроград и встретиться там с питерскими белогвардейцами, также участвующими в заговоре. 29 августа Берзин, получив соответствующие указания от Петерсона и ВЧК, был уже в Петрограде. Там он повидался с рядом заговорщиков, явки к которым получил от Рейли, и помог раскрыть крупную белогвардейскую организацию, работавшую под руководством англичан, которая после отъезда Берзина в Москву была ликвидирована.

Всецело доверяя Берзину и рассчитывая осуществить переворот при его помощи, Локкарт и Рейли сообщили ему свой план ареста Советского правительства на заседании ВЦИК. Осуществление ареста, как заявил Рейли, возлагается на руководимых Берзиным латышских стрелков, которые будут нести охрану заседания. Одновременно Рейли пору— чип Берзину подобрать надёжных людей из охраны Кремля и обязать их впустить в Кремль вооружённые группы заговорщиков в тот момент, когда будет арестовано правительство на заседании ВЦИК. Рейли сообщил также Берзину, что Ленина необходимо будет „убрать“ раньше, ещё до заседания ВЦИК.

Так благодаря мужеству, находчивости и доблести Берзина, проникшего в самое логово заговорщиков, планы и намерения Локкарта, Рейли и их сообщников были раскрыты и заговор был ликвидирован».

Такова официальная версии раскрытия «заговора послов» — однако комендант Кремля, по-видимому, был не полностью в курсе. На самом деле всё оказалось ещё интереснее.

Весной 1918 года из Москвы в Петроград отправились несколько чекистов с заданием: выйти на питерское контрреволюционное подполье и завязать с ним связи, представившись членами аналогичных московских структур. В их числе были два молодых латыша, которым удалось войти в доверие к руководителям одной из таких организаций, познакомиться с самим Кроми, а потом и получить аудиенцию у Локкарта. Таким образом, через Петроград они вернулись в Москву.

Английский посол попросил свести его с кем-либо из командиров латышских стрелков, охраняющих правительство, что и было вскоре выполнено — его познакомили с Берзиным. Так вот: одним из этих молодых людей и являлся упомянутый Мальковым «англичанин Шмидхен». На самом деле звали его Ян Буйкис, это был молодой сотрудник ВЧК, подставленный Локкарту. С этого момента весь «заговор послов» проводился под контролем чекистов.

Окончательная ликвидация заговора была намечена на сентябрь. Судя по тому, что заседание, на котором Берзин должен был арестовать Совнарком, перенесли с 28 августа на 6 сентября, удар собирались нанести где-то около этой даты. А потом что-то произошло. То ли заговорщики узнали, что их водят за нос, то ли в их рядах царил всё тот же традиционный бардак — но события стали разворачиваться по другому сценарию.

Началось всё с парного террористического акта. 30 августа, за несколько минут до одиннадцати часов утра, Урицкий вышел из здания Петрочека на Гороховой и направился на Дворцовую площадь, туда, где размещался иностранный отдел комиссариата внутренних дел Союза коммун Северной области. В одиннадцать у него начинался приём в комиссариате. Когда Урицкий проходил через вестибюль, к нему подошёл молодой человек в чёрной кожанке, выстрелил председателю ЧК в затылок и выбежал на улицу, где сел на велосипед и быстро поехал прочь.

Однако уйти террорист не сумел. Оказавшийся в вестибюле работник окружного военкомата вместе с каким-то красноармейцем кинулся в погоню. Им удалось удачно реквизировать автомобиль, после чего преследуемый, поняв, что оторваться не удастся, вбежал в дом. Тут на помощь подоспели чекисты и бойцы Стального отряда, располагавшиеся в казармах неподалёку от Дворцовой — они окружили здание и арестовали террориста. Это оказался некий Леонид Каннегисер. Он утверждал, что действовал один, мстил Урицкому за расстрелянного незадолго до того друга. Впрочем, чекисты отлично знали, что «мститель-одиночка» — это классика террора, и молодому человеку не поверили. А как только следователи взялись за его связи, тут же выявилась очень интересная картинка-паутинка.

Выяснилось, что близкий друг, за которого он мстил — это некто Перельцвейг, глава разгромленной незадолго перед тем подпольной организации Михайловского артиллерийского училища. Организация эта была близко связана с правыми эсерами. Сам Каннегисер принадлежал к небольшой партии народных социалистов, лидер которой, Николай Чайковский, только что возглавил марионеточное «правительство» в Архангельске. И в довершение всего, террорист оказался двоюродным братом небезызвестного Филоненко — того самого сподвижника Корнилова, который собирался ввести военное положение на железных дорогах. Как мы помним, другим близким соратником генерала Корнилова был всё тот же Савинков.

После таких данных вопрос о «мстителе-одиночке» отпал сам собой.

Вечером того же дня, в 19 часов 30 минут, в Москве на заводе Михельсона произошло покушение на Ленина. Правда, убить его не удалось, вождь большевиков был всего лишь не слишком тяжело ранен — однако выяснилось это не сразу. Какое-то время никто не мог сказать, выживет Ленин или нет.

По официальной версии, стреляла в «вождя мирового пролетариата» эсерка Фанни Каплан, по поводу чего существуют изрядные сомнения. Кто мог доверить теракт почти слепой женщине, не умевшей обращаться с револьвером? Как сумела она так удачно попасть в Ленина? Вспомним хотя бы, как стрелял вполне зрячий Блюмкин.

Но кто сказал, что террористкой была Каплан? Она могла попросту взять на себя вину, прикрывая реального исполнителя — дело обычное, называется оно «служу революции, чем могу» Как бы то ни было, кто-то в Ильича стрелял — а учитывая очередное совпадение дат, едва ли это была ревнивая любовница.

Двойное убийство явно означало что-то очень серьёзное, и действовать надо было чрезвычайно быстро. И вот тут на сцену вышел человек, которого у нас часто недооценивают. А судя по тому, какие решения он принимал единолично, товарищ это был очень крупный и имевшие большие права.

В расчёты устроителей переворота вкралась ошибка. Они не учли возможность, что председатель ВЧК станет действовать без санкции правительства. По-видимому, ни в британских, ни в эсеровских мозгах это не укладывалось.

Они плохо знали Дзержинского.

Едва приехав в Петроград, председатель ВЧК получил сообщение о покушении на Ленина и почти сразу отправился обратно. Но до того он единолично принял решение о захвате здания английского посольства и аресте всех, кто там находится, а также телеграфировал в Москву своему заместителю Петерсу, приказав арестовать Локкарта и его помощников.

31 августа, около пяти часов дня, когда Дзержинский на попутном товарняке уже ехал в Москву, отряд ПетроЧК оцепил здание английского посольства. Когда чекисты поднимались на второй этаж, их встретил человек, державший в каждой руке по браунингу. Этот стрелять умел — как минимум один чекист был убит и двое ранены, пока его удалось подстрелить (к сожалению, наповал). Оказалось, что это был собственной персоной военно-морской атташе Великобритании капитан Кроми.

В помещениях посольства чекисты обнаружили 25 англичан и пятерых русских, на чердаке нашли склад оружия и боеприпасов, в кабинете Кроми увидели горящие бумаги — пока капитан отстреливался на лестнице, его помощники спешно уничтожали документы. Однако ликвидировать удалось не всё. При обыске чекисты обнаружили материалы, свидетельствовавшие о широком сотрудничестве посольства Великобритании с контрреволюционным подпольем, и некоторые другие весьма любопытные бумажки.

Например, британцы намеревались прибрать к рукам советский торговый флот и даже ассигновали для этого 63 тысячи фунтов. Механизм аферы был весьма оригинален. Английские агенты в советском правительстве отправляют большую часть советских судов на ремонт в Норвегию, норвежцы их обратно не возвращают, выплачивают гарантийные суммы — те самые 63 тысячи — а сами суда передают англичанам.

В общем, в здании посольства отыскалось много всякого интересного. А что ещё более важно, удар по организационному центру сорвал планы заговорщиков. Лишённые руководства и координации, они так и не решились выступить, да и не могли: Берзин был завязан на Рейли и Локкарта, первый находился в Петрограде, второй сидел в ВЧК, а без ареста Совнаркома переворот превращался в простой шум.

В Англии оперативно арестовали персонал советского представительства во главе с Литвиновым — вскоре их обменяли на Локкарта и других английских дипломатов. Сидней Рейли, 29 августа приехавший в Петроград, сумел ускользнуть от ЧК. Берзина на Западе долго считали «борцом с большевиками», полагая, что он был арестован одновременно с Локкартом. А что касается Шмидхена, то бывший британский посол в своей книге «Буря над Россией» впоследствии писал: «С тех пор я со Шмидхеном не встречался. То ли его расстреляли за участие в заговоре, то ли наградили за раскрытие заговора».

Международный скандал, конечно, грянул — но меньший, чем можно было ожидать. Конечно, большевики поступили совершенно отмороженно — но и британское посольство занималось в России делами, чрезвычайно мало совместимыми со статусом дипломатической миссии.

Английский резидент Пол Дюкс, действовавший в России в 1918–1919 годах, старался не вызывать никакого подозрения. Но меры предосторожности, принятые опытным шпионом, не помешали петроградским чекистам накрыть всю его резидентуру осенью 1919 года.

Это было сложное время для Петроградской ЧК. Войска генерала Николая Юденича вновь подошли к Петрограду, а в стране действовала масса тайных белогвардейских организаций, стремящихся к свержению новой власти. Работало в Петрограде и большое количество иностранных разведок. Так, действия в России в 1917–1918 годах были одной из первых серьёзных операций для секретной службы Великобритании. Уже в те годы секретная служба была достаточно хорошо организована. Но в России английским шпионам пришлось столкнуться с ВЧК. «ВЧК действовала агрессивно и прямо. Такого никто раньше не видел и не ожидал. Ни британцы, ни агентура других разведок, например французской и американской, не были достаточно жизнеспособными, чтобы устоять перед натиском Дзержинского», — писал профессор Густафсон.

Архивное уголовное дело № 9964 выделялось среди других дел, возбуждённых Петроградской ЧК в послереволюционные годы, прежде всего своими объёмами: восемнадцать томов! Следствие велось несколько месяцев. Были многочисленные допросы (такой «привилегии» в те годы удостаивались немногие, кто оказывался на Гороховой, 2), очные ставки, свидетельские показания, агентурная разработка. По делу было задержано 410 человек, из которых 305 объявлены невиновными и отпущены. Но 52 из оставшихся уличены в связи с английской разведкой и приговорены к расстрелу. Остальные получили большие сроки заключения.

Особым отделом ВЧК установлено, что «бывший начальник английского шпионажа в России Пол Дюкс, который поддерживал борьбу контрреволюционных элементов с советским правительством, информировал Юденича о состоянии петроградского фронта и подготовлял восстания в Петрограде, был в тесных сношениях с английским пастором Нортом. На основании этих данных ОО ВЧК предъявил пастору обвинение.

Много позже, в 1993 году, около двух десятков из расстрелянных по делу английского шпиона Поля Дюкса были реабилитированы. Принадлежность же других к шпионажу даже в наши дни не вызывает сомнения.

В первые годы советской власти англичане вели бурную агентурную деятельность на территории России. Находиться в стране фактически на легальном положении шпионам позволяла масса концессионных предприятий и контор, созданных ещё до революции. В 1919 году в поле зрения петроградских чекистов попало кооперативное товарищество „Заготовитель“, занимающееся заготовкой и поставкой дров, а также производством сахарина. Некоторые члены правления кооператива не брезговали крупными спекуляциями.

Из материалов уголовного дела: „Так, например, Бениславский „заработал“ свыше шести миллионов рублей от спекулятивных операций при заготовке дров. Следствием было установлено, что имело место, когда добытые от спекулятивных махинаций в „Заготовителе“ денежные средства передавались английской разведке“. Тонкие ниточки тянулись к „Заготовителю“ от тех, кто состоял в белогвардейской организации „Великая единая Россия“, связь которой с иностранной разведкой уже была доказана, или в кооперативе „Мирный труд“, члены которого были арестованы за связь с Владимиром Дитерихсом, правой рукой английского шпиона Сиднея Рейли. В частности, один из руководителей „Заготовителя“ Михаил Савотенко, служивший до революции в армейской контрразведке, был принят на работу в кооператив именно по просьбе Дитерихса.

Одно из самых веских оснований для подозрений дал арестованный английский резидент Виктор Буклей. Он сообщил, что „Заготовитель“ выдал под расписку нуждающемуся в финансах английскому комитету в Петрограде полмиллиона рублей. Последние сомнения у следователей отпали после допроса бывшего агента царской контрразведки Кюрца: тот рассказал, что 80 тысяч рублей на организацию кооператива передал англичанин Пол Дюкс, поручив принимать на работу только преданных царскому режиму дворян и белогвардейцев либо тех, кого будет рекомендовать он сам или его подручные.

Имя Дюкса чекистам уже было известно. Незадолго до описываемых событий за шпионаж был арестован морской лётчик Балтфлота Борис Берг. „Я занимался военной морской контрразведкой и собирал мелкие общеполитические сведения, которые передавал раз в неделю“, — рассказал на допросе Берг.

Сведения он передавал некоему Полу Дюксу.

В послереволюционные годы Дюксу удалось завербовать десятки агентов. Все они в прошлом занимали высокие посты в царской России. Информацию, согласно материалам Дела № 9964, Дюкс собирал по нескольким направлениям. Одним из них была внутриполитическая обстановка в Петрограде и стране в целом, вторым — формирование частей Красной армии, их задачи, обеспечение продовольствием и боеприпасами.

„С шефом Полем Дюксом я познакомился в ноябре 1918 года через Экспарре в кафе-кооперативе на Невском, 25, — признался 20 ноября 1919 года на допросе Андрей Елизаров, бывший офицер царской армии, служивший после революции начальником штаба бригады Красной армии. — Экспарре мне говорил, что работает с англичанами и что Пол Дюкс — его шеф. Приблизительно через неделю после знакомства в том же кафе я опять встретил Поля Дюкса. Он сказал, что Экспарре и все с ним работавшие арестованы, и пригласил меня принять участие в работе, указав, что она будет носить осведомительно-информационный характер, вплоть до городских слухов и даже разговоров в трамваях, что я и начал выполнять“.

Именно Елизаров, согласно материалам дела, свёл Пола Дюкса с Владимиром Дитерихсом, работавшим ранее на германскую разведку. „Работа с Полом Дюксом продолжалась до середины февраля, когда провалился Дитерихс, — продолжал на следующем допросе Елизаров. — Он прибежал ко мне ночью и сообщил, что ему надо бежать в Финляндию, так как о нём донесли на Гороховую. На другой день мы с ним поехали в Финляндию. В то же время Пол Дюкс тоже был там. Директив мы перед отъездом никаких не давали. Дитерихс просто всем велел приостановить работу. Выехали мы через Васкелово, где наняли лошадей до Лемболово. Из Лемболово через границу нас провела жена мужика, у которого мы провели день. Не встретив ни одного караула, мы прямо прошли к дому финского офицера, которому сказали, что нам надо видеть английского консула. Нас отправили на станцию Раута, откуда была дана телеграмма в английское консульство, в которой мы просили задержать Пола Дюкса до нашего приезда. Но узнали, что Пол Дюкс уже успел перебраться в Россию“.

Из Финляндии и обратно Дюкс и его агенты практически без всяких препятствий ходили множество раз: в первые годы советской власти государственная граница охранялась слабо. В Хельсинки, например, Елизаров несколько раз встречался с Юденичем. Дитерихс так и вовсе остался в столице Финляндии работать при английском консульстве, когда его агентурную сеть раскрыли петроградские чекисты. А вот сожительница Дитерихса Софья Костюшко оказалась на Гороховой, 2, где старательно давала показания против любовника, раскрывая его связи с Полом Дюксом. Очень скоро сотрудникам Петроградской ЧК стали известны адреса явочных квартир на Моховой, Кирочной и в Ковенском переулке, а также секретные пароли: „Я от сарматского короля“, „Я работал с сербским принцем“. Для связи же с членами английских миссий агенты использовали пароль „Пол Дюкс“.

Сегодня о Поле Дюксе известно немало. Известность — участь всех шпионов, проваливших миссию. Сэр Пол Дюкс родился в семье, принадлежащей прославленному английскому роду. Окончил в Англии конгрегациональную школу — школу для детей священников, поскольку его отец был протестантским священником. В Россию приехал учиться на дирижёра. Здесь, кстати, познакомился с философом-эзотериком Георгием Гурджиевым. Вскоре Дюкса призвали в британскую армию. Видимо, тогда он и попал в поле зрения секретной разведывательной службы („Сикрет интеллидженс сервис“). Уже в новом качестве — агента британской разведки под кодовым именем ST25 — Дюкс прибыл в ноябре 1918 года в Петроград. Часто катался и в Москву, где встречался с членами партии большевиков, выдавая себя за английского социалиста. Не гнушался появляться и в крестьянском треухе, при этом не вызывая особого подозрения благодаря великолепному знанию русского языка и способности к перевоплощению.

„Он высокого роста, худощав, по внешнему виду типичный англичанин, — описывал Пола Дюкса британец Буклей на допросе в ЧК. — Взгляд у него пристально прямой, привычка смотреть собеседнику прямо в глаза. При этом он может сколько угодно молчать. В работе конспиративен, в необходимых случаях скрытен даже с близкими. Одевался в штатскую одежду, иногда носил красноармейскую форму“.

Когда агентов, завербованных Дюксом, стали по очереди арестовывать, резидент решил не рисковать и сбежал за границу. Осенью 1919 года по льду Дюкс перебрался через Финский залив на лыжах в компании своего верного помощника Петра Соколова. Последний, сын статского советника, в 1909 году закончил гимназию имени Александра I и продолжил учёбу на юридическом факультете Петербургского университета. Именно на студенческие годы приходится его активное увлечение футболом и спортом вообще. В столичных спортивных кругах Пётр Соколов был известен тогда не только как хороший футболист, но и как талантливый борец и боксёр. В 1912 году играл крайнего защитника в составе сборной России по футболу на Олимпийских играх в Швеции, в Питере выступал за команды „Удельная“ (1909–1911 годы) и „Унитас“ (1911–1917 годы). В разгар Первой мировой войны он поступает в 3-ю Петергофскую школу прапорщиков, которую заканчивает в 1917 году. Был ярым монархистом. С большевиками мириться не хотел, предпочтя играть на любом „чужом поле“, лишь бы только насолить новой власти.

По данным финской сыскной полиции (ВАЛПО), в 1917 году Соколов служил в военной контрразведке в районе Торнио (север Ботнического залива). С августа 1918 года присоединился к белогвардейской организации, связанной с английской разведкой. В период с 1918 по 1922 год работал на английскую разведку, став помощником Пола Дюкса.

Во время Советско-финской войны Соколов уже работал на стороне финнов в качестве одного из руководителей отдела пропаганды Главного штаба армии. В годы Великой Отечественной войны его привлёк к работе абвер для создания разведшкол на территории Карелии. В 1944 году, понимая, что СССР будет добиваться от Финляндии его выдачи, Соколов успел уйти в Швецию, где и скончался в 1971 году в возрасте 80 лет.

Его шеф Пол Дюкс вернулся в Англию. Дома его встретили как героя. В 1920 году король Георг V посветил его в рыцари. При этом король назвал Дюкса „величайшим из воинов“. До сих пор Дюкс является единственным человеком, посвящение в рыцари которого полностью основано на его достижениях в шпионаже. В 1939 году на короткое время он вернулся в строй, помогая найти одного ведущего чешского бизнесмена, исчезнувшего после нацистской оккупации Чехословакии. Дюкс выпустил книгу своих воспоминаний „Красные сумерки завтрашнего дня. Приключение разведчика в красной России“ и даже баллотировался в английский парламент. Путешествовал по миру с лекциями.

Пол Дюкс занимательно рассказывал о своей жизни в армии, о скудном рационе питания, о том, как выманивали провизию у крестьян. По его сведениям, лишь некоторые солдаты могли читать и писать, газеты были большой редкостью, и единственным развлечением было слушание анархических речей красных агитаторов.

Самым ужасным при большевиках стало отсутствие свободы мысли, слова и действия, рассказывал Пол Дюкс. Не было не только других газет, кроме большевистских, но было опасно высказывать какое-либо суждение, отличное от большевистского, это могло стоить жизни. Во многих случаях „русский террор“ намного превосходил террор Французской революции. Русские же подчинялись потому, что никогда не имели ничего лучшего, вековая тирания не дала развиться в них индивидуалистическим чертам.

Однажды Дюкса направили в артиллерийский полк в прифронтовой полосе, оттуда он и решил бежать. К нему присоединились ещё трое товарищей, решивших уйти к белогвардейцам. Им удалось спрятаться в поезде, который прибыл на латвийскую границу, откуда они пробирались по болотистой местности, увязая по пояс, на их пути было озеро. Когда надежда на спасение была почти потеряна, они натолкнулись на выброшенную на берег озера рыбацкую лодку. Она была ветхой и сильно текла; сделав вёсла из веток, они добрались до Латвии.

Скончался Дюкс в Южной Африке, в Кейптауне, в 1967 году в возрасте 78 лет.

Расследование дела резидентуры Пола Дюкса преподнесло петроградским чекистам неприятной сюрприз. Выяснилось, что некоторые агенты английского шпиона связаны с сотрудниками Петроградской ЧК. „Гороховая, 2“, — так именовал в записях это третье направление своей работы Пол Дюкс.

О том, что английский шпион имеет агентуру в Петроградской ЧК, впервые обмолвился Борис Берг. 8 ноября 1919 года чекисты арестовали Александра Гаврюшенко, помощника заведующего активной частью Особого отдела. Имевший дворянское происхождение, Гаврюшенко до революции служил в морской контрразведке, а в Петроградскую ЧК пришёл в феврале 1919 года из Военно-морского контроля. Его допрашивали высшие чины Чрезвычайной комиссии: заместитель начальника Особого отдела ВЧК Павлуновский, заместитель начальника Особого отдела городской ЧК Комаров и начальник Особого отдела Балтфлота Егоров. От всех обвинений Гаврюшенко отказывался. Заговорил, лишь когда ему пригрозили расстрелом, — мол, улик против него достаточно.

Из материалов уголовного дела: „Гаврюшенко показал, что завербован Дитерихсом в начале ноября 1918 года. Его первым заданием было собирать информацию о высказываемых населением взглядах на положение в Петрограде и наблюдать за грузами, направляемыми к Московскому вокзалу. Дитерихс также давал ему поручение узнать, не установлено ли ЧК наблюдение за неким Перионом и кто такой Калакуцкий. Гаврюшенко на допросах отметил, что Дитерихс хорошо был осведомлён о Петроградской ЧК, охарактеризовал некоторых её работников“.

„Дитерихс хорошо знал про дело великих князей, говорил ещё тогда, когда они не были расстреляны, что Президиум решил их расстрелять, и передавал подробности этого решения“, — рассказывал чекист Гаврюшенко на допросе. Именно Гаврюшенко предупредил Дитерихса о грядущем аресте, дав ему возможность сбежать за границу. Против недавнего чекиста сыграли и показания Бориса Берга. „Как только Дитерихс завербовал Гаврюшенко, сбор информации совершенно наладился“, — говорил морской лётчик. — Через него мы получали все нужные нам сведения».

В связи с расследованием дела о резидентуре Пола Дюкса были уличены ещё трое сотрудников Петроградской ЧК: Шатов, Геллер и Гольдингер. Разоблачение шпиона Сиднея Рейли, а позже и раскрытие резидентуры Пола Дюкса привели к тому, что английская разведка в начале 20-х годов прошлого века умерила свой пыл в России. А петроградские чекисты приобрели ценный опыт, который с успехом использовали в последующие годы.

Во времена Гражданской войны и Революции в России было много людей, сражавшихся за правое дело. Ведь у каждого была своя правда: одни идеализировали царскую власть, а другие хотели построить коммунизм. Но были и третьи, те, кто преследовал только свои интересы, боролся ради наживы, мести или власти.

О мародёрствовавшей по Украине банде Петлюры ходили легенды. И многие участники этого формирования не могли определиться со своими убеждениями: вставали то на сторону большевиков, то снова воевали за царя. Один из таких перебежчиков — атаман Никифор (Николай) Григорьев. Он был сыном украинского чиновника, принимал участие в Первой мировой войне, дослужившись до звания штабс-капитана. Тогда же и был завербован Петлюрой, став командиром Херсонской дивизии.

Поссорившись с петлюровцами из-за имущественных вопросов, Григорьев переметнулся к большевикам, потянув за собой всю Херсонскую дивизию. Воюя за большевиков во главе 1-й Заднепровской бригады, а потом 6-й Украинской, атаман Григорьев захватил Одессу, Херсон и Николаев.

Но и это не устроило атамана, так как ему не нравились действия большевиков в деревне. Григорьев со своим отрядом грабил коммунистов, чекистов и тех, кто был связан с милицией. И в мае 1919 года мятежный атаман открыто выступил против большевиков, устраивая погромы и террор для тех, кто попадался на его пути. Армия Григорьева потерпела поражение под Киевом, но маленький отряд Григорьева ещё кочевал по украинской земле, пытаясь соединиться с бойцами Махно. Наконец Григорьева устранил Семён Каретник в июле 1919 года.

Борис Анненков прославился своей жестокостью на всю Россию. Потомственный дворянин, закончивший Кадетский корпус и Александровское военное училище должен быть примером чести и достоинства. Но, увы. Анненков участвовал в Первой мировой войне, где проявил мужество и смелость. После отречения царя он сослан в Сибирь. Там в 1918 году поднял бунт, разбил отряды Каширина и Блюхера, освободив от большевиков западные территории Сибири.

Анненкова обвиняют в жестокости не напрасно. Куда подевалось его дворянское благородство, когда его соратники репрессировали крестьян, непричастных к восстанию? Жертвами стало более 800 человек только в Сергиополе. А около озера Аллаколь было уничтожено 3800 казаков и солдат. Сам атаман не занимался «грязной работой», а стоял и следил за безобразиями, устроенными по его приказу.

Генерал Краснов говорил: «Время изменило одарённого Богом, смелого, решительного и умного человека»

Колчак потерпел поражение, и отряд Анненкова отступил в Китай. Там, после конфликта с китайскими солдатами в 1921 году атаман попал в тюрьму. Но он был казнён только через 6 лет в России, даже не за причастность к белогвардейскому движению, а за массовые репрессии мирного населения.

Атаман Александр Кайгородов организовал вооружённое движение на Алтае. Сам он был уроженцем этих мест, воевал в Первой мировой, награждён Георгиевским крестом за отвагу на войне. Но в 1918 году его уволили из армии Колчака за то, что он ратовал за «национальную армию» и самоуправление на дальних территориях России. Если говорить простым языком — за сепаратизм.

Инородческий отряд, который Кайгородов собирал на Алтае, был численностью 4000 человек и состоял в основном из представителей местного населения. Его отряд боролся против Красной армии, но не гнушался набегами и грабежами на Чуйском тракте. В 1922 году Кайгородов получил тяжёлое ранение и попал в плен к ЧОНовцам. В результате атаман был казнён.

Андрей Шкуро был героем в Первую мировую, но в Гражданскую ступил на «тёмную сторону». Потомственный казак, воспользовавшись смутой 1917–1918 годов, собрал свой отряд и иногда прибегал к грабежам на юге России. Отряд стал дивизией и присоединился к Добровольческой армии.

Шкуро слыл хорошим воякой, но чрезвычайно жестоким, беспощадным человеком, которому было всё равно, противник перед ним или безобидный обыватель. Он сам заходил в рестораны и требовал отдать всю выручку, снимал драгоценности с посетителей. Добычу пропивали, а когда отступали, грузили добро в вагоны. Андрей Григорьевич не был жестоким палачом, как тот же Анненков. Скорее он был эдаким разбойником-романтиком.

С ним был связан один забавный случай. В 1918 году, он предъявил большевикам ультиматум под Ставрополем. Суть была в том, что требовалось сдать город в течение двух суток, иначе он будет вынужден применить тяжёлую артиллерию. Но, когда большевики поверили ему и Шкуро вошёл в город, он, смеясь, заявил:

«У меня не было не то что тяжёлой, но даже лёгкой артиллерии».

Шкуро сняли с должности и выгнали из страны. Он уехал в Париж и спокойно прожил там до начала Второй мировой войны. Узнав о нападении на Россию, Шкуро согласился сотрудничать с немцами. И тут его не пощадила судьба. Он воевал с партизанами, а по окончании войны сдался англичанам. Атамана выдали Советскому Союзу, и в 1947 году Шкуро был казнён.

Известно, что дети лавочников казаками не бывают. А вот Ивану Калмыкову удалось стать не только казаком, но и атаманом. В 1918 году он умудрился стать генерал-майором, но на самом деле являлся ужасным человеком, редкостным душегубом. Колчак отправлял Калмыкову приказ за приказом, требуя выдвигаться против большевиков со стороны Хабаровска, но генерал и не думал исполнять их, занимаясь грабежами и насилием над мирным населением, чем делал только хуже, настраивая жителей против Белой армии.

Сам Колчак отозвался о Калмыкове как об очень жестоком человеке, одержимом жаждой наживы. Калмыков ограбил сотни караванов из Китая, устранил представителя Красного Креста из Дании, предварительно забрав миллион рублей. По его приказу казнили 16 пленных австро-венгерских музыкантов за то, что те не смогли сыграть «Боже, царя храни».

Гнусное поведение Калмыкова не нравилось союзникам — американский генерал Грэйс назвал Калмыкова «самым большим негодяем всех времён». После приближения Красной армии атаман проник на территорию Китая, где его арестовали. По дороге в Пекин генерал попытался сбежать и погиб при перестрелке.

Атаман Иван Соловьёв, потомственный казак родом из Минусинска, стал разбойником не по собственной воле. Он служил в армии Колчака, но большевики простили Соловьёва и отправили домой, в Хакасию. Там казака арестовали по политической статье и отправили в лагеря. Иван сбежал и собрал банду единомышленников. О нём говорили как об осторожном и предприимчивом человеке, которого уважали местные жители.

Соловьёв не был особо жестоким, но занимался грабежами и любил деньги. Порой он выступал местным «Робин Гудом» и отдавал местному населению продовольствие с ограбленных обозов. Его отряды появлялись в Красноярском крае, вблизи Кемерово и на территории Хакасии. Этот человек соблюдал строгую дисциплину в банде, пользовался большим уважением.

Соловьёв отказался уходить в Монголию при приближении красных и в 1924 году стал добиваться перемирия. Комиссары ЧОН пообещали помилование атаману, но большевики редко держат слово, и его расстреляли — якобы Соловьёв, связанный, попытался сбежать. В наше время атамана реабилитировали, а на его могиле поставили крест.

Муж и жена Черепановы организовали в 1918 году банду отчаянных головорезов. Муж, верхоленский купец Андриан Черепанов, был помощником, а бандой руководила Анна. На отчаянные поступки её вела месть за братьев, которые были убиты большевиками. Эта женщина могла в одиночку пойти на медведя или много часов высидеть среди болота с тростинкой во рту, спасаясь от погони.

Местные жители считали Анну ведьмой, владычицей леса, за жестокость и умение выйти сухой из воды. Она обладала поистине паранормальной удачливостью. Только раз её ранили в ногу, и с тех пор она носила на шее пулю, которой в неё стреляли. Черепанова (в девичестве Чемякина) самолично исполняла приговоры и отдавала приказы об устранении активистов и комиссаров ЧОНа.

Отряд под руководством Черепановых громил и грабил до 1924 года. Затем исчез. Только через 50 лет женщину опознал человек, живший раньше в Приленье. Оказывается, супруги спрятали награбленное, поменяли фамилии и уехали жить в Красноярск. Андриан Черепанов умер в 1936 году, а супруга спокойно прожила долгую жизнь, даже стала завторгом. Дьявольская везучесть и тут не оставила «владычицу леса»: вышли все сроки давности её преступлений. И Анну Черепанову не за что было даже осудить.

У всех этих членов Белого движения были абсолютно разные цели и мотивы, но в итоге они привели их на «дурную дорожку».