Российская Федеративная

Республика Советов

Уральский Областной Совет

Рабочих, Крестьянских

и Армейских Депутатов.

ПРЕЗИДИУМ

Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи) Президиум Ур. Обласовета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом.

В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведён в исполнение.

Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним, эвакуирована из Екатеринбурга в интересах обеспечения общественного спокойствия.

Президиум Обласовета

После расстрела палачи сразу же принялись грабить своих жертв, однако их действия пресёк комиссар Юровский, отобрав награбленное (золотые часы, портсигар с бриллиантами и пр.). Потом, при сожжении и уничтожении тел погибших, выяснилось, что Александра Фёдоровна с дочерьми зашили часть драгоценностей в лифчики. «Когда стали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями, — в отверстиях были видны бриллианты. <…> На Александре Фёдоровне оказался целый жемчужный пояс, зашитый в полотно. <…> Бриллианты тут же стали выпарывать. Их набралось около ½ пуда», — свидетельствовал Юровский. Ввиду наступления белых войск на Екатеринбург содранные с трупов сокровища большевики зарыли в Алапаевске и лишь в 1919 году доставили в Москву.

Весть о гибели царя распространилась мгновенно. Через неделю на местном рынке только ленивый не торговал царскими вещами. Настоящими ли? Никто не знает. Но слушок ходил. Например, о том, что главный цареубийца Ермаков ходит в царёвой шапке и не скрывает того. Мысль о том, что не только шапку подтянул Ермаков, будоражила многих. В 30-е годы местные домушники вломились к нему в квартиру по адресу ул. 8 марта 1, кв. 4, да так ничего и не нашли.

Драгоценности, найденные после расстрела царской семьи в Ипатьевском доме, комиссар Юровский немедленно отвёз в Москву, где сдал коменданту Кремля Малькову. Их набралось три тяжёлых огромных ящика. Часть малоценных вещей, ранее принадлежавших Романовым, по распоряжению Уральской коллегии финансов в августе 1918 года была переплавлена в слитки: серебра — 1 пуд 6 фунтов и золота — 1 фунт 21 золотник.

Поиск царских драгоценностей продолжался ещё долго. В 1931–1934 годах во время «Тобольской операции» было изъято 154 единицы уникальных украшений с бриллиантами и другими драгоценными камнями — диадемы, броши, колье, кулоны, перстни. И особенно брошь с огромным бриллиантом весом более 100 карат, принадлежащая императрице Александре Фёдоровне. Судьба бриллианта не известна. В опись драгоценностей Московского Кремля он не попал…

После занятия Екатеринбурга колчаковцами 25 июля 1918 года началось расследование обстоятельств гибели царской семьи, во время которого небольшая часть ценностей была найдена у бывших охранников Ипатьевского дома (золотые медальоны, кольца, образки, крестики и запонки).

Большевики приравнивали свою революцию к Великой французской революции. Новый мир, ими управляемый, должен был стать социалистическим раем на Земле. Казнь российского царя, как и казнь французского короля в 1793 году, была важным символическим шагом для новой власти — и частью идеологического объяснения «красного террора».

Большевики целенаправленно истребили всех Романовых, находившихся на территории страны, чтобы не было ни малейшего напоминания об их присутствии и ни малейшего шанса на их возвращение во власть. Эти действия схожи с тем, что происходило во время Великой французской революции. Советская революция вообще была такой же лживой, как и французская: те, кто пришёл в итоге к власти, предали свои идеалы, и произошло это очень быстро.

Не все знают, как жили после исторической трагедии исполнители казни.

Вскоре после казни Екатеринбург заняли белые. Юровскому пришлось спешно уехать в Москву, где его тут же пристроили в центральный аппарат Чрезвычайной комиссии. Но затем Яков вернулся в Екатеринбург: город снова отвоевали красные, там нужен был надёжный человек, чтобы руководить уже Уральской ЧК. Любопытно, что Юровскому с семьёй выделили служебное жильё в особняке, который стоял практически напротив Ипатьевского дома. Терзали ли главного чекиста Урала угрызения совести, когда из своего окна он смотрел на бывший «режимный объект»? Это неизвестно.

В любом случае если Юровский и переживал, то недолго. В 1921 году его опять вызвали в Москву и предложили работу в Гохране, куда к тому моменту были сданы все конфискованные у «классовых врагов» драгоценности. Их Юровскому поручили привести в «ликвидное состояние». Почему именно ему? Во-первых, он прекрасно разбирался в драгоценностях, так как до революции владел собственной ювелирной мастерской. Во-вторых, как отмечалось, был «до щепетильности честен с государственным имуществом». Например, после расстрела царской семьи обнаружилось, что в лифы царёвен зашиты бриллианты и другие ценные камни общим весом в полпуда, а на императрице Александре Фёдоровне под платьем был намотан огромный кусок золотой проволоки. Все найденные на трупах сокровища Юровский сдал в госказну. А мог бы присвоить.

В общем, дальше его так и продвигали именно по экономической линии. После Гохрана цареубийца стал председателем торгового отдела в валютном управлении Наркомата. В 1923–1928 годах он занимал должность замдиректора завода «Красный богатырь» (предприятие выпускало резиновую и текстильную обувь — формовые сапожки, галоши, боты). А на закате карьеры Юровский сидел в уютном кресле директора Политехнического музея. На пенсию он ушёл в 1933 году. И в целом жизнь его была сытой и спокойной. Но благодать закончилась в 1935-м, когда за симпатии к троцкистам арестовали его дочь Римму — кстати, одну из основательниц комсомола. Это подкосило Юровского. На нервной почве он стал сильно болеть. Таким чувствительным оказался! И в 1938 году умер в кремлёвской больнице от прободной язвы желудка.

Римму освободили только в 1946-м. А в 1952-м посадили её родного брата Александра, который был военно-морским инженером, участником обороны Ленинграда, героем Великой Отечественной и контр-адмиралом. Правда, через год в связи со смертью Иосифа Сталина он вышел на свободу. Но всё-таки… Не попал под жернова только третий отпрыск Юровского — Евгений. Он тоже служил во флоте, тоже прошёл войну (был политруком 205-го гвардейского миномётного полка моряков), дослужился до подполковника. Умер в 1977 году. Больше ничего о нём неизвестно. Зато известно, что ни от одного из троих детей у Юровского не осталось внуков! Они все погибли. Девочки умирали в младенчестве. Мальчики успевали подрасти, но потом тоже погибали. Один внук сгорел в пожаре, другой отравился, третий разбился, упав с крыши сарая, ещё один совершил самоубийство. Любимец Юровского — сын Риммы Анатолий — был найден мёртвым в своём автомобиле… Многие считают, что это проклятие такое — за то, что Юровский убил царскую семью, его собственная семья вымерла под корень. Наказание за преступление Якова понесли его потомки.

Впрочем, у Юровского было девять братьев и сестёр. Вот от них род продолжился. Но уже под другой фамилией. Дело в том, что родственники цареубийцы — по крайней мере, бóльшая часть из них — ещё в советское время решили изменить окончание своей фамилии, чтобы не ассоциироваться с Яковом. Были Юровские, а стали — Юровских! Они осуждали родственника и не желали с ним иметь ничего общего.

Сотрудник областного ЧК и непосредственный помощник Юровского Григорий Никулин, как считается, до последнего не знал о готовящемся расстреле. Накануне казни он вырезал из дерева дудочку для царевича Алексея и научил его играть на ней «Во саду ли, в огороде». Он вроде как вообще был добрым человеком. Например, как-то Никулину поручили ликвидировать князя Долгорукова, который в то время тоже был выслан на Урал. Чекист выпустил князя из тюрьмы. Распахнул ворота и сказал: «Можно пройти напрямик через поле. Я помогу вам донести вещи». Князь шагнул вперёд, а Никулин спокойно выстрелил ему в спину.

Своё участие в убийстве царской семьи он всегда тщательно скрывал. Сразу после трагических событий Никулин вслед за своим начальником Юровским уехал из Екатеринбурга в Москву. В 1919-м работал в административном отделе Московского Совета: сначала отвечал за арестные дома Москвы, а затем стал начальником знаменитого сегодня МУРа. И на этой должности проявил себя как нельзя лучше: при нём втрое сократилось количество разбоев, в девять раз снизилось число грабежей, а число убийств уменьшилось на треть.

В 1935 году Никулина поставили руководить строительством московской Восточной водопроводной станции. Там он и трудился до 1956 года — до самой пенсии. Надо сказать, что жил Никулин припеваючи. По свидетельствам современников, его жена хвасталась большим домом, в котором отдельная комната была даже у собаки.

Умер Григорий Никулин в 1965-м. И незадолго до кончины вдруг изменил собственному правилу — не афишировать своё участие в расстреле царской семьи. Он дал интервью на Всесоюзном радио, раскрыв все подробности казни. Видимо, пытался и покаяться, и оправдаться. Заявил, что убийство Романовых было исторической необходимостью. А действия расстрельной команды назвал гуманными. Ведь приговорённые к смерти узнали о своей участи только в последние минуты. Поэтому не страдали долго от страха и отчаяния.

А после смерти в сентябре 1965 года Григория Никулина, заслуженного коммуниста, похоронили на самом престижном кладбище — Новодевичьем.

Много лет спустя рядом с могилой Никулина появилась ещё одна, в которой погребён первый президент России Борис Ельцин, — кстати сказать, имеющий косвенное отношение к событиям зловещей июльской ночи в Екатеринбурге: именно Борис Николаевич, будучи руководителем Свердловской области в 1970-е, дал «добро» на снос «нежелательного памятника истории» — Дома Ипатьева.

В отличие от Никулина, военком Пётр Ермаков не только не скрывал своего участия в убийстве Николая II и его близких, но даже выступал с лекциями на эту тему. Он подробно рассказывал, как выстрелил в царицу — «попал ей прямо в рот, через две секунды она была мертва», как убил доктора Боткина, потом царского повара… Он был вообще опытным убийцей. В 1906-м вступил в РСДРП и уже через год не моргнув глазом зарезал своего товарища по партии, который был заподозрен в сотрудничестве с жандармами. После чего стал предводителем боевиков, которые разбоями и грабежами добывали деньги для партии, зачастую оставляя после себя трупы.

Поэтому убийство царской семьи не было для Ермакова чем-то из ряда вон.

После расстрела Романовых Ермакову пытались найти место и должность, которые бы соответствовали его роли в историческом событии. Но продвинуть лихого Петра по карьерной лестнице оказалось очень сложно по причине его абсолютной безграмотности и хронического алкоголизма. Сначала Ермаков работал простым сотрудником органов в Омске, затем — в Челябинске и Екатеринбурге. В 1927 году стал инспектором уральских тюрем. И так рьяно инспектировал вверенные ему учреждения, что получил звание ударника труда, грамоту и наградной браунинг.

В 1935 году он стал членом научного общества при Свердловском областном музее революции. Поэтому, как уже упоминалось, разъезжал с лекциями о расстреле царской семьи. Но постепенно спился. Ермакову стало не до лекций. Покушать он заходил в столовую-распределитель для ветеранов революции. А выпивать наведывался в пивные. Приходил и приказывал буфетчику: «Наливай!» Когда с него требовали плату, он возмущался: «Я один всю царскую семью убил! А ты мне пива налить не хочешь?»

Также Ермакова не раз видели на паперти единственной в Свердловске действующей церкви: цареубийца жалостливым голосом просил милостыню. Умер он в 1952 году от рака в больнице, которая располагалась по соседству с Ипатьевским домом.

Павел Медведев был начальником конвоя, охранявшего Романовых. Во время расстрела он, по свидетельству коллег, повёл себя «странно», хотя был «опытным большевиком» — «Упал, потом стал на четвереньках выползать из комнаты. Когда товарищи спросили, что с ним (не ранен ли), он грязно выругался, и его стало тошнить…»

После казни Медведев несколько замешкался: оставался в Екатеринбурге, когда белые уже хозяйничали на окраинах города. Бежал, но был пойман одним из отрядов Колчака. Его допросили с пристрастием. От убийства царя Павел яростно открещивался. Тем не менее колчаковцы отправили его за решётку — дожидаться следствия. Но его Медведев так и не дождался: заболел свирепствовавшим в то время сыпным тифом и умер прямо в камере.

Ещё один участник расстрела, сотрудник областной ЧК Михаил Медведев (Кудрин), прожил очень долгую и успешную жизнь. Именно он начал стрелять конкретно в Николая II, не дожидаясь, пока Юровский повторит приговор (с первого раза обречённые на смерть не поняли, что именно с ними собираются сделать). Из револьвера Медведева в самодержца было выпущено сразу пять пуль. Примеру нетерпеливого чекиста последовали и все остальные, буквально изрешетив тело уже мёртвого царя.

После «спецоперации» Медведев стал членом коллегии УралоблЧК. А в 1938 году был назначен помощником начальника 1-го отделения отдела Особоуполномоченного в НКВД СССР и на этой должности дослужился до звания полковника. При Хрущёве ему была назначена большая персональная пенсия. Медведев-Кудрин был вхож в высшие круги власти, поэтому жил безбедно. И похоронен был на престижном Новодевичьем кладбище с воинскими почестями. Самое ценное, что у него было, он завещал передать своему благодетелю — Никите Хрущёву. Сын Медведева-Кудрина написал руководителю страны письмо:

«Умирая, папа просил поздравить Вас 17 апреля 1964 г., в день Вашего 70-летия, пожелать доброго здоровья и лично передать Вам от его имени в подарок историческую реликвию нашей семьи — пистолет системы „Браунинг“ № 389965, из которого отец в ночь на 17 июля 1918 года расстреливал в Екатеринбурге последнего русского царя Николая Второго (гражданина РомановаН.А.) и его семью».

Кроме браунинга Медведев-Кудрин поручил сыну вручить главе государства рукопись мемуаров о расстреле царской семьи — «Сквозь вихри враждебные». Но воспоминания убийцы не были опубликованы.

К слову, сын Медведева-Кудрина Михаил Михайлович стал учёным-историком. В 1960-х работал в исторической редакции издательства «Наука». Уже после смерти отца он нашёл одного из цареубийц — Григория Никулина и человека, который сжигал трупы, — Исая Родзинского. Медведев-младший под запись задавал им очень тяжёлые вопросы. Например, зачем убивали детей, слуг и даже расправились потом с комнатными собаками — домашними питомцами Романовых? Для чего понадобилось уничтожать останки убитых? Эти записи были сразу же направлены в секретный партийный архив…

Останки царской семьи были официально найдены лишь в 1991 году — тогда было обнаружено девять тел, зарытых на Поросёнковом логу. 5 июля 1991 года начался новый отсчёт времени в установлении истины о гибели царской семьи и их приближённых. После согласования с Ельциным Свердловский облисполкомом выделил деньги на необходимые работы по изъятию останков и созданию соответствующей группы для проведения раскопок.

С 11 по 13 июля 1991 года захоронение в Поросёнковом логу на старой Коптяковской дороге было вскрыто, царские останки изъяты и доставлены в Республиканский центр судебно-медицинской экспертизы для описания и идентификации.

Событие тут же превратилось в мировую сенсацию.

В 1993 году Борис Ельцин назначает правительственную комиссию по идентификации останков царской семьи, в которую вошли наряду с учёными и историками представители российской интеллигенции и Русской православной церкви. Возглавил комиссию Борис Немцов.

Официально правительственная комиссия завершила свою работу в январе 1998 года. После многочисленных генетических экспертиз в России и за рубежом комиссия пришла к выводу, что останки, найденные Гелием Рябовым и Александром Авдониным под Екатеринбургом, принадлежат последним Романовым. Тогда же было принято решение об их захоронении в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. В январе 1998 года президент позвонил патриарху Алексию II и попросил принять членов правительственной комиссии. Эта встреча состоялась 28 января в резиденции патриарха в Чистом переулке. К патриарху прибыли четверо: председатель комиссии вице-премьер правительства Борис Немцов, его советник Виктор Аксючиц, историк Александр Шубин и старший советник юстиции, прокурор-криминалист Генеральной прокуратуры Владимир Соловьёв. Он был единственным из гостей патриарха, кто не входил в состав правительственной комиссии, желая сохранить полную независимость в выводах. Основная тяжесть расспросов легла на плечи Соловьёва — он оказался наиболее подготовленным по всем вопросам. Разговор длился около двух часов. Наконец патриарх прервал вопросы и сказал, положив руку на записку Генеральной прокуратуры: «Достаточно. Вы меня убедили. Это на самом деле императорская семья. С этим вопросом все ясно. Остаётся решить, когда и где необходимо произвести захоронение». Патриарх согласился с тем, чтобы церемония состоялась в 80-ю годовщину расстрела царской семьи, то есть 17 июля 1998 года.

Накануне, 16 июля, Борис Ельцин обратился по телевидению к россиянам:

«Долго раздумывая, разговаривая с гражданами России, историками и работниками культуры, я пришёл к выводу, что мне надо поехать в Санкт-Петербург на захоронение останков Николая II и его семьи. Я считаю это покаянием нашего поколения перед ними. 80 лет эту правду скрывали. И надо завтра эту правду сказать, принять участие. Это будет по-человечески справедливо!»

17 июля 1998 года состоялось захоронение императорской семьи в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге.

Спустя ещё девять лет были обнаружены недостающие два тела — сильно обгоревшие и изуродованные останки, предположительно принадлежавшие цесаревичу Алексею и великой княжне Марии.

Генпрокуратура РФ совместно с профильными центрами Великобритании и США провела множество экспертиз, включая молекулярно-генетическую. С её помощью были расшифрованы и сопоставлены ДНК, выделенные из найденных останков, и образцы брата Николая II Георгия Александровича, а также племянника — сына сестры Ольги Тихона Николаевича Куликовского-Романова.

Экспертиза также сопоставила результаты с кровью на рубашке царя, хранящейся в Эрмитаже. Все исследователи сошлись во мнении, что найденные останки действительно принадлежат семье Романовых, а также их слугам.

После 2015 года исследование останков (которые ради этого пришлось эксгумировать) продолжается уже с участием комиссии, сформированной патриархией. Согласно последним выводам экспертов, обнародованным 16 июля 2018 года, комплексные молекулярно-генетические экспертизы «подтвердили принадлежность обнаруженных останков бывшему императору Николаю II, членам его семьи и лицам из их окружения».

Адвокат императорского дома Герман Лукьянов заявил РИА «Новости», что церковная комиссия примет к сведению итоги экспертизы Следственного комитета, но окончательное решение будет оглашено на Архиерейском соборе.

В 2018 году вновь были подтверждены результаты генетических экспертиз. Историки доказали подлинность останков великой княжны Марии и цесаревича Алексея, найденных позже остальных.

* * *

Приятели сделали очередной перерыв в поисках.

— А ведь, оказывается, у великой княжны Ольги Николаевны был шанс ещё за несколько лет до роковой ночи с 16 на 17 июля 1918 года покинуть отца и мать, обзаведясь собственной семьёй. В таком случае все тяжёлые испытания, выпавшие на долю императора и его близких после отречения от престола и закончившиеся их трагической гибелью, обошли бы молодую женщину стороной, — заметил Семён. — Об этом недавно писали.

В 1914 году, до начала Первой мировой войны, наметился было междинастический проект. Родители приглядели для Ольги, которой недавно исполнилось восемнадцать, подходящего по рангу жениха — Кароля (Карла), старшего сына румынского кронпринца (и будущего короля) Фердинанда из рода Гогенцоллернов-Зигмарингенов и кронпринцессы Марии Эдинбургской.

Российский министр иностранных дел Сергей Сазонов писал: «По многим причинам этот брак мог быть признан Русским Двором весьма подходящим и по политическим соображениям желательным, чего я не скрывал от Государя и Императрицы. Их Величества, не возражая ничего против моих доводов, настаивали только на том, чтобы брак великой княжны… состоялся только по более близком знакомстве молодых людей между собою и при непременном условии свободного согласия на него Их дочери».

В Румынии к подобному брачному варианту отнеслись, конечно, тоже с большой заинтересованностью: ведь по своему статусу дочери российского императора были едва ли не самыми завидными невестами в Европе.

Впрочем, для румынской стороны существовало очень серьёзное «но». Позднее в своих мемуарах Мария Эдинбургская призналась, что, когда зашла речь о вероятности брака её старшего сына и великой княжны Ольги Николаевны, это её не только обрадовало, но и испугало. Причиной тому — страшная наследственная болезнь.

«Когда впервые появились разговоры о возможном браке Кароля и Ольги, я была больше против, чем за, так как я очень боялась этой ужасной болезни — гемофилии, которая передаётся от матери к сыновьям. Я знала, что бедная Аликс (так называли близкие императрицу Александру Фёдоровну) передала её своему наследнику, и мне было страшно ставить свою семью перед подобной угрозой. Если бы не это, я была бы рада принять любую из дочерей Николая II в нашей семье, потому что это было очень лестное предложение от Российской стороны. Когда нас с сыном пригласили в Царское Село, мы посчитали неприличным отказаться от приглашения, к тому же я давно хотела поехать в Россию».

Невзирая на такую скрытую угрозу, родители потенциальных жениха и невесты всё-таки предприняли первые шаги к осуществлению свадебных планов. Состоялось несколько визитов на высшем уровне, в ходе которых молодые могли бы получше узнать друг друга.

Весной 1914 года по приглашению Николая II Фердинанд с семейством прибыл в Петербург. Здесь их встретили вполне по-родственному. Ничего удивительного: ведь Мария Эдинбургская была внучкой российского императора Александра II (её мать — дочь этого государя, великая княжна Мария Александровна).

Румынскому кронпринцу с супругой понравились царевны. Но вот сами представители молодого поколения не слишком активно налаживали контакты между собой. Кароль явно чурался общества великих княжон, а те в свою очередь не проявляли к этому гостю особой заинтересованности.

Румынская кронпринцесса вспоминала: «Ни Кароль, ни Ольга не проявляли никакого желания познакомиться ближе. Общественность жаждала видеть одну из княжон невестой Кароля, однако во дворце никто об этом не говорил. Я чувствовала, что надо обсудить этот вопрос с Аликс. Обсудив с мужем план брака, мы решили, что будет грубо, если мы уедем, не подняв этой темы, ведь предложение должно было исходить от молодого человека. Однажды после обеда я спросила, могу ли я поговорить с Аликс наедине. Мы ушли в её будуар и там я откровенно рассказала о том, что нахожусь в затруднительном положении и не понимаю, что делать. Мы договорились о том, что не можем решать от имени наших детей, что они должны все решить сами. Единственное, что мы могли сделать, — дать им возможность почаще видеться».

А С.Д.Сазонов в своих воспоминаниях приводит такие слова императрицы Александры Фёдоровны, сказанные ему в приватной беседе: «Вы понимаете, как трудны браки в Царствующих Домах… Дело Государя решить, считает ли он тот или иной брак подходящим для своих дочерей или нет, но дальше этого власть родителей не должна идти».

В результате был запланирован следующий этап «операции»: на предстоящее лето наметили новую встречу семьями — кронпринц пригласил российского государя и его близких посетить Румынию.

Этот вояж Николай и Александра со всеми детьми предприняли в июне 1914-го, выкроив для него время в период своего летнего крымского отдыха. Из Ялты плыли на императорской яхте «Штандарт» в сопровождении двух крейсеров и ещё нескольких кораблей Черноморской эскадры.

Загранпоездка получилась очень короткой. 1 июня на румынском берегу, в Констанце, царская семья провела лишь немногим более полусуток. Это время было плотно занято протокольными и развлекательными мероприятиями.

Фрейлина императрицы Софья Буксгевден вспоминала: «После чая все члены королевских семей отправились на смотр румынских войск, причём великая княжна Ольга ехала вместе с кронпринцессой. Молодая великая княжна была в центре внимания, поскольку были большие надежды на её свадьбу с принцем Каролем».

Город тщательно подготовили и украсили к визиту столь важных гостей, а всю программу пребывания семьи русского монарха тщательно продумали, однако это ни на йоту не продвинуло вперёд «матримониальный проект». Судя по всему, он изначально был обречён на неудачу. Подобный вывод можно сделать, прочитав воспоминания одного из придворных, наставника цесаревича Алексея Пьера Жильяра:

«В конце мая месяца при дворе разнёсся слух о предстоящем обручении Великой Княжны Ольги Николаевны с принцем Карлом Румынским. Ей было тогда восемнадцать с половиною лет. Родители с обеих сторон, казалось, доброжелательно относились к этому предположению, которое политическая обстановка делала желательным. Я знал также, что министр иностранных дел Сазонов прилагал все старания, чтобы оно осуществилось, и что окончательное решение должно было быть принято во время предстоявшей вскоре поездки русской императорской семьи в Румынию.

В начале июня (Жильяр вёл отсчёт времени по новому стилю), когда мы были однажды наедине с Ольгой Николаевной, она вдруг сказала мне со свойственной ей прямотой, проникнутой той откровенностью и доверчивостью, которые дозволяли наши отношения, начавшиеся ещё в то время, когда она была маленькой девочкой:

— Скажите мне правду, вы знаете, почему мы едем в Румынию?

Я ответил ей с некоторым смущением:

— Думаю, что это акт вежливости, которую Государь оказывает румынскому королю…

— Да, это, быть может, официальный повод, но настоящая причина… Ах, я понимаю, вы не должны её знать, но я уверена, что все вокруг меня об этом говорят и что вы её знаете.

Когда я наклонил голову в знак согласия, она прибавила:

— Ну так вот! Если я этого не захочу, этого не будет. Папа мне обещал не принуждать меня, а я не хочу покидать Россию.

— Но вы будете иметь возможность возвращаться сюда всегда, когда вам это будет угодно.

— Несмотря на всё, я буду чужой в моей стране, а я русская и хочу остаться русской!»

Остальные три великие княжны явно разделяли подобные настроения сестры. Похоже, во время заморского визита барышни решили нарочито явить себя местному высшему обществу не самым выигрышным образом. Как отмечали очевидцы с румынской стороны, царские дочери показались одетыми «слишком просто», а кроме того, они выглядели чересчур загорелыми для представительниц дворцовой элиты.

Как бы то ни было, петербургская ситуация повторилась и в Констанце: принц Кароль не предпринимал активных попыток общения с Ольгой, предпочитая вместо этого оставаться в обществе старших, а девушка демонстративно «не замечала» его.

В итоге тогда, летом 1914-го, затея с междинастическим сватовством кончилась полным фиаско.

Около полуночи с 1 на 2 июня «Штандарт» отчалил от румынского берега и взял курс на Одессу.

Из воспоминаний П.Жильяра: «На следующий день утром я узнал, что предположение о сватовстве было оставлено или по крайней мере отложено на неопределённое время. Ольга Николаевна настояла на своём».

Другой участник тех событий сформулировал ситуацию ещё более категорично: «Было досадно слышать истории о браке нашей великой княжны с сыном наследного принца, хотя вопрос был определённо решён. И ответ был отрицательным».

Впрочем, на официальном уровне вроде бы точку в данном брачном проекте ещё не поставили. Румынские Гогенцоллерны и российские Романовы договорились о новых семейных встречах, следующую из которых они наметили на осень 1914 года.

Однако таким планам не суждено оказалось сбыться. Это июньское плавание на «Штандарте» в Румынию стало последней зарубежной поездкой российской императорской семьи. Всего несколько недель спустя раздался роковой выстрел в Сараево, и Европа покатилась в бездну разрушительной мировой войны, которая, спровоцировав революцию, похоронила в итоге российское самодержавие, а семью последнего нашего императора подвела под пули комиссаров.

Конечно, в условиях разгоревшейся военной страды о планах выдачи дочерей замуж Николаю II задумываться вряд ли уже приходилось. На варианте свадьбы старшей из великих княжон и румынского принца был поставлен крест.

Ольга с Каролем после этого виделись всего лишь однажды. Это произошло в феврале 1917-го, буквально за несколько дней до отречения русского царя от престола. Старший сын Фердинанда, ставшего к тому времени румынским королём, был послан отцом в Россию, чтобы ознакомиться с положением дел на Восточном фронте.

А по прошествии ещё полутора лет румынский кронпринц узнал об убийстве на Урале большевиками всей императорской семьи, в том числе и своей предполагавшейся когда-то невесты.

— Да. — вздохнул Аркадий. — Она не захотела покидать Россию и разделила участь миллионов её соотечественников.

— А я ведь видел Ипатьевский дом, — вспомнил Аркадий. — В 1971 году мы с друзьями приезжали в Свердловск. Когда проезжали по центральной улице, друг мне говорит:

— Обрати внимание на тот дом справа. Это Ипатьевский дом, в котором расстреляли царскую семью.

Я его тогда не успел рассмотреть как следует. Когда через несколько лет я снова приехал в Свердловск, то хотел осмотреть его основательно. Но, сколько я ни колесил по той улице, дома никак не мог найти. Оказывается, место, где убили последнего русского императора, для советской власти было как бельмо на глазу. Поэтому в 1977 году дом Ипатьева снесли.

Часовня на месте Ипатьевского дома, фото Ю. Худякова

Дом, безмолвный свидетель гибели царской семьи, имеет свою знатную историю. Приобрёл его москвич, инженер-строитель Николай Николаевич Ипатьев в 1908 году. В нижнем этаже дома инженер разместил контору. Сам дом сдал под квартиры, не имея возможности постоянно находиться в Екатеринбурге. В 1914 году Ипатьев был избран гласным городской Думы на четырёхлетний срок. Февральскую Революцию воспринял положительно. В начале 1918 года уехал для поправки здоровья в Курьи, местный курорт. 27 апреля был вызван срочной телеграммой в Екатеринбург. В городе ему сообщили о немедленной экспроприации дома и предписали освободить помещение в течение 48 часов. Ипатьев проживёт ещё двадцать лет, но в свой дом уже не вернётся. Крепкий, основательный особняк видел золотопромышленников и думских гласных, белых офицеров и красных комиссаров. По ступеням, что вели в подвал, стучали дамские каблучки и солдатские сапоги. Он был белогвардейским штабом, музеем революции, общежитием, архивом, охраняемым архитектурным памятником и просто конторским домом. Пережил годы величия и развенчания, официального умалчивания и неофициального опасливого интереса, потому что судьба ему определила стать последним пристанищем последнего самодержца российской императорской династии Романовых и его семьи.

А в период хрущёвской оттепели Ипатьевский дом все чаще становится объектом внимания жителей Свердловска и туристов как место расстрела царской семьи. У дома появляются живые цветы. Разносится слух, что Ипатьевский дом ЮНЕСКО собирается включить в реестр памятников варварству. В июле 1975 года за подписью председателя КГБ Ю.В.Андропова появляется документ, в котором предлагается снести дом в порядке плановой реконструкции города. Говорят, тогда в Политбюро и было принято решение о сносе, но выполнение его откладывалось по разным причинам. В правительственных кругах были противники столь радикальных действий: не спешить предлагали Председатель Совета министров РСФСР М.С.Соломенцев, секретарь ЦК КПСС, земляк свердловчан Я.П.Рябов. Сторонником немедленного сноса выступал главный идеолог партии, «серый кардинал» ЦК КПСС М.А.Суслов.

В конце концов победили сторонники жёсткого решения. В сентябре 1977 года по указанию в то время Первого секретаря Свердловского обкома КПСС Б.Н.Ельцина началось разрушение здания.

И теперь, пожалуй, самым почитаемым местом столицы Урала, куда постоянно приезжают паломники со всех уголков России и зарубежья, конечно же, является Храм-на-Крови в Екатеринбурге. Он возведён на месте дома Ипатьева, в котором произошло бессудное убийство царской семьи.

В подручных поощряя бесталанность,

Выискивала власть себе подобных.

В средневековье шла тоталитарность,

Создав себе империю удобных,

Очарование Америкой отражало размах деятельности ARA в советской России. Американцы теперь не только снабжали страну продовольствием, но и работали на многих других фронтах.

В июле ARA занималась организацией масштабной кампании по вакцинации против холеры, тифа и оспы. В программу предполагалось включить всех детей и взрослых, получающих американское продовольствие, а также любого, кто пожелает сделать прививку. Вакцины готовились в Институте Пастера в Париже и еженедельно отправлялись с курьером в Москву, а оттуда распределялись по округам. К середине лета ARA заказала 7 миллионов доз и половину из них уже доставили в Россию.

Кампания сразу стала такой популярной, что американцы решили привить французскими вакцинами как можно больше людей. Чтобы местные врачи выезжали из городов в зоны голода, где вакцинация требовалась особенно остро, ARA предлагала им хорошие пайки, и эта стимулирующая мера доказала свою эффективность. Когда летом в Поволжье вспыхнула малярия, ARA поставила 120 тысяч доз хинина для подкожной инъекции, а также 500 тысяч таблеток хинина и 135 килограммов порошкового вещества. К концу года ARA импортировала 91 миллион доз дифтерийного антитоксина, 8 миллионов доз столбнячного антитоксина и 4,5 миллиона доз вакцины от оспы.

В стране по-прежнему не хватало основных медицинских принадлежностей. Доктор Марк Годфри, работающий в Симбирске, отметил, что в одном из городов округа уже четыре года не видели марли. Его ассистенту пришлось пройти 50 километров, чтобы принести марлю из амбулатории Годфри. Перед уходом он сказал доктору, что будет сторониться главной дороги и срезать путь по лесам, чтобы у него не украли такое богатство на обратном пути.

ARA загрузила медицинскими принадлежностями целый железнодорожный состав: 22 вагона были полны всевозможных медикаментов, оборудования, одеял, постельного белья и дезинфицирующих средств. «Санитарный поезд № 1» под руководством врача из ARA, которому подчинялся целый штат медсестёр и санитаров, курсировал по России с остановками в Туле, Курске, Орле, Рязани и других городах. Американские медицинские принадлежности поступили примерно в 5 тысяч больниц и поликлиник.

В Петрограде ARA провела очистку системы водоснабжения, использовав 250 тонн хлорной извести, и вакцинировала 75 тысяч человек от холеры. В Самаре — пожертвовала городу хлоринатор Wallace and Tiernan вместе с полугодовым запасом газообразного хлора, чтобы обеспечить 200 тысяч человек чистой водой. Газообразный хлор также поставили в Оренбург. Местное управление здравоохранения Марийской автономной области обратилось к медицинскому отделу ARA с просьбой помочь с прокладкой новой системы подачи воды. В московской амбулатории ARA устроили стоматологическую клинику, к работе в которой привлекли добровольцев. Получая от русских любое золото — царские рубли, украшения, медали, — стоматологи плавили его, чтобы чинить старые коронки и пломбы. Не столь удачливым людям проводили процедуры попроще — вырывали зубы, — зато бесплатно. По всей России ARA стерилизовала кишащую паразитами одежду, выдавала людям мыло, снабжала нуждающихся медикаментами, открывала клиники для лечения венерических болезней, финансировала строительство общественных бань и спонсировала санаторий для больных туберкулёзом детей.

Российская миссия приобрела всеобъемлющий характер. В мае 1922 года врачи киевской больницы написали письмо, в котором попросили ARA взять больницу под свой контроль, поскольку потеряли веру в Народный комиссариат здравоохранения. Подобные просьбы звучали всё чаще. Русские просили помочь им с основанием и реорганизацией детских приютов, больниц, поликлиник, амбулаторий и общежитий. ARA также распределила по стране более 250 тысяч килограммов одежды и обуви, которые были пожертвованы целым рядом американских организаций.

Московские чиновники подозревали, что американцы наводняют страну дешёвыми товарами, полагая, что русские всему обрадуются, и подвергли американскую одежду проверке. Их поразили результаты после нескольких стирок. С каждой следующей стиркой ткань не расходилась, а становилась, как сказано в отчёте, «все мягче и белее. После четвёртой стирки кисея бела как снег, притом так мягка и плотна, что никто не мог бы найти в ней недостатка». Один советский чиновник заказал себе костюм из американской ткани, которая оказалась такой тёплой и качественной, что он спокойно работал в конторе и даже закатывал рукава, пока его коллеги дрожали в дешёвых костюмах и пальто.

ARA помогала российским учёным, студентам и художникам, а также передала 1,1 миллиона долларов от Фонда Рокфеллера школьным учителям. Отрезанные от западного научного мира, российские врачи умоляли американцев снабдить их новейшей литературой по специальности, и ARA нашла способ распределить подписки на 27 различных медицинских журналов между российскими университетами. ARA организовала поставку 12,5 тысяч килограммов научной литературы, пожертвованной Смитсоновским институтом, Американским обществом инженеров-механиков, Институтом Карнеги и другими организациями. В Москве американцы создали программу для пропитания более 4 тысяч студентов, в том числе учившихся на врачей.

ARA распределила помощь, пришедшую от Студенческого фонда дружбы YMCA, и благодаря этому накормила 10 тысяч студентов в Москве, Петрограде, Киеве, Екатеринославе и Одессе. В конце июня 300 танцоров балета пришли на кухню ARA, устроенную в легендарном московском ресторане «Эрмитаж», чтобы забрать продовольственные пайки, оплаченные великой прима-балериной Анной Павловой. Когда Моррис Гест, театральный продюсер из Нью-Йорка, который хотел в 1923 году привезти Константина Станиславского и Московский художественный театр в Америку, выразил желание отправить 250 продовольственных посылок актёрам Одессы, ARA помогла ему это устроить. Более 200 американцев, застрявших в России после революции без надежды покинуть страну, вернулись на родину с помощью Джона Лерса, руководившего отделом связей ARA.

В середине июля Гувер составил промежуточный отчёт о ходе миссии для президента Гардинга. К тому моменту ARA распределила 637 тысяч тонн зерновых на посев и пропитание, 55111 тонн сгущённого молока, 25 тысяч тонн сахара и жиров, 3400 тонн какао и 29721 тонну медицинских принадлежностей, одежды и прочих материалов. Теперь в ARA работало около 200 американцев в России и США, и 80 тысяч русских заведовали 15700 кухнями, обслуживающими 8,5 миллионов человек. Было невозможно установить, сколько именно жизней удалось спасти. Усердная работа привела к значительному повышению авторитета американцев. «Российский народ испытывает глубокую благодарность, и не возникает сомнений, что результаты принесут долгосрочное удовлетворение американскому народу».

Через несколько дней в «Известиях» отметили, что американцы кормят даже большее количество людей — 9 миллионов — и собираются добавить к этому числу ещё 1,2 миллиона человек на Украине. В той же статье эти цифры сравнивались с показателями других иностранных миссий: квакеры кормили 28 тысяч человек; итальянский и швейцарский Красный Крест — 94 тысячи; Международная рабочая помощь (Межрабпом) — 100 тысяч. Миссия под руководством норвежца Фритьофа Нансена помогла чуть более чем миллиону человек. К августу, на пике миссии, число мужчин, женщин и детей, ежедневно питающихся на кухнях ARA, почти достигло 10,5 миллионов, что соответствовало четверти всего населения зоны голода. Это было в десять раз больше, чем ARA планировала изначально, и превышало совокупную численность населения 16 американских штатов — Невады, Вайоминга, Делавэра, Аризоны, Вермонта, Нью-Мексико, Айдахо, Нью-Гэмпшира, Юты, Монтаны, Род-Айленда, Северной Дакоты, Южной Дакоты, Мэна, Орегона, Колорадо — и округа Колумбия.

Несмотря на огромную работу ARA во имя российского народа секретные службы отказывались признавать реальную ценность этой деятельности и по-прежнему утверждали, что на самом деле оказание помощи остаётся прикрытием для коварных планов американцев, о чём сообщает внутренний рапорт, составленный летом 1922 года:

«Наблюдения за работой русского отделения ARA в продолжение нескольких месяцев дали возможность ГПУ установить истинный характер её деятельности. В настоящее время из имеющегося в распоряжении ГПУ материала видно, что, помимо помощи голодающим, в России ARA преследует другие цели, ничего общего не имеющие с гуманитарными идеями и филантропией. Личный состав сотрудников ARA, приехавший из Америки в Россию, вербовался при участии консервативных, патриотических американских клубов и под влиянием бывшего русского консула в Соединённых Штатах Бахметьева. Почти все сотрудники ARA имеют военный стаж. Большинство из них — это или бывшие чины разведывательных и контрразведывательных американских органов, или люди, работавшие в белых русских и других противостоящих армиях. Наконец, часть из этих сотрудников принимала деятельное участие в работе ARA по свержению советской власти в Венгрии. Полковник Хаскель Вильям, уполномоченный ARA в России, был одно время верховным комиссаром на Кавказе. Он отличался тогда непримиримостью к Совроссии, возбуждая против неё Грузию, Азербайджан, Армению. Распространял в прессе небылицы о большевиках».

Таким образом, в то время как американцы исправляли то, что натворили большевики со времени захвата власти, правительству везде мерещились заговоры. Роберт Карклин, полномочный представитель при ARA в Самаре и товарищ наркома по делам национальностей Сталина, в мае отправил в Центральный исполнительный комитет секретное письмо, в котором предупредил правительство, что евреи на Украине используют ARA в качестве прикрытия для установления контактов с буржуазными еврейскими и сионистскими организациями Запада.

Власти с подозрением относились к тому, что американские евреи отправляли большое количество продовольственных посылок друзьям и родственникам с Украины. Рассматриваемые сквозь призму антисемитизма связи западных и советских евреев намекали на существование международного еврейского заговора. По мнению Карклина, нужно было принять меры. С точки зрения секретных служб, попытки советских евреев организовать собственные комитеты помощи, сотрудничающие с зарубежными организациями, приравнивались к саботажу, а, следовательно, все такие комитеты необходимо было немедленно обнаружить и распустить.

Но большинство русских не разделяло циничного недоверия ГПУ. Услышав, что Гувер собирается отправить продовольственные посылки российским учёным, Максим Горький написал ему 30 июля:

«Ваша великодушная поддержка достойна величайшей похвалы. Тем не менее позвольте мне выразить благодарность всем гражданам Соединённых Штатов Америки и полное удовлетворение гуманитарной работой Американской администрации помощи, которой вы руководите. За прошедший год вы спасли от смерти три с половиной миллиона детей, пять с половиной миллионов взрослых, пятнадцать тысяч студентов, а теперь добавили к этому и ещё около двухсот русских учёных профессий. Насколько мне известно, эта благотворительность обошлась Америке в 59 миллионов долларов, и все эти цифры говорят сами за себя. Во всей истории человеческих страданий мне неизвестно ни о чём, что было бы для человеческой души мучительнее того, через что проходят русские люди, а история практических гуманитарных миссий не знает ни одного достижения, сравнимого по масштабу и щедрости с оказанной вами помощью. Щедрость американского народа воскрешает мечту о человеческом братстве в момент, когда человечество отчаянно нуждается в поддержке и сострадании. Ваша помощь будет вписана в историю как уникальное, гигантское свершение, достойное величайшей славы, и надолго останется в памяти миллионов русских детей, которых вы спасли от смерти».

В тот день, когда Горький написал это письмо, в штаб-квартире ARA в Нью-Йорке состоялось внеочередное заседание руководителей организации, включая Гувера, Рикарда, Гудрича, Брауна и Гертера. На заседании обсуждался вопрос о будущем миссии. Несмотря на полученную в прошлом месяце от Хэскелла рекомендацию уйти из России к декабрю, по сути, поддержавшую высказанное в апреле желание Гувера свернуть операцию к октябрю, руководители предложили новый план. Было решено, что ARA продолжит деятельность до сбора урожая 1923 года, но сократит масштабы операции: взрослых перестанут кормить 1 сентября, а детские программы будут нацелены на наиболее пострадавшие регионы, особенно на крупные города, где советское правительство испытывает трудности. Продолжится и программа продовольственных посылок. Хотя советские руководители заявили, что голод завершился и ситуация теперь по большей части под контролем, их слова не убедили ARA. Часто сообщения о ситуации в стране противоречили друг другу, а проверить их было непросто. Эта проблема не разрешилась и осенью. Всего за десять дней до заседания ARA 30 июля Нансен во всеуслышание объявил, что прошлый урожай был скудным и голод ещё не отступил. В московское отделение ARA приходили отчёты от сотрудников на местах, которые подтверждали эту оценку. Кроме того, большинство американцев полагали, что голод все ещё представляет огромную опасность, и Гувер опасался, что если ARA уйдёт из России, пока она продолжает голодать, то репутация организации будет разрушена. В конце концов рекомендацию Хэскелла, данную после июньского совещания в Москве, решили не принимать во внимание. Российская миссия ещё не закончилась.

В марте 1921 года, находясь в паническом настроении после Кронштадтского восстания, поднятого самыми, казалось бы, преданными их сторонниками, большевики были вынуждены пойти в борьбе за коммунизм на «организованное отступление» и частично вернуться к экономической целесообразности: заменить продразвёрстку продовольственным налогом, реприватизировать мелкие предприятия, провести денежную реформу и восстановить свободу торговли.

X съезд РКП (б), проходивший с 8 по 16 марта 1921 года, провозгласил новую экономическую политику — НЭП. В.Ленину пришлось доказывать в жёсткой партийной дискуссии необходимость реставрации элементов капитализма, чтобы снять общественную напряжённость, укрепить союз рабочих и крестьян («смычку города и деревни»), вывести страну из разрухи, восстановить хозяйство. Социальная цель — обеспечить лучшие условия для построения социалистического общества, не дожидаясь мировой революции. НЭП был нацелен и на восстановление внешнеполитических связей, преодоление международной изоляции.

Продналог стал первым законодательным актом новой экономической политики. Крестьяне же, однако, не забывали, что ещё 27 октября 1917 года II Всероссийский съезд Советов принял Декрет о земле. И его первый пункт гласил: помещичья собственность на землю отменяется без всякого выкупа и передаётся в распоряжение местных земельных комитетов и уездных Советов. Крестьяне ждали, что наконец-то станут хозяевами земли. Но всё происходило не так, как звучало на съезде и в лозунгах. Мировая война, революция, война гражданская, интервенция нанесли крестьянству невиданный ущерб — пожалуй, как никакой другой части населения. Были разорены тысячи деревень, заброшены миллионы гектаров пашни.

После введения НЭПа стали появляться хорошие и дешёвые продукты. Крестьяне, исстрадавшиеся по своему делу, в ожидании обещанной передачи земли трудились не покладая рук. И опять мало чего дождались. Долго не удавалось повысить урожайность зерновых в сравнении с царским временем. И всё же (без тракторов и комбайнов!) с 1922 по 1928 год сбор зерна вырос с 36 до 77 млн тонн. Поголовье крупного рогатого скота, другой живности увеличилось на треть. Сказывалось воздействие НЭПа, хотя крестьяне, работая с невероятным напряжением, жили по-прежнему бедно…

Результаты впечатляли: темпы экономического роста в 1921–1926 годах составили в среднем 18 % в год, сбор зерна вырос в 2,1 раза, превысив показатели 1913-го. Через несколько лет главные показатели страны вернулись на уровень 1913 г. Рубль в 1920-е годы стал конвертируемой валютой. С декабря 1922 года образовался Союз Советских Социалистических Республик.

Но, несмотря на опыт НЭПа, можно уверенно говорить, что в России политика была и остаётся доминирующей силой, а экономика рассматривается властями скорее как инструмент решения определённых задач. России не смогла воспользоваться лучшим мировым опытом и выйти на основную магистраль прогресса.

Реформа была явно запоздалой. Послаблений ждали сразу после разгрома белых армий в европейской части России. Пока их пугали белой угрозой, крестьяне ещё как-то готовы были терпеть продразвёрстку — отъём почти всего продовольствия («излишков») государством. Но теперь большевики должны же дать крестьянам облегчение — или уж поднимется волна протестов. Она и стала нарастать со второй половины 1920 года.

Между тем как раз «мудрый Ленин» продолжал вместе с соратниками бодро вести страну через «мелкобуржуазное болото» к коммунизму. И Ленин, и Троцкий, и Бухарин мечтали о технократической системе, в которой всё работает по единому плану. Раньше брали с крестьян почти всё продовольствие ради борьбы с белыми, теперь — ради строительства современной промышленности. Военный коммунизм перерастёт в собственно коммунизм. Большевики с восторгом принимали план ГОЭЛРО и спорили о том, каким образом рабочий класс через свои профсоюзы может помочь чиновникам организовать распределение и производство. А в это время в Поволжье начинался голод, возмущённые крестьяне Тамбовщины, Западной Сибири и Украины убивали коммунистов и взрывали железнодорожное полотно, исключая любую ритмичную работу экономики. Рабочие Петрограда вышли на улицы, напоминая о феврале 1917 года, а матросы Кронштадта стали требовать многопартийных перевыборов советов. Восстание матросов в Кронштадте, происходившее одновременно с Х съездом, особенно обеспокоило Ленина — уже и сторонники идей Октября поднялись.

Ещё в феврале 1920-го Троцкий предлагал заменить продразвёрстку продналогом, который рассчитывается как доля от произведённого хлеба. Ленину эта идея не понравилась. Через год, под грохот крестьянских восстаний, Ленин уже и сам предложил заменить продразвёрстку продналогом и дать крестьянам ограниченные возможности торговать излишками на рынке. Продналог определялся примерно в половину от продразвёрстки, что должно было дать крестьянам стимул к труду. Это решение стало первым шагом к отмене военного коммунизма.

Переход к ограниченным рыночным отношениям происходил на протяжении года, синхронно снижалась и активность повстанцев. Было разрешено частное предпринимательство. В частные руки перешли сотни предприятий лёгкой и пищевой промышленности, часть торговли. Новых предпринимателей стали называть нэпманами.

Но не стоит упрощённо воспринимать НЭП как «разгул капитализма». Нэпманы были сильнее в торговле, но государство оставило за собой почти всю промышленность. Государственные тресты должны были действовать в рыночных условиях, хотя на деле часто управлялись в ручном режиме. Отсутствие жёсткой границы между частной и государственной собственностью создавало широкие возможности для коррупции. Экономическое восстановление шло медленно — в 1921–1922 гг. разразился голод в Поволжье и других регионах.

Большевики отказались от каких-либо политических уступок обществу, да и в собственной партии были запрещены фракции и группировки. Ленин надеялся, что единая воля партии поможет повести страну к более совершенному, чем капитализм, обществу — уже отталкиваясь от НЭП а. Продолжилось осуществление плана ГОЭЛРО. Но бюрократическое регулирование коммунистов оказалось малоэффективным. Оно годилось для восстановления хозяйства после Гражданской войны, но дальнейшую модернизацию тянуло с трудом. НЭП развивался от кризиса к кризису.

Невозможность накормить население — серьёзная проблема для власти. Нарушение снабжения в России, усилившееся с началом Гражданской войны, поставило экономику страны на грань катастрофы. Но бывшие граждане бывшей империи нашли выход — они поехали из города затовариваться в деревню. После Октября 1917 года и до конца Гражданской войны в России более или менее нормальный быт граждан наладить было невероятно трудно. Сначала огромные территории находились под властью белых, потом пришёл военный коммунизм с его политикой изъятия и перераспределения. Угроза массового голода нависала очень отчётливо, и избежать его удалось во многом лишь благодаря «мешочникам».

В научной литературе это явление иногда называется «народным самоснабжением», но если по-простому, то это было «мешочничество». Название связано с тем, что предприимчивые граждане продукты питания и прочие товары носили в мешках на своём горбу. Не только в них, конечно, а ещё в корзинах, узелках, чемоданах. Вызвано такое положение дел было тем, что в кризисные годы нарушились обычные системы снабжения населения самыми необходимыми товарами. Сказалась Первая мировая, а затем Гражданская война. Помимо этого, ещё Временное правительство установило монополию на хлеб, потом и советская власть ввела централизованное распределение продуктов. Снабжение городов являлось одним из важнейших приоритетов для большевиков, поскольку власть их ещё была совсем неустойчивой и голод мог стать причиной новой революции уже против них самих (попытка впоследствии была в Тамбовской губернии). И тогда, в самое трудное время, люди показали, что способны без помощи государства наладить товарообмен между городом и деревней. Суть была в том, что горожане поодиночке, а чаще в организованных группах, отправлялись на поездах в сельскохозяйственные регионы страны (сначала в районы Средней Волги, потом в южные регионы России и Украины, затем на юг Урала) и покупали, а чаще просто обменивали сельхозпродукцию у крестьян.

Самым протяжённым стал маршрут Харбин — Иркутск — Москва. По нему доставляли дешёвые товары из Китая. Работали «мешочниками» как сами потребители — на самих себя, так и «ходоки» — профессиональные дельцы-перекупщики. Меняли деревенские муку и овощи на городские соль, сахар, одежду, обувь, инструменты. Поначалу товарообмен производился прямо на платформах станций, но по мере роста конкуренции и повышения риска нарваться на представителей власти «мешочники» стали отдаляться все дальше от железных дорог. Люди меняли на еду драгоценности, предметы мебели и даже музыкальные инструменты. Собирались ли крестьяне играть на этих фортепиано и клавесинах, неизвестно, но для горожан это был шанс не умереть от голода. Естественно, профессиональные «мешочники» не своё последнее отдавали, а чаще выступали посредниками, делая выгодный бизнес с перепродажей товаров. И занимались этим люди самых разных сословий: от крестьян и рабочих до врачей и музыкантов. Естественно, не от хорошей жизни.

В советское время тема «мешочников» не очень часто поднималась на страницах официальных учебников. В лучшем случае это упоминалось как одно из проявлений теневой экономики, когда нехорошие крестьяне или перекупщики «наживались» на излишках своей продукции, создавая угрозу голода. Ну, а в сталинское время это явление получило уж совсем негативную окраску: «мешочников» объявили контрреволюционерами и бандитами. Их обвиняли в том, что снабжение городов было неэффективным, а широким массам привезённые продукты не доставались. Говоря проще, это были первые советские барыги-спекулянты.

Позже трактовку несколько смягчили, говоря, что «мешочники» — это порождение сначала империалистической войны, а потом и Гражданской. Время было тяжёлое, всякое бывало. А главное, все понимали: без наличия спроса деятельность «мешочников» была бы невозможна, значит, потребность в них была. Тем более что пострадавшим от продразвёрстки или раскулаченным крестьянам были очевидны все минусы первоначальной советской системы заготовки продовольствия. Участвовавшие в конфискации сельского имущества комиссары, солдаты и матросы понятия не имели, как хранить зерно и содержать скот. В результате очень часто отнятый в пользу государства урожай гнил, а животные умирали. Ещё некоторая часть сельхозпродуктов разворовывалась.

Понятно, что мотивация сдавать государству произведённый тяжким трудом хлеб у крестьян была очень низкая, тогда как «мешочники» предлагали деньги или выгодный обмен. В городах же, в результате введения монополии на хлеб, нормы его выдачи стали очень низкими, многомиллионные Петроград и Москва вообще стояли на пороге голодных бунтов. Неудивительно, что объёмы «мешочного» товарооборота были равны, а в некоторых случаях даже превосходили официальные заготовки. Так, в 1918 году из Курской губернии «мешочники» вывезли 14 миллионов пудов хлеба, в то время как государство — только 1 миллион пудов. В сентябре того же года они завезли в Москву и Петроград в четыре раза больше зерна, чем государство (4,5 миллиона пудов). Цифры прямо фантастические.

Советская власть в отношении «мешочников» действовала избирательно. С одной стороны, могла и сурово покарать спекулянтов, посадив кого-то на десять лет, с другой — проявить гибкость и смотреть на их деятельность сквозь пальцы, особенно в бедных голодающих районах. У разных ведомств тоже было разное к ним отношение. Например, военные особенно негативно относилось к «мешочникам», поскольку те заполняли своими вещами бóльшую часть поездов, мешая переброске войск. Но даже в случае задержания карательные меры не всегда применялись. В некоторых случаях «мешочникам» помогало банальное взяточничество, в других они отделывались конфискацией товаров, которые впоследствии подпольно распродавались уже советскими чиновниками.

Чаще страдали одиночки, женщины или маленькие группы, поэтому предпринимателям было выгодно объединяться в большие отряды. Такие группы, состоящие из крепких мужиков, могли как сами противостоять комиссарам, так и нанимать профессиональных охранников с оружием (обычно из бывших военных). В некоторых отрядах «мешочников» были даже свои штатные пулемётчики. Это было нужно для защиты от банд грабителей. Но и от советских властей порой приходилось отбиваться. Люди просто теряли терпение: власти не только не могли накормить население, так ещё и мешали ему сделать это самостоятельно. Поэтому убийство комиссаров и продотрядовцев — обычное дело в те времена. Известен случай в Челябинске, когда отряд из 600 «мешочников» вступил в бой с красноармейцами и успешно отбился от них.

С 1917-го по 1920 год государство плохо организовывало доставку продовольствия в города, однако массового голода в мегаполисах не случилось. Это связано как с тем, что население свободно мигрировало в более благополучные сытые губернии, так и с тем, что «мешочники» взяли на себя важную функцию «курьерской доставки», говоря современным языком. Государство пыталось с ними бороться, но карательные институты ещё не были отлажены, а на местах представители властей или брали мзду за право заниматься бизнесом, или предпочитали не связываться с мощными отрядами перекупщиков.

С окончанием Гражданской войны и началом НЭПа «мешочничество» на время исчезло. Стало возможным легально заниматься мелкой торговлей.

Опасаясь реставрации капитализма, правительство довольно скоро прихлопнуло НЭП, а крестьянам оставалось жить надеждой, что землю им всё-таки дадут.

В книге Елены Прудниковой «Битва за хлеб. От продразвёрстки до коллективизации» подробно описано, что происходило в те времена в стране.

Небольшевистские варианты развития событий в России прогнозируются, в общем-то, без особого труда. Если окончательную власть возьмёт Учредительное собрание, результатом станет очередное бессильное правительство, и в лишённой власти стране начнётся война всех против всех: между городом и деревней, между людьми в городах за хлеб, а потом между крестьянами за остатки промышленных товаров. То, что уцелеет в итоге, возможно, частично кто-нибудь колонизирует, прихватив экономически ценные районы: Украину, Баку, Урал. На остальной территории тоже останется какое-то население и будет как-то жить… Может быть, даже неплохо, ибо оставшиеся не станут испытывать земельного голода. Если выживет процентов двадцать населения, то, соответственно, земли у них будет в пять раз больше, а при таком раскладе вполне можно прокормиться и даже вывозить хлеб за границу. С точки зрения либерализма это наилучший вариант: демократические свободы соблюдены, священное право частной собственности не тронуто, а что людишки померли… ну что ж, за прогресс надо платить.

Могли ещё победить белые. Что бы ни изображали они на своих знамёнах, каковы бы ни были их взгляды, одно неизменно — они стояли за прежнее сословное общество. А стало быть, всяк сверчок знай свой шесток.

В этом случае прогноз ещё проще. Для начала им пришлось бы поставить на место возомнившего о себе «хама», то есть усмирить страну. Средство усмирения простое — расстреливать до тех пор, пока население не падёт на колени; тех, кто падёт, отфильтровать, виновных тоже расстрелять, невиновных перепороть и вернуть в исходную грязь, из которой те вылезли. Деникин был не самым кровавым из белых вождей, однако 24 ноября 1919 года Особое совещание при главнокомандующем Вооружёнными силами на Юге России приняло закон, согласно которому после их победы все, кто виновен в подготовке захвата власти Советами, осуществлял или содействовал осуществлению задач этой власти, был членом РКП (б) или иных организаций, причастных к её установлению, приговаривались к лишению всех прав состояния и смертной казни. Вот и прикиньте на досуге масштаб «возмездия». До миллиона бы всяко дотянули…

Какое бы правительство ни пришло в Зимний или же в Кремль, оно всё равно ввело бы карточное распределение (если ему было не совсем наплевать, перемрёт народ с голоду или нет), военное положение, реквизиции, и в любом случае никуда бы не делись всё те же разруха, голод, тиф. Разница была бы в последующем положении России, а в текущем — ни малейшей, ибо механизмы — запущенные, кстати, задолго до Октября — продолжали работать, ставили перед любой властью совершенно одинаковые задачи и определяли совершенно одинаковые способы их решения.

В русской революции партия большевиков показала себя самой надёжной и организованной силой, опираясь на которую Ленин со товарищи сумели взять власть в нескольких крупных городах России. Теперь, опираясь ровно на ту же партию, им предстояло осуществлять эту власть по всей стране. Работа в предыдущие двадцать лет у них была поставлена неплохо, так что некоторый кадровый мобзапас имелся. Однако если прикинуть масштаб предстоящей битвы за государственный порядок, то большевистское руководство оказалось в положении Золушки: надо рассортировать мешок зерна двумя руками за одну ночь. А вместо доброй феи — белогвардейцы…

Какое-то очень недолгое время большевики надеялись, что партия останется политической организацией и будет через своих членов политически контролировать работу Советов, ведомств, разного рода комитетов и пр. Но на деле вышло иначе. Очень быстро выяснилось, что хаос организаций, комиссий и ведомств если и может как-то управляться — то только одним способом, а именно по партийным каналам. Поскольку каждый начальник отдела в райсовете, каждый командир красногвардейского отряда, каждый член любого комитета имел о происходящем своё мнение и приказы, с этим мнением расходящиеся, попросту не исполнял — то выход был один: поставить во главе каждой структуры большевика и попытаться «построить» её, используя партийную дисциплину… если первичная партийная организация согласна с генеральной линией партии. Если же не согласна, начиналось чёрт знает что в заводском, районном и уездном масштабе.

…И едва дошло до конкретного дела, тут же выяснилось, что у партии катастрофически не хватает сил. Почти сразу большевики махнули рукой на какой бы то ни было политический контроль — да чёрт с ней, с политикой, лишь бы как-то наладить распределение хлеба и движение транспорта! Под угрозой оказалась работа в массах, которой традиционно была сильна РСДРП (б). Обезлюдели первичные организации — все мало-мальски пригодные к делу люди уходили на государственную работу или шли драться с белыми. Уже в ноябре 1917 года партийная работа в Петрограде, по сути, прекратилась. Молох государственного управления попросту проглотил небольшую большевистскую партию, и не то что не поперхнулся, но легко съел бы в десять раз больше и не насытился бы.

Выход оставался один — плохой, но без альтернативы. Партию начали усиленно увеличивать. Типичной стала ситуация, когда человек вступал в РКП (б), через месяц-другой, если не раньше, попадал на ускоренные партийные курсы и, едва закончив их, а то и не закончив, уходил на ответственную работу. Сплошь и рядом было этому члену партии лет двадцать от роду; образование он имел церковно-приходское; не то что о марксизме, но даже о программе собственной партии представление имел самое туманное, ибо употребляемых в ней слов попросту не понимал; а метод работы знал только один: глотка — мордобой — револьвер.

Этих полуобученных мальчишек бросали на власть, как на вражьи окопы: кто не погибнет, тот прорвётся. Одни действительно погибали: от тифа, на войне, от вражеской пули из-за угла или от своей по приговору Коллегии ВЧК. Другие прорывались, дорастали до высоких постов, но редко меняли стиль руководства, усвоенный на Гражданской войне: глотка — мордобой — револьвер. Бóльшая часть этих безумных выдвиженцев навсегда успокоилась в подвалах НКВД в тридцать седьмом году, перед тем наломав немыслимое количество дров. Однако дело своё они сделали: сумели поднять и удержать страну, пока власть выращивала им нормальную, вменяемую смену.

Итак, с чего начинали большевики? С одной стороны, тяжелейшие объективные обстоятельства, требующие для своего преодоления громадных денег, налаженного государственного механизма, обученных кадров. С другой стороны, разорённая страна, развал всех управленческих структур и банда полуграмотных отморозков, с помощью которых предстояло эти обстоятельства преодолеть. И в качестве единственной альтернативы — «нулевой» вариант: развал страны и вымирание населения. Причём в обоих случаях: если бы большевики не справились и если бы они ушли.

Нет, возможно, в случае победы белых Россию тоже удалось бы вытащить из ямы. Вот только с чего вы взяли, что это обошлось бы меньшими жертвами? А если не меньшими — так, о чём, собственно, спор?

К маю положение с хлебом стало катастрофическим. 9 мая была введена продовольственная диктатура. Декретом Совнаркома предписывалось сдавать все излишки зерна сверх минимума, необходимого для пропитания крестьян до нового урожая, и семенного фонда. Зерно должно быть сдано в течение недели. Все крестьяне, не выполнившие этого распоряжения, объявлялись «врагами народа» и подлежали суду революционного трибунала. Наказание устанавливалось следующее: десять лет каторжных работ, лишение всех прав состояния и исключение навсегда из общины.

Суровость предполагаемых мер компенсировалась невозможностью их реализации. Как выполнить декрет? Сделать это можно было лишь одним образом: взяв хлеб силой. Сила была одна: армия. 26 мая 1918 года Ленин пишет «Тезисы к текущему моменту», в которых основной задачей Красной армии (во время войны!!!) ставит заготовку хлеба.

«1) Военный комиссариат превратить в Военно-продовольственный комиссариат — т. е. сосредоточить 9/10 работы Военного комиссариата на переделке армии для войны за хлеб и на ведении такой войны — на 3 месяца: июнь — август.

2) Объявить военное положение во всей стране на то же время.

3) Мобилизовать армию, выделив здоровые её части, и призвать 19-летних, хотя бы в некоторых областях, для систематических военных действий по завоеванию, отвоеванию, сбору и свозу хлеба и топлива.

4) Ввести расстрел за недисциплину.

5) Успех отрядов измерять успехами работы по добыче хлеба и по реальным результатам проведения сбора излишков хлеба.

6) Задачами военного похода должно быть поставлено:

а) сбор запасов хлеба на прокормление населения;

б) то же — для 3-месячного продовольственного запаса для войны;

в) охрана запасов угля, сбор их, усиление производства.

7) В отряды действующей (против кулаков и пр.) армии включить от ⅓до½(вкаждыйотряд) рабочихголодающихгубернийибеднейшихкрестьяноттудаже.

8) Обязательными для каждого отряда издать две инструкции:

а) идейно-политическую, о значении победы над голодом, над кулаками, о диктатуре пролетариата как власти трудящихся;

б) военно-организационную, о внутреннем распорядке отрядов, о дисциплине, о контроле и письменных документах контроля за каждой операцией и т. д.

9) Ввести круговую поруку всего отряда, например, угрозу расстрела десятого, — за каждый случай грабежа.

10) Мобилизовать все перевозочные средства богатых лиц в городах для работы по свозу хлеба; мобилизовать на должности писарей и приказчиков состоятельные классы.

11) В случае, если признаки разложения отрядов будут угрожающе часты, возвращать, т. е. сменять, „заболевшие“ отряды через месяц на место, откуда они отправлены, для отчёта и „лечения“.

12) Провести и в Совете Народных Комиссаров и в Центральном Исполнительном Комитете:

а) признание страны в состоянии грозной опасности по продовольствию;

б) военное положение;

в) мобилизацию армии, наряду с переформированием вышеуказанного типа, для похода за хлебом;

г) в каждом уезде и волости с избытками хлеба составить тотчас списки богатых землевладельцев (кулаков), торговцев хлебом и т. п., с возложением на них личной ответственности за сбор всех излишков хлеба;

д) в каждом военном отряде назначать, — хотя бы по одному на десять, примерно, человек, — людей с партийной рекомендацией РКП и левых социалистов-революционеров или профессиональных союзов…»

Есть ещё и тринадцатый пункт — но о нём несколько позже. Пока что достаточно и первых двенадцати.

Данный документ — отнюдь не политика большевиков по отношению к крестьянству, как принято думать. В этом случае его не отделял бы от Октября полугодовой промежуток. Это — следствие долгих, отчаянных и безуспешных попыток хоть как-то накормить страну. И сами меры носят совершенно отчаянный характер в прямом смысле — то есть приняты от отчаяния. В этом документе все сразу: и призрак голодной смерти для городов — не через полгода или через месяц, а прямо сейчас, и жуткая кадровая проблема, когда государственные задачи приходится решать с помощью полубандитов, перемешанных с откровенными бандитами, и бессильные попытки хоть как-то наладить дисциплину.

Тринадцатый пункт выглядел следующим образом:

«13) При проведении хлебной монополии признать обязательными самые решительные, ни перед какими финансовыми жертвами не останавливающиеся меры помощи деревенской бедноте и меры дарового раздела между нею части собранных излишков хлеба кулаков, наряду с беспощадным подавлением кулаков, удерживающих излишки хлеба».

Этот пункт поворачивает проблему совершенно другой стороной. То, что большевики с помощью реквизиций выкачивали хлеб из деревни и кормили города — это нормально. Но кроме того, за счёт тех же реквизиций они должны были кормить и деревню, и голодные бунты первыми начались тоже не в городах. Это не просто ненормально, это показывает, что чего-то главного мы в ситуации категорически не понимаем.

И в самом деле, не понимаем. А именно: того факта, что русский мужик-хлебороб к тому времени стал фигурой виртуальной. Города начали голодать к семнадцатому году. Русская деревня голодала уже как минимум 50 лет…

Отсутствие твёрдых цен и свобода торговли выгодны были держателям хлеба — кулакам и торговцам. У бедняков интерес прямо противоположный, но они — самая забитая и необразованная часть сельского населения, да и кулак, имея столь мощный рычаг влияния на голодных односельчан, как мешки в амбарах, своего добьётся. Бедняков удавалось побудить отстаивать свои интересы только после усиленной обработки со стороны продкомиссаров и коммунистов, да и то не всегда. Ну боялись люди! Сегодня советская власть на коне, а завтра она закончится, и тогда всем и всё припомнят… нет уж, лучше в уголке посидеть. Да и власть эта… пёс его знает, что за люди, молокососы какие-то, слова говорят такие, что не только мужики, но и сами не понимают, а с народом как обращаются? Глотка — мордобой — револьвер…

В самом пикантном положении оказывался середняк. С одной стороны, он имел несколько лишних пудов хлеба, которые хотел бы продать по вольным ценам. С другой — его благополучие было чрезвычайно зыбким: неурожай, реквизиция лошади, падёж коровы отбрасывали его за черту бедности. И озверевших от голода односельчан он побаивается, и с кулаком ссориться неохота. Трудная жизнь! Но хлеб есть…

Вот какую сделку с беднотой провернули кулаки на волостном съезде Отъясской волости Моршанского уезда Тамбовской губернии, и не в апреле, а уже в июле 1918 года:

«Кулаки обещали снабдить хлебом местную бедноту при условии, чтобы в город не ушло ни одно зерно». То есть в качестве платы за помощь предлагали всем жителям оказать сопротивление реквизиционным отрядам. Дальнейшая судьба хлеба понятна — он уйдёт спекулянтам по вольным ценам. И вот как выглядела сама помощь:

«План снабжения бедноты хлебом был задуман кулаками чрезвычайно хитро. Они предлагали, при условии отказа бедноты от участия в реквизиции, открыть сбор пожертвований мукой, зерном и деньгами. Собранный по „пожертвованиям“ хлеб будет отпускаться беднякам по карточкам по цене вдвое меньшей, чем цены на вольном рынке, но и вдвое превышающей государственную цену. Обманутый кулаками волостной съезд высказался против реквизиции хлеба в волости».

Кстати, в случае участия в реквизиции продотряды снабжали бедняков хлебом бесплатно или по ценам, льготным относительно твёрдых…

Бунтов той зимой было немного, но нападения на отряды уже начались. Вот лишь один пример. В Нижегородской губернии, в Княгининском уезде, работал реквизиционный отряд под командованием некоего коммуниста Павлова. Работал отряд хорошо, умел на своём пути сорганизовать бедноту против кулаков и выполнить задачу. Однако ночью в селе Большое Мурашкино около двухсот человек во главе с местными кулаками и торговцами окружили отряд и расправились с ним. Павлов погиб…

К весне обстановка ещё обострилась. Кулаки не подпускали к своим амбарам учётные комиссии, а если на село приходил отряд, оказывали вооружённое сопротивление…

О том, насколько остро стояла продовольственная проблема, косвенно говорит тот факт, что в конце мая второй человек в советском правительстве — Сталин — был назначен руководителем продовольственного дела на юге России. При том, что, право же, он имел чем заняться и в столице.

Линия фронта проходила не между государством и крестьянами, как нас теперь пытаются уверить, — крестьянам самим было жрать нечего. Даже в хлебопроизводящих губерниях, кроме самых богатых, осенью 1918 года по бедности от хлебопоставок были освобождены 50–60 % дворов. Ленин, когда речь зашла о благосостоянии крестьян, предложил установить границу: тех, у кого количество хлеба, с учётом нового урожая, превышает необходимый минимум вдвое и больше (т. е. по 24 пуда на человека), считать… вы думаете, середняками? Ага, конечно! Богатыми он предложил их считать!

Линия фронта проходила между государством и держателями хлебных запасов, кто бы они ни были — кулаки, помещики, торговцы и отчасти середняки — но только отчасти: с одной стороны, советская власть велела их беречь, с другой — слишком близко они стояли от того, чтобы спуститься до черты бедности. Один неурожай — и ага…

Причиной конфликта являлись цены — правительство проводило хлебную монополию и устанавливало твёрдые цены, кулаки и торговцы требовали цен вольных, коммерческих, чего государство, во избежание массовой гибели своих граждан от голода, допустить не могло…

Всего, по подсчётам уже нынешних историков, за время антоновщины погибло в боях около 11800 повстанцев и около 1,5 тысячи было расстреляно. С советской стороны убито около 2 тысяч активистов и военных из числа местных уроженцев и ещё около 4 тысяч красноармейцев из других областей России. То есть соотношение получается примерно один к двум — даже более ровное, чем в других восстаниях. Правда, не совсем понятно, были ли учтены убитые антоновцами мирные жители — жену коммуниста Дрокова, например, нельзя отнести ни к активистам, ни к красноармейцам.

Единственное общепризнанное свидетельство о применении ОВ не в боевой обстановке — знаменитый приказ Тухачевского:

«Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена Советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей.

Для немедленной очистки лесов приказываю:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая всё, что в нём пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.

3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.

4. О принятых мерах донести.

Командующий войсками Тухачевский

Наштавойск генштаба Какурин

Прочитано на сельских сходах».

В сентябре 1921 года Сибирское бюро РКП (б) сообщало в Центр:

«В основной и первоначальной своей форме красный бандитизм является продолжением Гражданской войны. Посредством его одна из групп населения сводит свои старые, со времени Колчака ведущиеся счёты с другой группой населения… „гадами“ на выразительном языке красных бандитов… „Бей гадов!“ — основной лозунг бандитов во всей Сибири…

В красный бандитизм вовлекаются преимущественно элементы, во времена Колчака, активно боровшиеся в рядах партизан. Социально это, следовательно, отчасти рабочие (не городские, а рабочие копей, рудников и прочий поселковый рабочий элемент) и в основном крестьяне из бедноты или выбитые из хозяйственной жизни колчаковским режимом и партизанщиной; иногда это элементы (большей частью партизанские вожди разного калибра), которых партизанщина пробудила и сделала политически активными, а политическое невежество мешает им проявлять эту свою активность не иначе, как в форме прямых действий».

Осенью 1921 года Сиббюро по этому поводу отмечало: «С отменой развёрстки они (сельская беднота, до тех пор снабжаемая хлебом за счёт продразвёрстки. — Е. П.) утратили экономический базис, почувствовали себя столь же обездоленными, как были при Колчаке, и почуяли, что новый курс неизбежно ведёт к усилению враждебных им элементов и понижает их собственное влияние»…

Летом 1922 года в Алтайской и Семипалатинской губерниях появилась крупная организация. Основу её составляли члены волостных комячеек, которые, понаблюдав НЭП, решили, что власть захватили буржуи, а стало быть, пора действовать. Впрочем, многие сделали такой вывод гораздо раньше:

«В начале 1921 года Алтайский губком РКП (б) отметил, что некоторые комячейки превращаются в настоящие бандитские шайки… Чекистский циркуляр от 14 августа 1921 года отмечал, что бедняцкая часть комячеек отбирает у крестьян хлеб… сплошь и рядом убивает зажиточных крестьян, из-за чего селяне боятся везти хлеб для товарообмена. Так, в Новониколаевской губернии была арестована организация из 30 коммунистов и бедняков, образовавшая отряд, который разъезжал по деревням и в массе расстреливал так называемых кулаков, имущество их конфисковывалось и распределялось между беднотой»…

Весной 1921 года Сиббюро сообщает в ЦК: «Из среды членов РКП (б) организуются нелегальные группы, проникнутые ненавистью к советскому бюрократизму, и начинают вести террористическую борьбу с обанкротившимися коммунистами, спецами и лицами административно-технического персонала». Что Сиббюро понимало под «обанкротившимися коммунистами» — великая тайна, поскольку другая тайна — как оное бюро относилось к НЭПу…

Осенью 1921 года в Минусинске собрание красных партизан составило список «гадов», которых следовало ликвидировать. В этот список вошли многие работники едва начавшего формироваться госаппарата. Такие же конспиративные центры были раскрыты в Омской губернии, на Алтае, в Красноярске…

Как показали дальнейшие события, партия все же сумела сохранить мощное ядро, соблюдающее дисциплину и проводящее в жизнь политику Центра, в чём бы та ни заключалась. Не факт, что данную политику все эти деятели понимали, но, по крайней мере, подчинялись. К ядру примыкала аморфная масса карьеристов, вступивших в партию из сугубо шкурных соображений. А по сторонам рассыпалась «осколочная» оппозиция — от отмороженных «р-р-революционеров», видевших свой идеал в вечной борьбе за революцию, до врагов, переметнувшихся к победителям, но не переставших их ненавидеть…

«В 1921 году секретарь Сиббюро ЦК В.Н.Яковлева назвала ликвидацию „красного бандитизма“ первоочередной задачей коммунистов Сибири, — пишет Тепляков. — Циркуляр Полпредства ВЧК по Сибири от 14 августа 1921 года констатировал, что проводниками красного террора на местах являются политбюро и милиция, которые арестованных редко (!) доводят до места, по дороге „при попытке бежать“ расстреливают. Также отмечалось, что арестованные, освобождённые из ЧК, на местах убиваются. Далее следовали страшные примеры: в Минусинском уезде крестьянами было убито 9 спецов зёмотдела, а политбюро, милиция, секретарь укома и начальник гарнизона арестовывают зажиточных крестьян и расстреливают; в Мариинском политбюро все арестованные кулацкие элементы и контрреволюционеры были удавлены»…

К тому времени гуманизм центральной власти по отношению к своему аппарату окончательно иссяк. Из Москвы принялись закручивать гайки, требуя над беспредельщиками беспощадного революционного суда. Местная власть оказалась между ключом и этой самой гайкой, т. е. между строгими приказами остановить беспредел и риском получить у себя под боком восстание «красных партизан». Решали эту задачу по ситуации, и закон здесь играл далеко не ведущую роль. Приходилось изобретать какое-то промежуточное судопроизводство, сложный гибрид закона и революционной совести…

Тогдашняя власть не могла позволить себе такую роскошь, как наказание — это достижение более поздних времён. Тогда говорили: «мера социальной защиты», и главным принципом судопроизводства было не покарать за конкретное преступление, а сделать так, чтобы этот человек никогда более ничего подобного не творил. Иначе и вправду пришлось бы полстраны перестрелять…

Гражданская война не способствовала смягчению нравов, и без того диких. Во время войны политическая борьба накрепко переплелась с уголовщиной, а после её окончания и не думала разделяться. <…>

Власть с самым большим удовольствием провела бы террор против собственного аппарата. И даже пыталась это сделать — а толку?..

Кто-то из этих милых деятелей после войны и в самом деле опомнится, другие только сделают вид, вспоминая старые методы при любом обострении ситуации. Они будут снова и снова срываться, идти в тюрьму за перегибы, каяться, получать новые назначения и снова срываться, и опять каяться — и копить, копить в себе недовольство и напряжение, пока не швырнут страну в катастрофу тридцать седьмого года. И лишь после этого вконец озверевшая власть решит задачу искоренения «гражданского синдрома» самым простым способом — пулей, и жизнь в СССР хотя бы относительно придёт в норму…

Итак, революционная партия стала правящей в стране, с которой и до войны непонятно было, что делать, — а уж теперь-то, после войны и революции…

В чём главное отличие большевиков от «временных»? О, чисто терминологическое! «Временные» взяли власть, забыв или не придав значения тому, что постоянно повторяли русские цари и над чем русская демократическая общественность так весело смеялась. Слышали мы уже это: «Государь, дай порулить!» Однако все оказалось совсем не смешно, когда штурвал вырвался и пошёл вертеться сам по себе, ломая пытавшиеся его поймать конечности, и корабль начало валять по волнам.

Большевиков же власть интересовала мало, они были настолько легкомысленны, чтобы азартно и весело крикнуть: «Делаем и отвечаем за всё!» Ну, не дословно… но всеми действиями своими они показали, что с этой минуты приняли ответственность за страну на себя. Одиннадцать лет спустя это открытым текстом сказал Сталин: «Глупо было бы утешать себя тем, что так как отсталость нашей страны не нами придумана, а передана нам в наследство всей историей нашей страны, то мы не можем и не должны отвечать за неё. Это неверно, товарищи. Раз мы пришли к власти и взяли на себя задачу преобразования страны… мы отвечаем и должны отвечать за всё, и за плохое, и за хорошее»…

И вот неведомо откуда взявшиеся авантюристы, заброшенные на капитанский мостик гибнущей державы, выдерживают немыслимой тяжести войну против десяти государств и их русских наёмников, ещё одну против собственного крестьянства и третью — за выживание народа в условиях войны, разрухи, голода и террора.

Во сколько жизней обошлась победа — спорят до сих пор. По разным оценкам, число погибших колеблется от 7 до 12 миллионов человек (правда, называть их погибшими не совсем верно — большинство умерли от голода и болезней). Официальная советская история традиционно занижает цифры, современная — традиционно завышает. Почему так хочется, чтобы погибших было как можно больше, — непонятно. Наверное, такой вот комплекс национального мазохизма. Хотя неплохо бы подсчитать ещё и выживших, поставив в плюс, потому что шансов у большинства из них было немного. Если б не продразвёрстка — и вовсе никаких…

С какого-то момента, а точнее, уже с весны 1918 года, когда в игру вмешалось «мировое сообщество», война шла и за Россию, за её целостность, суверенитет и, как показали дальнейшие события, за её развитие и будущую роль в мире. Тоже, в общем-то, немало. А на стороне России были только большевики: белые ею торговали, зелёные растаскивали по кусочкам, а собирали лишь красные. При том, что первые кричали о «России-матушке», вторые — о народе, а третьи — о вязанке хвороста для костра мировой революции. Такой вот парадокс…

Говорят, они хотели построить рай на земле… Как-то очень уж это философски, чтобы быть правдой. И не факт, что они вообще представляли себе коммунизм иначе, чем в простых лозунгах. Не до того было. Все тридцать пять лет того, первого, настоящего социализма (потом пошли уже совсем другие дела) задача была куда проще: отбиться от врагов и построить общество, в котором никто не голодает…

Большевики потом и сами признавались, что слишком поздно отменили продразвёрстку. Троцкий, например, предлагал ликвидировать её ещё в феврале 1920 года — так он говорил впоследствии, называя эти свои предложения «нэповскими». Но, должно быть, «демон революции» несколько запамятовал их суть. Идей на самом деле было две, на выбор.

1. Заменить развёрстку натуральным налогом и снабжать крестьян промтоварами не по классовому принципу, а пропорционально сданному зерну.

2. Дополнить развёрстку принудительными мерами по обработке земли и широко развивать коллективизацию.

Ближе к НЭПу был член Президиума ВСНХ Юрий Ларин, в январе 1920 года предложивший отменить продразвёрстку, установить натуральный налог в два раза ниже развёрстки, а остальное получать путём свободного обмена. Это предложение, широко озвученное, стоило ему места члена Президиума. Ленин по этому поводу велел Рыкову «запретить Ларину прожектёрствовать».

Однако впоследствии и Ленин признавал ошибку в сроках, правда, в довольно странных терминах, что заставляет усомниться в его искренности.

«На экономическом фронте попыткой перехода к коммунизму мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьёзное, чем какое бы то ни было поражение, нанесённое нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским… Развёрстка в деревне, этот непосредственный коммунистический подход к задачам строительства в городе, мешала подъёму производительных сил и оказалась основной причиной глубокого экономического и политического кризиса, на который мы наткнулись весной 1921 года».

Зачем же ему понадобилось признаваться в столь тяжёлом «поражении»? Не иначе, как ради следующей фразы: «Вот почему потребовалось то, что, с точки зрения нашей линии, нашей политики нельзя назвать ничем иным, как сильнейшим поражением и отступлением», которая в очередной раз обосновывала для товарищей по партии необходимость НЭПа…

Но держать продразвёрстку можно было только в том случае, когда население готово отдавать «всё для фронта, всё для победы». Российский же крестьянин избытком патриотизма не страдал, так что к 1921 году развёрстка окончательно утратила смысл. И не из-за восстаний, а совсем по другой причине.

Из доклада уполномоченного Тамбовского уездного исполкома Т.И.Якушина, 9 сентября 1920 года:

«Середняк… вернувшийся вовремя в деревню, которому дали лошадей, коров и овец, лошадей продал во избежание гужевой повинности и чтобы не обрабатывать самим землю. Скотину не разводят лишнюю ввиду того, что её реквизируют, а имеют только для себя. Обработанную землю середняк не считает нужным возделывать и выполнять остальную работу, как то: прополоть, выполоть траву, чтобы урожая было больше; они говорят: „лишнее зерно отберут, а трава годится на корм“».

К 1920 году крестьянин смекнул, что норму ему всё равно оставят, а излишки реквизируют, и стал засевать поле с таким расчётом, чтобы собрать только норму. Расчёт его оправдался, причём более чем! Колоссальная засуха, охватившая в 1921 году хлебородные губернии России, всё перевернула с ног на голову. Деревня, отказывавшая во время войны в помощи правительству и голодающей стране, могла выжить только в том случае, если правительство и страна ей помогут.

А резервов — не было…

Засуха 1921 года покрыла около 40 % территории, где сеяли хлеб, и, что ещё хуже, пришлась как раз на хлебопроизводящие губернии. Где-то собирали 15–17, а где-то и 2–3 пуда с десятины. Люди распродавали имущество и снимались с места в поисках более хлебных мест. Бегущих останавливали и водворяли обратно: крестьяне ещё не знали, что в этом году в стране не будет хлебных районов, а власть уже знала. Дома у людей был шанс продержаться, получить хоть какую-то помощь, в чужих местах они были обречены.

Известно, что зимой и весной 1922 года в республике голодали более 22 миллионов человек. 14 миллионов получали помощь, оказанную правительством и международными организациями, которая давала им возможность продержаться. Надо полагать, из оставшихся без помощи 8 миллионов умерли не все, но и из получавших помощь не все выжили — ослабевших людей косили болезни. Вроде бы в ЦСУ называли 5 миллионов человек, но неофициально, официальная цифра была в один миллион…

Неожиданно большую помощь страна получила из-за границы, и, что удивительно, основная её доля пришлась на Соединённые Штаты — притом, что США признали СССР только в 1933 году…

Однако одними смертями вызванные голодом беды не ограничивались. Сокрушительный удар был нанесён и сельскому хозяйству в целом — тем более что голодали производящие губернии! Правда, крестьяне до последнего старались сохранить скот…

Потери скота, возможно, и не были так катастрофичны, как людские потери, потому что голодали и умирали в основном бедняки, — но уж посевного зерна всяко не осталось никакого. И если его срочно не изыскать и не доставить на место, то голод 1922 года естественным путём перейдёт в голодомор 1923-го.

К счастью, механизм военного коммунизма ещё не был размонтирован — страшно подумать, что произошло бы, случись такая беда в середине 20-х. Проходившая в декабре 1921 года XI Всероссийская партконференция своим решением признала необходимым «энергичное участие всей партийной организации сверху донизу в сельскохозяйственной кампании». Решение было чрезвычайно своевременным, потому что экономические механизмы парализовало почти сразу.

Для начала захлебнулся транспорт — не хватало паровозов, вагонов, угля. Потом выяснилось, что у местных органов нет денег, чтобы заплатить за погрузку и разгрузку зерна, за вывоз его со станций — НЭП! Не хватало подвод, зерно скапливалось в пакгаузах, лежало под открытым небом, гнило, разворовывалось. Между тем его надо было доставить на места до 1 марта, чтобы успеть развезти по деревням до начала распутицы.

К счастью, урожай в 1922 году был вполне приличным. Однако некоторые районы опять поразила засуха, и весной 1923 года голод снова, хоть и в разной степени, охватил 32 губернии и республики…

В 1924 году — снова засуха…

Несмотря на все эти тяжелейшие обстоятельства, после 1921 года сельское хозяйство стало кое-как восстанавливаться и к 1927 году почти достигло довоенного уровня…

К 1927 году общая посевная площадь в СССР составляла, в очень грубом приближении, 100 млн десятин — то есть примерно по 4 десятины на хозяйство.

Что касается простейших механизмов, то в 1927 году в СССР одна жнейка приходилась на 24 хозяйства, сеялка — на 37, сенокосилка — на 56, сортировка или веялка — на 25, конная или ручная молотилка — на 47 хозяйств. Впрочем, что там сложная техника! Даже плугами и примитивными боронами (деревянными с железными зубьями) были обеспечены далеко не все. В 44 % хозяйств землю пахали сохой, как в Киевской Руси. В остальных — плугом, в который запрягали лошадь или упряжку волов. Убирали хлеб серпами, траву косили косами, транспорт исключительно гужевой (количество автотранспорта в сельском хозяйстве было настолько мало, что им можно пренебречь).

Ещё в мае 1927 года нарком земледелия РСФСР Савченко писал Сталину: «Крестьянские хозяйства обеспечены рабочим скотом на 77 %, сельскохозяйственным инвентарём на 67,4 % к убогому довоенному уровню».

Правда, имелись на селе и «вестники будущего». К 1927 году в стране насчитывалось 27,7 тыс. тракторов, из которых 90 % находилось у крестьян. То есть, если рассредоточить их ровным слоем по СССР, придётся примерно по одному трактору на тысячу хозяйств. Соединёнными усилиями они могли вспахать не больше 3 млн десятин, или около 3 % всей посевной площади…

Одним из показателей, по которым советское село значительно превышало русское, было обеспечение электроэнергией — электрификация, однако!..

Самая горькая нищета — это двор без рабочего скота. По разным данным, таких в СССР имелось от 31 до 37 %. Как ни странно, выборочные обследования по Северо-Западу показывают меньшее число — 23,5 %. В Сибири ещё меньшее — 12,6 %, но это-то как раз неудивительно. В РСФСР в 1926–1927 годах насчитывалось 30,6 % безлошадных хозяйств и 31,6 % — не имевших пахотных орудий. Примерно столько же, сколько и в царской России.

Размер посева — тоже один из главнейших показателей. По данным видного экономиста Н.Д.Кондратьева, в 1926 году в РСФСР насчитывалось 36,5 % хозяйств с посевом до 2 дес., и 34, 7 % — с посевом 2–4 дес. То есть примерно 70 % хозяйств имело среднестатистический или меньший надел. На одну же душу крестьянского населения приходилось 0,7 дес. посева, что ещё меньше, чем до революции…

Чтобы стать самостоятельным, хозяйству надо было иметь хотя бы 4–5 десятин посева, одну лошадь, одну-две коровы, необходимый сельхозинвентарь и 1–2 работников. По оценке И.Климина, таких было около 40–45 % всех хозяйств.

По опросам одной из волостей Пензенской губернии выяснилось, что основной проблемой бедных дворов было отсутствие или слабосильность работника — в хозяйстве нужны не только крепкая лошадь, но и крепкий мужик, иначе много не наработаешь.

Но если бы проблема была только в маломощности хозяйства — это был бы рай!

И в то время, когда западные хозяйства вовсю шли по интенсивному пути, российский аграрный сектор топтался на месте, постепенно доедая отпущенный России Богом территориальный ресурс. Усилия и средства, не вложенные своевременно в развитие сельского хозяйства, спустя 200 лет обернулись чудовищным отставанием по всем показателям, но в первую очередь в культуре земледелия.

Единственное удобрение, которым располагало большинство русских крестьян — навоз из-под собственного скота… если он был. А не было скота — не было и навоза. Как обстояло дело с минеральными удобрениями? В Германии на одну десятину их вкладывали 20 пудов, в Бельгии и Голландии — 40 пудов, в СССР 2–3 фунта, или около килограмма (в среднем, конечно, ибо в передовых хозяйствах клали сколько следует, в остальных — вообще нисколько), в Российской империи — около 7 килограммов…

Чтобы получить на выходе интенсивное хозяйство, нужно иметь материальную базу. Чтобы иметь материальную базу, нужно её создать. Чтобы её создать, нужны инвестиции и платёжеспособный потребитель. По части первого фактора в стране имелся только печатный станок, второго не наблюдалось вовсе. Так что говорить о какой-либо интенсификации сельского хозяйства в рамках существующего уклада — просто смешно.

Уже в середине 20-х годов крестьяне начали бросать землю и уходить из деревни — куда глаза глядят. К счастью, пока их было немного, а новых строек вполне достаточно, но ведь расслоение продолжалось! В любой момент процесс мог (и должен был) перейти потенциальный барьер, стать массовым, неуправляемым и, как естественное следствие, породить социальные взрывы, бандитизм, преступность. Значит, снова карательные отряды, но теперь уже брошенные против людей, которым нечего терять…

Кроме прочего, весь период НЭПа ознаменован отчаянными усилиями государства получить хоть какие-то деньги в бюджет и при этом окончательно не угробить сельское хозяйство. Учитывая уровень загнанности сивки, заставлять его не то что тащить телегу, а и просто двигаться было преступлением, но дать стране умереть тоже было преступлением — волки ведь никуда не делись, терпеливо ждали в сторонке. Тем более что смерть страны ещё не означала жизни для её населения — колонизаторы пекутся только о тех туземцах, которые им нужны. А им вполне хватит десятка миллионов, чтобы обслуживать рудники и нефтяные скважины…

Одно время велись даже переговоры о продаже Сахалина.

СПРАВКА:

После Русско-японской войны Российская империя уступила победителям южную часть острова Сахалин. Северная половина оставалась в руках русских до 1920 года, когда сюда на 5 лет вошли японские войска. В дальнейшем Советский Союз попытался продать эту территорию Японии, но стороны не сошлись в цене.

Поводом для оккупации острова Сахалин стал Николаевский инцидент — массовое убийство красными партизанами Якова Тряпицына 700 японских колонистов в городе Николаевске-на-Амуре. Под предлогом защиты рабочих нефтяных промыслов на севере Сахалина от аналогичной участи токийское командование послало туда армию. Примечательно, что с других территорий российского Дальнего Востока японские оккупанты в это время как раз уходили в связи с окончанием Гражданской войны. Формально северная половина Сахалина принадлежала Дальневосточной республике — марионеточному государственному формированию, контролируемому из Москвы. Однако в Токио с этим не считались.

«Так как в настоящее время в России не существует правительства, с которым Япония могла бы вступить в переговоры, то ей пришлось занять необходимые пункты в Сахалинской области до тех пор, пока в России не будет организовано законное правительство», — говорилось в объявлении командующего японской экспедиционной армии генерал-лейтенанта Содзиро Кодзимы.

Японские власти гарантировали русскому населению свободу вероисповедания, также оккупационное командование призывало японцев и русских сохранять дружественные отношения между собой. На 5700 русских здесь приходилось 6600 азиатов (не только японцев, но и китайцев, и местных нивхов). Фактов, свидетельствующих о каком-либо организованном сопротивлении оккупации, нет.

«Японские войска на острове относились к местным дружелюбно. Они не вмешивались в деятельность гражданской администрации», — вспоминал местный житель Константин Петровский.

Вопреки заявлениям о временном характере оккупации, японцы стремились утвердиться на Северном Сахалине надолго, если не навсегда. Как пишет историк Владимир Дацышен, за годы владычества оккупанты вложили значительные средства в развитие транспортной инфраструктуры, японские предприниматели развивали на острове добычу угля и рыбную ловлю. Уже осенью 1920 года два десятка улиц в Александровске получили японские названия. Эти действия диктовались слабостью русских. Советская Россия даже после восстановления контроля над территорией Дальнего Востока не была готова решать проблему оккупации военным путём.

«В ходе переговоров о нормализации отношений японская сторона поставила вопрос о компенсации гибели японцев и ущерба, нанесённого Японии в результате Николаевского инцидента. Предлагалось предоставление ей нефтяных и угольных концессий либо даже продажа этого района», — пишет исследователь Кирилл Черевко в книге «Серп и молот против самурайского меча».

В мае 1923 года комиссия ЦК РКП (б) в Москве пришла к выводу, что продажа севера Сахалина «выгоднее всего». Политбюро также не стало возражать против ведения таких переговоров.

«Сумму в миллиард считать минимальной», — говорилось в постановлении партийного органа. Опасаясь, что Япония аннексирует спорную территорию безвозмездно, советское правительство, отчаянно нуждавшееся в деньгах, вместе с тем рассчитывало поправить финансовые дела.

На переговорах, открывшихся в июле 1923 года в Пекине, стоимость части острова была определена советским представителем Адольфом Иоффе в 1,5 млн золотых рублей. Но японская сторона согласилась только на 150 млн йен, что было значительно меньше русского предложения. Больше стороны торговаться не стали. У японцев просто не было требуемой суммы, так как бюджет страны в 1923-м подорвало катастрофическое землетрясение Канто. В итоге дипломаты сошлись на том, что СССР выплатил компенсацию за Николаевский инцидент и предоставил Японии концессию на севере Сахалина. Оккупация прекратилась в апреле 1925 года. Японская префектура Карафуто в южной части острова Сахалин была ликвидирована советской армией ещё через 20 лет, в 1945-м.

Власть билась в сетях налоговой политики, как заяц в силке. Сделаешь налог больше — он будет правильным для крепких крестьян, но станет губить бедные хозяйства. Уменьшишь — бедняки, от которых экономике никакого толку, выживут, зато середняки уплатят гораздо меньше, чем могли бы. Чуть промахнёшься с прогрессивными ставками — зажиточная часть деревни начнёт сокращать производство. Кроме того, в условиях товарного дефицита налог выполнял ещё и специфичную, но очень важную функцию: необходимость найти деньги на его уплату заставляла крестьян вывозить хлеб на рынок вместо того, чтобы сложить его в амбары.

Естественно, добровольно налог мало кто платил. По сёлам снова пошли продотряды, всё с теми же методами, что и в войну.

Поскольку облагать такие разные хозяйства одинаковым налогом — значит либо быть вопиюще некомпетентными, либо, что вернее, получить взятку от первого хозяина и распределить часть его платежей на остальных. А второе следствие — что бедняцкое хозяйство продадут за недоимки, ибо что тут вообще облагать?

И даже если финансист был честен — то попробуй разберись в этом ежегодно меняющемся дурдоме, особенно с учётом того, что образование у налоговиков едва ли было больше, чем у прочих совслужащих, т. е. хорошо, коли хотя бы среднее…

Доходы с экспорта тратились на покупку за границей того, что не производилось в стране. Всего — от станков до лопат.

Заграничный товар был, во-первых, дорог, а во-вторых, абсолютно не решал проблемы. Нечего обогащать западных производителей, надо проводить индустриализацию, а провести её можно только на деньги, взятые у крестьян, — другого источника средств в стране попросту не существовало. Нэпманы не спешили почему-то вкладываться в производство, превращать страну в экономическую колонию тоже не очень-то хотелось, поэтому приходилось снова и снова нажимать на мужика. Но вся беда в том, что у самого лучшего гражданина и патриота нельзя взять больше того, что он может дать. В это и упёрлось дальнейшее развитие страны.

Не может стать промышленно развитым государство, 90 % населения которого ковыряются в земле с той же технологией и теми же урожаями, что и тысячу лет назад. В первую очередь потому, что индустриализация завязана на прибавочный продукт сельского хозяйства. Если десять селян с трудом кормят одного горожанина — у такой страны для роста городов не будет ни людей, ни продовольствия, ни денег…

Земельный кодекс РСФСР 1922 года сохранил основные принципы Закона о социализации земли. Крестьянин мог пользоваться причитающимся ему наделом как угодно: остаться в составе земельного общества, уйти на хутор, выделиться на отруб или же войти в артель или колхоз. Вроде бы те же условия, что и после Столыпинской реформы — а результаты совершенно другие. После революции реформа, наконец, пошла. В сознании людей хутор и отруб становились предпочтительнее земельного общества. И нетрудно понять, почему.

Кроме прежних община получила и новые, «коммунистические» пороки. В результате Гражданской войны на селе большую роль стал играть коммунистический и советский актив — а что это за персонажи, мы помним по предыдущим главам. Кроме того, отменно мутили воду демобилизованные красноармейцы, усвоившие на фронте революционные идеи, да и молодёжь хотела чего-то нового, не очень понимая, чего именно. Если раньше в общине верховодили «справные» хозяева, то теперь зачастую ею управляли коммунисты — хотя и далеко не всегда. А самое интересное начиналось, когда схватывались между собой кулацкая верхушка общины и сельский актив. Нетрудно догадаться, что на пользу земледелию, и без того обременённому множеством проблем, все это не шло…

Однако при склонности большинства крестьян к самостоятельному хозяйству далеко не всем оно было доступно. Точнее, очень немногим. Причины были предельно просты: массовая нищета сельского населения.

На поверхности жизни и вправду суетились горластые лодыри, но среди бедняков большинство тоже были труженики земли, которые хотели работать и работали — сами впрягались в плуг, а иногда обрабатывали поля мотыгами, бывало и такое.

На 1 января 1927 года в РСФСР под хуторами было всего около 2 млн дес. земли, а под отрубами — около 6 млн дес., или, учитывая, что земли у каждого такого хозяйства было 8–9 дес., примерно 1 млн хозяйств. Остальные, несмотря на все пожелания, по-прежнему оставались в общине.

Причин тут было несколько, и бедность — только одна из них. Другая — это позиция власти по отношению к крепким единоличникам, которую иначе как «тихим саботажем» не назовёшь. Чем дальше, тем труднее было выделиться отрубнику, а особенно хуторянину, и попробуй пойми, где тут традиционный советский бардак, а где неявная политика…

Во-первых, было очень мало землемеров. К ним выстраивались колоссальные очереди, заявки рассматривались годами, качество работы низкое. Во-вторых, уже в 1924 году Наркомзем в секретных инструкциях предписывал ограничивать и прекращать хуторское разверстание, за исключением совсем уж дальних и неудобных участков. Сочетание бардака и саботажа всячески тормозили выделение. А время шло…

Как видим, трудовое крестьянство чётко делится на две части: те, кто и хочет, и может вести самостоятельное хозяйство, и те, у кого отсутствует либо желание, либо возможность, либо и то и другое.

С хуторянами, на которых, по мнению современных экономистов, следовало поставить, всё ясно — а как все же быть с остальными? С теми, кто не хотел превращаться в рабочую скотину? С хозяевами настолько бедными, что и помыслить не могли о самостоятельном хозяйстве, с отчаявшимися, с безлошадными? Их что — пустить на собачий корм?

В 1920-е годы позиция правительства была прямо противоположной. Оно всячески стимулировало колхозы и совхозы, а следующим на очереди стоял бедняк, получавший и материальную помощь, и льготные кредиты. Середняк оказался в худшем положении, на что был изрядно обижен — но тут уж извините, на всех элементарно не хватало денег.

Ситуация усугублялась все ещё невыразимым состоянием местной власти. После войны правительство попыталось осторожно разделить управленческий аппарат и партию — результаты получились устрашающими. За несколько лет совслужащие сформировали чудовищный бюрократический аппарат, который работал только на себя. К концу 1920-х на него снова надели партийную узду и затянули крепко, но двадцатые годы были своеобразными.

Свой сельскохозяйственный идеал большевики ни от кого не прятали. Видели они его отнюдь не в «крестьянском рае», а в «агрозаводах», в которых средства производства принадлежали бы государству, а люди работали бы по найму. Ещё в ленинских «Апрельских тезисах» говорится: «создание из каждого крупного имения (в размере около 100 дес. до 300 по местным и прочим условиям и по определению местных учреждений) образцового хозяйства под контролем батрацких депутатов и на общественный счёт».

В феврале 1919 года было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию» — значительный шаг вперёд по сравнению с «Законом о социализации земли». В первую очередь потому, что в нём был наконец определён собственник земли — вся она становилась единым государственным фондом, заведовать которым должны были органы советской власти.

Первые совхозы начали появляться сразу после Октябрьской революции. Основные же принципы их организации были сформулированы в том самом «Положении о социалистическом землеустройстве».

Неприятным сюрпризом стала и «несознательность» селян. Вопреки описаниям народного характера, у них не оказалось склонности к работе на общество — даже за плату! Нет, они всё понимали и даже говорили правильные слова, но на практике в русской деревне своё обрабатывалось более-менее старательно, общинное — хуже, а общественное — кое-как Без надсмотрщика мужик на чужом поле не работал, а изображал видимость. А для присмотра за работами нужны были толковые управленцы, чудовищный дефицит которых Советская Россия испытывала с первого дня.

Тем не менее назвать эксперимент провальным нельзя даже при самом недобром к нему отношении. Совхозы существовали — тихо, незаметно делали своё дело в глубине воюющей страны. Так что никаких образцовых хозяйств не вышло, а в сравнении с помещичьими имениями большей частью получилась образцовая бесхозяйственность.

Но все же в 1922–1923 годах 5 из 33 сельтрестов (объединений совхозов) оказались прибыльными. На следующий год их число удвоилось, а затем начался очень быстрый рост.

С этого момента можно было утверждать, что эксперимент оказался успешным. Совхозы доказали, что они способны быть рентабельными — а значит, имеют право на существование, несмотря на всю неотлаженность механизма социалистического сельхозпредприятия.

Но чем дальше, тем больше становилось ясно: совхозы, при всей своей уникальности и нужности, не решали главной проблемы будущей аграрной реформы — как быть с крестьянином-бедняком?..

С введением НЭПа произошло то, что и должно было произойти. Нэпманы проявили нешуточную деловую активность, но только в одной области — в торговле, и принялись активно захватывать рынок.

Из резолюции XIII съезда ВКП (б) «О кооперации»: «В области сельскохозяйственной кооперации должно быть обращено особое внимание на развитие уже складывающихся форм производственно-сбытовых объединений (Маслоцентр, Льноцентр, Союзкартофель и т. п.)».

Товары кооперативам приходилось брать в кредит, да и продавать в кредит, а «кредитная игла», тем более двойная, — это очень мало радости. Дисциплины в стране нигде и никакой, платят плохо, если вообще платят. Руководители промышленности стенают в один голос: нужны наличные деньги, нужен быстрый оборот.

Чтобы уменьшить кредиты, надо увеличивать собственные средства кооперации, а значит, привлекать туда зажиточных крестьян. И сразу же вставал вопрос о кулаке: позволять ли ему вступать в кооператив? С одной стороны, у него: а) больше денег, с одной голью кооперацию не поднимешь; б) «связанный» в кооперативе, он менее опасен, чем находящийся в свободном плавании; в) кулаками на селе называют всех, кто хоть чуть-чуть поднимается выше среднего уровня.

Как прямо сказал Сталин: «Я думаю, что один кулак будет вести за собой правление, потому что кулак умён. Я ставлю одного кулака в правлении выше, чем 10 некулаков». Сталин предлагал допустить его в члены кооператива с запретом входить в правление, но кто мешает кулаку советовать?..

А как воровали! Впечатляет даже по нынешним воровским временам.

Тем не менее дело шло. На 1 июля 1924 года в стране насчитывалось (насколько тогдашняя статистика вообще могла что-то подсчитать) 19464 потребительских общества, объединявших 3284 000 членов. В сельхозкооперации число обществ было больше (на 1 октября — 35 тыс. кооперативов), а народу они объединяли меньше (2700 000). Правда, радоваться особо не приходилось, поскольку до войны кооперативы объединяли 12 млн хозяйств.

Хуже было другое: кооперация жила всё же в основном не на собственные средства, которых по маломощности не имела, а на казённые — просто государство, заинтересованное в её развитии, закрывало на это глаза.

По официальным данным, к 1927 году кооперацией в СССР были охвачены 30 % хозяйств… Точнее, с учётом тогдашней статистики и соцзаказа можно сказать: не более 30 % хозяйств в 1927 году состояло в кооперативах, причём чем беднее двор, тем меньше для него толку было от этой системы. Смысл в кооперативах, конечно, имелся — но та цель, ради которой они поддерживались государством: объединение маломощных производителей, — достигнута не была. Так что и кооперация практически не помогла решению главной проблемы российского сельского хозяйства: куда девать бедноту?

Кто идёт в колхоз? Среднее самостоятельное, зажиточное, «справное» крестьянство? Достаточно мельком ознакомиться с делом, чтобы сказать: нет, конечно! Идёт деревенская беднота, организуются деревенские (и городские) пролетарии и полупролетарии, те, у кого хозяйства почти нет, кому не хватает в одиночку ни скота, ни орудий, ни средств завести хозяйство…

Первые колхозы появились ещё во время Гражданской войны — редко от желания строить новый мир, чаще от нищеты и безысходности, да ещё в поисках кредитов и льгот. У них было много форм: сельскохозяйственные кооперативы, артели, коммуны, товарищества по совместной обработке земли — и ещё больше разновидностей, поскольку никто толком не знал, что обобществлять, как обобществлять, как работать и как распределять продукцию и полученный доход.

Зато имущественный состав колхозов показывает, что найдена наконец правильная форма организации бедноты… По сути, колхоз — это видоизменённая община, с той разницей, что земля не делится по хозяйствам, а обрабатывается сообща.

После окончания войны колхозы стали распадаться — в общем-то, нормальное явление. Те, кто шёл туда выживать, отправились обратно на собственный двор, другие решили попытаться воплотить старую мечту о вольном хлебопашестве, о «мужицком рае» без помещиков, горожане вернулись в города.

Наконец, сыграл свою роль и традиционный советский административный хаос. На местах декреты читали по-своему. Одни местные власти понимали НЭП как временное отступление, а другие — как полный крах социалистического строительства. И тогда, бывало, колхозы попросту разгоняли «сверху», даже успешные, — поигрались, и будет, нечего баловаться, даёшь хозяина! Да и коррупция не подкачала — большие поля обанкротившихся колхозов так удобно было передавать арендаторам, которые одновременно приобретали осиротевшие машины и инвентарь.

Казалось, этот эксперимент обречён и государство если и поддерживало колхозы, то скорее из пристрастия к социалистическим формам хозяйствования, чем из реального интереса. Какую-то продукцию они все же давали, а пара миллионов кредита погоды в экономике не делала. Но на деле оказалось не совсем так — сочетание надежд на лучшую жизнь и насущной экономической безысходности заставило наиболее предприимчивых крестьян вновь прибегнуть к этому средству спасения от нищеты.

Так что многие колхозы всё же выжили, а вскоре начался новый рост, старт которому дал неурожай 1924 года и его следствие — очередной голод.

Были здесь и свои «маяки на вершинах» — может быть, меньше производственные, а больше социальные, но ведь государство-то и искало в первую очередь социальную форму организации крестьянства. Если в хороших совхозах крестьян привлекал высокий уровень организации производства, то в больших сильных коммунах — не только трактор, племенной бык и сортовые семена, но ещё и школа, лечебный пункт, клуб. В некоторых отдельных хозяйствах даже стариков и детей содержали на общественный счёт.

Кроме неустойчивости, колхозы были ещё очень маленькими и бедными. В 1927 году на каждый из них приходилось примерно 12 дворов, 6–7 голов крупного рогатого скота, 9–10 овец, 4 свиньи и 3–4 лошади. На 100 десятин посева у них приходилось 13,6 лошадей (у единоличников — 18) — правда, эта цифра в реальности несколько иная, потому что во многих районах пахали на волах.

Но было у них одно колоссальное достоинство — эти мелкие, бедные и неумелые хозяйства реально кооперировали бедноту! Так, в 1927 году колхозы объединяли 65,6 % безлошадных, 26,3 % однолошадных, 6,5 % двухлошадных и 1,5 % трёхлошадных хозяйств, притом, что безлошадных в стране было около 28 %.

Итак, форма была найдена, направление реформы определено, дело за сроками. О сроках же гремели дискуссии. На Всесоюзном совещании представителей колхозов в феврале — марте 1925 года часть делегатов, под предводительством руководителя украинского Сельскосоюза Полянского, стояла за форсирование коллективизации, другие, как тот же Каминский, считали, что мелкое хозяйство продержится ещё десятки лет. Бухарин вообще отодвигал колхозы на обочину развития.

В октябре 1927 года состоялся пленум ЦК, который принято считать отправной точкой коллективизации. И это так и есть. В огромной резолюции «О работе в деревне» подводился итог предшествующему периоду восстановления и развития сельского хозяйства и давалось направление дальнейшей работы.

К 1927 году в общем и целом закончился послевоенный восстановительный период. Определилось состояние советской экономики и перспективы её развития. Власти СССР бодро рапортовали об успехах — это было нетрудно, достаточно выбрать наиболее благоприятные статистические показатели, а из них — самые высокие цифры. Впрочем, о реальном состоянии экономики тоже говорили открыто, опуская лишь выводы и подменяя их «задачами социалистического строительства».

А состояние экономики было катастрофическим. В результате политики НЭПа удалось кое-как восстановить то, что имела Российская империя, — но и только. Сил на развитие уже не набиралось, более того, и перспектив не просматривалось. Радостные репортажи маскировали такие неприятные вещи, как износ основных фондов — ещё несколько лет, и промышленность начнёт попросту рушиться. Если что и рухнет скорее, чем промышленность, так это железные дороги, число аварий на которых приближалось к критическому пределу.

Да, дороги… Они традиционно являлись лучшим оборонным сооружением России. В 1927 году к этому пределу подошли и железнодорожные линии — ещё несколько лет, и в случае войны их лучше будет не взрывать, а оставлять в неприкосновенности, на страх агрессору. Ну и в довершение счастья, на советской экономике мёртвым грузом висело чудовищное сельское хозяйство, проблемы которого мы уже столько времени обсуждаем. Проводить индустриализацию без аграрной реформы — всё равно, что накачать бицепсы и бежать марафон на костылях…

К 1927 году стало ясно, что обычным, нэповским, эволюционным путём страну не поднять и даже не удержать. До предела завинченный налоговый пресс не давал средств не только для развития, но даже для латания дыр. В 1927 году пошли на то, чтобы расконсервировать печатный станок — пользы было примерно столько же, сколько от носового платка при гриппе. Полегчало… на пять минут.

Оставался ещё один путь — искать средства за границей, т. е. либо брать кредиты, либо открыть экономику для иностранного инвестора. Кредиты, может быть, и дадут — но на каких условиях?..

Иностранные инвестиции тоже не решали проблемы. Инвесторы вкладывают деньги не в то, что нужно для страны, а в то, во что сами хотят. Опыты с концессиями ещё раз подтвердили: иностранцев привлекают в СССР две вещи — дешёвое сырьё и дешёвая рабочая сила, остальное их не интересует. То есть этот путь обрекал страну фактически на колониальную эксплуатацию.

Первый удар рынок нанёс правительству уже в заготовительном сезоне 1924/1925 годов, сразу же после полной отмены натурального налога. Обычно государство закупало хлеб по средним рыночным ценам. Но осенью 1924 года в связи с очередным неурожаем хлебные цены начали расти. И перед едва народившимся «рыночным социализмом» сразу же встал вопрос выбора из двух зол: до какого предела повышать заготовительные цены?..

Ещё одним итогом 1926 года стала «антирыночная» статья 107 УК: «Злостное повышение цен на товары путём скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок — лишение свободы на срок до одного года с конфискацией всего или части имущества или без таковой. Те же действия при установлении наличия сговора торговцев — лишение свободы на срок до трёх лет с конфискацией всего имущества».

Расслоение крестьянства продолжалось, и нетрудно было составить простой прогноз: чем дальше, тем большая доля товарного зерна будет приходиться на зажиточные хозяйства. А ведь их-то необходимость уплаты налогов и покрытие неотложных нужд не заставляет сразу же выбрасывать хлеб на продажу, они легко могут позволить себе придержать его до выгодной весенней цены.

Ситуация становилась угрожающей — ведь страна по-прежнему не имела резервов. Уже в конце октября начались перебои с хлебом в городах. Цены на рынке резко пошли вверх, начался ажиотажный спрос на продовольствие.

ОГПУ: из обзора политического состояния СССР за ноябрь 1927 года:

«Во второй половине ноября по ряду промышленных районов положение со снабжением хлебом заметно ухудшилось. Значительное обострение создалось в Туле, Казани, Вотской обл., на Урале, в Киеве, Луганске, Севастополе, Тифлисе (очереди устанавливаются с 2 часов ночи), Армении…»

Вместе с ажиотажем росло и недовольство. Поползли слухи о том, что коммунисты не то прячут хлеб перед войной, не то откупаются им от Англии, что всё зерно идёт за границу в счёт долгов, о скором голоде и перевороте — это в местах, более близких к источникам информации, а в отдалённых нередко были уверены, что война уже идёт. В деревнях начали голодать бедняки и пострадавшие от локальных неурожаев, которые снабжались хлебом из государственных фондов.

Это — ноябрь вполне урожайного года, причём войны нет и ясно уже, что не будет…

Уже в октябре ОГПУ (!) обратилось в Совнарком с предложением начать репрессии против частника — большинство торговцев и так находились не в ладах с законом, а для остальных была припасена 107-я статья. Громить частный сектор — не самая лучшая мера. Государственная и кооперативная торговля ещё не были готовы принять на себя всю тяжесть снабжения населения, и удар по частнику неизбежно должен был нанести тяжёлую рану потребительскому рынку. Однако и терпеть необъявленную войну, которую спекулянты вели против государства, больше не было возможности…

Согласно статистике ОГПУ, в 1927 году за нарушение монополии внешней торговли, спекуляцию товарами и валютой было осуждено 4208 человек, а в 1928-м — 16134. При этом вряд ли в СССР стало сильно больше валютчиков и нарушителей монополии. Прирост в 12 тыс. мы смело можем отнести на счёт 107-й статьи, не считая тех, кто сел за взятки, воровство и т. п.

К лету 1928 года в стране, пока что решением местных властей, стали появляться продовольственные карточки. С 1 марта 1929 года они были введены решением политбюро.

Развал рынка — следствие необъявленной войны, которую частные торговцы вели с государством во время «военной тревоги» 1927 года. Однако борьба с частником-оптовиком являлась лишь одной составляющей хлебной проблемы. Ударами по частным торговцам ОГПУ сломал механизм реализации — но это отнюдь не значит, что крестьянин повёз хлеб на рынок…

В игре остались лишь сильные середняки и зажиточные хозяева, у которых были деньги для уплаты налогов и которые прекрасно понимали, что если начнётся война, то бумажки обесценятся. И был тот самый загадочный «кулак», о котором современные исследователи никак не могут понять, что он такое, и которого тогдашние правители заклинали ни в коем разе не путать с трудовым зажиточным крестьянином — а его всё равно путали.

Деревенский хозяин затаился в ожидании настоящих цен…

Между тем если в Москве с продовольствием было плохо, то в провинции и вовсе творился сущий ад. И тогда местные власти, подгоняемые, с одной стороны, постоянными понуканиями сверху, а с другой — голодными толпами под окнами, стали срываться уже в массовом порядке — на местах начались обыски и конфискации, появились заградотряды и продотряды. Наверх валом шли требования от местного руководства: разрешить применять насильственные меры к держателям хлеба…

И лишь тогда власть согласилась на силовые методы. Директива ЦК от 6 января 1928 года содержала долгожданное требование конфискации излишков хлеба у крестьян, имевших большие запасы. Основание для такого решения имелось — та самая 107-я статья, которая предусматривала лишение свободы на срок до трёх лет с полной или частичной конфискацией имущества.

В январе 1928 года члены политбюро разъехались по стране руководить хлебозаготовками. 15 января Сталин отправился в Сибирь.

Тогда же, в январе 1928 года, Сибкрайком постановил: дела по ст. 107 расследовать выездными сессиями народных судов в 24 часа, приговоры выносить в течение трёх суток без участия защиты. На том же заседании было принято решение о выпуске циркуляра краевого суда, краевого прокурора и полпреда ОГПУ, который, в частности, запрещал судьям выносить оправдательные или условные приговоры по 107-й статье. Ну, в общем-то… сурово! В течение трёх суток, без защиты… Определённым «смягчающим обстоятельством» для властей может служить лишь то, что 107-я статья начинала применяться, когда размер товарных излишков в хозяйстве превышал 2000 пудов.

К проведению заготовок были привлечены ОГПУ и милиция, в село отправились партийные и советские работники из городов. За январь — март 1928 года было мобилизовано 2580 ответственных работников губернского масштаба и 26 тыс. уездного и ниже. Естественно, весь низовой аппарат тут же радостно сорвался в чрезвычайщину — ведь со времени отмены продразвёрстки прошло всего семь лет. И отряды по деревням ходили, и хлеб отбирали просто так и у кого попало, и свои же деревенские «раскулачивали». Того беспредела, что в Гражданскую, уже не было — однако случалось всякое.

Где граница между кулаком, которого надо уничтожить как класс, и зажиточным трудовым хозяином, которого власть призывала всемерно поддерживать?

Например, Каменев в 1925 году утверждал, что кулацким является любое хозяйство, имеющее свыше 10 десятин посева. Но 10 десятин в Псковской области — это о-го-го сколько, в промышленном Нижне-Тагильском районе, как видим, и 8 десятин считается большим наделом (даже на 13 человек), а в Сибири 10 десятин — середняк, так что ещё и по имени-отчеству не факт что назовут…

Молотов, отвечавший в ЦК за работу в деревне, в 1927 году относил к кулакам крестьян, арендующих землю и нанимающих сроковых (в отличие от сезонных) рабочих.

Но арендовать землю и нанимать рабочих мог и середняк. У какой-нибудь вдовы в хозяйстве две крепких лошади, сын-работник и батрак — ну, и какая она кулачка? А реальный кулак вполне мог обходиться вообще без батраков — если его хозяйство было не земледельческим, а торгово-ростовщическим, например.

Предсовнаркома Рыков тоже пошёл по экономическому пути. К кулацким он относил хорошо обеспеченные хозяйства, применяющие наёмный труд, и владельцев сельских промышленных заведений. Это уже ближе, но как-то все расплывчато. И почему бы крепкому трудовому хозяину не иметь, например, маслобойню?..

«Внизу» всё было ещё проще. В апреле 1926 года на совещании деревенского актива Ленинградской губернии один из выступающих говорил: «Мы знаем, что богатый крестьянин — это тот, кто живёт своим трудом. Это середняк. Но если хозяин побогаче, мы зовём его кулаком»…

Этот подход пёр снизу, как лава из кратера. Со всех трибун и во всех газетах не уставали разъяснять, что нельзя называть человека кулаком только исходя из благосостояния, что надо уважать и поддерживать трудовые хозяйства. Думаете, помогало? Правильно. И помочь не могло. Потому что правы историки — в основе всего лежала зависть. Но не чёрная и не белая, а зависть — крик исстрадавшейся твари, когда люди, озверевшие от нищеты и голода, кидаются на всех, у кого хоть что-то есть. Им враг и рабочий — потому что ходит в сапогах (хотя не может позволить себе белого хлеба), и комиссар из уезда — потому что носит галифе, даже если со своего жалованья едва кормится.

Иначе к вопросу подходит «середняк» Калинин, который на заседании Политбюро, посвящённом кооперации, говорил: «Кулаком является не владелец вообще имущества, а использующий кулачески это имущество, т. е. ростовщически эксплуатирующий местное население, отдающий в рост капитал, использующий средства под ростовщические проценты».

Деревенский кулак просто не мог не быть скупщиком хлеба — дураком надо быть, чтобы упустить такой доход. Впрочем, он был не только скупщиком, но и торговцем…

Как видим, на деревенском уровне частник-оптовик и кулак — это один и тот же персонаж, естественный посредник между производителем и рынком. Но если городского торговца можно привлечь за спекуляцию, поскольку налицо вещественные доказательства — склады с товарами, — то кулака на этом не ухватишь…

Большевики и кулаки боролись за власть над селом с самого начала. Советская власть формально победила, но пока крестьяне экономически зависели от кулака, он, явно или неявно, всё равно был хозяином. Поэтому болезненнее всего он воспринимал не оскорбительные «наезды» — они даже льстили иной раз, — а то, что правительство выводило крестьян из-под его власти. Это ещё семечки, а вот когда все пойдёт по-настоящему, когда начнутся колхозы…

1927 год развеял сразу несколько иллюзий и дал старт сразу нескольким процессам. Ленинский тезис повторил Сталин на ноябрьском пленуме ЦК 1928 года. «Мы догнали и перегнали передовые капиталистические страны в смысле становления нового политического строя… Нужно ещё догнать и перегнать эти страны в технико-экономическом отношении. Либо мы этого добьёмся, либо нас затрут».

Эти слова широко известны. Менее известны те, что последовали за ними. «Невозможно отстоять независимость нашей страны, не имея достаточной промышленной базы для обороны. Невозможно создать такую промышленную базу, не обладая высшей техникой в промышленности. Вот для чего нужен нам и вот что диктует нам быстрый темп развития индустрии».

Поэтому именно после «военной тревоги» 1927 года советское правительство начало гнать процесс индустриализации страны… Однако что было ясно — так это то, что нужно срочно создавать оборонную промышленность, причём такую, чтобы выстоять как минимум против всей Европы. Но на советской экономике, как раньше на русской, мёртвым грузом висел аграрный сектор. Его не стряхнёшь долой и не оставишь, как есть. Сельское хозяйство надо преобразовывать в том же темпе, что и промышленность. И об этом говорил Сталин:

«Характерная черта нынешнего состояния народного хозяйства заключается в том, что мы имеем перед собой чрезмерное отставание темпа развития зернового хозяйства от темпа развития индустрии, как факт, при колоссальном росте спроса на хлеб со стороны растущих городов и промышленных пунктов. При этом задача состоит не в том, чтобы снизить темп развития индустрии до уровня развития зернового хозяйства (это перепутало бы всё и повернуло развитие вспять), а в том, чтобы подогнать развитие зернового хозяйства к темпу развития индустрии и поднять темп развития зернового хозяйства до уровня, обеспечивающего быстрое продвижение вперёд всего народного хозяйства, и промышленности, и земледелия».

Рыночные схватки государства и частного сектора становились всё ожесточённее. То, что при прямом столкновении интересов государства и буржуазии государство очень даже может рухнуть, все сидящие в Кремле, и не только в Кремле, видели на примере Российской империи. Страну было жалко. Но что, собственно, мешает врезать по сельской и торговой буржуазии — пока она ещё не укрепилась настолько, что способна менять правительства?

К активным действиям подталкивала не только логика, но и динамика событий. Именно в этот заготовительный сезон в дело впервые в широких масштабах был пущен Уголовный кодекс. Власти нанесли удар, и теперь следовало ждать ответного хода.

107-я статья давала кое-какие возможности в смысле «нажима на частника» — например, конфискации не только хлеба, но и имущества. Но только этой статьёй дело не ограничилось. Ещё одним рычагом нажима стали принятые в 1927 году жёстко прогрессивные налоговые ставки. В ответ на попытку деревенской верхушки разорить государство правительство начало разорять деревенскую верхушку — чтобы больше ни у кого и никогда не возникало сомнений, кто в берлоге медведь.

В то же время почти половина хозяйств в стране была настолько слаба, что не могла прокормиться своим хлебом до нового урожая.

В 1927 году при хорошем, а кое-где и «небывалом» урожае исключительно благодаря рыночным играм страна едва не рухнула в очередной голод. Колхозы и совхозы были спасением во всех отношениях, но коллективизация безнадёжно запаздывала, сдвинувшись с места лишь после XV съезда, когда «хлебная война» между государством и верхушкой деревни уже вовсю разгорелась.

К осени 1928 года запасы зерна в рабочих кооперативах большинства промышленных районов подошли к концу. Один район за другим прекращал выпечку хлеба, продажу муки населению. Страна снова оказалась перед угрозой голода…

В результате нового этапа войны с частным торговцем-посредником доля частного сектора в товарообороте снизилась до 14 %. Следствием же массового применения 107-й статьи на селе стало почти полное прекращение внутридеревенской торговли. После конфискаций, проводимых, как водится, с перехлёстом, у зажиточных хозяев хлеба или не было, или они боялись его показывать — а бедняку где купить? К весне 1929 года в деревнях начался голод…

Обстановка на селе накалялась — что же это такое творится на втором десятке лет советской власти? Вспыхнули все старые счёты и неприязни. Крестьяне были традиционно озлоблены на городских рабочих — но это не страшно, где они и где города. А вот то, что поднимала голову ненависть голодных к сытым, у кого есть хоть какой-то хлеб… Середняки завидовали бедноте, получавшей государственную помощь, все вместе ярились на кулаков, которые себе не изменили — по дешёвке скупали скот и оказывали «вспомоществования» хлебом под кабальный процент. Кулаки, обозлённые налогами, конфискациями, всеобщей ненавистью, уходили в глухую оборону. Всё чаще деревенская беднота стала вспоминать комбеды — это с одной стороны, а с другой — начали традиционно избивать представителей власти, ломать, а то и поджигать амбары. И все чаще в письмах и разговорах ругали уже не местных деятелей, а советскую власть как таковую. Кредит доверия заканчивался, большевистское правительство обещало новую жизнь и не выполнило своих обещаний.

Крестьяне отправлялись за хлебом в города, где их тоже не могли ничем обнадёжить. Местные власти как могли защищали от голода своё население. В городах и рабочих посёлках карточки начали явочным порядком появляться ещё весной 1928 года. С 1 марта 1929 года политбюро утвердило их для всей потребляющей полосы РСФСР, Закавказья, Белоруссии и Украины. Хлеб по специальным заборным книжкам получало только трудовое население.

В Москве и Ленинграде хлебный паёк для рабочих и служащих фабрик и заводов составил 900 граммов в день, для членов их семей, а также для служащих, безработных и прочих трудящихся вместе с семьями — по 500 граммов на человека. В остальных промышленных центрах и фабрично-заводских посёлках нормы составили 600 и 300 граммов соответственно. Свободная продажа хлеба сохранялась, но только из остатков после отоваривания карточек и по двойной цене. Вскоре карточное снабжение охватило и другие продовольственные товары, а затем и промтовары стали распространяться по талонам и ордерам. Всё это была в чистом виде инициатива низовых организаций, поддержанная населением и лишь потом закреплённая решениями властей. В 1931 году была введена всесоюзная карточная система. И коллективизация, как видим, тут совершенно ни при чём.

1927 год нарушил неустойчивое равновесие НЭПа, 1928-й усугубил. Ожесточение зажиточных крестьян усиливало «хлебную войну», ожесточение властей, особенно местных, которые были ближе к линии фронта, делало её непримиримой. Страна стремительно погружалась в комплексный кризис — экономический, социальный, кризис власти и доверия к ней.

В такой обстановке СССР встречал лето 1929 года.

Как бы то ни было, власть объявила и подтвердила курс на коллективизацию, но чрезвычайно умеренную и аккуратную. И ведь что интересно — именно по этому плану всё и шло!

Какими были эти первые, ещё добровольные колхозы?

Во-первых, по-настоящему бедняцкими объединениями. Середняк в них не рвался, но с середняком можно было и обождать, не в нём проблема…

«Жизнь в колхозах чаще не лучше, а хуже крестьянской: работа от зари до зари, а всё без толку — хлеб да вода. Отношение к делу скверное — как-нибудь сойдёт. Производительность никуда не годится. Идут в них больше, кому совершенно деваться некуда: попадаются и пьяницы, лодыри, которым негде жить…

В целом по стране на 1 июля 1929 года насчитывалось 57045 колхозов, объединявших 1007,7 тыс. хозяйств, а к 1 октября их стало уже 67446 (прирост 18 %), объединявших 1919,4 тыс. (прирост 90 %). Правда, всего крестьянских дворов по стране насчитывалось 25 миллионов, но при упорной и кропотливой работе можно было лет за десять…

В 1929 году процесс коллективизации рванул с места, внезапно и необъяснимо. Естественно, инициативу проявили на местах — но ведь её проявляли и раньше, а правительство эти инициативы гасило, гасило… а потом вдруг, наоборот, дало им ход.

Обкатываются модели коллективных хозяйств, максимально эффективное использование тракторов, происходит мобилизация всей имеющейся сельхозтехники (иначе как объяснить принудительный выкуп сложной техники у кулаков?). В марте 1929-го появляются первые предвозвестники скорого краха на Нью-Йоркской бирже — и летом 1929 года стартует процесс сплошной коллективизации.

Поскольку экономики разных стран были связаны между собой через систему инвестиций и кредитов, намечающийся спад обещал быть общемировым. За одним исключением: Советскому Союзу, внешние экономические связи которого были пропущены через государственные фильтры, инвестиции в экономику тоже осуществляло государство, а управление хозяйством являлось плановым, кризис ничем не грозил. А вот его последствия…

Последствием финансового обвала должно было стать (и стало) катастрофическое падение цен на всю продукцию, особенно на промышленную. Для страны, индустриальное развитие которой было жесточайшим образом завязано на импорт, кризис предоставлял уникальный шанс — провести мгновенную, „взрывную“ индустриализацию. Впоследствии этот шанс СССР реализует на двести процентов, покупая за границей за бесценок всё: станки, технологии, специалистов. Считается, что именно для того, чтобы расплатиться за эти товары, и понадобилась мгновенная коллективизация, дисциплинированные и управляемые колхозы. Но это только одна из причин, и далеко не самая главная…

Проблема была в другом. Индустриальная и аграрная реформы теснейшим образом сцеплены между собой, связаны тысячами нитей экономической и кадровой политики. На выходе реформ надо было получить современное государство, без какого бы то ни было структурного несоответствия. Программа, рассчитанная, по Сталину, на десять лет, а по Бухарину и на все пятнадцать, с началом кризиса стремительно сжимала сроки, умещаясь в рамки, самое большее, одной пятилетки. А значит, за эту пятилетку должно быть реформировано и сельское хозяйство — иначе экономику просто разорвёт. Упускать такой шанс нельзя, стало быть, пришло время срывать предохранители и задействовать все ресурсы в этом генеральном сражении за будущее России…

Итак, до лета 1929 года все шло достаточно спокойно и по плану. Дальше началась кампания и, как обычно бывает при любых кампаниях, хоть при царе Петре, хоть при генсеке Сталине, процесс состоял из двух встречных потоков: плановых руководящих указаний сверху и низовой стихии, как её не называй — хоть волюнтаризмом, хоть административным восторгом, хоть усердием не по разуму. Многочисленные местные леваки, которых за несколько послевоенных лет не успели ни научить, ни перевоспитать, радостно рванули вперёд…

Колхозное движение сдерживалось двумя факторами — дефицитом сельхозтехники и не менее тяжёлым дефицитом кадров. Причём с техникой обстояло проще. В ближайший год деревня должна была получить 40 тысяч тракторов. Кроме того, началось строительство двух тракторных заводов с производительностью в 100 тыс. машин ежегодно, двух комбайновых заводов, расширение существующих производств и развитие химической промышленности для производства минеральных удобрений, а заводы тогда строились быстро.

С кадрами было сложнее — с ними вообще всегда сложнее. Кадры — дело тонкое. Особенно с учётом того, что деревенское население по-прежнему оставалось в массе своей малограмотным. Ноябрьский пленум 1929 года принял решение резко увеличить представительство крестьян, и в первую очередь колхозников, среди студентов вузов и техникумов — но с этого потока отдачи приходилось ждать не один год, тем более что практически всех будущих студентов надо было пропустить через рабфаки.

Но основная кадровая проблема лежала в другой плоскости. Помните, из-за чего разваливались первые колхозы? От банального неумения наладить учёт труда и распределения. Точно по той же причине — из-за неумения организовать работу — мучились и разваливались колхозы первого типа…

Для того чтобы организовать совместный труд, надо знать десятки маленьких секретов, постичь которые вчерашним единоличникам было просто негде. Тем более что практически все имевшиеся на селе умелые „менеджеры“ находились по другую сторону баррикады…

И вот тогда правительство пошло на очень тяжёлый шаг. Несмотря на жуткий кадровый голод в стремительно растущей промышленности, от неё буквально с мясом оторвали 25 тыс. человек, причём не худших, а лучших, с организационным, политическим и производственным опытом, и отправили в деревню — создавать колхозы. Их так и прозвали: „двадцатипятитысячники“. Этих людей направляли уже не бригадами, а по одному на колхоз, и они, обладая опытом заводского коллективного труда, сразу ставили внутреннюю структуру хозяйств, организацию труда, пресловутые учёт и распределение, готовили себе замену и могли уходить.

Все ближайшие годы в полуфеодальную деревню будут вкладываться колоссальные средства, только пойдут они не на займы хуторянам, а на механизацию, создание МТС, строительство электростанций, снабжение села сортовыми семенами и породистым скотом и многое другое, необходимое для создания современного высокотоварного производства.

Решения ноябрьского пленума ЦК и постановление Политбюро „О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству“ определяли сплошную коллективизацию как главную задачу всех партийных, советских и колхозно-кооперативных организаций. Именно так они её и восприняли.

Число районов сплошной коллективизации за два месяца почти удвоилось.

Естественно, ни к чему хорошему все это привести не могло. С одной стороны, новые колхозники были обозлены насилием, с другой — в раздутых, не готовых организационно к резкому росту колхозах царил т-а-акой бардак! А уж что творилось в новых, насильственно сколоченных хозяйствах — и вовсе не описать. Этим тут же радостно воспользовались все противники коллективизации, от кулаков до засевших по деревням и волостям царских чиновников и белых офицеров…

Правда, почти сразу сведения о беспределе дошли до Кремля, и бум начали прекращать. Первый бой административному восторгу был дан в постановлении ЦК от 20 февраля 1930 года „О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах“, где получили по мозгам любители устраивать сплошную коллективизацию там, где это вообще не нужно…

2 марта вышла знаменитая сталинская статья „Головокружение от успехов“, а 14 марта — постановление „О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении“.

Редко когда ЦК принимал столь жёсткие по языку и по духу документы. После него тысячи коммунистов были исключены из партии, немало народу пошло под суд.

Реакция на местах была разной.

На местах боролись, как могли. Москва была буквально завалена жалобами на то, что вышедшим из колхоза не отдают скот и инвентарь, не выделяют землю.

За три месяца процент коллективизированных хозяйств упал более чем вдвое (с 56 до 23,6 %), примерно до уровня января 1930 года. Но все же, даже с учётом этих грустных обстоятельств, за год он вырос с 4 до почти 24 % — в шесть раз.

Впрочем, уже в январе советские газеты в подробностях сообщали о ходе раскулачивания.

О судьбе раскулаченных кулаков не задумывались. Пусть идут на все четыре стороны. Они и шли — женщины и дети по родственникам, мужчины — в банды. Или в города, что тоже властям не нравилось, поскольку аварийность на заводах и стройках была и без того высокая, и чего там мучительно не хватало — так это диверсий. А видя такое дело, и остальные кулаки, что поумнее, распродавали хозяйства, а то и уничтожали, и подавались в города, благо работа там теперь была, а деньги спрятать проще, чем зерно или коров. Деньги же у кулаков, всерьёз игравших на продовольственном рынке (именно такие и подхватились первыми), были, и немаленькие…

Из постановления Политбюро ЦК ВКП (б) „О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации“. 30 января 1930 года:

„…Исходя из политики ликвидации кулачества как класса и в связи с этим из необходимости провести наиболее организованным путём начавшийся в районах сплошной коллективизации процесс ликвидации кулацких хозяйств и решительно подавить попытки контрреволюционного противодействия кулачества колхозному движению крестьянских масс и признавая срочность этих мероприятий в связи с приближающейся с/х кампанией, ЦК постановляет:

В районах сплошной коллективизации провести немедленно, а в остальных районах по мере действительно массового развёртывания коллективизации, следующие мероприятия:

1. Отменить в районах сплошной коллективизации в отношении индивидуальных крестьянских хозяйств действие законов об аренде земли и применении наёмного труда в сельском хозяйстве. <…> Исключения из этого правила в отношении середняцких хозяйств должны регулироваться райисполкомами под руководством и контролем окрисполкома.

2. Конфисковать у кулаков этих районов средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы.

3. Одновременно в целях решительного подрыва влияния кулачества на отдельные прослойки бедняцко-середняцкого крестьянства и безусловного подавления всяких попыток контрреволюционного противодействия со стороны кулаков проводимым Советской властью и колхозами мероприятиям принять в отношении кулаков следующие меры:

а) первая категория — контрреволюционный кулацкий актив немедленно ликвидировать путём заключения в концлагеря, не останавливаясь в отношении организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии;

б) вторую категорию должны составить остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, которые подлежат высылке в отдалённые местности СССР и в пределах данного края в отдалённые районы края;

в) в третью категорию входят оставляемые в пределах района кулаки, которые подлежат расселению на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках.

4. Количество ликвидируемых по каждой из трёх категорий кулацких хозяйств должно строго дифференцироваться по районам в зависимости от фактического числа кулацких хозяйств в районе с тем, чтобы общее число ликвидируемых хозяйств по всем основным районам составляло в среднем примерно 3–5 %. Настоящее указание (3–5 %) имеет целью сосредоточить удар по действительно кулацким хозяйствам и безусловно предупредить распространение этих мероприятий на какую-либо часть середняцких хозяйств.

Выселению и конфискации имущества не подлежат семьи красноармейцев и командного состава РККА. В отношении же кулаков, члены семей которых длительное время работают на фабриках и заводах, должен быть проявлен особо осторожный подход с выяснением положения соответствующих лиц не только в деревне, но и у соответствующих заводских организаций. <…>

Высылаемым и расселяемым кулакам при конфискации у них имущества должны быть оставлены лишь самые необходимые предметы домашнего обихода, некоторые элементарные средства производства в соответствии с характером их работы на новом месте и необходимый на первое время минимум продовольственных запасов. Денежные средства высылаемых кулаков также конфискуются с оставлением, однако, в руках кулака некоторой минимальной суммы (до 500 руб. на семью), необходимой для проезда и устройства на месте“.

Те, кого оставляли на месте, имели право сохранить средства производства в минимальном объёме, необходимом для ведения хозяйства, — то есть из кулаков они превращались в маломощных середняков. Кстати, получая тем самым возможность на деле доказать, что кулак — не эксплуататор, а просто особо трудолюбивый крестьянин.

Конфискованное имущество передавалось в колхозы в качестве взносов бедняков и батраков, которых более имущие колхозники постоянно попрекали, однако зачислялось в неделимый фонд — то есть никто не имел права прихватить с собой это имущество при выходе из колхоза. В свою очередь, колхозы, получившие землю и имущество, обязаны были её засеять и всю товарную продукцию с этой земли сдать государству.

„…ЦК категорически указывает, что проведение этих мероприятий должно находиться в органической связи с действительно массовым колхозным движением бедноты и середняков и являться неразрывной составной частью процесса сплошной коллективизации. ЦК решительно предостерегает против имеющихся в некоторых районах фактов подмены работы по массовой коллективизации голым раскулачиванием. <…>

ЦК подчёркивает, что все указанные мероприятия должны быть проведены на основе максимального развёртывания инициативы и активности широких колхозных, в первую очередь батрацко-бедняцких, масс и при их поддержке. Решениям о конфискации кулацкого имущества и выселении кулаков должны предшествовать постановления общего собрания членов колхоза и собрания батрачества и бедноты…“

А ведь были ещё и инструкции по применению этого постановления. Если действовать по букве этих инструкций, то ошибиться практически невозможно. Другое дело, что на местах инструкции все время подправлялись классовым чутьём, личными счётами и желанием пограбить…

Но вообще-то, если отрешиться от специфических советских терминов, то что мы видим? А видим мы очень хорошо знакомую нам вещь. Называется она: национализация, только национализируется имущество не в федеральном, а в волостном масштабе…

К концу 1930 года по СССР было раскулачено около 400 тысяч хозяйств — т. е. около 40–50 % всех имеющихся на 1927 год кулаков. Из них выслано было не так уж много — всего 77975 семей. По данным налогообложения, к осени 1920 года в стране ещё оставалось около 350 тыс. кулацких хозяйств. Точно не подсчитывали, но не менее 20 % кулаков бежали. Паспортов тогда ещё не было, а справку из сельсовета легко купить или подделать.

Раскулачивание продолжалось и в 1931 году, прекратившись лишь в 1932-м.

Сколько всего было выселено? Суммарная статистика ОГПУ называет точное их число: 381026 семей общей численностью 1803 392 человека. Правда, неясно, вошли ли в это число неправильно раскулаченные, которых впоследствии освободили и вернули имущество (а таких, по данным проверки 1930 года, было по разным районам от 20 до 35 %). Что любопытно: в местах высылки тоже вскоре появились колхозы.

Из информационных сводок ОГПУ, др. документов, писем крестьян:

„На темпе коллективизации крайне отрицательно отражается отмечаемая в отдельных районах задержка расчётов с колхозниками за истёкший хозяйственный год. На Северном Кавказе, где распределение доходов в колхозах ещё не кончено и за отсутствием средств задерживаются денежные расчёты с колхозниками, имеют место выходы из колхозов наименее обеспеченных продовольствием отдельных бедняков и батраков и уход на заработки. Задержка расчётов сильно снижает также трудовую дисциплину в колхозах и дезорганизует отдельные группы колхозников, обуславливая бесхозяйственное отношение к обобществлённому имуществу“.

„У нас в начале января поголовно законтрактовали молочный скот у колхозников. Объясняли эту меру тем, чтобы предостеречь от хищнического убоя как коров, так и молодняка. Молочного скота у нас, согласно разъяснениям т. Сталина, осталось только по одной корове на хозяйство для прокорма семейств. Общественного питания мы не имеем, и колхозник только и живёт молочными продуктами, так как нам не отпускается ни рыбы, ни крупы. По норме полагается один пуд пшеницы на месяц, из коего нужно отдать отмер и плюс отход, так что остаётся только 29 фунтов серой муки. В связи с конктрактацией стали уже брать и последних коров на мясозаготовку. Это на колхозников действует убийственно…“

„Мы находимся в колхозе второй год. Был у нас недород, и сейчас толпы оборванных, полуголодных людей весь день толпятся и просят хлеба. Находясь уже в колхозе, мы добили скотину, много подохло от бескормицы, остальная взята на мясозаготовки“.

„Такой бесхозяйственности, как в колхозах, у единоличника не было раньше. Сено осталось не скошено на колхозных полях, яровой хлеб остался в поле под снегом, до рождества лён в поле стоял. Картофель рыли без времени, и был даже такой случай в одном колхозе, 4 га овса осталось нескошенным, которые отдали единоличникам скосить на корм скоту“.

„В Краснослободском районе в д. Заречная Лосевка организовался колхоз из 16 хозяйств, колхоз бедняцкий и имел недостаток тягловой силы. Соседний колхоз „Красный партизан“ обещал им помощь и взял над молодым колхозом шефство. Но когда колхозники выехали в поле и попросили от шефа на время двух пар лошадей, им в этом отказали. Райколхозсоюз тоже не помог. Не получив ниоткуда помощи, колхоз распался“».

«Вновь организованные колхозы не охвачены руководством райколхозсоюза и помощью с его стороны в вопросе об организации труда и внедрении сдельщины. В колхозах „Свобода“, „Грязновка“ учёт труда совершенно не ведётся, на почве чего труддисциплина упала. В колхозе „Завет Ильича“ по этим причинам не перепахано 10 га овса, не вспахано 40 га под вику и не проводилась пахота под картофель. Посланные бланки-табеля правление колхоза не заполняло, и колхозники не знают отработанных ими трудодней. В большинстве колхозов учётные книжки колхозникам не выданы и учёт ведётся на клочках бумаги».

«Во многих колхозах отмечаются факты истощения, заболевания и падежа скота. В основном это является следствием полнейшей бесхозяйственности, проявляемой правлениями колхозов в вопросе содержания и ухода за скотом, недостаточного ветеринарного обслуживания, а также неблагополучного положения с фуражом. Последнее особенно сказывается на состоянии рабочего скота; зарегистрирован ряд случаев истощения и падежа лошадей, вызванного недостатком кормов при чрезмерной загрузке тягловой силы».

А ещё мы видим: то, что фигурирует в истории под единым названием коллективизации, на самом деле представляет три самостоятельных, хотя и связанных между собой процесса. Первый — это собственно коллективизация, она же аграрная реформа. С ней к 1930 году всё было ясно, она уверенно набирала ход и, кто бы что ни кричал об утопичности, проваливаться не собиралась. Второй — «хлебная война» между государством и держателями товарного зерна. Она будет продолжаться ещё не один год, пока не разразится катастрофой 1933 года. И третий — борьба сельской буржуазии за экономическое господство, власть и влияние в деревне…

— Не могу понять, — возмущался Аркадий, — как высокообразованные марксисты могли запретить торговлю! Энгельс писал, что «Материалистическое понимание истории исходит из того положения, что производство, а вслед за производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного строя». Ведь торговля является двигателем прогресса! На ней держится вся экономика. Выходит, что эти экспериментаторы не разбирались в экономике?

— Выходит, что так, — подтвердил Семён. — Вот они отказались от денег, а как без них можно строить международные отношения? Вот, почитай, что я нашёл.

В начале Первой мировой войны золотой запас России был самым крупным в мире и составлял 1 миллиард 695 миллионов рублей (1311 тонн золота, более 60 миллиардов долларов по курсу 2000-х годов). После революции оставшееся после войны золото досталось захватившим власть в стране большевикам. Дополнительно к резервам Государственного банка около 200 т золота было изъято у населения в ходе тотальных конфискаций 1918–1922 гг.

В соответствии с 3-й статьёй русско-германского добавочного (к Брест-Литовскому) договора и приложенному к нему финансовому соглашению, подписанному в Берлине 27 августа 1918 г. представителями Советской России с одной стороны и Центральных держав (Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии) — с другой, РСФСР обязалась выплатить Германии контрибуцию кредитными билетами и золотом (245564 кг). В сентябре 1918 г. из хранилища золота в бывшем Нижегородском отделении Госбанка России через Москву и Оршу в кладовые Рейхсбанка в Берлине было отправлено два «золотых эшелона», куда было загружено 93535 кг золота стоимостью 124835 млн руб.

После подписания Компьенского перемирия Брест-Литовский договор был разорван. По условиям Версальского мирного договора, подписанного Германией, все финансовые последствия Брестского мира аннулировались, а золото, доставленное в Германию из Советской России, по статье 259 Версальского договора переходило под контроль Антанты, хотя его дальнейшая судьба не определялась. Русское золото было доставлено в Банк Франции, где и размещено на хранение. По российско-французскому соглашению об урегулировании взаимных финансовых претензий 1997 года Россия отказалась от требований на золото, оставшееся во Франции, и требований, связанных с интервенцией 1918–1922 годов, и выплатила Франции компенсацию в 400 млн долларов, а Франция отказалась от требований выплаты долга по займам и облигациям царского правительства.

По условиям подписанного 2 февраля 1920 года Тартуского мирного договора между РСФСР и Эстонией Эстонии было выплачено 11,6 тонн золота на сумму 15 миллионов рублей.

Согласно советско-литовскому мирному договору, подписанному 12 июля 1920 года, Литве было выплачено 3 миллиона рублей золотом. Согласно Рижскому мирному договору 1920 года Латвии выплачивалось 4 миллиона рублей золотом. Согласно Рижскому мирному договору 1921 года Польше должно было быть передано 30 млн золотых рублей, но по разным причинам это постановление договора никогда не было выполнено.

После всех известных событий и перипетий, связанных с «золотом Колчака», его остаток был доставлен в мае 1920 г. из Иркутска в Казань. Сумма составила 409625 870 руб. Это 317,5 т чистого золота, которое было зачислено на баланс Центрального бюджетно-расчётного управления Наркомфина.

Помимо этого, в начале 1920 г. в распоряжении правительства В.И.Ленина находилось золото на сумму около 550 млн руб.

Итого полученный большевиками золотой запас Российской империи в это время сохранился на две трети и оценивался в 960 млн руб., что эквивалентно 743,3 т чистого драгметалла. Однако по архивным документам, недавно найденным и обнародованным Александром Мосякиным, 9 ноября 1920 г. золотой запас РСФСР составлял уже 546196 180 руб., что эквивалентно 422,9 т чистого золота, плюс в распоряжении большевиков было румынское золото на сумму 117,9 млн руб. (91,3 т).

К 1 сентября 1921 года золотой запас РСФСР уменьшился до 73520 849 руб. (56,9 т). Большевики также израсходовали румынское золото на 12,6 млн руб.

В 1920–1921 годах 8,4 млн золотых рублей было выделено как помощь «кемалевской» Турции, ведшей войну с Антантой, приступившей к расчленению Османской империи согласно Мудросскому перемирию.

Всего за 10 месяцев 1921 года из Советской России на Запад было вывезено золота на сумму 485,3 млн руб. (375,7 т), из них только четверть израсходовали на закупки зерна, паровозов, снаряжения для Красной армии и пр., а основная масса золота легла на секретные партийные счета в западных банках. Отвечал за эти сверхсекретные операции уполномоченный Политбюро ЦК РКП (б) по золотовалютным операциям за границей Максим Литвинов. Выступая в апреле 1928 года в Москве на 3-й сессии ЦИК, Литвинов признал: «В 1921 году я состоял главным уполномоченным СНК по валютным операциям и по реализации нашего золота за границей. Я находился в Ревеле, и через мои руки прошло несколько сот миллионов рублей нашего золота, проданного мною за границу. Бóльшая часть этого золота была продана мною непосредственно или через разных посредников крупным французским фирмам, которые это золото переплавляли не то во Франции, не то в Швейцарии, откуда это золото находило своё последнее убежище в кладовых американского резервного банка». К началу 1922 года свободные от обязательств золотовалютные резервы РСФСР, с учётом румынского золота, составляли всего лишь 107,7 млн руб. (83,5 т).

С советских времён было принято считать, что в начале 1920-х годов ленинское правительство потратило сотни миллионов золотых рублей на закупку паровозов в Швеции и Германии. До революции страна импортировала до 40 % новых паровозов. Организовал сделку по поручению Троцкого видный большевик и инженер-железнодорожник Ю.В.Ломоносов, назначенный уполномоченным Совета народных комиссаров по железнодорожным заказам за границей.

СПРАВКА:

Юрий Владимирович Ломоносов родился 24 апреля 1876 года в уездном городе Гжатске (ныне Гагарин) в мелкопоместной дворянской семье. Его отец — бывший кавалерийский офицер, служил мировым судьёй. Следуя семейным традициям, 11 лет от роду Юра поступил в 1-й Московский кадетский корпус. Однако военная карьера не пришлась ему по душе. Ломоносов всерьёз подумывал о Духовной академии, но в итоге летом 1893 года определился в Петербургский институт путей сообщения.

Студентом Ломоносов удачно женился на дочери конструктора-железнодорожника Александра Антонóвича — Софье. В 1898 году молодой учёный защитил дипломный проект, и на последующие двадцать лет главным делом его жизни стало проектирование и испытания паровых локомотивов.

Через год он получил место преподавателя в Варшавском политехническом институте и одновременно был утверждён Министерством путей сообщения в должности инспектора Российских государственных и частных железных дорог. Не прошло и пяти лет после окончания института, а Юрий Владимирович уже считался одним из лучших паровозных специалистов. В 1902 году он занимает должность ординарного профессора Киевского политехнического института и становится самым молодым завкафедрой.

Ломоносов внёс значительный вклад в развитие науки о стальных магистралях. Впервые в мире им были организованы тягово-теплотехнические испытания паровозов. Вместе со своими учениками в 1908 году образовал первое научно-исследовательское учреждение — «Контору опытов над типами паровозов», предтечу Всесоюзного, а ныне Всероссийского научно-исследовательского института железнодорожного транспорта. Помимо прикладных исследований, он активно вёл преподавательскую деятельность, издал множество учёных трудов и создал новую науку — теорию тяги тепловозов.

Исключительные научно-технические способности Ломоносова сочетались с недюжинным административным талантом. Накануне Русско-японской войны группа из ста студентов под его руководством была направлена на Китайско-Восточную железную дорогу для проведения работ по её реконструкции. Итоги экспедиции заинтересовали министра финансов Российской империи графа Сергея Витте, во время встречи с которым Ломоносов, помимо общего анализа ситуации на дальневосточной магистрали, откровенно рассказал о воровстве и злоупотреблениях. Эта встреча укрепила авторитет Ломоносова как честного и бескомпромиссного государственного чиновника.

В дальнейшем Юрий Владимирович успешно сочетал научную деятельность с работой на высоких административно-хозяйственных постах.

В 1907 году Софья Александровна, забрав с собой детей, уехала в Швейцарию — изучать медицину. Это положило браку конец. Заботы по дому взяла на себя верная политическая единомышленница и личная секретарша учёного Раиса Николаевна Розен, которая вскоре стала его новой женой. Менее чем через месяц у них родился сын Юрий.

В 1902 году ординарный профессор Киевского политехнического института Ломоносов тайно вступает в Боевую техническую организацию при ЦК РСДРП, руководимую видным большевиком Леонидом Красиным. В годы первой русской революции боевая группа Красина формировала и обучала членов рабочих дружин, снабжала их оружием и боеприпасами. В 1907 году кандидатура Ломоносова как левого кандидата от Киева даже обсуждалась на выборах во 2-ю Государственную думу. Занимаясь нелегальной большевистской деятельностью под разными псевдонимами, Ломоносов параллельно защитил в Киевском политехническом институте докторскую диссертацию по динамике локомотивов и удостоился профессорского звания.

Когда же с первой русской революцией не вышло и наступило время реакции, Юрий Владимирович из бунтовщика снова превратился в сановника. Он занял довольно высокий пост начальника тяги сначала Екатерининской, а затем Ташкентской железной дороги.

Февральская революция 1917 года застала Юрия Владимировича в нужном месте — в Петрограде, на должности члена инженерного совета МПС. И тут начинается самый интересный и загадочный период его жизни. Был ли он масоном, подобно ключевым фигурам новой буржуазно-демократической власти, неизвестно. Но именно Ломоносова позвал себе в помощники комиссар Временного комитета Государственной думы Александр Бубликов, захвативший 28 февраля с отрядом солдат Министерство путей сообщения.

В дальнейших трагических событиях Ломоносов сыграл важнейшую роль. Он смог задержать движение императорского поезда в Царское Село, а затем направил его в западню — во Псков. Позже Ломоносов не допустил прибытие в Петроград верных царю воинских частей, посланных для подавления беспорядков. А когда у Александра Гучкова на вокзале едва не отобрали привезённое из Пскова отречение Николая II, спас эту бумагу, а затем организовал типографскую печать акта об отречении.

Временное правительство щедро отблагодарило профессора. В ранге товарища (заместителя) министра путей сообщения он был направлен в Америку — руководить Русской железнодорожной миссией, которая координировала исполнение заказов на производство паровозов и вагонов.

Ломоносов распоряжался огромными суммами. Помимо банальных «откатов» и «распилов», он устраивал собственные рекламные кампании и помпезные приёмы для фабрикантов и политиков. Несмотря на незнание языка, профессор так сумел себя поставить, что вскоре о самоуверенном русском дельце заговорила вся Америка.

До октябрьского переворота Юрий Владимирович резко критиковал бывших своих соратников-большевиков. Но когда стало ясно, что ленинская гвардия пришла всерьёз и надолго, Ломоносов, к негодованию многих, стал активно призывать к поддержке новой власти. Имея тесные связи с Львом Троцким, посетившим США в 1917 году, он все свои ресурсы направил на признание большевистского режима со стороны Америки.

В середине 1919 года Ломоносова — уже советского дипломата, главноуполномоченного РСФСР и Наркомпути по Северной Америке — вызывают обратно в Россию, где он становится одним из первых ленинских наркомов. Сохранилась советская анкета 1921 года, где он указал (довольно смело), что при царском режиме дослужился до чина статского советника и имел все ордена — до Владимира включительно.

Такой головокружительной карьеры, как Юрий Владимирович, у большевиков не сделал больше никто из царских сановников. Впрочем, следует отметить, что профессор сам был давним членом РКП (б). Как же получалось у Ломоносова все время сидеть на двух стульях?

На подобные вопросы Ломоносов, ничуть не смущаясь, отвечал: «Я — генерал от паровозов и запасной рядовой от революции. Я был в запасе. А запасной солдат занимается всякими делами: один пашет, другой пишет, третий работает на заводе. А я занимался своей железнодорожной специальностью. Когда же раздался революционный призыв, я оказался на своём месте».

Ломоносов из всех многочисленных вождей-харизматиков в качестве самого перспективного и могущественного сюзерена безошибочно выбрал Ульянова-Ленина.

Свои неудачные аферы большевики чаще всего засекречивали, но иногда, вопреки здравому смыслу, подавали как свидетельство гениальности и прозорливости того или иного вождя. В конце 1919 года как нарком Главного комитета по госсооружениям, Ломоносов возглавил проект «Алгемба». Так называлось строительство 500-километровой железной дороги и нефтепровода от города Александров-Гай до нефтепромыслов на реке Эмба в Северном Казахстане.

Не было ни рельс, ни труб, ни транспорта, ни достаточного количества инструмента и пищи. В безводных степях от голода, холода и эпидемий ежедневно умирало по несколько сот человек строителей. Но жертвы были напрасны. Через полгода красные заняли Грозный и Баку — труднодоступная эмбенская нефть была уже не нужна. Однако строительство, лишённое всяких рациональных мотивов, не прекращалось. Ленин требовал и далее выделять для «Алгембы» баснословные суммы и, в качестве исключения, только наличными. Лишь через год проект был свернут и строго засекречен. Полного отчёта о расходовании средств никто и никогда не получил. Сохранившиеся документы дают лишь частичное представление об объёме приписок, завышений цен и прочих махинаций. Железной дороги в тех местах нет до сих пор.

В июне 1920 года Ломоносов по указу Ленина возглавил уже советскую железнодорожную миссию за границей. Её задача — заказать на зарубежных заводах вагоны, запасные части, станки, другое оборудование, а главное, почти две тысячи паровозов.

Но зачем было покупать столько паровозов за границей? За гораздо меньшие деньги можно было достаточно быстро восстановить первоклассные отечественные заводы, на которых к тому же сохранились квалифицированные специалисты. По какой причине стараниями Ломоносова основной заказ в 1000 паровозов получила маленькая шведская фирма «Нидквист и Хольм», которой для начала самой (не один год!) требовалось существенно расширять производственные мощности? За счёт советских денег, естественно. Наибольшее же недоумение вызывали цены — на шведские паровозы они были завышены вдвое, а заказанные в Германии обходились ещё дороже — почти в десять раз! И все это происходило на фоне неурожая и свирепого голода. На паровозы планировалось потратить колоссальные средства — более четверти золотого запаса страны. Обменяв даже часть этого золота на хлеб, в советской России можно было спасти от смерти всех голодающих!

Но критиков Ломоносова Ленин тут же объявил «крепостниками, реакционерами» и почему-то — «дипломированными лакеями поповщины». По требованию вождя ими тут же занялось карательное ведомство Дзержинского. Сделка по «паровозным заказам» стала проходить как «совершенно секретная». Но в зарубежной печати уже появились сообщения, что большевики расхищают громадные казённые деньги и помещают их за границей с помощью шведского еврея Улофа Ашберга, которого называли не иначе как «частным банкиром советских лидеров».

Ломоносов не только делал заказы, но и лично вывозил, а затем продавал огромное количество золота — причём в несколько раз больше, чем требовалось для оплаты поставок железнодорожной техники. Но если паровозы покупались по сильно завышенным ценам, то золото, наоборот, официально продавалось по заниженным. Летом 1921 года профессору было поручено организовать переплавку вывозимого российского драгметалла в Швеции, чтобы на слитках стояли штемпели Шведского монетного двора — такое золото без проблем принимали повсюду.

Безусловно, никто не позволил бы одному человеку украсть более четверти золотого запаса страны. Что-то, и немало, к Ломоносову, конечно, прилипало. Но лишь потому, что дело было крайне деликатное, никакого контроля над ним почему-то нельзя было доверить ни Красину, ни Литвинову, ни даже Дзержинскому. Естественно, что в советских верхах это вызывало негодование, вопрос о деятельности ленинского наркома неоднократно поднимался на всех уровнях, писались доносы, инициировались расследования ВЧК. На Ломоносова даже жаловался Ленину (больше некому!) всесильный Троцкий. Но несмотря ни на что Ильич постоянно поддерживал своего любимца.

Конечно, золото и драгоценности из молодой Страны Советов вывозил не только Ломоносов. Но он, очевидно, выполнял прямые директивы лишь одного человека — Ленина. Какие? Можно только догадываться. Деньги могли уходить на подготовку мировой революции — в частности, на левый мятеж 1923 года в Германии. Нельзя исключать и какие-то иные варианты, например, возврат средств, одолженных Лениным на организацию октябрьского переворота.

1 апреля 1923 года железнодорожная миссия профессора Ломоносова была ликвидирована. Во время подведения итогов выявился ряд незначительных нарушений, за которые Совнарком объявил Юрию Владимировичу выговор с публикацией в печати.

Но без работы тот не остался. Годом ранее Совет труда и обороны РСФСР принял историческое постановление о начале строительства первых в мире магистральных тепловозов. Был объявлен международный конкурс с большими денежными премиями. Наркомат путей сообщения постановил построить три тепловоза за границей и один в Петрограде. Ломоносову, жившему в Германии, доверили зарубежное строительство.

Идея построить локомотив с двигателем внутреннего сгорания пришла Юрию Владимировичу ещё в 1909 году, когда он убедился в бесперспективности дальнейшего совершенствования паровозов. К началу 20-х годов его проект тепловоза с электрической передачей был одним из наиболее проработанных. Тогда же профессор сумел убедить Ленина в перспективности тепловозной тяги для советских железных дорог. Главным конкурентом Ломоносова стал инженер Яков Гаккель.

Оба конструктора пошли одним путём — говоря упрощённо, поставили на рельсы дизель-генераторы с подводных лодок. Остальное оборудование разрабатывали сами. Свой тепловоз Гаккель собирал на Балтийском заводе в Петрограде — в основном из отечественных агрегатов. Но в январе 1924 года из-за смерти первого советского вождя работы пришлось приостановить.

Если следовать строгой хронологии, то первым из ворот немецкого завода «Эсслинген» вышел всё-таки тепловоз Ломоносова. Это произошло 11 июня 1924 года. Машина получила обозначение «Юэ00».

Первый выезд тепловоза Гаккеля состоялся через два месяца — 5 августа. Но на испытания и обкатку он попал только 4 ноября. Катастрофическое наводнение 1924 года, затопив территорию завода, залило водой тяговые электродвигатели гаккелевского локомотива Юэ002.

В дальнейшем оба тепловоза (впервые в мире) успешно работали на советских стальных магистралях. Гаккелевский эксплуатировался недолго — часто вставал на ремонт. Детищу Ломоносова повезло больше: в 1931 году локомотив перевели из Москвы в Ашхабад, он был списан только в 1954 году.

В 1926 году Ломоносов уехал в Германию и больше в советскую Россию не возвращался. Чутьё опять его не подвело — в Кремле появился новый, весьма опасный хозяин. Да и влиятельные недруги ещё оставались на своих местах. Личный «послужной список» и владение многими токсичными секретами рано или поздно гарантировали бы Юрию Владимировичу лишь одно направление — на Бутовский полигон.

Новая жизнь Ломоносова сложилась совсем не просто. Ему долго не удавалось устроиться по специальности ни как инженеру, ни как педагогу или консультанту. Несколько раз он переезжал из Англии в США и обратно. Профессор продолжал публиковать научные труды по железнодорожной механике, вместе с известным физиком Петром Капицей разработал электромеханическую тормозную систему, которая (без имени автора) появилась и в СССР. Но целый ряд причин, в том числе языковой барьер и советское гражданство (от которого он отказался лишь в 1938 году), так и не позволил Ломоносову достичь на Западе столь же высокого положения, какое он занимал в России.

По всей видимости, международные аферы не принесли Юрию Владимировичу несметных богатств — на Западе его семья жила хоть и безбедно, но и не в роскоши. Впрочем, сбережения всё-таки помогли Ломоносову пережить долгий период профессиональной невостребованности. К концу жизни его репутация инженера-механика снова поднялась на высокий уровень — учёному удалось внести вклад в развитие американских и британских железных дорог и даже получить несколько престижных наград за техническую деятельность.

Профессор Ломоносов скончался в Канаде 19 ноября 1952 года после недолгой болезни. Раиса Николаевна пережила супруга на 21 год. В историю она вошла не только как жена знаменитого авантюриста-профессора, но и благодаря тому, что в 20–30-е годы прошлого века как соучредительница литературного бюро оказывала материальную помощь опальным советским литераторам Борису Пастернаку и Марине Цветаевой.

Из-за недостаточности производственных мощностей собственных машиностроительных заводов, выпускавших паровозы (из них крупнейшими были Харьковский, Луганский и Коломенский, с объёмом выпуска в 1917 году соответственно 106, 105 и 48 единиц), 5 ноября 1920 года Декретом СНК была учреждена Российская железнодорожная миссия. Она должна была заплатить шведской компании Нидквист и Хольм 200 млн золотых рублей за поставку 1000 паровозов обкатанной в России надёжной серии Э (в отличие от закупленных Временным правительством в США ~ 900 паровозов серии Е.

Цена одного паровоза могла доходить до 600 кг золота. Архивные документы (более 700 единиц), впервые обнародованные в трёхтомном исследовании А.Г.Мосякина «Золото Российской империи и большевики. 1917–1922», доказывают, что т. н. закупка 1000 паровозов в Швеции в начале 1920-х гг. была лишь ширмой для крупнейшей аферы по вывозу золота в западные банки, которую осуществили В.И.Ленин и его ближайшее окружение, что публично признал, выступая в апреле 1928 года на 3-й сессии ЦИК М.М.Литвинов.

И все же Россия тогда первой в мире создала относительно устойчивую систему государственного регулирования индустриального хозяйства мирного времени. Только десятилетие спустя подобную систему стали внедрять развитые страны Запада. Опыт советского планирования 1920-х гг. учитывали и члены команды Рузвельта, и европейские социал-демократы, в том числе и архитекторы «шведского пути», и организаторы хозяйственного регулирования фашистских государств.

Первые гвозди в гроб российской экономики начала прошлого века были забиты ещё царским правительством. Ввязавшись в Первую мировую войну, страна в короткий срок лишилась значительной части своего главного ресурса — крестьянского труда, что стало тяжелейшей потерей для аграрного государства.

Революционеры же закончили начатое и довели экономический спад до масштабов катастрофы. Захватив власть, большевики попытались реализовать всё, о чём годами рассуждали на подпольных собраниях: самоуправление рабочего класса, отказ от денег, установление тотального контроля над распределением материальных благ… И результаты оказались печальными: гиперинфляция, падение производительности труда в 5–8 раз, полный паралич промышленности и голод в деревне. А далее — крестьянские восстания, бунты в армии, мятеж моряков и красноармейцев Кронштадта с призывом «строить Советы без коммунистов», перспективы экономического и политического коллапса…

В этих условиях борцы за народное счастье решили позволить в стране «немножечко рынка», в надежде, что ненавистные капиталистические отношения помогут вытащить экономику из дыры.

Многие исследователи называют НЭП уникальной экономической программой. На самом же деле его содержание было бесхитростным: многие меры буквально лежали на поверхности, подсказываемые даже не законами экономики, а здравым смыслом.

Продразвёрстку — то есть изъятие у крестьян еды за «спасибо» и в любых количествах — решено было заменить продналогом, размер которого был строго ограничен и зависел от площади посевов. Таким образом, изъятие продовольствия в среднем сократилось с 70 до 30 %; оставшейся частью урожая крестьяне могли распоряжаться по собственному усмотрению — в том числе проедать или продавать.

Также советские граждане получили разрешение открывать мелкие производственные и торговые предприятия, арендовать землю и нанимать работников. В результате, как и следовало ожидать, в стране расцвела мелкая торговля, оживился малый бизнес, город и деревня вернулись к взаимовыгодному товарообмену.

Также большевикам пришлось отказаться от госмонополий и снять с бюджетного довольствия крупные промышленные предприятия. Их объединяли в тресты по отраслевому признаку и выводили на хозрасчёт. Появление крупных экономических субъектов дало толчок к развитию специализированных банков, товарных бирж, торговых площадок. К середине 20-х коммерческий кредит использовался при обслуживании 85 % товарных сделок.

Самой сложной и профессионально проведённой стала, пожалуй, финансовая реформа. Мечтавшее ещё недавно об отмене денег, руководство РСФСР в несколько этапов сумело вывести из обращения обесценившиеся в хлам «совзнаки» и ввести в оборот казначейские билеты — рубли, параллельно с которыми использовались обеспеченные золотом червонцы.

Вследствие такого комплекса мер у большевиков выстроилась вполне эффективная экономика смешанного типа, в которой свободное предпринимательство сочеталось с государственным планированием. При этом основу государственного вмешательства составляли не административные предписания, а прогнозирование и перенаправление инвестиций.

Успех НЭПа, позволивший многим гражданам выбраться из нищеты, стал результатом огромной победы, которую власти молодой страны одержали над собственными идеологическими убеждениями и предрассудками. Ещё в марте 1921 года Ленин объяснял делегатам Х съезда, что «свобода торговли является для страны не меньшей опасностью, чем Колчак и Деникин вместе взятые», а уже в мае 1922-го ВЦИК издал декрет «Об основных частных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых её законами и защищаемых судами РСФСР». Это вызвало громадное разочарование многих партийцев; тот же Троцкий заявил на заседании Политбюро, что «кукушка уже прокуковала, теперь дни советской власти сочтены». Тем не менее большевики действительно сумели на время вырваться из объятий химер доктринального марксизма и дать стране вздохнуть.

Были у нового экономического курса и свои недостатки. Половинчатый характер реформы позволил наладить торговлю, мелкое производство и сельское хозяйство, однако бизнес в очерченных для него рамках не мог обеспечить государству стадиального рывка, сократить отставание от стран Запада. Ни о каком развитии более или менее серьёзных производств на деньги нэпманов не могло быть и речи; в этом плане нувориши двадцатых в подмётки не годились дореволюционным фабрикантам. Полученные ими прибыли просто вкладывались в новые спекуляции либо тратились на «красивую жизнь».

Государство, оставившее себе незначительную часть рынка и вынужденное конкурировать с частниками, тратя часть резервов на поддержание товарного баланса, также не могло выделять средства на промышленную модернизацию, перевооружение армии и обеспечение технологических скачков. Свободно циркулирующие в обществе деньги позволяли гражданам неплохо жить, но не могли использоваться для рывка в будущее. А топтание на месте в тогдашних геополитических условиях ставило страну в крайне уязвимое положение перед более развитыми, богатыми и агрессивными западными соседями.

Именно это понимание и заставило власти задуматься о сворачивании НЭПа. Громких официальных заявлений по этому поводу не делалось, однако в октябре 1928 года в стране было объявлено о начале выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства; Советский Союз взял курс на коллективизацию и индустриализацию.

Окончательно похоронило НЭП постановление о полном запрете частной торговли в СССР, принятое 11 октября 1931 года.