«Только сильная рука Героя основывает великие Империи и служит им надежною опорою». Эта аксиома выведена рукой великого русского историка Н.М. Карамзина. Спорить в этом случае бессмысленно. Жизнь героя далека от обыденности. Она видится чередой подвигов, приключений, на основе которых создаются мифы и легенды, живущие в веках. Герой гордо стоит на своём, воздвигнутом для себя пьедестале, настолько высоко, что от обычных людей его отделяет пропасть. Чаще всего он сам прилагает к этому руку, стараясь возвеличить свои деяния и подчеркнуть свою славу. «Воителю слава – отрада», как говорил А.С. Пушкин. Каждый воздвигает сам себе монумент. Это было важно во все времена. В те лета, о которых пойдёт повествование, это было необходимо втройне. Легенды, солдатские байки и даже слухи, одним словом, сарафанное радио, самая эффективная реклама тех далёких дней. Вождь тем популярнее, чем больше о нём говорят, а значит, больше воинов готово встать под его знамёна. Со счастливым да удачливым вождём воевать легче, больше надежды остаться в живых и вернуться с добычей и славой. Удача, она хоть и капризна, но кого-то любит, а кого-то и нет. И эта удача много стоит в жизни любого воина. Легенды и слухи подчас удваивают силу вождя и нагоняют непомерный ужас на его врагов. После его смерти они срастаются с ним так, что отличить правду от вымысла становится довольно непросто, а иногда даже и не нужно. Народу во все времена нужны свои герои, пусть даже образ их и был далёк от реальности. Чаще всего именно легенды продолжают жить в народной памяти, заслоняя собой статистику и экономику. Образ, созданный из них за столетия, постепенно становится фигурой, имеющей зачастую очень мало общего с реальным персонажем. Вещий Олег – один из тех, кто стал легендой. Он растворился в ней без остатка. Его настоящая жизнь ушла на второй план, затёрлась и постепенно стала никому не интересна. Он стал символом, песней, сказкой, кем угодно, но только не реальным человеком. Годы и таланты умело скрыли его натуру, создали ему новый характер. О том, что он был, знают все; о том, каким он был на самом деле, лишь единицы. Ещё меньше тех, кому он нужен таким, каким он был на самом деле.

«Смерть от своего коня» – единственное, что большинство людей слышало когда-либо о вещем князе Олеге. Сюжет широко известен. Эта смерть, воспетая двумя величайшими поэтами нашей страны, стала визитной карточкой князя. Жуткая история, с которой большинство из нас знакомится ещё в раннем детстве. Кульминация запоминается надолго. «Из мертвой главы гробовая змия,/ Шипя, между тем выползала; / Как черная лента, вкруг ног обвилась,/ И вскрикнул внезапно ужаленный князь» (А.С. Пушкин). А, казалось бы, совсем ещё недавно ничто не предвещало подобного исхода. Возможно, поэтому мы вспоминаем Вещего Олега как символ обречённости на провал любых попыток бороться с судьбой. Как оно на роду написано, так и случится. И о том, что у каждого из нас свой конь.

Вещий Олег – «Государь народов многочисленных, повелитель войска храброго» – один из самых славных русских князей, чья биография плотно окутана завесой тайны. Вещий Олег достиг вершин славы и власти, опираясь не столько на свой острый меч, сколько на точный расчет. Его жизнь была чередой смелых, рискованных авантюр, каждая из которых неизменно оканчивалась успехом. Он стал первым руководителем славянского государства, объединившим Север и Юг. Как сказал классик, «Олег завоевал все от Смоленска до реки Сулы, Днестра и, кажется, самых гор Карпатских» (Н.М. Карамзин). Завоеватель, трудясь не покладая рук, он создал и собрал воедино огромное государство, которым сам долгое время и управлял. Именно он дал ему громкое и красивое название – Русь, с которым оно вошло в историю. Он поставил на колени надменную Византию. Укоротил границы Хазарии. Он не любил защищаться, поэтому нападал всегда первым. Под его властью оказались все самые важные торговые пути Средневековья, что давало непрекращающийся поток золота в казну. Торговля при нём переживала небывалый расцвет. Это то, что касается экономики, в плане духовном во время правления Вещего Олега были заложены предпосылки победы христианства на Руси. К тому же его можно смело назвать первым русским дипломатом. Его удача состязалась с его славой. В то же время сложно найти кого-то ещё из политических деятелей, равных ему по рангу, о которых было бы столь мало известно и кто служил бы предметом множества неверных и часто совершенно путаных оценок. Сейчас всё чаще можно услышать мнение, что «ни о ком из князей древнерусских не создано столько легенд, сказаний, песен». Увы, на самом деле это утверждение далеко от действительности. Попробуйте вспомнить сами. Только зря потратите время. Нечего вспоминать и выискивать в закоулках памяти и на просторах Интернета. О Вещем Олеге нет ни единой былины. Отважные богатыри Илья Муромец, Алёша Попович, Добрыня Никитич известны нам наперечёт, как и их противники: Соловей Разбойник, Змей Горыныч, Идолище Поганое. Ни с кем из них Вещий Олег дела не имел. Некоторые исследователи пытаются усмотреть в Олеге прообраз богатыря Вольги Святославича, но и это не соответствуют действительности, ибо ничего сходного в «биографиях» этих деятелей нет. Первым князем, упомянутым в былине, был Владимир Красное Солнышко, он же Владимир Святой. Никого из тех, кто правил на Руси раньше его, былины не упоминают. Да и песни вспомнить тяжело. Что касается легенд, то их о Вещем Олеге до нас дошло куда больше. Из них можно выделить три довольно популярных сюжета. Это убийство Олегом киевского князя Аскольда, поход Вещего Олега на Византию и самый, как я говорил, популярный – это смерть героя от своего коня.

Трудно выяснить что-либо наверняка о событиях, произошедших более тысячи лет назад, особенно о людях, которые были довольно спорными фигурами, однако мы попытаемся как можно ближе подойти к истине, опираясь на логику и изучив документы, дошедшие до нас. Для этого нужно просто извлечь из этих приукрашенных народным воображением творений достоверные исторические детали. В отношении Вещего Олега такая задача стоит потраченных усилий, поскольку князь был личностью действительно выдающейся, по сей день вызывающей интерес.

Биография Вещего Олега – дело непростое. Писатель, задумавший провести бесстрастное изучение предмета, заранее оказывается в невыгодной ситуации. Слишком непохоже лицо героя на то, что мы привыкли видеть, на наше обычное представление о нём. А именно это как раз происходит с Вещим Олегом. Он не был ангелом, однако и назвать его кровожадным тираном было нельзя. Холодный, расчетливый эгоист, умелый тонкий политик, талантливый организатор. Глупо было бы умалить заслуженную славу, но разобраться с тем, как он её добился, совершенно нелишне.

Поэтому я попробую дать правдоподобное описание событий, в которых Вещий Олег был основной действующей фигурой. Считать этот вариант изложения единственно верным наверняка нельзя, слишком много тёмных пятен, которые в этой истории нужно пытаться раскрыть, а документов, дошедших до нас, слишком мало или не существует вообще, поэтому выводы и вариации описываемых событий основаны на правдоподобности, логике и косвенных доказательствах. А выбор совершать приходится довольно часто, ведь откровенные противоречия в изложении фактов и дат встречаются практически постоянно. В этом повествовании мне придут на помощь великие умы прошлого, которых интересовали те же самые вопросы, что и меня.

Знаменитый русский историк Н.И. Костомаров заметил: «В русской летописи Олег присутствует не столько в качестве исторического деятеля, сколько в виде литературного героя, образ которого искусственно слеплен из припоминаний в варяжских сагах о нём». В чём-то он прав. Князь Олег – один из наиболее таинственных персонажей самого раннего периода истории Киевской Руси, но вот скреплён он отнюдь не варяжскими сагами. Все его истории склеены иным клеем.

Честолюбивым желанием Олега было создание своей империи, этому делу он посвятил всю свою жизнь. Достигнутое им, превзошло все разумные ожидания. Правда, в конце жизни ему, возможно, довелось пережить крах. Всё, чего он смог добиться, рухнуло в одночасье, и он вернулся к тому, с чего и начинал. Правда, государство, которое он оставил после себя, живёт до сих пор. Оставаясь истинным варягом, он долгое время удерживал власть над своими подданными – славянами, сохраняя при этом их доверие. Он собирал в казну огромные деньги, умело распределяя налоги так, чтобы грабительскими они были только для тех, кто открыто противился ему или выступал против его власти. Идеализировать деятельность Вещего Олега в отношении местного населения я не буду. Для широких народных масс Олег всё равно продолжал оставаться угнетателем, завоевателем и сборщиком дани. Его ближайшее окружение составляли такие же варяги, как и он сам, наемники и викинги, обосновавшиеся на Руси. Но именно благодаря Вещему Олегу они стали считать Русь своей Родиной. Не просто второй, не новой, а единственной и настоящей! Из простых наёмников и искателей удачи они превратились в её защитников, служивших ей верой и правдой, обороняя от любого врага, не щадя своих жизней. Но Олег старался удерживать вокруг себя не только их, но и наиболее влиятельных из поддержавших его славян, которыми весьма дорожил. И не просто дорожил, он породнился с ними, сделав таким образом первый шаг к ассимиляции на Руси викингов. Он подал личный пример такого симбиоза, который пошёл в итоге стране только на пользу. Киевский князь Олег умел удержать в узде своих многочисленных подданных и навести страх на соседей. После себя он оставил богатую процветающую страну, твёрдо стоящую на ногах. При жизни он немало сделал для славян, ещё больше он сделал для варягов. Однако первые никогда не забывали о том, что он всего лишь пришелец и по сути своей узурпатор. Поэтому едва ли мог быть прославляем и любим. Скорее его уважали, с ним считались до тех пор, пока не могли открыто бросить ему вызов.

Главной чертой характера Вещего Олега была рациональность, или, говоря по-иному, расчетливость. Кровожадной жестокостью князь не отличался, но если нужны были крутые меры, то перед пролитием крови он никогда не останавливался. Бранные подвиги его тоже не привлекали, поэтому и битв, которые бы остались в истории, за ним не числится. Он умел применить силу, но никогда не ставил всё на кон в одном бою. Олег был искушённым политиком, не смущался пускаться в интриги, если это было нужно и давало результат. Он был истинным вождём. Но возраст берёт своё. Старость хоть и не сломила его, но притупила остроту ума и звериное чутьё на приближающуюся опасность. Но в борьбе за власть скидку на возраст никто делать не будет, здесь царят иные нравы, да и вообще стариков редко кто жалеет. Разнежился киевский князь под лучами своей славы, уверовал в своё могущество, что оно непоколебимо, тут-то его беда и настигла. Оппозиция нанесла удар, от коего князь оправиться уже не смог. Однако даже несмотря на это, он оставался фигурой, выделявшейся на фоне своих современников. Образ Вещего Олега стал интересен только в последнее время. Вот сейчас он тиражируется действительно без конца, представая в различных вариантах, пусть и не былинных, но все же далёких от какой бы то ни было реальности.

Возможно, что-то из того, что вы только что прочли о Вещем Олеге, вам покажется спорным, невероятным, а возможно, даже совсем неверным, но не торопитесь делать скороспелые выводы, ибо для каждого изложенного здесь тезиса на страницах этой книги найдётся своё подтверждение.

Рассказав вкратце о герое нашей книги, я постепенно перейду к материалам, на основе которых она была написана. Говорят, что информации о тех далёких временах, когда киевский князь Олег жил и правил, осталось крайне мало и она настолько отрывочна и недостоверна, что какие-либо выводы и теории на ней строить совершенно невозможно. Поэтому можно зачастую столкнуться вот с такими заявлениями: «Наука не располагает заслуживающими доверия сведениями древних источников ни о социальном статусе Олега, ни о его происхождении» (Н. Котляр).

На самом деле это не совсем так. А если быть точнее, то совсем не так. Наши знания об этом периоде русской истории действительно обрывочны и в какой-то мере случайны, но это совсем не значит, что вся история древних времён лишь выдумка людей с хорошо развитым воображением. Да и людям, живущим в те времена, так не казалось. Недостаток исторических свидетельств не означает, что они отсутствуют вообще и что нам будет не на что опереться, кроме фантазии и археологии. Их достаточно, жаль только, что они действительно в большинстве своём эпизодичны и почти постоянно противоречат друг другу. Поэтому довольно часто приходится стоять перед непростым выбором: чему можно верить, а чему не стоит. С другой стороны, именно это и придаёт нашему расследованию дополнительный интерес.

Жизнь Вещего Олега освещена в летописях довольно неплохо. Информация о его социальном статусе и происхождении тоже не секрет. Пусть даже «рассказы Нестора построены в основном на памятниках устного народного творчества и рисуют фигуру скорее сказочную, чем реальную» (Н. Котляр). Но в рассказах Нестора, как и других его собратьев по перу, мы сможем найти главное – информацию и сопоставить её с другими дошедшими до нас источниками, а также наукой, называемой археологией.

Действительно, сведения о первых правителях, дошедшие до нас, нередко рассматривались как произвольные вымыслы составителей летописных сводов, стремившихся заполнить пробелы начальной истории нашего государства. А это совсем не так. После тщательного изучения древнейшего периода истории Руси историки признали достоверность сведений, изложенных в летописях и о событиях, произошедших в древности, и о правителях Северной и Южной Руси. Поэтому не стоит изначально отвергать историческую достоверность каких-либо летописных сведений и квалифицировать их как заведомо «выдумку».

Нет никаких оснований сомневаться в реальности существования Вещего Олега, ибо она многократно засвидетельствована самыми различными источниками того времени. Основным источником сведений о первых правителях Руси, из которых мы черпаем информацию, на которые опираемся и ссылаемся, являются летописи. До нас их дошло немного.

В этой книге собран весь исторический материал, который только можно найти о светлом князе Вещем Олеге. Ничего другого уже не появится, а то, что может появиться, будет основано на тех же самых материалах, что использованы в этой работе, только взгляд будет иной. Новых открытий или других прорывов в смысле появления материалов, способных пролить свет на те или иные события, не предвидится. Так что исходим из того, что есть.

Самый ранний из летописных сводов, дошедших до нас, – Повесть временных лет – был составлен в 1110-х годах. Его материал основан на ряде фрагментов, взятых у греческих хронистов, текстах, составленных ранними летописцами, двух-трех мирных договоров, заключенных между греками и скандинавами. Можно с уверенностью сказать, что часть известий этого документа была заимствована из устных преданий, притом не только славянских. Древнейшие летописцы использовали не только не дошедшие до нас свитки, они смело задействовали в своих работах сокровищницу устного народного творчества, прошедшую через несколько поколений. Ведь в те времена славяне «никакого письма не имели», а лишь бережно хранили устные предания. Профессор Петербургского университета А.А. Шахматов научно доказал, что киевское летописание лишь с 1061 г. вырабатывает привычный нам приём записи текущих событий, скрепляемый точными датами, который становится усвоенною манерою наших летописей. Именно поэтому к истории древнейших времён нужно относиться особенно аккуратно. Народная память не всегда бывает надёжным источником, на который можно смело опереться. Однако при всей своей нестабильности она хороша уже тем, что хранит быт и поступки в своих сказаниях и легендах. Мы можем добавить сюда же информацию, сохранившуюся в Варяжской саге. Там тоже можно отыскать богатый материал о деятельности викингов на востоке в интересующий нас период. Но вернёмся к летописи.

Когда великий историк В.Н. Татищев обратился к летописным источникам по древнейшей истории Руси, на дворе стояла уже середина XVIII века. Разбираясь в первоисточниках, ему пришлось встретиться со многими противоречивыми версиями. Даты часто были проставлены произвольно с целью внести определённый порядок в недатированный материал древнейшей истории, отсюда вытекают серьезные расхождения между датировками событий в разных летописях. Это и понятно. Располагая в своей работе весьма незначительным количеством датированных письменных источников, летописцы, опираясь главным образом на устную традицию, извлекали оттуда факты для связного повествования об истории IX и X веков. Порой этого не хватало. Иногда они не могли точно определить, к какой же дате лучше подходит то или иное событие, и ставили его, полагаясь лишь на свою интуицию. К тому же главным делом летописца было не просто описать историю народов и их деяния, их цель была в описании истоков происхождения русского княжеского дома, то есть «откуду есть пошла Русськая земля». Поэтому приходится с сожалением признать, что летописи XV–XVI веков нельзя считать достоверными источниками по истории древнейшей Руси. Любая летопись никогда не была безгрешна. Множество факторов влияют на её точность, беспристрастность, но… в сочетании с другими источниками информации она чаще всего помогает нам найти то, что мы ищем, и то, что бывает на первый взгляд скрыто от нас.

Летописи – это памятник своего времени. Они представляют ценность не только из-за достоверности тех фактов, о которых они повествуют. К тому же, понимая, что даты, изложенные в них, не всегда верны, у нас появляется возможность переставлять или передвигать их, если того потребуют логика и здравый смысл. Тем более что к старым, давно известным нам источникам добавились иные, более надежные и более современные.

Ещё раз отмечу, что летописные своды сохранили для нас немало информации о жизни первых русских князей вообще и Вещего Олега в частности. Пусть представления, изложенные в летописях о первых правителях Руси IX-Х веков, во многом туманны и нередко противоречивы. Пробелы и неясности имеются, но, что самое интересное, все белые пятна в жизни киевского князя появляются там, где его нужно было привязать к Рюрику и его «сыну» Игорю. Ведь в изложении русской истории только Олег связывает эти две фигуры в одну семью. Без него этой связи нет, она рассыпается, и объяснить её внятно непросто, и в этих самых местах зияют дыры, которые добавляют в наших глазах вещему князю загадочности и сказочности. А по-иному их было и не закрыть. Это самый простой способ. Для чего всё это было сделано, я расскажу позже. Тоже не тайна за семью печатями. Всё же остальное, что не касается ни Рюрика, ни Игоря, зафиксировано в скрижалях истории довольно подробно. И проследить жизненный путь Вещего Олега совсем не так сложно, как кажется на первый взгляд. Загадки останутся, их будет немало, но сквозь шелуху придумок и баек вы сможете увидеть истинное лицо этого неординарного человека, вставшего во главе первого объединённого славянского государства.

Описание внешности князя Олега до нас не дошло. Как, собственно, и всех первых русских князей. Все гравюры, рисунки и портреты и даже скульптуры были сделаны много веков спустя. Делались они по наитию или в традициях современной моды. Опираться на эти рисунки нельзя. Так что о том, как выглядел наш герой, остаётся только гадать. С уверенностью можно сказать лишь об одном: в облике Олега не было ничего, что бросалось бы в глаза. Он не был ни карликом, ни великаном, ни писаным красавцем, да и уродством наделён не был. Все его отличия были не во внешности. Можно было бы назвать его типичным варяжским конунгом, но в отличие от своих собратьев он предпочитал думать головой, а не полагаться лишь на крепость рук и остроту своего меча.

Происхождения, как вы поняли, Олег был варяжского. А если точнее, то, по всей видимости, он был норвежцем. Летопись так и величает его: Вещий Олег князь урманский, а урмане есть русское название норвежцев, норманнов. Второе его значение было «северные люди», что, по большому счёту, является синонимом, ибо так изначально называли обитателей Скандинавии, особенно Норвегии, позже так стали величать всех морских разбойников. Летописи даже делают пояснения: урмане норвежцы (Лаврентьевская летопись) и нурмане «норвежцы» (I Софийская летопись). Кстати, такую же информацию дают и толковые словари. Казалось бы, вопрос исчерпан, но нет. Очевидное, оно всё равно очевидно не всем. Попытки объявить Вещего Олега славянином в последнее время появляются всё чаще. Основания для такой версии высосаны, по большому счёту, из пальца. Желание понятно и похвально – раз герой, то должен быть славянином, и обуславливается это мнение в первую очередь патриотизмом, гордостью за нацию, только вот с исторической правдой оно не имеет ничего общего.

Спорить о том, кем был по национальности Вещий Олег, совершенно не хочется. Зачем тратить время на споры о том, что и так бесспорно. А в данном вопросе все летописи и все историки, внимательно с ними работавшие, ни капли не сомневаясь, приписывали Олега к варягам. Он и ведёт себя всю свою жизнь исключительно по-варяжски, как привык, как воспитан. Это самое его поведение лишь подтверждает информацию, полученную из летописей. Но к этому вопросу мы всё равно ещё вернёмся. Так быстро от него уйти не удастся.

Точного момента прихода Олега на Русь, казалось бы, не зафиксировано. Но и это не так. Рукописи, даже те, которые написаны много позже, без малейшей тени сомнения говорят о том, кто был Олег и откуда он появился.

Известный историк О. Рапов собрал в один блок практически все летописные известия, что-либо упоминающие об отношениях новгородского князя Рюрика с Олегом. Воспользуемся удачной цитатой. «Большинство летописей называет его родственником Рюрика, Воскресенская и некоторые другие летописи – племянником Рюрика, Иоакимовская – шурином Рюрика (то есть братом одной из Рюриковых жен), „князем урманским“, мудрым и храбрым, Новгородская первая летопись младшего извода – просто воеводой князя Игоря Рюриковича. В Повести временных лет под 879 годом сообщается, что Рюрик, умирая, передал свое княжество родичу Олегу, а также „отдал ему на руки сына Игоря, ибо тот был еще очень мал“» (О. Рапов).

Добавить можно немного: у преподобного Нестора Олег Рюриков свойственник, а в раскольничьей летописи он вуй Игоря, то есть брат его матери. В «Прологе» под 11 мая вещий князь назван дядей Игоря, что точно обозначало в древности только брата отца.

Есть и другая формулировка. От обратного. Историк Н. Котляр проделал работу не менее кропотливую, чем О. Рапов, и всё для того, чтобы доказать свою теорию. Как мы видим, ничего особо нового ему найти не удалось. Напрасные нападки на Татищева мы опустим в силу голословности и необъективности.

Цитирую: «Позднейшие летописцы по-своему пытались осмыслить факт захвата „золотого“ киевского стола претендентом некняжеского происхождения. Например, Иоакимовская летопись объявляет Олега варягом, „князем урманским“, т. е. норманнским, и шурином Рюрика, о чём повествуется в „Истории Российской“ В.Н.Татищева. В другой использованной этим историком летописи – Раскольничьей– Олег назван „вуем“, т. е. дядей (по матери), Игоря. К этому Татищев добавляет, что в некоторых известных ему летописях „вуй“ именуется уже братом Рюрика. Столь же неуклюжей попыткой объяснить нелогичное в глазах феодального общества вокняжение Олега в стольном граде Руси выглядит рассказ одного из летописцев ХVII в., связывавшего его приход в Новгород с легендой Нестора о призвании варягов и объявившего Олега племянником Рюрика» (Н. Котляр).

Вот и всё. Что мы видим в итоге? Пытаясь доказать свою правоту, Н. Котляр привел все те же самые факты, ничего нового не найдя. Как говорится, то же яйцо, только вид сбоку. Но для нас это не так важно. Главное в том, что ничего другого о происхождении Олега мы не найдём. Но и не нужно, этого нам вполне достаточно. На первый взгляд вся эта информация кажется хаотичной и даже порой противоречащей друг другу, на что и намекает Н. Котляр. Но если только разложить её по полочкам, в правильном порядке, то окажется, что она не просто дополняет одна другую, не противореча ей, в большинстве случаев, но и даёт нам возможность проследить историю Олега ещё до того момента, когда летописцам и рассказчикам стал интересен он сам.

Источники возвещают нам о том, что правящий в этот момент новгородский князь Рюрик и Олег находились в родственных отношениях. Вот это мы возьмём за основу и на этом остановимся. Вся остальная информация нам, безусловно, понадобится, но чуть позже. А пока давайте выстроим её в понятном и удобоваримом для нас порядке.

Для этого начнём рассказ о жизни Вещего Олега задолго до прихода на Русь молодого урманского конунга. Без предыстории в этом случае мы не обойдёмся.

С чего лучше всего начать наше повествование? Пожалуй, с события, которое коренным образом изменило историю Руси. Правда, тогда сами славяне об этом ещё не знали. Им и в голову не могло прийти, насколько судьбоносным окажется решение, принятое ими. Тогда всё казалось просто и даже банально. Северным славянам нужен был князь взамен недавно умершему Гостомыслу, и они нашли и призвали на правление его наследника, мало кому известного варяга Рюрика. Они и не подозревали, что «призвание первых князей имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю» (С.М. Соловьёв). Именно этот момент был выбран для отсчёта русской государственности, несмотря на то что она была заложена ещё до прихода Рюрика на Русь, и заложена довольно крепко. Но вопрос о справедливости мы опустим, оставим этот факт как точку отсчёта, принятую большинством, и не более того. Соловьёв пытается обосновать своё мнение таким образом: «Главное, начальное явление в основании государства – это соединение разрозненных племен чрез появление среди них сосредоточивающего начала, власти. Северные племена, славянские и финские, соединились и призвали к себе это сосредоточивающее начало, эту власть. Здесь, в сосредоточении нескольких северных племен, положено начало сосредоточению и всех остальных племен, потому что призванное начало пользуется силою первых сосредоточившихся племен, чтоб посредством их сосредоточивать и другие, соединенные впервые силы начинают действовать». Заковыристо сформулировано, но суть предельно ясна. Пришёл Рюрик и объединил разрозненные племена в государство. Дальше под эту свою теорию С.М. Соловьёв умело подводит вот такую мощную базу: «IX век есть век образования государств, как для Восточной, так и для Западной Европы, век великих исторических определений, которые действуют во все продолжение новой европейской истории, действуют до сих пор». Что значит, что славяне в данный момент действуют в духе веяний времени и не остаются в стороне от процессов, происходящих в прогрессивной Европе.

На самом деле всё было несколько иначе. И то, что делали славяне, было лишь заботой о передачи власти законному наследнику, кем бы он ни был и где бы в данный момент ни находился. То есть все, что ими делалось, делалось для соблюдения законности, права преемственности и традиций. Ничего больше. Для них государство как таковое уже существовало, и у этого государства был сильный лидер, которого звали Гостомыслом. В этом месте мне придётся сделать небольшое, но традиционное отступление. Чтобы нам больше не спорить о том, было или не было у славян государство до прихода на их земли Рюрика и Вещего Олега, мы обратимся к умным и независимым книгам. Возьмём оттуда определение государства и тогда решим, что было у Гостомысла и киевского князя Аскольда и что изменилось с приходом викингов. Для разнообразия и пущей объективности мы возьмём не одно определение этого слова, а сразу несколько. Чтобы наверняка. Итак. «Государство – самостоятельная организация, обладающая суверенитетом, специальными механизмами управления и принуждения, устанавливающая правовой порядок на определённой территории». Всё просто, доступно и понятно. Добавим бюрократическое объяснение. «Государство есть особая, достаточно устойчивая политическая единица, представляющая отделённую от населения организацию власти и администрирования и претендующая на верховное право управлять (требовать выполнения действий) определёнными территорией и населением вне зависимости от согласия последнего; имеющая силы и средства для осуществления своих претензий».

А есть ещё такое: «Государство – это особая организация политической власти общества, располагающая специальным аппаратом принуждения, выражающая волю и интересы господствующего класса или всего народа».

Ну и чтобы закончить, вставим наиболее художественное из определений, красиво сформулированное Николаем Бердяевым: «Государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад».

Всё изложено доступно и понятно. Возможности какой-либо иной трактовки просто исключены. Делаем простой вывод из прочитанного: у славян, то есть Гостомысла и Аскольда, государство существовало до прихода и вокняжения Рюрика. Тут даже спорить нечего. А посему называть варяга основателем Русского государства неправильно, некрасиво и необъективно. Почвы для этого нет! Ничего он не создал, а пришел уже на всё готовое. Так что этот нимб с головы Рюрика можно смело снять.

Теперь, когда с определением государства мы разобрались, вернёмся к нашему повествованию, на то самое место, где мы и остановились, то есть к славянскому князю Гостомыслу.

Н.М. Карамзин ни за что не хотел верить в существование Гостомысла, подчёркивая, что «предание о Гостомысле сомнительно», и в этом он сильно погорячился. Крупнейший исследователь летописания, А.А. Шахматов, основательно доказывал, что Гостомысл упоминается уже в древнейшем Новгородском своде 1050 года. О том, что Гостомысл – лицо не вымышленное, не придуманное, говорят и другие русские летописи. Для пущей наглядности приведу летописные тексты, которые Гостомысла упоминают. Львовская летопись: «А инии шедъ з Дуная Словены седоша по озеру Илмерю, иже Наугородцы зовутца, зделаша бо град и старейшину Гостомысла поставиша». Новгородская IV летопись: «Словене же, пришедше съ Доуная, седоша около озера Ильмеря, и прозвашася своимъ именемъ, зделаша градъ и нарекоша и Новгородъ, и посадиша и старешиноу Гостомысла». То же самое дословно в I Софийской летописи. «В Степенной новгородской и Стрыковский, гл. 3, кн. 4, согласно сказывают: „Новгородцы избрали среди себя князя благоразумного, именем Гостомысл, и сей, долго в спокойности правя“» (В.Н. Татищев). Думаю, довольно. Единственное, с чем летописи ошиблись, так это с Новгородом. Он на ту пору ещё не был построен. Новгород заложили и перенесли туда столицу уже при Рюрике. Или, как говорит В.Н. Татищев, «видимо, что некто нерассудно после внес, тогда Новгорода не было, а если и был, то не престольный и не знатный тогда престол не в Новгороде, но в Ладоге был» (В.Н. Татищев). Ладога становится при Гостомысле международным торговым городом. Как говаривал Пушкин Александр Сергеевич, «Отсель грозить мы будем шведу». Вот Гостомысл и начал осуществление помыслов Петровых ещё тогда. Притом грозил он шведам в буквальном смысле слова. Он же первый из славянских князей, кто понял преимущества торговли с Западом и перехватил инициативу у варягов.

Как характеризуют князя летописи, был он муж великой храбрости и такой же мудрости. Татищев дает ему следующую оценку: «Сего ради все близкие народы чтили его и дары и дани давали, покупая мир от него. Многие же князи от далеких стран приходили морем и землею послушать мудрости, и видеть суд его, и просить совета и учения его, так как тем прославился всюду». Для того чтобы выступать ещё и третейским судьёй в спорах, его слово должно иметь определённый вес. Одним словом, грозен и опасен был Гостомысл при всей своей мудрости и справедливости. Не случайно именно он, сын прежнего славянского владыки северных земель Буривоя, изгнал варягов. После победы он «заключил с варягами мир, и стала тишина по всей земле». Гостомысл жил войной, но он перенёс её на территорию своих врагов, даря своему народу мир и покой. Это говорит как об уверенности Гостомысла в своих силах, так и о силе и умении его бойцов. Его меч, не зная устали, всюду носил гибель, и враги избегали славянских границ.

Пока Гостомысл был жив, варягам, или викингам, был сюда путь заказан. Это вам не просто книжник-учёный, собирающий гербарий редких северных растений да философствующий на завалинке о смысле жизни вообще и праве народа на самоопределение в частности. Скорее это такой северный «крёстный отец», к которому соседи идут на поклон. А заодно и к мудрости его приобщиться. Чтобы вразумил, надоумил, рассудил, кого надо защитил, а кому-то и погрозил.

Гостомысл был в такой силе, что соседи его боялись, но при этом уважали, поэтому и тишина стояла по всей земле. Было бы иначе, непременно приплыли бы на огонёк на своих страшных драккарах залётные варяги, коих в округе было немало, и разграбили всё благолепие. Да и самому мудрому Гостомыслу не поздоровилось бы. А интерес у варягов к этим землям был, и интерес немалый. Почему – вы поймёте чуть позже. Но то, что они уже пытались надеть хомут на шею ильменских славян, было отнюдь не случайно. Хотя славяне, проживающие в этой нерадушной даже для её хозяев местности, были народом отнюдь не кротким. От них самих ещё нужно было оборониться.

С.М. Соловьёв даёт такую характеристику воинственным славянским племенам: «Они любили сражаться с врагами в местах узких, непроходимых, если нападали, то нападали набегом, внезапно, хитростию, любили сражаться в лесах, куда заманивали неприятеля бегством, и потом, возвратившись, наносили ему поражение».

Те же самые викинги, от свирепости которых дрожали европейские народы, до нервного срыва опасались славянских племён, живущих в районе Старой Ладоги. Вот что пишет В.Н. Татищев: «Так же шведские древности свидетельствуют, что россияне, по всему пространству около Меллера озера опустошая, добычу получали и при Штоксунде не были остановлены связанными железною цепью перекладинами, кои именно с этой целью Биргер ярл, губернатор королевский, в качестве замка на оном море укрепил, которым потом город Голмия прославился».

Нужно отметить, что такую свою воинственную политику Гостомысл, как и его отец Буривой, вел не случайно. Не только из любви к драке.

Чтобы понять действия Гостомысла, надо вернуться в прошлое, без которого нам никак не понять будущее.

Итак. Задолго до рождения Гостомысла северные славяне прочно обосновались на далёкой, но бедной природой северо-западной окраине Руси, у болотистых берегов озера Ильмень. В отличие от других славянских племён, расселившихся в средней полосе, они даже не стали придумывать себе новое имя, а так и остались племенем славян, или славян ильменских. Ведь их соседями были всё сплошь инородцы. «Чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва, пермь, печора, ямь», сюда же можно добавить неменьший список народов скандинавского происхождения. По тем временам это было довольно опасное соседство. От таких соседей бросало в дрожь всю Европу. Одного мужества, чтобы противостоять им, было недостаточно, нужно было ещё и умение. Но славян это не пугало, а возможно, что и устраивало. Чем объясняется такой странный на первый взгляд выбор? Ведь Новгородский край располагался далеко в стороне от главной арены развития исторических событий, представляя собой отдаленный северо-западный угол тогдашней Руси. В этом районе разбогатеть было не так просто.

Однако славяне выбрали именно это место для своего пристанища совсем не случайно. Их планы были довольно дальновидны. Они делали ставку на будущее. А перспектива была не шуточной. В Ильменском бассейне смыкались два важнейших торговых пути Средневековья, пересекавших Восточную Европу, – Балтийско-Волжский путь и путь «из варяг в греки». Так что эта область должна была стать вскоре стратегически выгодна. Деньги должны были плыть сюда сами, надо только было их с умом вложить во что нужно и с умом изъять у кого нужно. А торговля, как вы помните, двигатель прогресса. Но чтобы этот двигатель запустить, нужна была прочная основа. Вот так в этой неуютной области стало строиться довольно много жилых укреплённых пунктов.

Волжский торговый путь между Балтикой и Каспием был самым древним из трёх великих речных путей, соединявших Скандинавию с Халифатом. Вниз по Волге до Волжской Булгарии сплавлялись такие северные товары, как меха, мёд и живой товар – рабы. В обратном направлении везли пряности, шёлк и некоторые другие товары, которые можно было приобрести только здесь. Это направление постепенно набирало силу. К тому же прямая торговля между Востоком и странами Европы была практически невозможна из-за разбойных, жадных до лёгкой добычи кочевых племен, делавших движение товаров небезопасным. В этих условиях Северная Русь становится посредником между Западом и Востоком. В VIII–IX веках именно Волжский путь играл основную роль в международной торговле того времени. Вдоль этого пути, вплоть до самой Скандинавии, найдены многочисленные клады арабских серебряных монет (дирхемов), число которых неизменно растет вплоть до конца X в., когда под влиянием разных обстоятельств экспорт арабской валюты быстро и резко сокращается. В довольно сложной системе денежного обращения на Руси дирхемы использовались и именовались шелягами.

Торговля со странами Востока была чрезвычайно выгодной для ильменских славян, а позже и для всей Руси. Во второй половине IX века Волжский торговый путь уже обеспечивал экономическое благосостояние трёх крупных государственных образований – Руси в верховьях, Волжской Булгарии в средней части и Хазарского каганата в низовьях Волги. В X веке значение Волжского торгового пути по-прежнему было высоко, правда развитие его приостановилось. Скорее всего, это произошло и в связи с тем, что Хазарский каганат не просто утратил к этому моменту свою силу и значимость, а он практически исчез с политической карты мира.

Однако Волжский путь имел не только торговое значение. Важным торговым маршрутом между Скандинавией, Северной Европой, богатой Византией, Востоком этот путь стал впоследствии. Изначально он использовался как военная тропа. В поисках добычи неутомимые русы частенько наведывались на восточные берега, манившие их несметным богатством. Обогатившись за счёт своей доблести и меча, они возвращались домой той же самой дорогой. Теперь на этом пути их поджидали славянские грады, готовые за мзду оказать гостеприимство, дать приют, накормить, продать свой и приобрести диковинный товар, да и вообще брали таможенную пошлину за проход через их земли. Даже самые отчаянные викинги не смогли бы каждый раз прорубаться с боем домой, теряя добычу и бойцов. Смысл похода терялся. Ильменские славяне могли просто закупорить для них этот вход, как пробкой бутылку. В этом случае северные пираты теряли много больше, чем приобретали. А кроме войны, которая родила бы множество героев, о которых бы звонко пели у вечерних костров скальды, и пролитой крови, ничего бы никому не дала. Только нагромождение рунических камней. Легче было договориться или заплатить.

Второй, не менее значимый торговый путь назывался «из варяг в греки» – иначе именуемый Варя́жский, что на древнескандинавском звучало как Austrvegr. Им шли варяги с побережье Балтийского моря на юг, через Восточную Европу в Византию и Малую Азию. Это продолжалось до середины XIII века. С начала X века русские купцы стали активно пользоваться этим путём для торговли как с Константинополем, так и со Скандинавией. Древнерусский летописец прекрасно описал этот торговый путь. «Был путь из варяг в греки, из грек по Днепру, а в верховьях Днепра – волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмен, озеро великое; из этого же озера вытекает р. Волхов и впадает в озеро великое Нево, а устье этого озера впадает в море Варяжское. И по тому пути можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно приплыть в Понт море, в которое впадает Днепр река».

Главное, что из моря Варяжского до Царьграда мимо Ильменя и Волхова было не пройти. А место это славяне уже прочно освоили и обустроили. Торговлю они пока в свои руки взять ещё не пытались, но плату за проход, видимо, взимали исправно. И в этом случае первопроходцами были викинги. Археологические данные показывают, что шведы вошли уже в это время в соприкосновение с Востоком через торговый путь по Волге. Поэтому случилось так, что именно варяги вольно или невольно сыграли значительную роль в развитии древнерусской торговли, а также в освоении и расширении торговых путей. Ведь викинги – это не только война, набеги, мечи и кровь, у них были и свои торговые центры. Не торговые молы и торговые центры с множеством магазинов и бутиков в сиянии неоновой рекламы, что в первую очередь приходит на ум, а поселения, можно сказать, древние города, куда стекались все импортные товары. Куда съезжались солидные торговые гости со всей Скандинавии, где можно было найти любой, даже самый экзотический товар на ваш вкус. Сигтуне, Бирке или Висбю служили конечным пунктом торгового пути, связывавшего Скандинавию с Арабским халифатом. Арабские купцы сами так далеко не заходили, в IX веке они не забирались даже в северные пределы славян. Хазары, державшие в то время торговые дороги под своим контролем, помимо чисто административных мер прибегали к простому запугиванию рассказами о диких северных людях, якобы убивавших всех чужеземцев. Это не способствовало желанию арабских купцов двигаться дальше. Но викингам на данный момент и самим это было выгодно. Страшные байки хазар играли им на руку.

Крупнейшим торговым центром шведских викингов был долгое время Бирке. Приблизительно с 800 по 975 год его значимость была неоспорима. Именно сюда шли предметы, награбленные викингами в Западной Европе и Византии. Здесь, в углу Европы, в Бирке можно было найти всё: тонкие французские вина, шёлковые и батистовые ткани, пряности, ювелирные и стеклянные изделия, драгоценности, серебряную утварь, даже иконы и книги. Сюда же из Южной Руси, то есть из Киева, славянские купцы везли на продажу хлеб, различные ремесленные и художественные изделия, серебро в монетах и многое другое. Важнейший торговый центр датских викингов Хедебю расположился в глубине фьорда Шлей, на пересечении торговых путей из бассейна Балтийского в бассейн Северного моря. Согласно франкским анналам, датский конунг Гудфред в 808 году разрушил центр ободритов город Рерик в славянской земле, который был его конкурентом, а население – ремесленников и купцов – переселил к себе в порт Хедебю (Слисторп). И такое случалось. Адам Бременский так и называл ободритов «ререгами». С Гостомыслом и его «хозяйством» такого не произошло. Даже наоборот, Старая Ладога развивалась и крепла.

Немного позже, когда Северная Русь обзавелась новой столицей – Новгородом, а та, в свою очередь, заметно подросла, русские купцы и вовсе перехватили инициативу у свирепых скандинавов. Славяне были отважны, к тому же быстро учились и перенимали новое. Теперь они сами активно везли отсюда, из Новгорода, на торговые рынки Бирке востребованный товар: «мягкое золото» (меха соболей, куниц, выдр, бобров), льняные ткани, лес, мёд, воск, кованую и керамическую утварь, оружие, кожи, смолу. Быстро развивающийся торговый город набирал силу и вскоре сам стал основным торговым узлом Севера. Теперь все отсчёты шли от него. С этого момента благосостояние Новгорода стало опираться единственно на торговлю. В середине X века византийским императором Константином Багрянородным в его трактате «Об управлении империей» был описан путь от Новгорода в Днепр.

Однако нельзя сказать, что скандинавы легко отдали этот проторенный таким трудом путь. Нет, они сами имели в нём большой интерес. Видя, что славяне занимают для своих поселений ключевые точки на этой «дороге жизни», они сделали ответный ход со своей стороны. В конце VIII–IX веке началась целая эпоха, названная позже «эпохой викингов». Вследствие переизбытка населения в бедных скандинавских странах в них начался обильный исход людей, вынужденных искать себе применение в эмиграции. Дальше всё зависело от индивидуального выбора – Запад или Восток. Викинги, как и многие, искали не только славы и добычи, но и лучшей жизни.

В конце IX и в X столетии район Ладоги подвергся активной колонизации со стороны шведских поселенцев. Они прибывали сюда с жёнами и детьми в надежде остаться надолго, первые шагнули навстречу славянам и сблизились с ними. Случилось это не только потому, что большое количество шведских викингов, стеснённых в своих землях, отправилось на поиски новых земель. Их действительно вытеснили с родины, но сюда они пришли совсем не по воле случая. Нет, они совершенно точно знали, зачем и куда им нужно идти. Первые шведские поселенцы прибыли на территорию Старой Ладоги в середине IX века. Это подтверждено раскопками. Уровни IX и X веков содержат много предметов шведского происхождения. Но шведы были там не первыми поселенцами, когда решили здесь обосноваться, там уже существовали какие-то поселения, возможно финские, существовавшие там задолго до прихода шведов. Эмиграция имела на востоке свою специфику. Викинги, или, как их здесь называли, русь, сталкивались с местным населением, находившимся приблизительно на том же уровне развития, что и они сами, поэтому чаще всего руководители норманнских отрядов находили компромисс в том, что заключали союзы с местной знатью, выгодные обеим сторонам. Чтобы обжиться, пришельцы поддерживали хорошие отношения с местным населением. Однако впоследствии они сами были постепенно ассимилированы местными финскими народами и доминирующими в этом районе славянами.

Сохраняя свою самобытность, шведам на протяжении долгого времени удавалось сберегать свои характерные обычаи, одежду и оружие. Возможно, что с этого самого момента слово «Русь» использовали как обозначение шведов, проживавших именно на Руси, но не в самой Швеции. Главное, что благодаря таким колониям или поселениям шведские викинги получили возможность безбоязненно расселяться в X веке по всей юго-восточной территории Ладожского озера от района Старой Ладоги. Причины столь широкой шведской колонизации в этом районе ясны как божий день: шведы, или назовём их уже русью, хотели контролировать торговые пути. Набравшись сил или просто видя слабость славян, после поражения Буривоя викинги даже покорили славян, обложив их данью. И всё это было сделано лишь для того, чтобы богатство не протекало мимо них и чтобы никто не стоял на их пути тогда, когда им вздумается совершать свои сокрушительные набеги на Восток. Ещё раз напомню, что изначально оба этих пути использовались варягами для грабительских набегов на более развитые и богатые города и страны. Путь туда из Скандинавии проходил Балтийским морем через Финский залив, затем по реке Неве, через Ладожское озеро, оттуда по реке Волхов в озеро Ильмень. По-другому в эти богатые страны было не пробраться. Вот что для нас важно. Норманны знали, что контроль над водой обеспечит им контроль над прилегающей территорией. Для викингов водная артерия была проводником военной и коммерческой мощи. Свою первичную коммерческую функцию реки выполняли очень хорошо, но, как и любую, приносящую доход, стратегически важную торговую дорогу, её нужно было укреплять, оборонять и отстраивать инфраструктуру. Вода и ветер могли нести и воинов, и купцов намного дальше и быстрее, чем они могли продвигаться за счёт собственных физических возможностей. Да и к тому же безопасней. Торговый путь сам по себе был прямым источником заработка.

Теперь понятно, почему ильменские славяне стали строить своё государство именно здесь. Большое значение Старой Ладоги заключалось в ее географическом положении. Это не только понятно, но и правильно. Экономика уже тогда определяла сознание. Где же ещё основывать очаги культуры и цивилизации, как не здесь? Поэтому укреплённые поселения располагались на наиболее сложных участках водных магистралей, по реке Волхов и в низовьях рек, впадающих в озеро Ильмень. Этот отрезок пути был непростым. На реках Неве и Волхове нужно было преодолеть пороги, затруднявшие движение, а Ладожское озеро часто штормило, что делало его негостеприимным.

Город-крепость Ладога – древнесеверное название: Альдейгьюборг, построенный в устье Волхова, вблизи озера Нево (Ладожского), стал первой славянской столицей в этом регионе. Позже город стали называть Старой Ладогой. Именно здесь, а не в Новгороде, которого на ту пору ещё не существовало вовсе, и правил суровый и мудрый Гостомысл. Расположение города в этом месте было отнюдь не случайным. Ладога лежала на Великом скандинавском пути на Восток, разделяя его на два маршрута, по Волге и по Днепру. Это была единственная возможная гавань, где могли остановиться морские суда, не способные плавать по порогам Волхова. То есть практически все плывущие из Скандинавии. Он изначально задумывался, а потом и стал узловым пунктом торговли. Пока он ещё не являлся важным торговым городом, а больше походил на обычный транзитный пункт, который купцы использовали для отдыха в своем трудном путешествии. В отличие от скандинавских торговых центров он не был расположен на открытом пространстве, не защищенном при внезапной атаке. Он был построен в 8 милях вверх по реке Волхову в устье Ладоги, и земляной вал обнимал территорию города, занимавшего немногим меньше четверти квадратной мили. Город находился на высоком берегу реки у оврага, который давал дополнительную защиту. Напасть на него внезапно и захватить было затруднительно. Старая Ладога стала настоящим укрепленным городом. При этом его территория продолжала заселяться.

Именно с этого момента можно начинать отсчёт образования славянского государства, именуемого красиво Гардарикой. Название это взялось неспроста.

В IX веке скандинавы, продвигаясь из Ладоги по Волхову в глубь славянской территории, встречали на своем пути цепочку укрепленных поселений, называемых местными жителями городами. Это были своеобразные опорные, транзитные, а то и контрольно-пропускные пункты, словно таможенные посты на водных дорогах. Они же служили убежищем для населения близлежащей округи. Каждый из них был по возможности укреплён и обнесён оградой, чем, возможно, напоминал маленький город. В силу географических особенностей больших городов у славян, управляемых Гостомыслом, на самом деле было немного. Практически не было. Но из-за тех суровых условий, в которых жили наши предки, они вынуждены были строить довольно много укреплённых городков-крепостей. К тому же такое укрепление помогало избежать внезапных нападений, что в этой местности было не редкостью. Поэтому на первом этапе знакомства с Русью скандинавы стали называть страну так, как они её видели – древнескандинавским, или, точнее, древнеисландским, именем Garðar («Грады», или «Укрепления»). По мнению большинства историков, это самое удачное отождествление слова garðr. В том случае, если под городом понимается отделенный от сельской местности укрепленный населенный пункт, который мог бы считаться центром ремесла и торговли. О том, что означает это название, идут определённые споры. В русской историографии перевод «Страна городов» стал уже традиционным. Последнее время в обиход всё больше входит иной перевод этого названия – «страна укреплений». Для нас на самом деле это не настолько принципиально. Главное, для викингов их было много и непривычно, за что они и прозвали Северную Русь, которую хорошо изучили, Гардарикой. Именно поэтому она и обозначалась в форме множественного числа этого существительного.

Не все укреплённые поселения даже позже превратились в города. Точнее говоря, большинство из них так и осталось поселениями. Археологические материалы говорят о том, что даже в конце Х – начале XI века в Новгородской земле было всего три города: Ладога, Псков и Новгород. Но кроме них в Новгородской земле стояло больше двадцати укрепленных поселений, относящихся к эпохе сложения Древнерусского государства. Именно они стали центрами организованной жизни и хозяйственной деятельности. Они заложили основу процветания региона. Прежде чем брезгливо морщить нос, учтите, что по всей Руси к этому моменту также насчитывалось не больше двадцати городов. Что на тот момент было совсем не мало.

Слово Garðar прочно вошло в обиход и использовалось для обозначения Руси на всем Скандинавском полуострове. Оно действительно имело несколько значений: 1) ограда, забор, укрепление; 2) двор, огороженное пространство; 3) двор, владение (княжеский двор), небольшое владение, земельный участок, хутор (в Исландии), дом (в Норвегии). По большому счёту, все они являются синонимами. Если немного поиграть словами, то Русь для викингов – Страна заборов.

В скальдических стихах IX–XII веков Русь представлена не только древнескандинавским наименованием Garðar, имевшим широкое распространение в древнескандинавском языке и считавшимся вполне обыденным и привычным, но и обозначением Ладоги. Что говорит о её значении уже в те самые времена. Скальды, бывавшие на Руси со своими конунгами даже много позже – в XI веке, по-прежнему использовали в своих сагах традиционное обозначения Руси – Garðar. В XIII веке на его основе возник топоним Garðaríki, корень которого garð– вошел составной частью в названия многих городов: Hólmgarðr «Новгород», Kænugarðr «Киев», Miklagarðr «Константинополь». Видимо, сильное ограждение всех этих городов дало повод именно к этому простому и понятному любому викингу названию.

Скальдические стихи зафиксировали названия самого раннего периода пребывания скандинавов на славянских землях, когда путь по Волхову ими еще только осваивался. Это является подтверждением того, что наименование Руси Гардарика сложилось у скандинавов ещё в VIII веке, когда сюда спускались варяжские дружины, воевавшие со славянами и впоследствии даже наложившие на них дань. Это подтверждает и археология. Первые археологические следы пребывания скандинавов на Руси, зафиксированные в районе Старой Ладоги, датируются 760-ми годами. Это неудивительно. Контакты и конфликты зародились уже тогда. Приблизительно к этому же периоду относятся строки, которые мы можем найти у В.Н. Татищева: «Буривой, имея тяжкую войну с варягами, неоднократно побеждал их и стал обладать всею Бярмиею до Кумени. Наконец при оной реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел во град Бярмы, что на острове стоял, крепко устроенный, где князи подвластные пребывали, и, там пребывая, умер. Варяги же, тотчас пришедшие, град Великий и прочие захватили и дань тяжелую возложили на славян, русь и чудь».

Разброс во времени не должен быть велик. После поражения Буривоя варяги пытались подчинить их себе и тем самым наложить лапу на торговые пути.

Единственное, на что хотелось бы обратить внимание, что река Кумень, где являл свою храбрость Буривой, – крупнейшая река Южной Финляндии. Она вытекает из озера Коннивеси, что находится в центральном районе страны. Длина реки составляет 204 километра. Это, как вы понимаете, совсем не ближняя волость. Особенно по тем временам. Буривой достаточно далеко забрался.

Но вернёмся к географии. Мы уже поняли, что для развития сельского хозяйства и земледелия выбранное славянами место жительства не подходило. Условия были крайне трудны. Новгородская земля всегда была до крайности бедна и скудна на урожаи. Именно поэтому новгородцы во все времена зависели от привезённого с того же ополья хлеба. Рассчитывать на расцвет сельского хозяйства не приходилось. Оставалось лишь два пути развития: война и торговля. Иначе было не выжить. Первым шагом была война. А жизнь в беспрестанных столкновениях с чуждыми народами, то есть постоянные военные действия, накладывали свой отпечаток на и без того небогатый славянский быт. Жизнь в постоянном ожидании вражьих нападений продолжалась для восточных славян даже тогда, когда они уже находились под властью князей дома Рюрика. Но был в этой череде конфликтов и светлый момент. Это время правления Гостомысла, когда земли восточных славян любой враг обходил стороной. Именно поэтому отец Гостомысла Буривой и переносил свои войны на чужую территорию, чтобы его соотечественники жили спокойно. Чтобы поживиться за счёт соседей и закрепить за собой право на контроль торговых путей. Правда, он не рассчитал своих сил и сделал только хуже. Сын пошёл дальше и сделал всё лучше. Мир как таковой не наступил, но война шла за пределами славянских территорий. Летопись говорит о том, что все сыновья Гостомысла погибли в войнах, и это в то самое время, когда на землях, занятых славянами, царил мир. Где они сложили свои головы? О том нам неведомо. Но, напрягая своими действиями соседей, они поддерживали авторитет и силу отца, давая соплеменникам наслаждаться счастьем мира.

Однако даже мудрое правление Гостомысла особого богатства славянам ещё не принесло. Результаты археологических исследований говорят о крайней бедности материальной культуры ранних славян. «С одной стороны, мы видим эффектные и яркие черняховскую и пшеворскую культуры с богатейшим ассортиментом разнообразнейших форм посуды: серой гончарной в черняховской, чернолощеной лепной в пшеворской (миски, кувшины, вазы, причем миски составляют значительный процент). С другой – славянские культуры с их исключительно лепной грубой керамикой, представленной лишь высокими слабопрофилироваными горшками да иногда сковородками. Мисок, ваз и кувшинов практически нет вовсе». Это неудивительно. В таких условиях сложно разбогатеть. Иностранные писатели говорят, что славяне жили в дрянных избах, находящихся на далеком расстоянии друг от друга. Привычка довольствоваться малым и всегда быть готовыми покинуть жилище в случае необходимости поддерживала в славянине отвращение к чуждому игу, о чем заметил Маврикий. Всё это было следствием постоянной опасности, грозившей славянам как от своих родовых усобиц, так и от нашествий чуждых народов. Это всё сказано не в уничижение славян, а как простая констатация факта. Хотя что касается самой Ладоги, то археология даёт нам иные известия. Дома там строились один к одному, и когда один дом разрушался, другой возводился в сжатые сроки над ним. Тип строения, который использовали жители Старой Ладоги, сначала представлял собою большой дом с двумя комнатами, в то время как для более поздних слоев характерно строительство небольших квадратных однокомнатных помещений с печью в углу, подобных более поздним русским крестьянским избам. Обычно сруб возводили непосредственно на месте будущего дома, но бывали случаи, когда его сперва собирали на стороне, например в лесу, а затем, разобрав, перевозили на место строительства и складывали уже «начисто». Чтобы брёвна плотней прилегали друг к другу, в одном из них делали продольное углубление, куда и входил выпуклый бок другого. В отличие от строителей современности древние северные умельцы делали углубление в нижнем бревне, но при этом тщательно следили, чтобы брёвна оказывались кверху той стороной, которая у живого дерева смотрела на север. А пазы между брёвнами конопатили болотным мхом, имеющим свойство убивать бактерии, и чаще всего промазывали глиной. Никаких архитектурных изысков в этих жилищах не было, но это были добротные и удобные для жизни дома. Так что Ладога развивалась бурными темпами.

Гостомысл, как вы поняли, правил степенно. С кем мог – воевал и подчинял своей воле. С кем справиться было сложно или нужны были крепкие узы дружбы и прочный мир – роднился. Гостомысл был многодетен и в семейной жизни счастлив, имел четырёх сыновей и три дочери. Так что стратегический запас для создания новых дружеских связей, скрепляемых посредством родства, он имел. И тут уж он не скупился, не придерживал про запас, а расходовал изрядно, правда, с умом. Все его дочери были пристроены. Дочерей своих, следуя мудрой политике, он выдал за соседних князей, видимо, таким образом скрепляя необходимые политические союзы и ища себе нужных друзей и соратников. «Дочери Гостомысла за кого были отданы, точно не показано, но ниже видим, что старшая была за изборским, от которой Ольга княгиня; другая – мать Рюрикова, а о третьей неизвестно» (В.Н. Татищев).

Вот с сыновьями неясности куда больше. В честь старшего сына своего Выбора, которого, видимо, и надеялся оставить после себя, он «град при море построил». Про остальных нам уже ничего не известно. Летопись гласит лишь о том, что «сыновья его или на войнах убиты, или в дому умерли, и не осталось ни единого его сына». В первое верится больше, во второе не верится вовсе. Судя по описанию и авторитету славянского князя, ни он, ни его сыновья не сидели без дела. Мы уже успели заметить, что его правление было мирно только для его соотечественников. Остальных бросало в озноб. Гостомысл и его сыновья вели свои войны, как и его отец Буривой, за пределами славянских земель, расширяя границы своего маленького государства. А в славянских землях действительно царил мир. Не осмеливались вороги на них покушаться, своё бы уберечь. Однако сыновья пали в борьбе роковой, не оставив после себя сыновей, а значит, не оставив Гостомыслу прямого наследника по мужской линии. Нужно было что-то придумывать. Сам он уже детей иметь в силу возраста не мог, а значит, трон должен был занять кто-то из наследников по женской линии. Он ведь и им приходился родным дедушкой.

Вернёмся к дочерям и их замужеству. Что рассказывает нам Татищев, мы помним. Только здесь у Татищева ошибочка вышла. Ошибается он из-за того, что слишком полагается на летописца, который по каким-то причинам сам плохо разобрался в случившемся и точно так же изложил, а Татищев, промаху его доверившись, размышлять в данном случае не стал. Несуразицу от написанного им он узрел, но предпочёл объяснять её иными, не совсем логичными методами. Хотя в те легендарные времена и такие легенды могли сойти и выглядели вполне правдоподобно, устраивая всех. А из-за его ошибки многое из того, что произошло тогда на берегах Волхова, становится путаным и непонятным. В чём же состоит эта ошибка?

На первый взгляд оплошность и невелика, но именно в ней разгадка произошедших позже событий и трагедий. От этой мелкой оплошности пошли сквозь ряд столетий все несуразицы в описании русской истории. Теории норманизма и антинорманизма, теория «призвания варягов» – всё явилось следствием этой несуразицы. И бьются, и ругаются историки и исследователи, не щадя себя, растрачивая последние нервы и теряя последние волосы в споре, где не может быть правильного ответа, и только потому, что нельзя на изначально неверно поставленный вопрос найти правильный ответ. Тем более что истина лежит на поверхности. Правда, никому не нужная. Бесхозная. Никто на неё внимание обратить не хочет. А ведь всё так просто. Суть в том, что мать Рюрикова была старше, чем её сестра, отданная за изборского князя, и соответственно её сын, названный в летописях Вадимом Храбрым, ставший князем изборским, был моложе Рюрика. Поэтому по праву старшинства он эту власть и не получил. Лучшим доказательством этой теории послужат логика и здравый смысл. Казалось бы, при чём здесь он? Но сейчас вы сами в этом убедитесь.

Передача Гостомыслом власти своему преемнику, как это ни странно, стала ключевым моментом в древнейшей русской истории. А сама эта история началась с вещей, можно сказать, мистических. Как вы помните, Гостомысл передал власть сыну своей любимой дочери и всё потому, что ему приснился вещий сон, в котором он, как наяву, увидел, что именно от неё пойдёт великий род, который будет иметь власть чуть ли не над половиной мира. «О чём тут думать!» – воскликнул Гостомысл, едва протерев глаза, тем более что и дочь любимая, и тут же решил возвести на свой трон внука Рюрика. А дочь, которую звали Умила, была в семье отнюдь не старшей. Вот такая вот чудесная вышла история. Так, вопреки всему Гостомысл выбрал своим преемником Рюрика и, как считают позднейшие историки, не прогадал. Возможно, вы скажете, что так считают и летописцы, и, соответственно, летописи вместе с ними, а также и многие другие учёные-книжники, но тут всё обстоит не так просто. С отношением к Рюрику в летописях мы столкнёмся совсем скоро, и вы удивитесь тому, что они о нём говорят. Но сейчас мы вернёмся к Гостомыслу, стоящему перед сложным выбором передачи власти. Если поверить в историю со сном, то никакой сложности не было вовсе. Проснулся и сразу потребовал: «А ну-ка, доставить мне сейчас же внука Рюрика во дворец! Да живей, государственное дело!» И понеслись гонцы исполнять княжье поручение. Ведь если внук Вадим был рядом, то Рюрик жил в краю неблизком. До него три дня скачи – не доскачешь.

Только не всё так просто. И никакого скоропалительного решения Гостомысл, едва очнувшись ото сна, не принимал, скорее, наоборот, до последнего тянул с принятием решения. «Почему? С чего вы взяли? – спросите вы. – В чём подвох?»

Судите сами. «Славяне, как пришельцы и обладатели сих народов, имели древний обычай князей не по выбору, но по наследию возводить, потому и Гостомысл оный был наследственный, как Иоаким епископ сие утверждает, что он после отца наследовал» – так говорит летопись. Переведу для тех, кто не понял. Князей не выбирали. Княжеская власть передавалась по наследству, то есть по праву старшинства. Династия! И не должна она прерываться. И это не просто традиция, которую можно было так просто взять и нарушить, это было правило, по которому и жил род. Разрешая часто и, судя по всему, умело самые сложные вопросы, славянский князь вряд ли сам стал бы нарушать привычные для всех устои в своём же собственном племени. Он уже много пожил и много чего повидал и без всякого труда мог себе представить, чем обернётся в будущем такой его странный поступок. Тем более что особо и представлять не требовалось, тут даже ум напрягать не было необходимости. Если всерьёз рассматривать вариант, при котором Вадим был старше Рюрика, то получается, что, назначая вождём своего клана прибывшего из-за моря варяга, которого он даже ни разу не видел, Гостомысл лично закладывал пороховую бочку и поджигал фитиль раздора и междоусобицы. Поощряя и провоцируя в недалёком будущем жестокую борьбу за власть между внуками. При этом он устранял от законной верховной власти своего внука Вадима, который, как и сам Гостомысл, был славянином и жил рядом с ним. В чём тут смысл? Возможно, вы видите то, чего не вижу я? Напомню, своего «любимого» внука Рюрика он ни разу в глаза не видел и понятие о нём имел самое смутное. Единственным на тот момент и самым большим его плюсом было то, что «он являлся сыном его любимой дочери». Аргумент для передачи власти в обход всяческих традиций не самый веский. Если Вадим был старше, он по закону должен был получать всё, и с такой внезапной потерей он никогда бы не смог смириться. Дед это знал и понимал, не мог не понимать. И всё одно выбрал младшего Рюрика, не имевшего прав старшинства? Странный выбор. Странное постановление. Притом слово «странный» напрашивается в этом случае практически постоянно, иного определения и не подберёшь. Оно чаще всего приходит на ум, вертится на языке, когда дело касается в летописи такого тонкого политического момента, как передача власти. Это я к тому, что эти странности не последние, есть ещё. Что заставляет задуматься. Или говоря по-иному – такого не бывает. Любой старик, любой пенсионер, любой взрослый опытный человек, подойдя к определённой жизненной черте, начинает всерьёз задумываться, что и кому он после себя оставит. А у Гостомысла было чего оставлять, на его плечах лежала забота обо всём государстве. И он это понимал, не мог не понимать. Будущее его народа зависело от того, в чьи руки мудрый Гостомысл передаст свою власть. Только от него зависело сейчас, кто будет следующим правителем, и прогадать он не мог. Слишком много стояло на кону.

Надо признать, что Гостомысл попал в довольно щекотливое положение. Старость давала о себе знать, а выбор наследника оставался открытым. Гостомысл даже и подозревать не мог, что выбор окажется столь непрост. Предугадать, что все его четыре сына погибнут раньше его, он просто не мог. Да и кто может себе такое представить? Оставались внуки. Умилу, старшую из дочерей, он удачно выдал за Годелайба, сына короля Витислава, который был довольно сильным князем и прочно держал в руках большую территорию Финляндии. То есть соседнюю землю. Понятно, что Гостомыслу был интересен не Годелайб, который проживал у чёрта на куличках, а сильный Витислав, с которым он таким образом роднился. Это был первый вклад во внешнюю политику, сделанный Гостомыслом. Но тогда это выглядело отличным и вполне оправданным решением. Ибо сильный союзник был необходим. Только иметь союзником викинга – это одно, а пускать его на свой трон, управлять своим народом – это несколько иное. Но жизнь сделала невообразимый зигзаг, и теперь именно Рюрик становился законным наследником. Вряд ли эта мысль радовала Гостомысла. Он не раз сражался против варягов, избавил от их господства славян, а теперь был вынужден привести сам викинга в свой дом и посадить на трон. Действительно, у судьбы бывают крутые повороты.

Давайте посмотрим, что было бы или что должно было быть, если бы Гостомысл остановил свой выбор именно на Рюрике. Как вы помните, Гостомысл скончался не внезапно и не скоропостижно, что было хорошо для его народа. Время у него было. Что он должен был сделать? Призывать юного варяга загодя и приучать к власти, передавая опыт. Вот что. Язык, в конце концов, учить! Как викинг без знания языка будет с подданными общаться? На каком языке родному народу приказы отдавать? Однако Гостомысл почему-то не спешил, а жизнь в те времена была такова, особенно на Севере, что воины практически всю свою жизнь не выпускали меча из рук. Но Гостомысл не торопится. Не мчатся славянские гонцы за его внуком, горяча и нахлёстывая коней. Почему не торопится Гостомысл? Куда же тогда девалась вся его хваленая мудрость? А она никуда не исчезла. Старый князь делал все, как и было положено, только по какой-то неведомой нам причине летописец исказил его действия, чем и внёс смуту в умы последующих поколений. Возможно, Гостомысл и сам был бы рад передать свою власть внуку-славянину (который был младше Рюрика), но закон и традиции диктовали иное.

Законность и традиции – вот что в первую очередь заботило Гостомысла всю его бурную жизнь, а сны и сновидения не были из числа аргументов, влияющих на его поступки. Тем более что такая легенда о вещем сне не одна на свете, она, безусловно, нужна, чтобы подчеркнуть Божественное провидение и Божью волю, не более того. Таких легенд мы встретим немало, отличий практически нет, хотя говорят они о разных народах. Например. «Еще до появления внука на свет царь Мидии Астиаг увидел как-то странный сон. Якобы из живота его дочери стала расти виноградная лоза. Она опутала всю территорию Мидии, затем перекинулась на Азию и покрыла всю ее. Астиаг обратился к жрецам-толкователям. Те объяснили ему, что его дочь родит мальчика, который еще при жизни Астиага захватит Мидию, а потом всю Азию». Ничего не напоминает? Только случилось это на несколько веков раньше. Похожий сюжет имеется в бретонских сказках, связанных с чародеем и предсказателем Мерлином: отец Вильгельма Завоевателя останавливается на ночлег на постоялом дворе и просит у хозяина одну из его дочерей на ночь. «Горожанин не дал герцогу собственную дочь, а предложил гостю провести ночь с другой девушкой, бретонкой, которая… жила в его доме вместе со своими родителями. И вот посередине ночи, когда герцог глубоко спал, девушка громко вскрикнула во сне и разбудила его. Герцог спросил, что так напугало девушку, и та ответила, что увидела во сне, будто огромное дерево выросло из ее чрева и накрыло своей кроной всю Англию». Теперь рассказ о Гостомысле, который содержится в Иоакимовской летописи: «Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева средние дочери его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь град Великий, от плод же его насысчахуся людие всея земли. Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: „От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его“». Летописец не мог сам объяснить такое удивительное решение славянского князя, но человек он был, видимо, грамотный и начитанный и, найдя удачное заимствование, сразу вставил его к месту. Поэтому и прижилось. Мне же первое, что приходит на ум после прочтения этого рассказа, так это строчка В.С. Высоцкого: «И всё снились мне венгерки, с бородами и с ружьём». А все разговоры о том, что Гостомысл больше всех других детей любил свою дочку Умилу, – это уже позднейшие сказки. К тому же рассказ о пророческом сне Гостомысла отсутствует в других древнерусских источниках, там даже нет намёка на него. Так что создатель Иоакимовской летописи просто подчеркнул широту своего кругозора и мастерство рассказчика, умело вплетя эту известную историю в историю русскую.

Если бы Вадим был действительно старше Рюрика, то Гостомысл, не задумываясь, передал бы всю полноту власти ему. Поэтому он не торопился разыскивать и звать к себе молодого варяга, для того чтобы передать ему свою мудрость и умение управления славянской землёй, наоборот, он как нарочно отдалял этот момент. А ведь научить своего преемника всему, что знает и умеет, было его первостепенной задачей. Даже обязанностью. К тому же учитывая, что этот самый преемник мог и не разуметь славянского языка. Такая опасность существовала. Так что, скорее всего, действия мудрого Гостомысла говорят о том, что внука он увидеть не спешил. «И пришел после смерти Гостомысла Рюрик с двумя братья и их сородичами» – вот что доносят до нас и Нестор, и В.Н. Татищев. Объяснить такое поведение славянского князя очень просто: он не сильно надеялся на варягов, от ярма которых избавил свой народ. Поэтому Рюрик появился в славянских землях уже после смерти Гостомысла, и увидеть родного и такого знаменитого дедушку ему не довелось. Кстати, к моменту прибытия Рюрика на Русь Вадим уже находился в столице, Старой Ладоге. Вот он своего дедушку, вполне возможно, застал живым. Не исключена возможность, что ещё до своей смерти Гостомысл вызвал славянского внука к себе в Ладогу, чтобы обучить ремеслу правителя. Так, кстати, делали все и всегда, и Святослав, и Владимир Святой. Странно было бы, если Гостомысл действовал иначе. Повторюсь, Рюрик хоть и старший среди внуков, но варяг, и если Гостомысл действительно хотел передать ему власть, то почему не озаботился вызвать его заранее? Всё показать, всему обучить. Видимо, он надеялся на иного преемника, и этот преемник уже приехал в Ладогу. Так что всё говорит о том, что Гостомыл остановил свой выбор не на Рюрике, а как раз наоборот. За Рюрика были традиции и законность, и через них князь переступить не смог.

Кстати, поддержку теории о том, что мать Рюрика была старше матери Вадима Изборского, я нашёл в совершенно неожиданном месте. В работе человека, чей авторитет был велик, а тяга к знаниям огромна, – великой государыни российской Екатерины II. В какой-то момент жизни императрица увлеклась историей своей новой Родины и подошла к этому вопросу вполне серьёзно. История России, написанная рукой Екатерины, довольно детальна, в ней есть буквально всё: и кто от кого родился, и какие князья где правили, кто с кем воевал и т. д. и т. п. Словом, все основные события изложены, правда после середины XII века она обрывается. Но достаточно и этого. Кроме «Истории», великая императрица написала пьесу, которую так и назвала: «ИЗЪ ЖИЗНИ РЮРИКА». В первом же действии этой самой пьесы умирающий Гостомысл доводит до сведения старейшин свою последнюю волю, кому и почему он передаёт власть: «Дѣти средней дочери моей Умилы, супруги финскаго короля, отъ рода Одина, который Сѣверомъ обожаемъ». Власть переходит к Рюрику по праву старшинства, и никак иначе. Традиции соблюдены. Вадима в этой пьесе Гостомысл именует: «Тебѣ, Вадиму, любезному моему внуку, въ коемъ вижу образъ меньшой моей дочери».

Чуть дальше в тексте есть ещё одна фраза, которая подкрепляет предыдущую, показывая уверенность русской императрицы в написанном ею ранее. Расписывая разговор между Добрыней и Вадимом, она вкладывает в уста Добрыни следующие слова: «Нѣтъ, онъ по справедливости и всенародному желанію отдалъ наслѣдіе старшему своему внуку, а ты младшій». Не скрою, что у Екатерины несколько иной подход к Рюрику. Но сейчас дело не в этом, а в том, что Екатерина своим царственным мнением невольно подтверждает эту теорию.

Собственно, к этому же мнению позже приходит и сам Татищев, степенно размышляя о том, что «оный Рюрик по завещанию и определению Гостомысла призван, и хотя у Гостомысла сына и внука не осталось, но посторонних линий князи были, о чем ниже, а новгородцы избрание народное Рюрика против точного сказания вымыслили».

Сумбурное и местами нелепое описание Нестором призвания варяга на власть вольно или невольно подтверждает это размышление Татищева. Вы можете сказать, что там ничего и близко об этом нет, но ошибётесь. Если присмотреться к информации, данной Нестором, внимательно, отбросив ненужную шелуху, то именно его запись поясняет, что и почему происходило в Северной Руси после смерти Гостомысла.

«История варяжского проникновения в славянские земли достаточно темна», – глубокомысленно заметил после прочтения труда Нестора Лев Николаевич Гумилёв.

В изложении Нестора события происходят под 859 годом. «Тогда умер славянский князь Гостомысл без наследия. И начали люди сами меж собою владеть, но не было в них справедливости; восстал род на род, были междоусобия, воевали друг на друга, сами себя более, нежели неприятели, разоряли. Сие видя, старейшины земли, собравшись от славян, руси, чуди, кривичей и прочих пределов, рассуждали, что земля Русская, хотя велика и обильна, но без князя распорядка и справедливости нет; сего ради нужно избрать князя, который бы всеми владел и управлял. И согласясь, по завещанию Гостомыслову, избрали князя от варяг, называемых руссов».

Иными словами, «случились распри и войны, когда скончался король».

Что же произошло? Давайте разберём несколько страниц ранней русской истории, так и оставшихся неизвестными нам во всех подробностях. Казалось бы, всего «десяток фраз, пленительных и странных», а за ними стоит трагедия целой страны.

Гостомысл умер. Что само по себе для народа было большой печалью. Смутное предчувствие беды стало закрадываться в их души. Темные пророчества стали раздаваться всё чаще. И не случайно. Ситуация сложилась непростая. Завещание своё, свою последнюю волю, он оставил, и она недвусмысленна – княжить должен его старший внук Рюрик, хоть он и варяг. Но этим решением довольны были далеко не все. Многие из славян ещё помнили, что совсем недавно они платили варягам дань и только благодаря тому же Гостомыслу они от этого гнёта избавились. На месте вождя должен быть славянин такой, как Вадим Изборский, пусть и в нарушение прав старшинства. Учитывая, что и Гостомысл благоволил внуку. Подставляться вновь под варягов многим не хотелось. Знали, чем это может кончиться. Скажу сразу: они не ошибались. Сторонники Вадима составили целую партию. Первоначально задачу в борьбе им облегчил тот факт, что внук, выбранный на должность верховного вождя, ещё из-за моря не прибыл. Возможно, что он и сам ещё не знал, какое ему выпало счастье, иначе поторопился бы. Однако не все были едины, сторонников традиций было немало, и раз вождь сказал, и преемственность и законность при этом соблюдены, то так тому и быть. Ждём. А там будь он хоть папуас. И никаких тут вещих снов. Начался раскол. Единство земли было нарушено. Татищев довольно точно обозначает причину: «Из-за неприбытия вовремя наследника великие разорения происходили». Партии сколачиваются в стаи, начинается конфликт, обе стороны берутся за оружие, чтобы доказать свою правоту. Или словами всё того же летописца: «Пошёл род на род». Шла борьба за власть в её худших проявлениях. У каждой стороны своя правда, и каждый хочет как лучше. А была и третья сторона, сбрасывать со счетов которую совершено невозможно, – это племена и области, которые Гостомысл подчинил, и они планировали теперь вернуть себе независимость. И не нужно думать, что внутренние распри были сочинены летописцем, они явно являются отголоском исторической действительности.

Понятно, что сторонники традиций могли торопить варяга Рюрика с приездом. Ведь он должен был приехать не один, а привести с собой силу, способную решить исход борьбы в его же пользу. Возможно, и поэтому Рюрик, идя к месту новой службы, прихватил с собой братьев и их дружины. Он знал, что придётся пролить кровь, но в этот раз закон был на его стороне, и он не выступал как завоеватель. Он был законный наследник!

Скорее всего, именно это имел в виду Нестор, когда описывал ситуацию призвания варяга. В этом случае в словах его присутствует доля правды. И главное, что тогда всё сходится. Даже призвание варяга на трон. Только вот выбирали его не единодушно и совсем не для того, чтобы спасти землю Русскую. И это не ПРИЗВАНИЕ СЛАВЯНАМИ ВАРЯГОВ, а вызов к месту службы конкретного человека, несмотря на то что он варяг.

Тут мы ступаем на скользкую почву. Весь вопрос в том, какой национальности новый славянский князь. То есть Рюрик. Скользкую для некоторых, потому как сомнений по здравом размышлении не может быть никаких. Замечу, многие поколения русских людей, живших до этого, даже не подозревали о том, что эта тема может хоть когда-нибудь стать скользкой или щекотливой. В одной из своих книг с М. Елисеевым мы уже плотно разбирали этот вопрос, поэтому долго на нём останавливаться не буду и, чтобы не повторяться, зайду с иной стороны.

Итак, на повестке дня национальный вопрос.

Спор возник на пустом месте, из одного лишь необъяснимого желания сделать Рюрика как основателя рода Рюриковичей славянином. А зачем? Из чувства гордости за своих предков? Так это совершенно ни к чему. Чтобы не было обидно, что у истоков русской государственности стояли пришлые варяги? Дак из истории, как и из песни, слова не выкинешь. Так вот случилось, что в числе первых русских князей было действительно несколько иноплеменников. Ну и что из этого? Национальная гордость от этого не пострадала. Тем более что если уж быть точными, то варяги не являлись создателями Руси и её государственности, они только включились по ходу в этот процесс, сыграв в нём значительную роль и умалять их значение в русской истории было бы глупо. Всё остальное – это борьба историков за личные амбиции и поиск дешёвых сенсации на потребу малознающей публики. Почему именно Рюрик был выбран летописцами на эту роль, вы узнаете чуть позже. Остальное сделали немцы.

Но вернёмся к варягам, из коих вышел новгородский князь.

«Варяги же были разных названий, как то: свии (шведы), урманы, ингляне и гуты (готы). А сии отдельно варяги руссы (се есть финны) зовутся». Так в последнем, заключительном пассаже о призвании Рюрика Нестор разделяет варягов на отдельные народы. При этом он довольно смело причисляет Рюрика и русов к финнам. В этом же направлении мыслит Екатерина Великая, нимало не сомневаясь, именует Рюрика варягом, от рода Одина. «дѣти средней дочери моей Умилы, супруги финскаго короля, отъ рода Одина, который Сѣверомъ обожаемъ». А кто такой Один и какое он отношение имеет к викингам, знают, наверное, все. Она же уверенно называет его сыном финского короля.

Финн Рюрик или нет, этот вопрос мы оставим в стороне. Главное, что он варяг, главное, что не славянин. Доказательств этого множество. Подкреплю своё мнение несколькими цитатами, с которыми полностью согласен, и тем, что так удачно сформулировал С.М. Соловьёв уже намного позже, чем это сделала Екатерина Вторая. А заодно это ответ тем, кто по каким-то своим, неизвестным причинам так и норовит причислить Рюрика к славянам.

«На приведенных местах летописи основывается мнение о скандинавском происхождении варягов-руси и основывается крепко; вот почему это мнение древнейшее, древнейшее в науке, древнейшее в народе. Свидетельство русского летописца подтверждается свидетельствами иностранными: известием, находящимся в Бертинских летописях, что народ рос принадлежит к племени свеонов известием Лиутпранда, епископа кремонского о тождестве руссов с норманнами; известием арабских писателей о нетождестве варягов, руси и славян. Подле этого мнения, основанного на очевидности, некоторые хотели и хотят дать место предположению, что князья варяго-русские и дружина их были происхождения славянского и указывают преимущественно на Поморье (Померанию) как на место, откуда мог быть вызван Рюрик с братьями; но для чего нужно подобное предположение в науке? Существуют ли в нашей древней истории такие явления, которых никак нельзя объяснить без него? Таких явлений мы не видим. Скажут: славяне должны были обратиться к своим же славянам, не могли призывать чужих, но имеет ли право историк настоящие понятия о национальности приписывать предкам нашим IX века?» (С.М. Соловьёв). Единственное, что хотелось бы поправить: суть не в «понятиях национальности», а в следовании сложившимся традициям и укладу, и в этом смысле национальность претендента роли совершенно не играла. Главное, чтобы он был одной крови или родственник прежнего правителя.

А вот что известный историк говорит о варягах и русах, кто они и откуда.

«Сличив различные толкования ученых, можно вывести верное заключение, что под именем варягов разумелись дружины, составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастия на морях или в странах чуждых; это название, как видно, образовалось на западе, у племен германских, на востоке, у племен славянских, финских, греков и арабов таким же общим названием для подобных дружин было русь (рос), означая, как видно, людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, живущих по берегам морским. Прибавим сюда, что название русь было гораздо более распространено на юге, чем на севере, и что, по всем вероятностям, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями.

Таковы, по нашему мнению, вероятнейшие выводы, какие можно добыть из многочисленных толков о варягах и руси» (С.М. Соловьёв).

Татищев как будто подозревал, что споры о происхождении Рюрика будут возникать периодически, поэтому сей учёный муж тоже внёс свою лепту в борьбу с мракобесием.

«У нас же ни в каких старых хрониках сего, чтоб род Рюриков от пруссов и от цесарей римских пошел, нет; но все же известна оная сказка о происхождении про от цесаря Августа, несмотря на то, что ни от него, ни от брата никакого потомка, ни по женскому от Нерона, не осталось. Сначала Глинский, слыша оные басни в Литве, привнес, Герберштейн утвердил, а Макарий митрополит первый в своей летописи, также как Астрахань Тмутораканью назвал, без всякого от древних доказательства за истину приняв, положил; но обе оные басни по доводам отвергаются. Подлинное ж пришествие их без сомнения из Финляндии от королей или князей финляндских, и явно, думается, от близко сродных к Узону королю 14-му, потому что финны руссами, или чермными, назваться могут. Оное утверждает видимый цвет волос их, что между ними, не говорю все, а, конечно, более, нежели где-либо еще, рыжие волосы имеют. У них же 2) при Абове в самом, почитай, в городе зовется Русская гора, где, сказывают, издавна жили руссы. 3) Что они варяги именованы, то Нестор дословно говорит: „Варязи русь сице бо тии звахуся, а сии друзии зовутся свие, друзии же урмани, ингляне, друзии гути“. Из сего можно совершенно видеть, кого он варягами зовет, и что более к доказательству потребно ссылаться на такого, который сам совершенно о варягах знал, ибо, несомненно, имел с ними обхождение» (В. Татищев).

Совершенно верно. Кому же доверять, если не человеку, который получил знания исходя из личного опыта.

«Не могли Рюрик с братиею славяне или вандалы быть, ни из Пруссии, ни тем более из Италии произойти» (В. Татищев). Добавляет великий историк, как бы ставя этим утверждением точку в набившем оскомину споре.

Но если уж кому нужно видеть в Рюрике славянина, то есть решение и для этой задачи. Дедом Рюрика был Гостомысл, а то, что он славянин, ни у кого сомнения не вызывает. Матерью Рюрика была славянка Умила, что тоже сомнению не подлежит. Отец подкачал, потому как был варягом. Но если довериться в этом вопросе евреям, а они считают себя лучшими специалистами в вопросах крови и определяют национальность по матери, то Рюрик окажется никаким не варягом, а чистым славянином. И не нужно копья ломать.

Но мы немного отвлеклись. Вернёмся к самим событиям.

По призыву сторонников последней воли Гостомысла Рюрик прибывает на место новой работы. Прибывает он в сложное время. Междоусобица не окончена, и кто возьмёт верх, пока непонятно. Но Рюрик успел вовремя. Мало того, он был готов к войне и кровопролитию, кроме своей дружины он привёл ещё двух братьев со своими людьми, которых здесь вовсе никто не ждал и которых, собственно, и не звали. Если Рюрику они были братья, то Гостомыслу они были и вовсе никто. И к его дочери они никакого отношения не имеют. В их жилах бежит чужая кровь. Но Рюрик знал, какая высокая ставка стоит на кону. Любой из варяжских конунгов пошёл бы на какие угодно жертвы, только бы завладеть территорией, бывшей ключом к двум торговым путям. А Рюрика ещё и пригласили сюда сами. Такая удача плыла мелкому варяжскому князьку сама в руки. За это стоило проливать кровь.

И снова возникает вопрос, от которого никуда не уйти, он как бельмо на глазу. Зачем ильменским славянам целых три князя вместо одного умершего? И если звали одного, то зачем нам ещё двое? Вопрос резонный. Всегда найдётся любопытствующий человек, как я, например, который спросит: А почему собственно? И действительно, зачем? Над ответом на него наверняка ломал голову не один историк. И если исходить из привычной версии призвания варягов, то разумного объяснения этому нет. Значит, ответ надо придумать, и всё только для того, чтобы Рюрик, который был назначен родоначальником правящей династии и отцом самодержавия, изначально не выглядел тираном и захватчиком. Его обязательно нужно было оправдать. Хоть как.

Появилась на свет теория Г.З. Байера, что имя «Синеус» представляет собой искаженное старошведское «свой род» (швед. sine hus), а «Трувор» – «верная дружина» (швед. thru varing). Эту же версию поддержал и развил сам часто причисляемый к первоисточникам Лев Николаевич Гумилёв. Он же договорился до того, что поведал невзыскательному читателю о том, что именно Гостомысл совместно с варягом Рюриком и произвёл переворот, содействуя вокняжению варяга в славянских землях с помощью меча. Что само по себе уже ни в какие ворота.

Поражает одно: в этой ситуации Л.Н. Гумилёв, ошибаясь и искажая простые истины, оказался прав в самой сути. Именно с подачи Гостомысла Рюрик «примерил на себя нетленный пурпур королевских мантий», сев на трон, и утвердился там с помощью меча.

Однако вернёмся к братьям Рюрика. Мы видели, как легко, одним росчерком пера Байер, а за ним и Гумилёв расправились с незваными пришельцами. Если следовать их доводам, кстати, крайне сомнительным, то выходит, что Рюрик приходит княжить не с двумя родственниками, а лишь со своим родом и верной дружиной. А никаких легендарных братьев Синеуса и Трувора просто не было. Они испарились. И всё снова встаёт на свои места, так, как и должно было быть. Чтобы никаких вопросов.

Но вот незадача!

Е.А. Мельникова, один из ведущих скандинавистов-филологов, не так давно доказала полную несостоятельность интерпретации имен Синеуса и Трувора как «свой род» и «верная дружина» (как подстрочного перевода древнескандинавских sine hus и thru varing, не понятых «тёмным» Нестором). По её утверждению, такая версия могла получить своё развитие только среди историков, не знакомых с древнескандинавскими языками, поскольку эти «фразы» абсолютно не соответствуют элементарным нормам морфологии и синтаксиса древнескандинавских языков, а также семантике слов hus и vaeringi, которые никогда не имели значения «род, родичи» и «дружина». Спасибо ей за это!

Это ответ с, так сказать, филологической точки зрения. Но и с точки зрения здравого смысла и анализа дальнейших источников версия про род и дружину тоже не выдерживает никакой критики. Ибо из летописей сразу видно, что это не ошибка Нестора или иного составителя, а имена собственные, за которыми стоят конкретные люди. Так что попытка выдать братьев за ошибку летописца не удалась, а вопрос остался.

А объяснение просто и лежит на поверхности.

Наследие Гостомысла было довольно велико и перспективно, но, чтобы его получить, нужно было побороться, пустить кровь, а в этом случае дружины братьев не будут лишними. Рюрик решает разделить наследство со своими варяжскими родственниками. К тому же нельзя исключить возможности, что ему приходится брать их с собой вопреки собственному желанию. Слишком уж заманчива возможность закрепиться на пересечении торговых путей. Другой такой может и не представиться. Их личные владения были более чем скромны, и тут такая удача. Такой шанс выпадает крайне редко, упускать его было нельзя. Что там, в родной Скандинавии? Лишь жесткие травы, растущие из древних камней. Нехватка плодородных земель, стремление к обогащению, неласковая природа родных мест при значительном перенаселении приморских районов Скандинавии – все это неумолимо гнало викингов на поиски новых мест. Туда, где жизнь, если и не была легче, но сулила удачу отважным и богатство смелым. «В оном состоянии короли, имея многие между собою несогласия, жестокие войны вели, которые создали ожесточенное северных народов мужество и, справедливо будет сказать, сделавшие их свирепыми» (В.Н. Татищев). Именно такие «короли», с кипящей кровью в груди, с незнающими жалости мечами, и отправились за славянским наследством.

Какими они приходились братьями Рюрику, летопись не указует. Скорее всего, сводными. Вполне понятны в данном случае недоумение славян и их недовольство. Звали одного – пришли трое и с войском. А это уже было больше похоже на оккупацию. Вот тут и призадумаешься. А самим варягам в этот раз предоставлялась легальная возможность закрепиться на русской земле. Что, собственно, они и сделали.

Но мы снова отвлеклись и ушли в сторону от основного повествования. Вернёмся к тому моменту, когда хмурые викинги, призванные из-за морей оказались в славянских землях.

Пискарёвский летописец докладывает: «Избрашася от немец три браты с роды своими и пояша с собою дружину многу». Новгородская IV летопись, продолжая рассказ об этом событии, сообщает нам, что варяги, не успев прийти «начаша воевати всюды». Зарыдала страна под немилостью Божьей.

В книге «Будинский изборник IX–XIV вв.», которая представляет «Арамейскую Библию» и «Аскольдову летопись», источнике довольно недостоверном, часто искажающем русскую историю, притом весьма топорно, но наделавшем много шума, можно найти совершенно восхитительные места, которые своим колоритом дополняют историю официальную. Источник действительно ненадёжный, но в редких случаях можно пользоваться и им. Не строя на нём основной фундамент выводов и предположений и не полагаясь как на истину в абсолюте. Лишь как дополнение, а возможно украшение. Приведу одну выдержку, которая прекрасно впишется в нашу историю о варяге, осчастливившем славян своим появлением.

«В том же 863 году приходили в Новгород и Плесков из Чудского Заволочья и из мери некие два старца, волхвы, и огласили на торжище людям новгородским и плесковским, что Рюрик – это шведский варяг, и настоящее его имя Рудерекс, так как рыжие волосы имеет и любит пить кровь людскую, потому что он упырь и людоед, и любит проливать кровь людскую и тела их поедать, а русских и словенских людей он будет смерти предавать… потому что очень злой этот князь.

И началась от этих известий великая печаль у словен, потому что испугались этого ярла из варягов-русов… И еще сказали эти старцы, что большие беды придут к словенским родам, потому что никакого прокормления им не будет от этих ярлов, но пагубы им чинить будут вплоть до смерти; а отец этих ярлов, князь Годслав, приказал князей словенских убить: и Вадимира, и Будигоста, и Избора, так как они истинные князья Руси Словенской, и вот тогда придут ярлы из варягов-русов.

И еще один старец вещий сказал, что нужно род Рюриков за море изгнатъ; a князей словенских от пагубы Рюриковой защитить…»

Написано со знанием дела.

Суть передана довольно точно. И главное, пророчество волхвов сбылось.

Едва взойдя на дедов трон, Рюрик начинает действовать. Обращаю внимание на трактовку, которую дают летописи. Когда Гостомысл пришел и выгнал варягов, то, подводя краткий итог событию, летопись говорит: и стало тихо по всей земле; когда на Русь приходят Рюрик с братьями – «начаша воевати всюды». А как воюют викинги в северных землях, можно понять из их же скандинавских саг, относящихся к этому периоду. Вот как они описывают появление варяжского конунга Стурлауга с дружиной в Гардарике: «Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране. Убивают людей и скот». Рюрик и его люди действовали точно так же. И встало над славянской землёй зарево огня. Пришлая военная сила, хорошо вооруженная, организованная, и села на шею тем, кто ее приглашал. И кровь пролилась потоком. По лесам и плоскогорьям в кольчугах из горящей меди разбежались свирепые убийцы. Тут как нельзя лучше подойдут строки русского поэта Н. Гумилёва: «Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленье / В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь». «Сих князей пришествием, видимо, народ славянский настолько уничижен был, что мало где в знатности славян осталось, но всюду имена варяжские упоминаются», – подводит итог плодотворной деятельности братьев-варягов Татищев. Это новый князь Рюрик, в чьих глазах видно сверкание стали, раздаёт своим братьям-викингам исконно славянские земли.

«Племена, жившие на северо-западе, должны были подчиниться знаменитым морским королям, предводителям европейских дружин, вышедшим с берегов Скандинавии» (С.М. Соловьёв). Татищев, подводя горестный итог, восклицает: «Прежде были князи по родам их, а ныне владеют бывшие от рода варяжского».

Так и просится сама собой одна из фраз Л.Н. Гумилёва: «Но древние славяно-русы в X в., в отличие от иных народностей, были пассионарным этносом. Надлом, т. е. переход из акматической фазы в инерционную, связанный с варяжской узурпацией, унес много жертв и принес немало позора, но не полностью уничтожил пассионарный генофонд в стране».

Одной из первых жертв борьбы славян с варягами стал изборский князь Вадим Храбрый.

Пока Рюрик шёл на Русь в Старую Ладогу, шло и время. Две славянские партии всё крепче схватывались друг с другом. Партия Вадима, то есть славян побеждала, а вождь её был там, где ему и положено быть, – в столице. Рюрику было необходимо нанести разящий удар, чтобы взять власть. Значит, жизненно необходимо было уничтожить славянского вождя и обезглавить его партию. «Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест», – думал Рюрик, точа свой меч.

Власть не яблоко, его пополам не разделишь. Выжить должен был сильнейший. Убийство Вадима Храброго становится одним из первых громких политических убийств на Руси. Тёмная это история. «Того же лета оскорбишася Новгородци, глаголюще: „яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его“. Того же лета уби Рюрик Вадима храброго и иных многи изби Новгородцев светников его» (Никоновская летопись).

Об этом убийстве присутствует информация и у В.Н. Татищева: «Нестор рассказывает, что Рюрик убил славянского князя Водима, что в народе смятение сделало. Может сей таков же внук Гостомыслу, старшей дочери сын был, который большее право к наследству имел и из-за того убит».

Это не равная война. Это заранее подготовленное и хорошо спланированное мероприятие по уничтожению противника, да так, чтобы он и опомниться не успел. Это схватка, в которой, как в зеркале, отразился дух тех далёких времён. Упал под мечом коварного Рюрика могучий изборский воин Вадим, пал смертью храбрых, а вместе с ним погибли и те, кто отстаивал славянскую свободу. И это были не один и не два человека. Гибель Вадима и его бойцов открыла доступ викингам в земли кривичей, а конкретно к Изборску. С кривичами Гостомысл породнился за счёт младшей дочери. Его уже некому было особо оборонять, поэтому вскоре там поселился брат Рюрика Трувор.

Летописец нарочно разводит даты прихода варягов в славянские земли и дату гибели Вадима. Он относит её к 869 году, а то и к 872-му, но это вряд ли. Вряд ли Рюрик набрался терпения и выжидал десять лет для того, чтобы расправиться с наипервейшим своим соперником. Викинги надолго решение таких вопросов не откладывали. Сам ли он это делает или по принуждению, но его можно понять. Если даты поставить в порядке логики и одну следом за другой, то тогда получится не призвание к власти Рюрика, а натуральный захват её варягом. Мало того, пришедший из-за моря викинг с булатом вместо сердца пролил в борьбе за власть кровь своего родственника, ведь они оба были внуки Гостомысла и в них обоих текла его кровь. Это ещё не братоубийство, но тоже малоприятное обвинение. Поэтому родство двух претендентов на престол хронистами как бы замыливается, затирается, чтобы не бросалось в глаза. Указать причину, по которой Вадим погиб, летописец не может, и он обозначает ее, точно формулируя – не хотел стать рабом. Именно поэтому убийство не могло произойти в сроки указанные в летописных свитках. Говоря словами Н. Гумилёва: «Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь».

Пока был жив Вадим, природный хозяин Изборска, никакому Трувору было там не поселиться. Никогда. А так: нет человека – и нет проблемы. Вот после его смерти викинги смело могли там обосноваться. И так произошло не только с кривичами. Теперь беды кровавой было не избыть.

Синеус и его бойцы выбрали иное направление. Они пошли по старому Варяжскому пути, их целью было Белоозеро. Меря не упоминалась в рассказе о призвании варягов на власть и уж точно в нем не участвовала. Этот народ жил отдельно и самостоятельно до тех пор, пока не пришёл Рюрик с братьями. Вихрем грозовым налетели викинги и прибрали всё к своим рукам. За мерею впервые покорена и мурома.

Вот и получается, что Синеус и Трувор ничего у брата Рюрика не просили и ничем ему обязаны не были. Ничего он от своих земель им не отдавал, как раз наоборот: когда братьев не стало, именно он, ладожский князь Рюрик, присвоил себе их земли и стал единоличным правителем. Так что волей или неволей, а братья потрудились на Рюрика.

Теперь подведём черту под изложенными выше свидетельствами источников. Рюрик поселился у славян ильменских, второй, брат Синеус, – между чудью и весью на Белоозере, третий брат, Трувор, – у кривичей в Изборске. Можно представить себе группу военных лидеров, властвовавших как над территориями, так и над людьми, которые их населяли. Пока ещё эти вожди боролись за сравнительно мелкие сферы влияния. Невольно напрашивается вывод, что викинги, пришедшие с Рюриком, завоевали эти народы, подмяли их под себя. Это была полная победа.

Отшумели у славян прощальные тризны по погибшим героям, и остались лишь бессильные, полные укоризны и обиды рыдания в подушку, но былое уже не воротишь, да и пенять не на кого. Жить да жить бы им без печали, да сами они накликали беду на свою голову! Пришла беда, откуда не ждали!

Пока Рюрик лишь победил, но ещё не закрепился прочно на престоле, Ладога была ему удобна как столица. Положение его всё ещё было шатко, далеко не все славяне хотели видеть его своим вождём, особенно после того, что увидели собственными глазами. Рюрик это понимал и готовил следующие удары по своим новым подданным. Сейчас ему было не до перемен, тем более Ладога находится ближе к устью Волхова, чем построенный им позже Новгород, и если бы свою войну Рюрик проиграл, то бежать отсюда было бы очень удобно. А повод для таких тревог был. Он, несомненно, слышал сказания о том, как его доблестный дед изгнал варягов, и это должно было научить его осторожности. Он учитывал суровость призвавшего его племени, может быть, именно поэтому действовал сразу так решительно и жестоко.

Вот теперь мы вплотную подошли к появлению на Руси совсем ещё юного викинга Хельга, которому предстояло стать в будущем легендарным киевским князем Олегом по прозванию Вещий.

Но прежде чем пойти дальше, хотелось бы ненадолго задержаться на теории призвания варягов, или, как ещё её называют – теории норманизма, ибо она напрямую ассоциируется у многих с началом государства Российского.

Государство Российское построено пришлыми варягами, именно их трудами взошло величие Руси – вот такая существует популярная теорема. Много учёных пытались её доказать и возвести в абсолют, но за все эти столетия аксиомой она так и не стала. Что на самом деле совершенно верно. Казалось бы, и спорить здесь не о чем, однако спор о месте варягов в русской истории тянется уже давно, то затухая, то вновь разгораясь. К сожалению, ещё два столетия назад этому спору был задан неверный вектор. А ведь нельзя найти правильный ответ на вопрос, который изначально поставлен неверно. Вот об этом я и хотел поговорить в этой небольшой главе.

Что касается самой теории призвания варягов на власть, то она хоть и привычна, но по своей сути просто абсурдна. Подумайте сами. В чём вообще заключается её смысл? Жили себе славяне, развивались, строили города, боролись с внешними врагами, одним словом, крепли, но порядка, или устройства, в их землях все же не было, жили плохо, ругались, и хозяйство их постепенно приходило в упадок, ветшало. А жить хотелось лучше, и поняли они тогда, что самим им с этой задачей не справиться, нет среди них людей, которые могут не только создать государство, но и сделать страну могучей и процветающей. Тогда упали они в ноги варягам и призвали их на царствование, потому что только они – варяги – могли вывести их – славян – к светлому будущему. Даже на первый взгляд всё это звучит довольно странно, особенно учитывая тот факт, что викинги, варяги, или норманны, стояли точно на такой же ступени развития, как и славяне, и уж если они не смогли создать и своё государство, то что они могли предложить тем же славянам? Грабить и нападать они умели, а вот строить, создавать?

Это Лев Николаевич Гумилёв в восхищении подвёл нехитрую базу под этот выбор, сказав о викингах, или, если хотите, варягах, мощно и ёмко: «Пассионарный толчок вызвал этническую дивергенцию». После такого определения все сомнения, к кому славянам нужно было обращаться по поводу устроения своего государства, отпадают напрочь! Но славяне, они же были древние, они таких слов отродясь не слыхивали. Поэтому их этим вывертом было не взять. Им не викинги – отважные рубаки нужны были, а человек, по закону наследующий предыдущему государю.

Отчего же прижилось у нас в истории такое довольно дурацкое предположение. На самом деле всё довольно просто. Началась эта история давно, с того момента, когда к изучению русской истории как предмета важного и нужного были привлечены иностранные специалисты. Этими специалистами оказались Байер, Миллер, Шлёцер. Речь пойдёт не об их профессионализме, а о некоторых других качествах, которые на него повлияли. Историки, как и все люди, не лишены слабостей и недостатков. Немецкие историки не были исключением из правил. А если сказать точнее, то совсем наоборот. Самым серьёзным из их недостатков была необъективность. А для историка это недостаток довольно серьёзный. Держалась она, как когда-то земля, на трёх китах: высокомерии, убеждении в превосходстве немецкого народа над всеми другими, особенно славянскими, и пренебрежении к русским людям. Находясь на службе у Русского государства, они презирали русский народ в целом и русскую культуру в частности, что предопределило их предвзятое отношение к истории России. Им хотелось представить славян тупыми и вялыми варварами, а приплывших варягов энергичными героями, подвижниками, возглавившими массы и выведшими их к свету. Как Данко, который своим собственным сердцем освещал дорогу людям. Кстати, у Данко и Рюрика довольно много общего. Они почти близнецы-братья, судите сами. Вот что написано о Данко: он «сын орла и женщины», а у нас стало популярно называть Рюрика – Соколом. «Он был ловок, хищен, силен, жесток и не встречался с людьми лицом к лицу», что для новгородского князя характерно. «У него не было ни племени, ни матери, ни скота, ни жены, и он не хотел этого». У Рюрика, исходя из летописных известий, тоже есть подобные проблемы. И оба освещают дорогу своим сердцем. Видимо, эта мысль не давала покоя Августу-Людвигу Шлёцеру, поэтому он так и писал: «Русская история, начинается от пришествия Рюрика и основания русского царства… Перед сею эпохою все покрыто мраком, как в России, так и в смежных с нею местах. Конечно, люди здесь были бог знает с которых пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, не имевшие никакого сношения с другими народами, почему и не могли быть замечены ни одним просвещенным европейцем».

Запись в древней русской летописи о призвании варяга Рюрика, обнаруженная им, электрическим разрядом пронзила мозг Готлиба-Зигфрида Байера: оказывается, все на Руси начиная с древности создано только благодаря призванию таких же, как он сам, иностранцев и под их началом! Блестящая догадка! Поразительная! Так он совершил открытие, которое изменило подход к русской истории на века.

Всё это сильно напоминает учение о природном превосходстве «нордической расы», то есть северных арийцев, над всеми прочими народами. Позже из этой же или очень похожей идеи вырос обыкновенный фашизм.

Шлёцер, подхватив почин коллеги, продолжил развивать эту теорию: «Дикие, грубые рассеянные славяне начали делаться людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою рассеять в северо-западном и северо-восточном мире семена просвещения. Кто знает, сколь долго пробыли бы русские славяне в блаженной для получеловека бесчувственности, если бы не были возбуждены от этой бесчувственности нападением норманнов» (Шлёцер).

Теория эта оказалась удобна для многих учёных, притом совершенно по разным причинам. Одних норманизм привлекал «резким противопоставлением господствующей верхушки, происходящей от воинственных, творчески одаренных „варягов“, остальной массе населения, пассивной и неспособной, годной лишь для эксплуатации» (Л. Клейн). Карамзину, воспевавшему царскую власть, было удобно излагать свою «Историю» в основном по Байеру и Шлёцеру. Поэтому он и сомневался в существовании Гостомысла. Тот был ему просто не выгоден. Своим существованием он грубо нарушал все теории. Выгоден норманизм оказался и иной стороне: М.Н. Покровский, возглавлявший историков-большевиков, увидел в «норманской теории» одно из средств борьбы против великодержавного шовинизма.

Так было забыто всё, что было на Руси до пришествия Рюрика: Буривой и Гостомысл, легендарный Кий, Ладога и Киев. Славные походы на Византию и варягов. Мало того, славянские князья Аскольд и Дир под эту же гребёнку были причислены к варягам, которых Рюрик отпустил от себя на поиски ещё не осчастливленных славянских территорий.

Известный русский патриот и учёный Михайло Васильевич Ломоносов кратко и сочно охарактеризовал заявление Шлёцера и его самого, непосредственно переходя на личность: «Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина». Грубо, но в точку!

В 1949 году советский историк профессор B.В. Мавродин по-иному сформулировал вред, который несёт в себе «немецкий подход»: «Политический вред „норманской теории“ состоит в том, что она… отрицает способность славянских народов создать собственными силами самостоятельное государство» и льет «воду на мельницу реакционных космополитических идей „теоретиков“ из антидемократического империалистического лагеря». Пусть и классовый подход, но верный.

Профессор Шахматов также считал, что, излагая события IX–X веков, летописец несоразмерно их деяниям выпятил значение варягов. Он даже назвал его первым русским норманистом. Однако он не совсем прав. Если внимательно вчитаться в летописный текст, то создаётся такое ощущение, что его писало либо два человека, либо человек под принуждением, есть ещё, правда, третий вариант, что летопись эта была подправлена задним числом, и притом не очень умело. И вот почему. Обратите внимание. С одной стороны, летописец действительно подчёркивает своим славословием значимость Рюрика и его братьев, призванных «княжити и володети» на Руси в качестве мудрых и справедливых правителей. С другой стороны, никаких конкретных дел этого величия он не приводит, мало того, он достаточно скрупулезно отмечает все негативные последствия, которые варяги притащили с собой на Русь. И вот их действительно немало. Ни Рюрика, ни его братьев, ни иных викингов он не щадит. И если отделить зёрна от плевел, а славословия от поступков, то получается, что варяги просто подчинили себе мечом северные земли Руси, правда у них для этого был действительно законный повод. В защиту летописцев нужно сказать, что они не замалчивали в своих свитках преднамеренно какие-то данные, а отражали факты настолько, насколько они о них знали и насколько могли.

Летописец во многом правильно описал ситуацию, только читали её все так, как кому было удобно. А как вы уже поняли, теория норманизма оказалась в разные времена нужна правящей верхушке по совершенно разным причинам. Даже противоборствующим сторонам. Такое случается.

Главный исторический тезис, выдвинутый приезжими учёными, прочно укоренился в науке и был таков: Рюрик был норманн, или, если хотите, варяг. Варяги происходят из Швеции. История России началась с князя Рюрика и его людей, обозначенных русью, значит, и государство Российское построили они, варяги.

Очень многие русские ученые нашли такое происхождение позорным и унизительным для народной чести, им в конце концов это стало обидно. Их можно понять. Но вместо ответа на вопрос о создании государства они не нашли ничего лучше, как попытаться доказать, что Рюрик и есть славянин и что варяги, или русы, – всё это тоже славяне. Спор этот, как вы поняли, затеял ещё Ломоносов, и за века он ушёл далеко в сторону. Повторюсь. На неправильно заданный вопрос нельзя дать верный ответ. Главный вопрос остался в стороне, а все стали спорить лишь о том, кто он, этот Рюрик. Славянин или нет?

Нам тут спорить не о чем. Во-первых, я на него уже ответил, а во-вторых, он нам сейчас совершенно ни к чему. Ничего он не решает. Мы подойдём к решению задачи совершенно с иной стороны. С той, с которой и нужно было с самого начала.

Государство у славян было и до Рюрика. На юге расцвёл усилиями славянских вождей богатый Киев. А то, что Аскольд был именно славянским князем, я вам докажу, но чуть позже, ибо этот князь будет одним из действующих лиц нашего повествования. Да и сам легендарный Кий – фигура отнюдь не вымышленная. Варяги, обосновавшиеся там, лишь были на службе у этих властелинов. Что касается Севера, то и здесь нет ничего сложного. Буривой и Гостомысл – истинные славянские вожди. Они уже, в большей степени это относится к Гостомыслу, заложили основы государства, которое прочно стояло на ногах. Всё остальное – вопрос случая. Вспомните: определения, что есть государство, я уже приводил, и не одно. Никаких двусмысленностей там нет и в помине. Если их применить к истории славян до Рюрика, то любой поймёт, что Гостомысл и Аскольд уже владели каждый созданным им ГОСУДАРСТВОМ. Либо все его определения неверны!

Наследником Гостомысла мог оказаться кто угодно, в силу того что со временем родственные связи любого князя становились всё запутаннее. Поэтому войны за престол и стали разгораться всё чаще. А значит, если быть до конца точным, то теорию нужно было назвать не «призвание варягов», а «призвание варяга». Одного, конкретного, и никого больше. Если бы славянам для управления собой нужны были варяги, то тогда им просто не нужно было освобождаться от их гнёта, так бы и жили. И не было смысла призывать Гостомысла. К тому же если нужны были именно варяги, то для этого дела совершенно не нужно было искать Рюрика и его братьев, ведь и без них этого добра вокруг было полно, а Рюрик и его братья не были из числа наиболее умных или харизматичных. Если принять эту теорию всерьёз, то это теория самоуничижения и ничего больше. Пришли варяги и построили славянам государство. Спасибо им! Низкий поклон! И прослезились… Нелепица.

Ещё раз напомню. У викингов у самих не было ни государства, ни умения его строить, ведь и славяне, и варяги находились на одной стадии общественного и культурного развития – разложения родового строя и становления феодализма.

Когда здравый смысл удаляется на покой, то его место занимает фантазия. А в данном конкретном случае здравый смысл привлечь не удалось бы при всей возможности. Фантазия и сочинительство есть родственные души. Одно частенько переходит в другое.

Сочинительство в русской истории начинается с того самого момента, когда летописец выдает за единственную и непреложную истину «призвание варяжских князей на власть» и якобы добровольное подчинение им. А это, как вы видели, совсем не так. Просто таким сообщением летописец подводит идейную базу под событие и даёт возможность оправдать владычество завоевателей на Руси, а также обосновать княжескую власть Рюриковичей, которые якобы нужны были «отсталым племенам славян». Пока это лишь первый камешек, заложенный в фундамент сказки о построении варягами Русского государства.

Это правильный ход и очень удобная версия. Она сразу же оттеняет все славянские достижения до Рюрика. Забавно то, что, отвергая все славянские достижения, в том числе и по построению государства, летопись не может привести каких-либо, пусть даже самых мелких, примеров в пользу того, что Рюрик и его братья принесли славянам хоть какую-то пользу. Князей Олега и Игоря я нарочно оставляю в стороне. О них разговор особый, и он пойдёт дальше. Да и собственно, они к этому делу никакого касательства не имеют. Поэтому вернёмся к Рюрику.

Обратите внимание, насколько бледно выглядит фигура Рюрика в русских летописных сводах. И дело даже не в том, что описание его внешности до нас не дошло. С описанием всех первых князей сложности. Я говорю о другом. О характеристиках. Летописцы дают их Гостомыслу, который правил до Рюрика, Аскольду, который был современник Рюрика, и Олегу, который правил после него. На эпитеты не скупятся, только Сокол Рюрик выглядит на их фоне бледной птицей, альбиносом. Пропадает и выпадает. Проходит фоном. Именно поэтому позднейшие учёные пытаются кто как может разукрасить героический ореол Рюрика, отождествляя его с кем попало. Мало того, если вчитаться ещё внимательнее, то вы с удивлением обнаружите, что ни одна из летописей вообще не отзывается о князе Рюрике добрым словом и не приводит в пример ни одно его положительное деяние. Один лишь негатив. Что, информации было недостаточно? Вряд ли. Просто сказать было особо нечего. А выдумать за Рюрика иные подвиги летописцы не рискнули.

Есть ещё один интересный момент, на который стоит обратить внимание. Русским князьям обычно давались имена в честь предков, однако вплоть до конца XI века именем Рюрика среди русских князей никто не пользуется. Хотя имена Олег, Игорь и Владимир довольно распространены в княжеской среде.

Почему в большинстве изданий преподносят и превозносят Рюрика как создателя Русской государственности, а о князе Аскольде и его Киевской державе – молчок? Недаром О. Виноградов, рассказывая о первом походе Аскольда на Византию, прямо сказал: «Историки не хотят видеть, что Киевская Русь представляла собой мощное государство, не побоявшееся отстоять свои права у могущественнейшей Византии».

Вы думаете, к чему это я? Ответ прост.

Рюрик и его братья – норманны, включая прибывшую с ними русь, не создавали Русского государства. Оно уже было создано до них. Поэтому спор о том, кем был Рюрик: славянином или викингом, к образованию славянского государства никакого отношения не имеет вообще. Одним словом, вклад варягов в общее дело никто не принижает, но не они одни были движущей силой, которая создала Русь.

Своё государство славяне создали сами!

Но оставим эти размышления и продолжим наше повествование.

Остановились мы на том, что война была окончена. Варяги победили и вложили свои напоенные кровью мечи в ножны. Но и победители, и побеждённые понимали, что эта война ещё не окончена. И тем и другим нужна была передышка.

Оговорюсь, что и здесь мне придётся немного переставить события местами, чтобы восстановить цельность произошедших событий.

Итак, передышка. Законный наследник наконец занял престол. Других претендентов на него нет. Перебиты. Осталось лишь неугасимое стремление славян к свободе. Но настоящие смельчаки отдали жизни в этой схватке, остались лишь те, кто больше храбрился, чем что-то делал, кто ныл, но терпел, кто сердился, но ничего не предпринимал… Всё больше шептались по углам ночами, и всё больше хотелось выть в голос, ибо было невмоготу. Но варяги были для них страшнее страшных пугал, поэтому глотали унижение и маялись от безысходности. Но даже сейчас славяне ещё не были едины. У Рюрика ещё есть сторонники, ведь он законный властелин. У него планы на большее, а трон если и не шатается, то всё одно не прочен. У братьев тоже всё не так просто, но пока их спокойствие покоится на мечах витязей их ватаг. Рюрик оседлал торговые пути, но он отчаянно нуждался в пополнении своих сил. В противном случае он мог бы и не удержать власть в своих руках. Объединятся славяне за его спиной и выкинут варяга обратно. На братьев Рюрик мог рассчитывать лишь до определённой степени. Если он ослабеет, то они и сами с радостью займут его место, его трон и его территории. Нет, тут ждать нечего. Надо укреплять власть. Наёмники не нужны были варяжскому князю, ибо они легко могли переметнуться на любую сторону, окажись это выгодно. Варяги с величайшей легкостью переходили от одного князя к другому в зависимости от собственных выгод. Тут князь Сокол принимает единственно верное решение, которое разом укрепит его силы без всяческого пролития крови. Нужно срочно жениться! Где он мог найти отвечающую всем его требованиям невесту? Там, откуда он пришёл, и там, где жили люди такой же звериной масти, по тем же самым правилам войны и чести. Точно такие же, как и он сам. Как сказал историк С.М. Соловьёв, «Скандинавия – старинная колыбель народов, высылает многочисленные толпы своих пиратов, которым нет места на родной земле».

Это как раз было то, что нужно Рюрику. К тому же «весть о счастливом успехе Рюрика и братьев его, желание участвовать в их завоеваниях и надежда обогатиться, без сомнения, привлекли многих Варягов в Россию. Князья рады были соотечественникам, которые усиливали их верную, смелую дружину» (Н.М. Карамзин).

Мысль о том, чтобы породниться с кем-то из славянских вельмож, даже не приходила Рюрику в голову.

Поиски были недолги, зато дали нужный результат. Рюрик нашёл себе выгодную с любой точки зрения пассию. Это, как вы помните, была Ефанда, дочь короля урманского, то есть норвежского. Случилось это в 862 году.

«Ефанда (ок. 850), её муж Рюрик, их сын Ингвар (Игорь). После рождения сына получила от своего мужа Рюрика в вено Ижору. Брат: Хельги или Вещий Олег (ум. 912), перед 879 князь урманский (Мурманский), в 879 князь Рюрик передал ему „шурину своему… варягу сусчу, князю урманскому“ (некоторые русские летописи называют Олега племянником Рюрика) новгородский престол, которым тот владел в 879–882» (Б.И. Попов). У Татищева немного иная трактовка, но и он, ни капли не сомневаясь, именует будущего киевского князя не иначе как Олег I, шурин Рюриков, князь урманский, из Швеции.

Так в славянских землях очутился совсем ещё юный норвежский конунг по имени Хельг, которому на ту пору должно было исполниться лет четырнадцать. Молодая невеста, собрав приданое, спешно отправилась к месту работы мужа, в славянские земли. Для неё это было повышение. Как и положено приличной жене, она отправилась на родину мужа не одна, а взяв с собой дружину, или, если хотите, отряд вооружённых до зубов отчаянных головорезов в качестве собственной охраны, или гвардии, которым командовал её ближайший родственник, то есть старший брат, которым и был Олег. Такое не раз случалось в истории, в том числе и русской. Ярослав Мудрый, отдав свою дочь за Гаральда, тоже отправил с ней в дальние страны отряд умелых бойцов, один из правнуков которых известен практически всей читающей публике под именем Айвенго. Но об этом разговор ещё впереди. Так вот, для Олега, или Хельга, такой шаг был большой удачей. На славянские земли, обширные и достаточно богатые, зарились многие. Мало кому удавалось там закрепиться. Но Олег тоже шёл не как враг, не как захватчик, а как родственник. Родственник законного монарха.

Возвращаясь немного назад, замечу. Круг замкнулся, смотрите сами. Олег, князь урманский, брат Ефанды, шурин Рюрика, то есть его родственник, и воевода его дружины; при этом если на мгновение допустить, что Игорь – законный сын Рюрика, то тогда Олег приходится ему дядей, или, как в раскольничей летописи, он вуй Игоря, то есть брат его матери.

Всё сошлось воедино. Летописи знали, о чём и о ком вели речь. Поэтому совершенно непонятно, почему до сих пор идёт разговор о том, кто же по национальности этот самый загадочный Вещий Олег: славянин или норманн. Некоторые додумались до того, чтобы причислить его к племени древлян, что совсем уж забавно, особенно учитывая его финансовые отношения с древлянами и изнуряющую налоговую политику Олега по отношению к ним. Но и об этом мы ещё поговорим.

С приходом дополнительных сил политика Рюрика мгновенно меняется. Он начинает резко закручивать гайки. Что для него вполне понятно, силы-то значительно прибыло. К тому же Рюрик решил изменить место своего царствования и начал строить свою новую столицу Новгород.

Если довериться летописи, то 864 год был богат на события, и все они коснулись Рюрика напрямую. Скорее всего, они были разделены во времени, ибо следующая запись датирована уже 869 годом. Ругать за это летописца не стоит, он просто облегчил себе работу. Все события он подогнал под первую же приблизительно похожую дату, в которой был уверен. Остальные на точность не претендовали. Итак, бурная жизнь славянского князя продолжалась. Не успел он как следует обосноваться на новом троне, а тут новые утраты. Под 864 годом мы получаем известие о смерти разом обоих братьев, и Синеуса и Трувора. «И принял всю власть Рюрик один». Это сообщение вызывает лёгкое недоумение. Братья его были люди не старые, и войны свои вроде совсем недавно выиграли, народы им чуждые пригнобили, на колени поставили, и тут такое. Да ведь ещё оба разом. Такая синхронность не может не настораживать. Если применить к этому случаю мудрость древних, а она гласит: «Ищи кому выгодно», то итог получается невесёлый. Выгодно всё это одному лишь Рюрику. Он расширил свои границы на земли, которыми владели его братья. Теперь по праву преемственности правил там он. Но для того чтобы представить это как дело рук Рюрика, у нас нет никаких доказательств, лишь домыслы. Никаких иных слухов об этой нечаянной утрате до нас не дошло, а может, просто были они вовремя умело пресечены и канули в веках. Но после смерти братьев Рюрик чувствует себя явно свободнее и увереннее. В этот момент он строит себе новую столицу Новгород и вновь раздаёт земли, но уже не братьям и их людям, а своим приближённым. Татищев это описывает вот так: «864 год „Перейдя же из Ладоги к Ильменю озеру, построил Новгород над Волховом и, тут пребывая, раздавал области вельможам своим: одному Полоцк, другому Ростов, иному Белоозеро, иному Изборск, Смоленск и Муром. И по тем градам князи были варяги пришлецы. А прежде жили в Новгороде славяне, в Полоцке кривичи, в Ростове меря, в Белоозере весь, в Муроме мурома. И всеми же сими обладал Рюрик“» (В.Н. Татищев). О том же и Никоновская летопись: «И раздаде грады племенем своим и мужем: овому Полтеск, иному Ростов, иному же Белоозеро».

Это натуральный передел. Князь Сокол убирает людей, которые преданы были его братьям, изгоняя их с насиженных мест, и раздаёт всё своим, только от него одного зависящим людям. Они приносили присягу верности ему, и кровь проливать будут за него, остальные могут убираться восвояси. Теперь он может себе позволить диктовать условия, теперь, после женитьбы, у него в достатке людей. В данной ситуации Рюрик уже ведёт себя как полноправный победитель, как властелин. Именно после смерти братьев Рюрик начинает вести себя по-иному. Хозяином. В этот раз он действительно раздаёт земли своим ближним людям, одаряя их за верную службу. Теперь ему есть чем их одарять. Не верится, что всё это просто случайность. Это подмечено не только мной. «Рюрик по смерти братьев обладал всею землею, не имея ни с кем войны». Как говорится, померли братья и войне конец. Странное совпадение.

«Сохранилось предание, что по смерти братьев Рюрик оставил Ладогу, пришел к Ильменю, срубил город над Волховом, прозвал его Новгородом и сел тут княжить. Это место летописи прямо показывает, что собственный Новгород был основан Рюриком; и так как здесь он остался жить и после него здесь же жили посадники княжеские и князья, то из этого легко объясняется, почему Новгород затмил собою старый город, как бы тот ни назывался» (С.М. Соловьёв).

В этот год случилось ещё одно несчастье, коснувшееся Рюрика напрямую: из его далекой родины примчался мрачный всадник на чёрном взмыленном коне и принёс ему горестную весть о смерти отца. Рюрик остался его единственным наследником. Братья ушли в мир иной раньше. Летопись об этом так прямо и глаголет: «По смерти же отца своего правил и варягами, имея дань от них». Таким образом, «финны» и славяне действительно находятся под управлением одного конунга. «Соединение племен славянских и финских, что произвело этот союз? Без всякого сомнения, означенные племена были приведены в связь завоеванием варяжским, как впоследствии остальные разрозненные славянские племена были приведены в связь князьями из дома Рюрикова» (С.М. Соловьёв).

Для Олега, или Хельга, это тоже время событий. В этот период он жениться на славянской красавице, дочери Вадима Храброго, убиенного Рюриком, и получает из рук новгородского князя во владение Изборск. Однако кроме этого он получает нечто большее. Породнившись со славянами и взяв в жёны женщину рода Гостомысла, он становится полноправным кандидатом на новгородский трон. Теперь, случись что с Рюриком, он имеет законное право на власть. Правда, пока он ещё для этого слишком молод. Скорее всего, внучку Гостомысла звали Прекраса, а путаница пошла оттого, что не только Татищев, но и ещё несколько источников назвали её внучкой, а не правнучкой. Вот и пошло. Линия Гостомысла просто в очередной раз передалась по женской линии. Законность передачи власти не нарушена и оспорена быть не может. Её воспринимают и варяги по своим канонам, и славяне исходя из своих законов. Итогом женитьбы и является рождение Ольги. Типографская летопись недвусмысленно проясняет этот вопрос. Там прямо сказано, что будущая княгиня Ольга была родной дочерью Олега Вещего.

Нельзя сказать с уверенностью, что это просчитанный шаг Олега, скорее всего, он прислушался к своему окружению. Иаленький конунг получает свой первый урок – со славянами, которыми он вскоре собирается править, нужно не воевать, а родниться. Избежать контрреволюции куда важнее, чем пополнится новыми бойцами. Что вполне можно сделать и за деньги.

Как только земли, подарки и счастье розданы приближённым, Рюрик делает следующий шажок к величию. С этих пор он велит себя величать не иначе как каганом. «Сам же проименовался князь великий, что по-гречески архикратор или василевс, а оные князи подручными». Красиво звучит: сам себя проименовал. Вот оно, честолюбие варяга! Татищев приходит к выводу, что титул сей может означать одно: великий князь – высший правитель или царь и король. После чего идёт интереснейшая ремарка, сделанная великим историком: «Но это последнее у славян до Рюрика в употреблении не было, Рюрику же нужно было для различия от подвластных князей великий приложить». Заострю внимание: до Рюрика никто из славянских правителей, как бы могучи они ни были, таким титулом себя не награждал. Мало того, теперь каждый подручный Рюрику князек, рассаженный им по окрестности, получал из его рук титул князя. Так конунг Хельг стал князем Изборским с более привычным славянскому слуху именем Олег.

Казалось бы, пришла пора разогнуть усталые спины, слезть с заезженных боевых коней и, отложив в сторону тяжёлые мечи, полной грудью вдохнуть воздух мирной жизни. Но не тут-то было. Новоиспечённый каган, разобравшись с противниками внешними, начал устанавливать в своём государстве жёсткие порядки. Славяне такого обращения не выдержали. Они вооружаются и ведут отчаянную борьбу против пришлых варягов, пытаются сбросить их ярмо. И вновь пролилась кровь. «После переселения Рюрика к Ильменю смуты, как видно, продолжались; так, сохранилось предание, что от Рюрика из Новгорода в Киев бежало много новгородских мужей» (С.М. Соловьёв). Одно из них стоит в летописи под 872 годом. «Того же лета избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много Новгородцкых мужей» (Никоновская летопись). «Того же лета оскорбишася Новгородци, глаголюще: „яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его“». Кстати, это дало возможность летописцу перенести гибель Вадима Изборского на этот период. Татищев относит его к 869 году, но датировка, как вы помните, в этих местах условна, а события они описывают одно и причину смуты указывают довольно точно. «6377 (869). В сии времена славяне бежали от Рюрика из Новгорода в Киев, так как убил Водима, храброго князя славянского, который не хотел как раб быть варягам и иных многи изби Новгородцев светников его».

Восстание потерпело неудачу. Викингов много, и все они испытанные воины. С такими тяжело спорить. Проигравшие бегут в Киев, ища защиту и укрытие от кровожадного руса. Рюрик хотел калёным железом выжечь всё неповиновение из своих подданных, желательно навечно. Он не стеснялся в методах. Да и чего уж было теперь. Опьяненные кровью бойцы, рыча, как бешеные псы, идут без страха туда, куда им велит их конунг, разрушая и убивая. Для них нет ни границ, ни преград.

Многие из тех, кто приглашал его во власть, раскаивались в своём поступке, иные поплатились за это жизнью. Викинги сполна взяли всё добро, что можно было взять в качестве уплаты и трофея. В этот раз война была недолгой, и мятеж был подавлен быстро.

Полная и безоговорочная победа на внутреннем фронте не остудила Рюрика, он всего лишь разогревался. А теперь, когда мечи уже были вынуты из ножен, а воины отведали крови, глупо было бы их туда вкладывать. Новгородский князь дерзнул раздвинуть мечом пределы своих границ. Теперь «он законов ищет в беззаконье». Его алчный взгляд устремился на юг. Новым противником был выбран киевский князь Аскольд. Аскольд, потомок легендарного Кия, «прегордый каган северных скифов», как называл его базилевс Василий I. Повод к началу военных действий был, ибо тот посмел укрыть у себя беглецов из Новгорода, спасавшихся от гнева Рюрика, и приютить их. Значит, он укрыл у себя оппозицию. Значит, в Киеве умышляют недоброе! И против кого? Против него, против самого кагана! Да как они посмели!

Беглецов уже не вернуть, но они Рюрику и не нужны, они уже сослужили ему службу волей или неволей.

Н.М. Карамзин оправдывает любую глупость и подлость, совершённую «родоначальником Государства», главное, и слова находит. «Государи Скандинавские, единоземцы Рюриковы, принимая власть от народа, обыкновенно клялися именем Одиновым быть завоевателями», – сообщил он и прослезился…

Как сказал Портос: «Я дерусь просто потому, что дерусь». И отвяжитесь.

На самом деле не всё так примитивно, как кажется известному историку. И Рюрик примитивен не до такой степени. К Аскольду он прицепился не только из любви к драке, а совсем по иной причине.

Варягам давно, ещё до прихода Рюрика, был известен великий водный путь из Балтийского моря в море Черное, давно шайки варягов опустошали окрестные страны, являясь этим путём в их пределы. Давно они пытались втиснуться и ужиться между племенами, жившими у его начала. И как говорит С.М. Соловьёв, «дело невозможное, чтобы, зная начало пути, варяги не стали пробираться тотчас же по нем вниз к Черному морю». «Только малочисленность их дружин без мысли и без средств мешала основать прочное владение в землях, лежащих по восточному пути».

Теперь средства, люди и надёжная база были. Появилась даже мысль. И эта мысль грызла конунга Рюрика денно и ночно. Не все ещё богатства славян он прибрал к своим рукам. Не все торговые пути оседлал. Руки чесались попробовать себя в столь значимом деле. Хоть летописи об этом стыдливо умалчивают, но это было одним из самых масштабных дел, задуманных князем Рюриком. Правда, не исполненных. А начиналось всё хорошо.

Если вернуться к действиям Рюрика и отбросить тот факт, что он просто выбрал себе противника не по зубам, то всё остальное он рассчитал верно. Дело в том, что киевский князь Аскольд начал войну с болгарами и в ней был убит сын Аскольда. Рюрик правильно рассудил, что теперь война долго не остановится. Такую потерю Аскольд не может снести, и он бросит в болгар всю свою ярость. А это кровь и потери с обеих сторон. К тому же Аскольд не сможет воевать на два фронта, а приоритеты в такой ситуации расставлены однозначно. После этой смерти Аскольд изменился. Это было заметно по его поведению. Возможно, смерть сына надломила даже такого сильного князя. Возможно. Но и к этой теме нам придётся вернуться ещё раз и тоже совсем скоро.

Итак, операция по захвату новых земель началась. Пока Аскольд воюет с дунайскими болгарами, новгородец решил аккуратно подобраться к его владениям вплотную, чтобы выбрать момент и ударить в спину. Покрытый кровью славян Рюрик двинулся против Киева. На юге перейден волок между Ловатью и Западною Двиною, присоединен Полоцк. Это уже была прямая угроза Киеву. Это был вызов. Рюрик искренне верил в то, что болгары, отчаянно сопротивляясь, затянут войну и заметно повыбьют людей из киевской дружины. Всё это даст ему возможность как следует закрепиться на новых землях. А там как боги дадут. Возможно, они вразумят Аскольда не связываться со страшным викингом или займут его ещё какими делами. А пока суд да дело, Рюрик укрепится на новом плацдарме, обрастёт мускулами, мечами и будет готовить удар в самое сердце Киева. Но он просчитался.

На что он надеялся, сказать трудно. С таким прославленным и сильным противником он дела ещё не имел. Дружина Аскольда совершенствовала своё мастерство не во внутренних стычках. Её противники были куда более опасны. Они дрались со степными варварами, с соседними славянскими племенами – воинственными древлянами и угличами, с дунайскими болгарами, византийцами и печенегами, все они испытали на себе эту мощь. Для того, кто владел городом Киевом, это было естественно. Степные стервятники только и ждали момента, чтобы напасть и пограбить. Древляне и уличи обижали и притесняли при возможности более спокойных полян. Столкновения с дунайскими болгарами были естественны по самому пути, которым обыкновенно русь ходила в Грецию.

Никто не мог сокрушить войска Аскольда. «Рыча от бранного пыла, сжигали они города». Лишь силы природы один-единственный раз встали на его пути. Правда, их киевский князь, возможно, принял за божественное вмешательство, а с богами он ещё воевать был не готов.

Возможно, Аскольда эта попытка захвата его земель даже удивила. Однако он был не из тех, кто долго размышляет. Киевский князь решения принимал скоро, а действовал решительно. Вихрем грозовым налетели на ворога дружины киевлян. Мощным ударом отрезвили они Рюрика и отправили его на пенсию. В год 873-й. «Того же лета воеваша Асколд и Дир полочан и много зла сотвориша» (Никоновская летопись). Предприятие по расширению границ своих владений за счёт соседей, задуманное с таким размахом, с треском провалилось. Кровавый урок, преподанный Аскольдом, настолько отрезвил Рюрика, что тот до конца жизни потерял охоту к подобного рода авантюрам. И не нужно строить иллюзий, что урон поляне нанесли лишь одному из князей, сидевшему в земле кривичей и назначенному на должность новгородским каганом. Нет, вызов был брошен именно Соколу, и он это сам прекрасно понимал.

После этой выволочки все деяния Рюрика исчисляются лишь его личной жизнью. В чужие дела он теперь не лез. Короче, дым ещё пускал, но уже без огня. Обособился в своих болотах, затаился, укрепил границы и, видимо, впав в тоску, занялся вопросами воспроизводства. То есть продолжения рода, ибо время уже пришло, годы брали свое. По крайней мере, так говорят летописи. Последнее, что сообщают о новгородском князе В.Н. Татищев и Иоакимовская летопись, звучит так: «Имел Рюрик несколько жен, но более всех любил Ефанду, дочерь князя урманского, и когда та родила сына Ингоря, ей обещанный при море град с Ижорою в вено дал (как дар жениха за невесту)». «Рюрик был очень болен и начал изнемогать; доверил княжение и сына своего шурину своему Олегу, чистому варягу, князю урманскому».

Правление князя Сокола закончилось. Давайте подведём его итог. Информации о славном новгородском князе сохранилось действительно не так много, но это произошло по двум причинам. Во-первых, не о чем особо было и рассказывать летописцам. Рюрик был посредственный князёк с большими амбициями, и не более. А во-вторых, чтобы сделать его личностью выдающейся и легендарной, всё время приходилось что-то придумывать, объяснять, домысливать и откровенно привирать, а где и просто фальсифицировать.

Мало того, ни в одной из летописей вы не найдёте о «первом» славянском князе практически ни одной хорошей характеристики. Да не то что хорошей, а вообще мало какой. Рюрик выглядит довольно бесцветно на фоне остальных его современников и предшественников. Тот же Гостомысл характеризуется ими как муж мудрый и храбрый, о Рюрике же только перечисление событий. Сухая статистика. А всё почему? Потому что хорошего про него сказать было просто нечего, а плохого сказать бы просто не дали. Дифирамбы ему уже начинают петь более поздние историки. Летописцы просто перечисляют деяния. Заметьте, их не так и много, и мало какими из них можно всерьёз похвастаться. Самое «славное и громкое» – это убийство славянского князя. Вероломное.

Время Рюрика кончилось. Теперь вся власть над землями, принадлежащими ему, попала в руки ближайшего наследника Олега Изборского. Король умер, да здравствует король! Тут мне могут возразить. Практически любому, мало-мальски знающему историю человеку доподлинно известно, что у Рюрика был сын Игорь, которому он всё и оставил. А Олег всего лишь дядька. Регент при малолетнем принце. Сторож при добре. Сторожевой пёс на цепи. Вон и Татищев с летописью этот факт подтверждают. Понимаю. Однако не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Вскоре вы в этом сами убедитесь. Факты и логика говорят как раз об обратном. Так что позвольте вести повествование так, как я считаю нужным, а этому, безусловно, ключевому моменту я посвящу отдельную главу.

Поэтому для нас сейчас важно только одно. После смерти основателя княжеской династии Рюрика в 879 году в Новгороде стал княжить Олег. Последний как старший в роде, а не как опекун малолетнего князя получил всю власть Рюрика и удерживал ее до конца жизни своей. Теперь его стали звать на славянский лад, не Хельг, а Олег.

К этому моменту он был уже не мальчик. Лет ему было на ту пору около 27–30. Он уже заждался власти. Наконец-то пришла его пора. Следующие 25 лет вещий князь будет занят расширением своей державы.

Недолго скорбя по ушедшему из жизни старшему товарищу, Олег уже Новгородский принимается за дела, которые Рюрику оказались не по плечу. Видно, что новый каган не терял времени даром и ещё до смерти кагана старого готовил и планировал это серьёзное предприятие.

Казалось бы, всё то время, что Рюрик правил в Новгороде, Олега не было ни видно ни слышно. Ничего такого, что бы могло попасть на страницы хроник и быть отражённым в веках, он не совершал. Возможно, всё это время он лишь готовился к великим делам и подвигам, что должны были затмить собой все деяния предыдущих властителей. Всё возможно. Про Рюрика, окромя побед на брачном ложе, тоже было ничего не слыхать. Всё самое интересное происходило в эти годы на юге, в Киеве, там, где правил князь Аскольд. Там деяний героических хватало. Там и звон мечей, и слава, и трагедия. Там, на юге, куётся грозная слава славянского государства. Но и Олег не сидел за вязаньем, все эти годы работал не покладая рук. Незаметно, но много и упорно. И в отличие от Рюрика к делу он подошёл намного серьёзнее. Всё то, что он совершит буквально через два года, было уже подготовлено и спланировано именно в последние годы жизни Рюрика, когда тот потерял ко всему интерес. Если бы это было не так, то и Олег бы ничего ровным счётом не добился. Если бы он сидел сложа руки до самой смерти Рюрика, то ему бы это потом горько аукнулось. Олегу бы элементарно времени не хватило на все свои подвиги, совершённые им в довольно короткий срок. Новый новгородский князь умел работать и не боялся трудностей, он строил рисковые планы, которые поражали современников своей дерзостью, изяществом и беспринципностью одновременно. Олег первым из русских князей олицетворил собой славянскую отвагу и коварство викинга. Всему нашлось место. Единственное, чего ему не хватало для начала этого серьёзного предприятия, – это полноты княжеской власти. Для Олега Рюрик и так зажился, теперь он только мешал осуществлению его честолюбивых замыслов. Тормозил их. А откладывать было нельзя. Иначе весь титанический труд урманского конунга пошёл бы насмарку.

Главной мыслью Олега было подчинение Киева, именно на него он нацелил свои усилия и устремления. Киев, и ничто другое, был его единственной целью. Олег действовал осторожно, аккуратно, чтобы не встревожить воинственного Аскольда, не разозлить его раньше времени. Поэтому первый удар он нанёс не по его землям, а по Смоленску, который ему вовсе не подчинялся. Такое направление удара вряд ли могло заставить насторожиться Аскольда, готовящего в этот момент для своей страны глобальное мероприятие, которое должно было круто изменить судьбу славянского государства, а в итоге свело его в могилу. Но сейчас именно оно занимало все мысли Аскольда, и ему дела не было до местных разборок северного конунга с одним из своих соседей. Аскольд по своей натуре был больше воином, Олег – больше политиком. А политика – это такая тонкая игра, которую можно сравнить разве что с шахматами. В политике, как и в шахматах, свои комбинации. Здесь ценится умение скрыть от противника свои замыслы, подстроить хитроумную ловушку, просчитать действия соперника наперёд, даже идя на запланированные жертвы, а главное, неожиданно нанести решающий удар, поставив сопернику мат. Чем дальновиднее был вождь, чем лучше он мог анализировать обстановку и прогнозировать ходы противников, тем быстрее развивалось его государство, тем прочнее была его власть. Главное, что сил затрачивалось на это меньше, а кровь проливалась лишь по необходимости и только в том случае, когда этого нельзя было избежать. Олег никогда не стеснялся применить силу, но был изначально чужд лишнего геройства. Зато подать свои действия он умел ярко, как никто. Поэтому легенды о нем и живут в веках. Князю Олегу предстояло большое будущее.

Прагматизм, хитрость и ум Олега начинают проявляться с первых же шагов. Он всё учитывает. У него хорошая разведка, у него везде свои люди. Аскольд ещё ничего не пронюхал, он ничего не подозревает, а на самом деле он уже войну свою проиграл. Дальше требовалось просто чёткое и безукоризненное выполнение плана. Что тоже немаловажно. Вот чем отличается Олег от большинства славянских правителей, так это трезвой головой и точным расчетом, в котором не было места таким понятиям, как хорошо, плохо, честно и бесчестно, учитывался только кратчайший путь к достижению результата. Олег понимал, что победителей не судят, а всё остальное скоро забудется при правильной постановке дела. По своей сути он не был подлецом, он был просто не в меру рационален. Мораль не довлела над ним. Угрызения совести не терзали. Места чувствам не было, только расчет, трезвый, холодный. Как хороший шахматист, Олег мыслит на несколько ходов вперёд.

Допустить малейшую ошибку новый каган не мог. Любая, даже самая мелкая, неудача грозила обрушить весь столь долго и тщательно продумываемый план. Самая ничтожная оплошность могла вернуть его к той жизни, какую вёл князь Рюрик последние годы, лишив всех честолюбивых надежд. Ошибиться было нельзя. Слишком много поставлено на карту. Тут или пан, или пропал. Второй раз затеять столь серьёзную авантюру и собрать столько сил Олегу уже вряд ли удастся. За проигравшими конунгами не так охотно идут и не так легко им доверяют. А в некоторых случаях они могут даже остаться и вовсе без работы.

Поход на Смоленск в летописях описан скупо. Всего одна строка. На самом же деле это был ключевой момент всего предприятия. Если Смоленск устоит, то о Киеве нечего даже и думать, поэтому, чтобы первый блин не вышел комом, новгородский князь подготовился серьёзно.

Первое время после принятия на себя бремени власти Олег был занят с утра до вечера. Он принимал послов, творил суд и расправу, налаживал экономику, разваленную Рюриком, и делал это с врождёнными навыками и умением человека, которому суждено править великой державой. Не первом месте стояло дело.

И понеслись верные слуги во все концы земли. Спешат, торопятся, созывая воинов под знамёна нового князя. Как говорит нам Повесть временных лет, в 882 году «выступил в поход Олег, взяв с собой много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами». «Олег, пылая славолюбием Героев, не удовольствовался сим войском, но присоединил к нему великое число Новогородцев, Кривичей, Веси, Чуди, Мери и в 882 году пошел к странам Днепровским» (Н.М. Карамзин).

Казалось бы, всего одна строка. Но хоть Нестор на слова и скуп, информации в его словах вполне достаточно. Олег понимает, сколь трудное и масштабное предприятие он затеял. Одних варягов для него будет совершенно недостаточно. Для такого трудного и героического дела он собирает всех, кого может. Его войско довольно разношёрстно, но при этом хорошо организованно. Он совершает то, что Рюрику было совершить не под силу. Упор здесь нужно сделать на варягах и кривичах. Нестор не случайно выделяет их из общей массы славян, называя два раза. Хоть Олег и княжит теперь в Новгороде, но Изборск он оставляет за собой. Кривичи если и не его гвардия, то его личное войско. Подчинённое только ему и никому больше. К тому же двум различным племенам кривичей приходилось идти в столкновение между собой. Ведь Смоленск находился в землях кривичей, которые так же, как и их собратья, были на данный момент подчинены варягам. Странное предполагалось противостояние.

Возникает вопрос: почему первый удар пришёлся именно по Смоленску? Почему именно он был так нужен Вещему Олегу?

Древний Смоленск был на редкость удачно расположен на перекрёстке торговых путей. Торговый путь «из варяг в греки» соединял Варяжское и Чёрное моря. В районе Смоленска существовал древний волок. Далее путь выходил в Чёрное море, минуя Днепровские пороги. По морю – вдоль европейского побережья (Румелийского берега) до Константинополя. Этой дорогой войскам удобно было ходить на Византию. Туда, где можно было награбить при удачном стечении обстоятельств столько добычи, что могло хватить на всю жизнь. Другой путь, идущий с запада на восток, соединял город с Волгой и далее вёл «в болгары», в Хвалынское море, в Великий Новгород и Верхнее Поволжье. От устьев Южного Буга, Днестра и Дуная можно было попасть в Западную Европу. Смоленск был стратегически выгодной точкой, необходимой любому завоевателю, стремившемуся к тотальному господству и доминированию, а не только к тому, чтобы раз пограбить и уйти. Не случайно варяги, или викинги, уже подмяли под себя поселившихся здесь раньше их славян. Олег ничего не делал случайно и никогда не гонялся за единовременным кушем. Он всё делал основательно, с прицелом на дальнейшее и подходил к делу как рачительный хозяин. Всё должно давать постоянный доход. Грабёж и разорение ради воинского куражу были не для него. Смоленск должен был стать первой ласточкой в череде его великих завоеваний.

Что же представлял собой сей город на тот момент? Откроем пожелтевшие листы.

«Смоленьск, зане град велик и мног людьми», – говорит Устюжская летопись.

Больше ни одна из них нам ничего не откроет, поэтому обратимся к археологии. Вот археологи проделали огромную работу. Благодаря им мы можем многое узнать о прошлом Смоленска, что поможет лучше оценить масштаб операции, задуманной Вещим Олегом.

Про то, что Смоленск – город большой, летопись говорит не случайно и не для того, чтобы польстить древнему городу и его истории. На ту пору Смоленск был сопоставим с такими древнерусскими центрами, как Киев, Новгород и Старая Ладога, не говоря уже про Изборск и Псков. Город не то что им не уступает, некоторые из этих центров превосходит. Это, конечно, не Киев, но сам факт того, что археологи уже сопоставляют их, говорит о многом. Город занимает территорию примерно 16 гектаров, если сравнивать его с городами Северной Европы, то только Хедебю был крупнее. Другие уже известные нам города, такие как Бирка и Дублин, были мельче, не говоря уже про польский Гданьск, который на тот момент был по сравнению со Смоленском деревней. Получается, что Смоленск – это очень крупный для своего времени город. Располагался он на месте древнего города Гнёздово, совсем недалеко от современного Смоленска, в 12 километрах выше по Днепру. Перенос города на современное место относят к эпохе Ярослава Мудрого. Это не первый и не единственный случай, когда древний город меняет со временем своё месторасположение. Так что настоящий Смоленск X века – это Гнёздово. Чтобы не путаться, будем называть город не по месторасположению раскопок, а так, как называли его тогда, – Смоленском.

К IX веку Смоленск уже стал многолюдным городом, большим торговым и ремесленным центром. В первую очередь его процветание было связано с торговлей, что неудивительно, ведь город стоял на пути «из варяг в греки». В южном направлении, по Днепру, шли товары из Константинополя, именно здесь была сосредоточена основная масса византийского импорта в виде амфор, драгоценных тканей, дорогой посуды. Такого количества византийского импорта – монет, шелка, керамики – не было нигде, кроме Киева. При раскопках в Гнёздове было найдено самое большое количество византийских монет. Как медных и серебряных, так и золотых. В северном направлении торговля шла по Западной Двине и Ловати в Балтийское море. Военная тропа русов из верховьев Днепра «в чёрную Булгарию и Хазарию», постепенно превращавшаяся в торговый путь Западная Двина – Днепр – Ока – Волга, была главной коммуникационной артерией в истории раннего Смоленска. Не случайно при раскопках найдено большое количество восточных арабских монет – дирхемов, попавших сюда с Востока, а иного пути для них, кроме как по Волго-Балтийскому пути, нет.

Торговля помогала развитию ремёсел. В городе имелись разные ремесленные мастерские: кузнечные, слесарные, ювелирные. То есть те, что в первую очередь были востребованы на «торговом перекрёстке». Что касается ювелирных изделий, то при раскопках их было найдено немало. Преимущественно это женские украшения из Скандинавии или характерные для Скандинавии. Конечно, некоторые изделия привозные, но далеко не все. Многие изготавливались местными умельцами. Для кого они их изготавливали? Странный на первый взгляд вопрос. Но только на первый. Ибо он даёт нам ценную информацию о населении Смоленска. Понятно, что носить сделанные украшения стали бы только женщины, но есть одно существенное уточнение: носить эти украшения могли только скандинавские женщины. Скандинавская женщина при всём своём желании не могла надеть украшения женщины славянской. У тех был совсем другой костюм, в котором не было места для скандинавских украшений. И наоборот, в костюме женщины Скандинавии не могло быть места для украшений славянских. В далёкие языческие времена строго соблюдались правила костюма и убора. А находки говорят о том, что в Смоленске жило немало скандинавских красавиц, переехавших сюда вместе со своими мужьями.

Женщины Скандинавии носили свободное платье-рубаху с длинными широкими рукавами, а сверху надевали верхнее платье-сарафан с незашитыми боками, бретели которого закреплялись на плечах парными фибулами-брошами, а на талии такой сарафан перехватывался поясом. В те времена еще не знали пуговиц и в качестве застежек использовали различные булавки, пряжки и броши. Во многих домах одежду каждое утро зашивали у ворота и рукавов. На плечи обычно набрасывалась шаль, заколотая брошью. Среди норманнских женщин особенно были распространены скорлупообразные, кольцевидные и трехлепестковые фибулы. Фибула, или, как она называется на латинском, fibula, – красивая булавка с безопасной иглой, помещенной на обратной стороне для крепления к одежде. У викингов они в основном были овальной формы.

Основным материалом для ювелирных украшений у викингов была бронза, нередко позолоченная и частично покрытая оловом или серебром. Золото использовалось реже.

Украшения в Скандинавии носили все – женщины, мужчины, дети. Особенно популярны были защитные амулеты с изображениями драконов, змей, волков, воронов. Среди распространенных символов – древо вселенной, руны и кельтские символы. Богиня плодородия Фрейя изображалась с особым ожерельем – брисингаменом. Оно, согласно преданиям, обещало удачу в любви и дарило красоту. Символом богини был сокол. Она покровительствовала благополучному деторождению и плодородию земель. У богини Фрейи был брат Фрейер, который изображался в виде золотого вепря. Он также был богом плодородия и приносил успех в делах.

Чем богаче была дама, тем ярче она была одета и тем больше на ней было украшений. На голове богатые женщины носили нечто вроде головной повязки, покрывавшей заплетенные в косы волосы и состоявшей из цветных или вышитых золотом полотняных лент. Обвитые вокруг головы, эти ленты принимали форму то шара, то сахарной головы, то какую-либо иную фантастическую форму. Девушки ходили с распущенными волосами; невесты заплетали их в косы; замужние накрывали голову повязкой, покрывалом или шапочкой. Волосы всегда сами по себе служили естественным украшением женщины. Возможно, поэтому при описании северных красавиц никогда не забывают упомянуть длинные шелковистые волосы.

Население Смоленска, как и других древних городов, было разнородным по своему составу, здесь жили и варяги, и славяне. Кроме кривичей в этих местах нашли себе позже пристанище и другие славянские беженцы, теснимые венграми из Великой Моравии. Судя по всему, аристократическую часть общества того времени составляли варяги. При раскопках археологи установили, что наиболее богатые курганы, содержащие предметы вооружения, импортные изделия – византийские сосуды, серебро, – принадлежат скандинавам, то есть варягам. А погребения, которые не содержали таких богатых вещей, характерны для славянского населения. Как говорится, пояснения излишни. В Гнёздове вообще было найдено много вещей скандинавского происхождения. Некоторые из них были принесены сюда владельцами из Средней Швеции или Юго-Западной Норвегии, другие были сделаны здесь, на месте, но скандинавскими ремесленниками. Однако вопрос о количестве варягов, живущих в Смоленске, можно считать открытым. Существует и иной, не менее доказательный взгляд на этот вопрос. «Из всей массы предметов, найденных в Гнездовском могильнике и других подобных „факториях“, лишь некоторые (черепаховидные фибулы, обручи с молотками Тора, вещи с орнаментами „борре“ и „йеллинг“ и т. п.) действительно представляют собой скандинавские изделия или сделаны под варяжским влиянием. Подавляющее большинство найденных здесь вещей на самом деле местного, славянского образца или завезено из других стран Европы. Длинные мечи, известные по всей Европе под наименованием мечей каролингского типа, изготовлялись франками, от которых попадали и в Швецию, и к славянам. Наконечники стрел в Скандинавии преобладали ланцетовидные, а в Гнездове, как и везде у восточных славян, – ромбические. Копья у норманнов встречаются часто, в Гнездове – изредка. Шлемы у норманнов конические, в Гнездове, как и везде на Руси, – шишак, высокий, острый (Арциховский 1939; [1966]). Боевые топоры – характерное оружие норманнов. Но в раскопанных Гнездовских курганах (более 650) попался только один топор скандинавского типа, остальные – другого облика, схожи с южными образцами. Горшки во всех гнездовских курганах чисто славянские. На одном сосуде даже процарапана славянская надпись. Правда, этот сосуд привозной с юга, но надпись процарапана не по сырой глине до обжига, а по обожженной поверхности. Норманнские же вещи – это большей частью не оружие и не хозяйственная утварь, а главным образом предметы личного убора, женские украшения, которые были обычной статьей торговли (Авдусин 1949; 1953). Итак, норманнских вещей здесь не так уж и много, да к тому же из них не каждая является, так сказать, норманнским паспортом покойника – часть вещей могла прибыть из Скандинавии в результате торговых связей и оказаться в славянских могилах. Между тем норманистам (Т. Арне и др.) достаточно было одной вещицы, чтобы окрестить весь комплекс, в котором она находилась, скандинавским. Но даже курганов с таким недостоверным норманнским паспортом в Гнездове не больше, чем явно славянских или неизвестной принадлежности, а курганов с целым комплексом скандинавских вещей – ничтожная доля» (Л. Клейн). Аргументы приведены довольно убедительные.

Действительно, отдельные предметы вооружения, относящиеся к IX–XI векам, имеют более широкую географию. Оружие воинов: боевые топоры, мечи, шлемы, стрелы – как североевропейского, так и западнославянского и восточного происхождения. Это говорит о том, что и состав воинской дружины был неоднороден. И в ней состояли не только викинги. А воины в те времена для такого большого города были необходимы, не случайно в районе Смоленска обнаружено больше трёхсот укрепленных поселений, что говорит о неспокойном периоде развития для Смоленска в это время. Это совсем неудивительно. Городу, богатому и расположенному так удачно, есть от кого обороняться. Всегда найдутся желающие поправить свои собственные дела за счёт неплохо живущего соседа. Те же варяги в поисках добычи давно ходили водным путём из Балтийского моря в море Черное, высматривая своим волчьим чутьем, когда и где можно напасть и на кого. Только ходили они малыми дружинами, не имея ни желания, ни средств, ни возможности утвердиться на этом пути, смотрели на него как только на дорогу, имея в виду другую цель. Такое количество городских укреплений говорит и о том, что смолянам не впервой отбивать нападения непрошеных гостей, отстаивая свою независимость и свои богатства. Было кому постоять за отчизну. Поэтому и процветал Смоленск. Торговля питала его, а острые мечи его воинов чутко сторожат покой мирного населения. И не будет пощады врагу, посягнувшему…

В этот раз всё было иначе. Князь северного владения, собравши войско из варягов и других подвластных ему племен, выступает в поход по протоптанной варягами тропе. Большую силу собрал Олег, но и охота, которую он затеял, того стоила. Это уже не вождь одной варяжской шайки, не конунг небольшой, но дерзкой дружины, в его руках – мощь всех северных племен. Он идет, но идет не с целью грабежа, не для того, чтобы пробраться в Византию. Пользуясь силой своей, он подчиняет себе все встречающиеся ему на пути племена, закрепляет навсегда за собой все находящиеся по его дороге места. Его поход – это завоевание, распространение одного владения за счет других, или «владения сильного на счет слабейших». Это обстоятельство есть самое важное в нашей начальной истории. Позднее за его умение просчитывать всё наперёд, предугадывать события люди назовут его сумрачным именем – Вещий.

Перейдя волок и достигнув Днепра, Олег поднял меч к великим войнам. Казалось, вот сейчас столкнутся в смертельной схватке две силы, напьются мечи отважных бойцов вражьей крови. Но… случилось странное. Новгородский князь без всяческого смертоубийства и кровопролития утверждается в земле днепровских кривичей, закрепляя за собой их город Смоленск. Здесь он сажает своего мужа с дружиною, достаточной для удержания нового владения. Это понятно, а иначе нельзя. Всё это смоляне принимают и сносят терпеливо. А ведь Олег подошёл к городу не внезапно, не застал он Смоленск врасплох. Как говорит летопись о походе Олега по Днепру, «уведавши смольняне, и изыдоша старейшины». Старейшины собрались на совещание: что делать? Пока они нервно маялись в принятии решения, подъехал Олег, разрешив своим предложением все их споры и сомнения. Что новгородский князь мог предложить Смоленску, чтобы тот безропотно подчинился? Самый простой ответ, который мы можем найти: в Смоленске у власти были варяги, поэтому Олегу было легко с ними договориться. Но это не ответ на вопрос. Варяг варягу рознь. И не раз викинги сцеплялись между собой в кровавой схватке не на жизнь, а на смерть. Шансы у Смоленска выстоять в этой войне были. Но мечи не были обнажены. Всё происходит мирным путём.

Так что он мог им предложить? Во-первых, совместный поход на Киев. Во-вторых, Олег хоть и ставил в Смоленске своего человека, но не трогал аристократию местную. Мало того, он создавал в Смоленске собственную княжескую власть. Возможно, упомянутых в Повести временных лет под 907 годом «по тем… городом седяху велиции князи, под Олгом суще».

Это огромная победа дипломатии Вещего Олега. Он, как никто, умел договариваться, когда это было нужно. Излишнего геройства он не терпел. Напрасный риск избегал. Это величайший политик своего времени.

Смоленск терял независимость, но, как и Новгород, в скором будущем платил новому повелителю лишь небольшую ежегодную мзду. Ничего боле. Мало того, теперь Смоленск мог рассчитывать в случае беды не только на свои силы, но и на защиту нового кагана. Возможно, Олег даже приоткрыл старейшинам тайну, что поход на Киев не будет провален. Что исход заранее предрешён, поэтому и Смоленску стоит придержать свои амбиции. Но что конкретно напел им чародей, нам узнать не дано.

Своего он добился. Воинов сохранил, а стратегически важный волок под себя подобрал. Кроме всего прочего Олег усилил своё войско, пополнив его новыми бойцами. А если учесть, что следующим его противником был сам славный Аскольд, то это в любом случае не помешало бы.

Ключ был в руках у Олега, теперь можно было двигаться дальше. Следом Олег взял город Любеч и посадил там мужей своих. Всё это случилось в 882 году.

Теперь на очереди был Киев.

Так в Никоновской летописи начинается раздел, посвящённый киевскому князю. Я буду называть его Аскольдом, как уже и называл. Так оно привычнее, да и в летописях он чаще встречается под этим именем. Действительно, пришла пора поговорить о князе, незаслуженно забытом и довольно серьёзно недооценённом. Сегодня уже мало кто помнит, кто такой Аскольд. Рюрика помнят, Олега Вещего помнят, Игоря вспоминают, Святослава чтят, а вот про Аскольда совсем забыли, хотя в те времена это была фигура первого плана. Казалось, что Аскольд, постоянно ведущий свои дружины в бой, совершенно неуязвим, что сами боги оберегают его или что он заговорённый. В жарких битвах и далёких походах гибли его бойцы, соратники, даже старший сын, а он оставался цел и невредим и всегда выходил победителем.

Понятно, сколько веков прошло, и многим сердцам, увлекающимся историей, дороже и ближе бессмертный герой Святослав, популярный Рюрик или погибший от собственной жадности Игорь, но в те времена всё было иначе. Не было никого, кто бы мог на равных потягаться с Аскольдом на полях, омоченных кровью отважных бойцов. Он был вихрем грозовым, громом, огнем! И жались по углам враги, и дрожали их руки, держащие оружие, когда слышали они, что на них выступает грозный киевский князь. Громкую он стяжал себе славу.

Кем же он был, правитель, создавший славянское государство, чьей столицей стал Киев? Как сообщает автор написанной в XV веке «Истории Польши» Ян Длугош, «после смерти Кия, Щека и Хорива их дети и потомки по прямой линии господствовали над рутенами в течение многих лет. Наконец наследство перешло к двум родным братьям – Аскольду и Диру, оставшимся управлять в Киеве». Дальше он ведёт речь о Рюрике, чётко проводя разграничение между Русью Южной и Северной. В ПВЛ есть подтверждение этой информации. «После этих братьев стал род их держать княжение у полян» (ПВЛ). Другой польский историк XVI века, Матей Стрыйковский, точно так же указывает на то, что в Киеве издавна правила местная династия: «Когда в Руси, лежащей на юге, Аскольд и Дир, потомки Кия, в Киевском княжестве господствовали, народы русские широко размножились на северных и восточных землях». Эту же версию поддерживает польская Хроника Мартина Вельского. «Киевский Синопсис», составленный во второй половине XVII века архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием Гизелем, указывает: «Яко по смерти тех трех братий Князей Росских, сыны и наследники их по них долгий век всяк на своем уделу господствоваша; даже потом на их места Осколд и Дир Князие от их же народа наступиша». Под «Князьями Росскими» он имеет в виду Кия, Щека и Хорива, которые и являлись основателями династии.

Поэтому первый вывод прост: Аскольд является наследным киевским князем. Славянином, ведущим свой род от не менее славных предков, коими и был основан город Киев.

При князе Аскольде мощь и значимость Киева неуклонно растёт. Киевский князь принимает на себя титул кагана, уравняв этим себя с владыками Хазарии, которая на тот момент считалась мощным и уважаемым государством. А присвоить себе титул значило повысить свой статус, что в те времена было совсем непросто. Соседи могли обидеться на такое самовольство и пойти на выскочку или зазнайку войной. Но Аскольда это не пугало. Он и сам мог напугать кого угодно. Сам византийский базилевс Василий I называет Аскольда «прегордым каганом северных скифов»! Что неудивительно. Византия была одной из тех держав, куда Аскольд принёс свой меч, сотрясая основы Империи.

Правда, Рюрик Новгородский опередил в этом действии своего киевского собрата. Вид принявши молодецкий, с гордым сверкающим взором новгородский Сокол первым из славянских князей пополнил славные ряды опасных и мощных правителей, именующих себя каганами, влился в их семью. Правда, он пока мог пугать лишь своих подданных и близлежащих окружающих. Тот же византийский базилевс, как хазарский каган, лишь гадать мог, кто такой новгородский каган Рюрик и чем он так страшен и важен. Лично увидеть его, даже без меча в руке, им так и не довелось.

Но вернёмся к Аскольду. Его жизнь была насыщенна, большей частью она состояла из войн и походов. Практически все они завершались победами.

866 год – первый поход на Константинополь, согласно Повести временных лет, «приидоша из Киева Русские князи Осколд и Дир на Царьград, в царство Михаила царя и матери его Феодоры, иже проповедаша поклонение святых икон, в первую неделю поста, и много убийств сотвориша».

872 год – война с болгарами. «Убиен бысть от болгар Осколдов сын».

873 год – поход против Рюрика и занятие Полоцка. «Того же лета воеваша Асколд и Дир Полочан и много зла сътвориша».

874 год – второй поход на Византию. «Иде Асколд и Дир на Греки».

875 год – поход в степь против печенегов и разгром степняков. «Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир».

А кроме этого ещё войны с древлянами, уличами.

Аскольд не сидел без дела, неустанно стяжал себе воинскую славу, давая при этом возможность своему народу развивать земледелие, торговлю и ремёсла. Пока Аскольд стоял на страже интересов Киева и грозил любому, даже самому потенциальному, врагу, всякий труженик мог спать спокойно, не боясь, что в его дом ворвутся враги, разграбят его хозяйство, а то и уведут в полон и его самого, и всю его семью. Мало того, он привечал не только своих подданных, но и другие славяне могли укрыться у него от гнева своего правителя. Как это было с теми, кто бежал от репрессий Рюрика. Аскольд всем дал убежище, кров и возможность жить спокойно. Киевляне любили своего князя. Для них жизнь под его управлением была прекрасна. Но, как это всегда и бывает, пришла беда, откуда не ждали.

«Ставши вождями довольно многочисленной дружины, Аскольд и Дир вздумали сделать набег на Византию, они отправились из Новгорода; на 200 ладьях приплыла русь к Царю-граду, но попытка не удалась: буря, вставшая, по греческим свидетельствам, вследствие чудесного заступления богородицы, разбила русские лодки, и немногие из дружины Аскольдовой возвратились с своими князьями назад в Киев. Вслед за этим известием византийцы сообщают другое – о принятии христианства русскими, о посылке к ним епископа из Царя-града» (С.М. Соловьёв).

Два печальных на первый взгляд события соседствуют друг с другом. Сначала поражение, нелепое, случайное, глупое. И не от врага, а от природы, вставшей на сторону врага. А природой управляют лишь грозные боги, а с богами и князьям соперничать тяжело. В этот раз, когда уже противник готов был капитулировать, славянские боги по какой-то неизвестной причине отвернулись от своего народа, и близкая победа обернулась жестоким поражением. Следом идёт сообщение о том, что князь и ещё кто-то с ним принимают новую, чуждую славянам веру. Если бы веру приняли не высокопоставленные особы, то не было бы смысла посылать на Русь епископа из Царьграда. Для Руси это сообщение пока по многим причинам относится к разряду печальных. К христианству, как и многим другим религиям, нашедшим себе место в Киеве, относились спокойно. Есть и есть. Каждый человек должен во что-то верить. И не все должны верить в Перуна, Одина и Велеса. Но когда свою веру меняет первое лицо государства, то это уже серьёзно, особенно для страны, в которой все культовые служители и больше восьмидесяти процентов населения язычники. Перемены не всегда к лучшему. Особенно такие. Как поведёт себя в такой ситуации лидер государства, оставалось только гадать. Простым людям, воспитанным в традициях предков, менять свою веру совершенно не хотелось, волхвам такой поворот был вообще костью в горле. Из безобидной религии, одним своим актом крещения Аскольда, христианство превращалось в очень опасную конкурирующую структуру. Раз сам князь на это решился, значит, и простой люд может пойти по его стопам, воодушевиться его примером. Это один из тех примеров, который может оказаться заразительным.

Возможно, после неудачи, когда силы природы встали на защиту Константинополя и помешали русам собрать добычу, доселе не знавший поражений Аскольд воспринял это как знак и решил всерьёз задуматься о смене веры. Ведь люди прошлого были на редкость суеверны. Может быть, князь всерьёз обиделся на богов, помешавших ему свершить задуманное. А возможно, природный катаклизм лишь послужил толчком к такому решению князя, а задумывался он над этим шагом и раньше. Не мог не задумываться, ибо примеры подобного обращения в новую веру были рядом и, как говорится, налицо.

Незадолго до этого в летописных свитках отмечена ещё одна значимая победа христианства над язычеством. В 869 году христианство принял болгарский князь Борис, который был крещён под именем Михаил – в честь сына императрицы Феодоры. С этого времени царица Феодора разрешила официально писаться правителю Болгарии царем. К тому моменту Болгария тщетно воевала и с Киевом, и с Константинополем. А были ещё франки. Чаще всего она терпела поражения. Победить любого из противников и уж тем более подчинить их себе не представлялось возможным в ближайшем обозримом будущем. Пока Болгария только теряла территории. А ведь страна стремилась развиваться. Но языческая религия уже мешала Болгарии во внешней политике, потому что практически все страны, с которыми она заключала или пыталась заключить выгодные для неё альянсы, были христианскими, а разница в религиях часто использовалась как предлог для нарушения уже заключенных договоров, а то и просто предательства. Раз вы не христиане и веры иной, то и слово наше для вас никакой силы не имеет, равно как и клятвы. Вся их сила до поры до времени, пока это выгодно христианским лидерам. Язычники в таких ситуациях шли как разменная монета, если не были намного сильнее, как Аскольд и его дружина, и сами могли диктовать свои условия. Болгарии даже для выживания необходимо было политическое признание другими европейскими государствами. А для этого нужно было и утверждение единой власти внутри страны, и принятие христианства. К тому же новая единая вера, христианство, давала возможность устранить разницу между болгарами и славянами, что сравнительно скоро привело к формированию единого этноса. Страна становилась единой. Борис это понимал, поэтому решился на такой шаг. После этого новоиспечённый царь крестил вслед за собой всю землю Болгарскую. И это дало свои результаты, притом довольно скоро. Аскольд не мог об этом не знать. Ненавидя болгар за убийство сына, Аскольд готов был стереть их с лица земли. И тут они принимают христианство. С этого момента их союзником становится сама Византия. А это уже совсем иной расклад.

Возможно, что чуть позже Аскольд осознал правильность действий своего болгарского коллеги и решил пойти тем же самым путём, правда с опозданием. Он уже тогда понимал, что это единственный правильный путь. Хотелось ему того или нет, верил он сам в это свято или нет, но он понимал, что за христианством будущее. Он же был не только воин, но и политик и совсем не глуп. Войну он любил, но воевать постоянно совсем не собирался. А пример Бориса-царя был как нельзя кстати. Следующие шаги врагов Киева несложно было просчитать. А тут ещё такой катаклизм. Так что Аскольд не случайно, не с горя и отчаяния, принял новую веру. Осмысленно. Вот что было важно. Таким образом, Аскольд, принявший крещение под именем Николай, стал первым русским князем – христианином. Событие это было серьёзное и для славян, и для Византии. Недаром принятие христианства Аскольдом византийцы приравняли к крещению Руси, о чём и занесли информацию в свои гроссбухи. Как такое событие не отметить!

Удивительно, но византийцы, в отличие от нас, считали крестителем Руси Аскольда и совсем не упоминают о крещении Руси Владимиром. Для них это событие свершилось задолго до прихода к власти Владимира Красное Солнышко. То, что после смерти Аскольда Русь ещё долгое время оставалась страной языческой, их нимало не смущало. Возможно, они всерьёз полагали, что в любой стране, глава которой принял христианскую веру, всё остальное население должно быть крещено автоматически. В этом был свой резон. Отход к старой религии случался и в той же Болгарии, главное, что направление было выбрано правильно и рано или поздно свет истинной веры должен был восторжествовать.

Для Аскольда этот шаг стал роковым. Пока он сам принял христианство, все отнеслись к этому терпимо. Князя любили, да и мало ли что ему в голову придёт. Народ был веротерпимый, спокойный. Тем более что пока это касалось только его одного – Аскольда. Хочешь быть христианином – будь. Хочешь строить церкви – строй. Кому нужно, сами найдут туда дорогу. Но вот волевым решением крестить всю страну от мала до велика!.. К такому славяне не привыкли. И пока их князь готовился к введению новой веры, они готовили переворот. Не все, но тех, кто был недоволен, и тех, кто в этом действительно принимал участие, было достаточно.

К тому времени, о котором мы ведём речь, киевский князь Аскольд был уже не молод. Ему пришлось отложить в сторону свой столько повидавший меч. Годы брали своё, но деятельная его натура требовала дать выплеск своей энергии. Раз нет возможности самому водить войска в бой, значит, нужно переключиться на проблемы внутригосударственные. Тем более что слава Аскольда пока сама охраняла его рубежи. Беда была в том, что Аскольд искал даже во внутренней жизни государства дела себе по плечу. Дерзкого. Невозможного. Такого, что другому и не по силам. И вот это его стремление вдруг нашло совершенно неожиданный выход.

Ну так вот. Аскольд замыслил для себя на старости лет дело поистине небывалое. Такое, что полностью меняет лик государства. Много государственных деятелей погубило оно, целые страны, некогда могучие, рушились или теряли своё могущество, когда вставали на этот путь. Но Аскольда это всё не остановило. Он решил крестить всю страну. Сделать Киев христианской державой. Разом. Своей волей.

Смена веры – дело очень опасное, требующее от правителя не только ума, храбрости и силы воли, но и подчас жестокости. Для успеха такого предприятия нужны сторонники, мало того, нужна платформа среди местного населения, которое поддержит такой шаг и на которую можно опереться. Лишь тогда оно завершится успехом. Ничего подобного у Аскольда не было. Сторонников было явно недостаточно, а противников гораздо больше, поскольку среди населения процент христиан был крайне мал. Христиане жили в Киеве спокойно, без нападок и притеснений, но большинство, притом подавляющее большинство, жителей были язычники. Да, у христиан при Аскольде была даже своя церковь, как пишет всё тот же В.Н. Татищев: «Церковь в Киеве была и христиан много было», но это много – всего лишь малая часть населения. Работы Аскольду предстояло много, и лить кровь своих подданных, склоняя их к вере иной, всё равно бы пришлось. Видимо, такие мысли посещали Аскольда.

Но, кроме дум, мыслей и планов были нюансы, которых князь Аскольд, в отличие от Владимира Киевского и Бориса Болгарского, просто не учёл, понадеявшись на себя, переоценив свои силы и возможности. Князь забыл, что народная любовь – совсем не та вещь, на которую можно смело полагаться, особенно когда затеваешь крутые реформы. Татищев, называя причину гибели Аскольда, так и пишет: «Довольно вероятно, что крещение тому причиною было; может, киевляне, не желая крещения принять, Олега призвали, а Олегу зависть владения присовокупилась». Именно принятие крещения и погубило Аскольда, поскольку в стране начались брожение умов и смута.

Князь Владимир подошёл к вопросу более рационально, уже имея перед собой неудачный опыт первооткрывателя, поэтому шаг по смене веры готовил тщательно, поэтому крестился вместе со всей дружиной, а только затем принёс новую, правда многим уже давно знакомую, веру домой и сделал её государственной религией на все времена. Владимир понимал, что без принятия христианства его храбрейшими воинами все его планы обречены на провал. Дружина, особенно верная, есть инструмент, с помощью которого можно решать великие задачи. У Аскольда такого инструмента под рукой не оказалось. Он его в свои расчеты не включал. А дружина – это боевая единица. Без её поддержки князь не может принять не одно важнейшее решение. Если она его не поддержит, не пойдёт за ним, то любой владыка рискует потерять не только власть, но и голову. Так случилось и в этот раз.

Дружина креститься отказалась. Князь принял своё решение, а дружина своё. Как она восприняла поступок самого князя? Думаю, что по-разному. Для кого-то такое решение князя могло стать первым шагом на пути к христианству. Уж если их отважный вождь сделал это, то можно и им, никто не посмеет осудить. Для многих это было дико. Они, закалённые в боях бойцы, испещрённые шрамами от мечей и стрел, просто не понимали, как так можно изменить вере предков. Что подвигло Аскольда на этот шаг? Для них вера – величина постоянная, а не переменная. Это единственное, в чём они были тверды. Но в силу того, что вера – дело личное и изменить что-то им было не под силу, они ворчали про себя и недовольство выражали тоже про себя. Третьим, и их, скорее всего, было, как и всегда, большинство, было совершенно всё равно, раз их лично это не касалось. Они свою службу исполняют исправно, князь с оплатой не задерживает, на них не экономит, чего им ещё нужно? А дальше? У него своя голова на плечах, пусть сам и думает, у них иные заботы. Однако мысли дружины неоднородны, и раскол в её ряды уже внесён. Дальнейшие события всё это лишь подтвердят.

Политическая верхушка тоже осталась предана старой языческой вере и кардинально менять ничего в государстве не собиралась. Но над их спокойной и привычной жизнью внезапно нависла угроза. А ведь большинство приближённых Аскольда не горели желанием сменить веру, как собственно и волхвы, которые благодаря непреклонности князя могли остаться без паствы. Открыто выступать против Аскольда ни те ни другие не решались и поэтому начали действовать тайно. Так в Киеве созрел заговор. Нет ненависти яростней, чем ненависть религиозная.

Князь был настолько уверен в себе и своём проекте, что даже не думал о том, что кто-то, особенно из его ближайшего окружения, осмелится выступить против него, сможет ему помешать. Поэтому ничего подозрительного в том, что происходило вокруг него, он не замечал. По своему обыкновению, готовился приступить к решительным мерам, ибо уже понял, что другие в этом случае не пройдут. Без обильного кровопускания ещё ни разу не обходилось. По каким-то неизвестным нам причинам Аскольд медлил, а пока он медлил, конфликт набирал силу. Вера стала той разделительной чертой, перейдя которую ближайшие сподвижники Аскольда решились на предательство. Сами осуществить переворот и пролить кровь своего вождя они не были готовы, а может, не хотели или просто боялись. Тут им на помощь и подоспел Олег. Именно с этими жалобами киевляне и обращались к нему, ябедничали на князя, искали серьёзную поддержку в других регионах.

Чтобы понять, почему приближённые решились на такое подлое дело, как измена, нужно принять во внимание ещё одну составляющую, которую мало кто принимает во внимание. А она могла стать решающей в принятии решения подавляющим числом заговорщиков. Предположение это возникло не на пустом месте. Понимаю, что сейчас речь пойдёт о вещах недоказуемых, ибо ничего как подтверждающего, так и опровергающего эту теорию найти уже не удастся, просто попытаюсь аргументировать своё мнение логически.

В летописных известиях имя князя Аскольда очень часто упоминается вместе с именем князя Дира, якобы его брата и соправителя. Дир во всех текстах и свитках выглядит бледной тенью князя Аскольда, его двойником. На эту странность обратил внимание ещё В.Н. Татищев: «Оскольд и Дир хотя два человека, однако ж Иоаким одного именовал, и по всем обстоятельствам видно, что один был». Такого же мнения придерживался и Б.А. Рыбаков: «Личность князя Дира нам неясна. Чувствуется, что его имя искусственно присоединено к Осколду, так как при описании их якобы совместных действий грамматическая форма дает нам единственное, а не двойственное или множественное число, как следовало бы при описании совместных действий двух лиц».

Косвенно это подтверждается арабским историком и путешественником середины X века аль-Масуди, который пишет: «Первый из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны, мусульманские купцы прибывают в его землю с различного рода товарами». В этой записи как бы всё наоборот: учёный араб со знанием дела пишет о князе Дире, а вот Аскольда он не упоминает. Как будто его нет. Скорее всего, Дир, о котором упоминает аль-Масуди, был предшественником Аскольда. Но это не тот Дир, который нам нужен.

По издревле сложившейся традиции в княжеских родах довольно часто называли своих детей в честь их героических предков. Возможно, следуя этой традиции, так поступил и Аскольд. Поэтому Дир, всё время упоминающийся в летописях вместе с Аскольдом, был его сыном. Если это так и есть, тогда многие вещи, в том числе и их постоянное появление на летописных страницах вместе, легко объяснимы.

Если Дир не сын Аскольду, то тогда у киевлян назревает серьёзная проблема. Получается, что к тому моменту, о котором идёт речь, князь Аскольд, достигший преклонного возраста, не имел прямого наследника. Это была просто беда для Киевского государства, её даже с переменой религии всерьёз нельзя было сравнивать. Если это было так, то даже всё масштабное мероприятие по смене веры киевляне, учитывая возраст своего князя, могли воспринимать как причуду. Мол, поиграется и бросит, а если и не бросит, то перетерпим: сколько ему жить осталось! Потом всё вернётся на круги своя. Вопрос в другом: кто править будет? А вот если Дир был сыном князя Аскольда, названным в честь его предшественника, да ещё и принявшим христианство вместе с отцом, это дело совсем иное. Дир должен быть человеком достаточно молодым, чтобы подхватить в нужный момент знамя, выпавшее из рук слабеющего отца, если такое случится. Все понимают: если преемник Аскольда будет усердно продолжать мероприятия по закреплению единой государственной веры, то это уже всерьёз и надолго. Возврата не будет. Тут уже нужно решаться на серьёзные шаги. Иначе никак. Второе. Дира поэтому и убили вместе с отцом, чтобы полностью прервать эту княжескую линию, чтобы некому было больше мстить за смерть Аскольда. Если Дир именно сын киевского князя, то тогда понятно, почему он всегда упоминается в связке с Аскольдом, но при этом достаточно безлик. Как будто он всегда рядом, но ничего не решает. Как будто он неотрывная тень Аскольда. Если он сын киевского князя, то это так и есть. Такое будет и у Олега с Игорем, который на некоторое время просто идёт в пристяжке к Вещему Олегу, как обычное упоминание или напоминание, что он существует, что он присутствует, правда действий за ним, как и решений, никаких не наблюдается. Пока Олег правит, летопись везде где может пытается намертво, пусть даже белыми нитками, соединить одного с другим. Игорь – бессловесная молчаливая фигура, стоящая за спиной своего дяди и терпеливо ждущая свой очереди, для того чтобы встать у руля государства. Дир этой очереди не дождался, но летописи сохранили его имя, в том числе и в сцене убийства, не случайно. Дир просто обязан был присутствовать на этих переговорах. Он должен был учиться у отца вести дела. Вполне возможно, что при всех своих нелепостях, несуразностях и внесённых в неё изменениях и дополнениях легенда доносит до нас то, что Олег, придя к власти, истребил всю прежнюю династию без остатка. Вырубил на корню. Если Дир действительно сын Аскольда, то это многое бы объясняло.

В летописях много чего написано нескладно, много чего попутано, но ничего я в них не читал глупее, чем рассказ об убийстве киевского князя Аскольда новгородским князем-волхвом Вещим Олегом. И думаю, сколько бы вы ни искали, что бы ни читали, вы тоже не найдёте ничего, так нескладно и нелогично сляпанного. Историки и летописцы долгое время бились над тем, чтобы хоть как-то скрасить этот некрасивый поступок Вещего Олега, но ничего умного выдумать так и не смогли. Приходилось только смягчать его или вовсе пропускать без комментариев, не фиксируя ни свое, ни внимание читателя на нём. Больше оттеняя это событие. Случилось и случилось, чего теперь говорить. Времена древние, кровавые, чего там только не бывало. А ведь это убийство явилось поворотным моментом развития Руси. Поступок же Олега был для него как раз характерен, только вот говорить об этом было непринято и неприятно. В истории государства, как, впрочем, и в любой истории, всё довольно просто. В ней есть свои герои, свои трусы, свои злодеи. Каждый персонаж играет до конца роль, уготованную ему автором, вне зависимости от того, хочет он это или нет. Летописец тоже не горит желанием усложнить себе жизнь. Очень сложно порой объяснить читателю, почему один положительный и геройский персонаж вместо того, чтобы ополчиться на гнусного и коварного врага, убил, да ещё коварно, двух других положительных и не менее героических персонажей. Он ведь не автор древнегреческих трагедий. Он простой хроникёр. Ему изложить-то правильно события не всегда удаётся.

Давайте попытаемся раскрыть несколько страниц ранней русской истории, так и оставшихся неизвестными нам во всех подробностях.

Для начала изложу версию смерти киевского князя в привычном летописном варианте. Возьмём из второго тома Татищева наиболее популярную версию этого события, извлечённую им из летописи:

«И придя к горам Киевским под Угорское, уведав, что Оскольд владеет в Киеве, скрыв войско в ладьях, а других позади оставив, сам пришел ко граду, имея Игоря с собою. И послал к Оскольду, говоря: „Мы гости, идем из Руси от Олега князя и от Игоря княжича во Греки; поскольку же болен, из-за того не могу к вам прийти, а прошу, чтобы вы к нам, как к своим единородным, пришли“. Сам же Олег вышел на берег с малым числом людей, и, когда пришли Оскольд (и Дир), велел Олег вынести Игоря и, взяв на руки свои, сказал Оскольду и Диру: „Я князь Олег, а это княжичь Игорь, сын Рюриков“. Тогда выскочили все прочие из ладей и обступили их. И сказал Олег Оскольду и Диру: „Ты не князь, ни роду княжеского, а сей есть сын Рюриков“. И убил Оскольда и Дира, и погребли его, где ныне зовется Угорское, где же ныне Олмин двор, ибо на той могиле поставили церковь святого Николы».

Вот и всё. Так эта трагедия описана в труде великого историка. Однако, как правильно заметил С. Соловьёв, «историк не имеет обязанности принимать предание с теми подробностями, в тех чертах, в каких оно достигло до первого летописца и записано им» (С.М. Соловьёв). Вот и мы не будем ничего из написанного принимать на веру. Начнём с предыстории.

Причины, по которым Олег решился на войну с Южной Русью, лежат на поверхности и их недвусмысленно указал В.Н. Татищев: «Олег был муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его». У того же Татищева читаем ещё: «Не без причины зависть Олегу подалась на Оскольда идти и его убить, чему, может, свойство оное наиболее поспешествовало, только писцы краткостию от нас закрыли». Зависть – сильный побудительный мотив, особенно для варяга. Для них это вполне серьёзный и естественный аргумент, приводимый в оправдание того или иного поступка. Это естественное состояние души для многих из них. Викинги как гномы, когда речь заходит о золоте и богатстве. У Олега зависть не просто побудительный мотив, это топливо его двигателя внутреннего сгорания, это стрелка компаса, указывающая ему цель. Зависть была долгое время той чертой характера, которая вела его по жизненному пути. Расчетливость, прагматизм, амбиции – всё это помогало добиться поставленной цели. Зависть гнала вперёд, не давала покоя, жгла изнутри. Она стала тем стержнем вокруг, которого и сформировались все остальные качества.

Но давайте вернёмся в Киев. Там становилось беспокойно. Так бывает всегда и везде, когда в воздухе пахнет переменами. С чем они были связаны, вы уже в курсе. Тревоги и опасения выплеснулись за пределы княжества и докатились до Новгорода. Жалобы киевлян на своего правителя мало волновали Олега Новгородского, но много радовали. На сетования киевлян ему было, по большому счёту, наплевать, главное, что он вывел для себя из данной информации, – это то, что положение несгибаемого Аскольда резко пошатнулось и стало неустойчивым. Только вот беда, невзирая на все неурядицы, которые творились в Киеве на религиозной почве, Олег Аскольда боялся. Не потому что он был от природы трусоват или нерешителен, совсем нет, просто он был реалистом. Такой противник был ему и сейчас не по зубам, и в беспощадной схватке лицом к лицу, строй на строй, дружина на дружину у него нет ни единого шанса на победу. Однако варяг точно знал, чего он хотел и как нужно действовать. В хитрости с ним мало кто мог сравниться, как и в прозорливости. А заполучить Киев, который был на тот момент, владением куда более приоритетным и элитным, чем Северная Русь, где когда-то прозябал Рюрик, ох как хотелось. Если упустить удачный момент, то потом останется только грызть локти и ногти. Олег это понимал. Поэтому начал действовать.

Первый шаг к заветной цели – это завести себе в Киеве влиятельных друзей. Друзей близких. То есть создать пятую колонну. Поэтому Олег с радостью и охотой привечал всех гостей и гонцов из Киева, кто ехал с жалобами на своего правителя. Принимал радушно. Когда первые гонцы из Киева появились в Новгороде, Олег насторожился. Предчувствие удачи укололо его. Судьба сама подсказывала ему решение. Это была тонкая игра, тут нельзя было торопиться, чтобы не спугнуть удачу. Он только внимательно слушал, согласно кивал, разделяя их опасения, да подливал вина усталым от дальней дороги гостям. Своё предложение они должны были сделать сами. Первыми. Каждый из участников заговора действовал, сообразуясь лишь с возможностями и выгодой, но отнюдь не с нормами морали.

Вещий Олег понимал, что гонцы, и посланники, и жалобы идут в его сторону не просто так, что среди киевлян оформляется постепенно группа заговорщиков и они в свою очередь прощупывают почву, с кем они могут договориться и на кого сделать ставку, когда дело дойдёт до открытого противостояния. Олег выступает во всех вопросах гарантом старых традиций и старых обрядов. Он не сторонник новшеств. Он сам язычник. Видимо, все, что Олег обещает, устраивает заговорщиков, к тому же время не ждёт. Если Аскольд начнёт своё мероприятие раньше, если прольётся кровь, то все преимущества заговорщиков, особенно внезапность, будут потеряны. Если княжеская дружина пустит в дело свои мечи, то и для неё и для окружения князя выбор будет сделан. Когда Аскольд начнёт действовать, его не свернёшь и не остановишь. Но взаимной договорённости удалось достигнуть довольно скоро. Когда цель общая, а времени мало, это быстро сближает. Однако Олег, как любой осторожный и искушённый политик, прекрасно осознавал, что любые, особенно подобные, договоры заключаются быстро, но и рвутся легко, если кто-то предложит позже более выгодные условия, таких примеров не счесть, и никакие отработанные ранее заслуги в расчет приниматься не будут. Такова жизнь. А вот если укрепить, сцементировать такую связь браком, то тогда, оставаясь политической, она станет к тому же кровной, родственной, а это уже совсем иное дело. К этому моменту у Олега не было наследника мужского пола, но зато была дочь Ольга. Будет у него сын или нет, лишь богам ведомо, да и когда он будет, а решать всё нужно было уже сейчас, в этом случае затягивание равно провокации. К тому же сын, родившийся у Ольги, крепче любых канатов свяжет две семьи, два народа, два княжества. А когда две таких державы будут под одной рукой, любому царству-государству придётся считаться с их мощью.

Возможно, так наедине с собой рассуждал князь Олег, и улыбка, озаряющая его лицо, становилась всё шире. В этих своих мечтах он поднимался на недосягаемую высоту. Неограниченная власть сама плыла ему в руки, если только удастся умело разыграть хорошо скроенный в мозгах план. Но грёзы грёзами, а сам замысел требовал конкретных действий.

Вот теперь Олег должен действовать бойко. Он собирает для похода в своё войска все подчинённые ему племена и народы, потому что для взятия Киева нужна мощная армия, да и заговорщики делают ставку на Олега, потому что тот может собрать реальную силу. Правда, новгородский конунг, в отличие от них, изначально не собирается пускать войска в ход и лить кровь своих людей. Он не сторонник бранных подвигов, он готовит иной удар. Однако на его пути стоит Смоленск. С ним нужно договариваться. Война здесь не нужна. Это кровь, это потеря времени и людей. Но Олег умеет договориться. Он умеет и уговорить, и предложить. Смоленск, который мог стать камнем преткновения на пути всей лихо задуманной операции, сам падает в руки варяга. Всё идёт по плану. Первые волнения улеглись. Власть Олега растёт, армия тоже. Теперь он безбоязненно делает первый шаг агрессии по отношению и к Аскольду, и к Киеву.

Из Смоленска Олег идёт вниз по Днепру. Дальше, взяв город Любеч, он прикрепил его к своему владению, посадив и здесь мужа своего.

Теперь, когда Олег отнял у Аскольда кусок его земли, притом стратегически важный кусок, агрессию было скрыть уже нельзя. Всё разрешить могла только битва. Сейчас киевскому князю не до внутренних проблем, на передний план выходят иные, более актуальные задачи. На его государство, на его территорию посягнул враг внешний. Он привёл свои полчища в его цветущую страну, и его нужно изгнать из киевских пределов. Проучить так, чтобы в будущем неповадно было. И Аскольд, и Олег готовятся к решающему сражению. Могучий киевский каган серьёзен и гневен, в его глазах всё чаще сверкает сталь. Аскольд, буквально рождённый битвою, не боится врага. Никакого! Он готов вспомнить старые дни, когда одно его имя наполняло ужасом души противников. Сейчас он действительно зол и раздражён, ведь войска Олега отвлекают его, возможно, от главного дела своей жизни.

Пока Аскольд точит свой меч и готовится к войне, в Киеве зреет заговор. Точнее сказать, на данном этапе он уже входит в завершающую фазу. Если кому-то кажется, что сплести заговор против сильного властелина – пара пустяков, он глубоко заблуждается. Затеять заговор – дело не шуточное. Те, кто подходит к такому делу без должной подготовки, заканчивает свою жизнь на плахе в разодранной рубахе, под свист и улюлюканье толпы. В этом деле нужны: аккуратность, точность, тактичность и осторожность, чтобы собрать вокруг себя и вовлечь в измену нужных людей, к тому же чувствовать, когда нужно остановиться, чтобы не раскрыть себя. Заговорщик подобен человеку, идущему по минному полю. В любой момент, при любом неосторожном движении может рвануть. А цена высока. На кону не только голова властителя, но и твоя собственная. И не только твоя, на кону жизни всей твоей семьи: жены, родителей, детей, родственников. Раскроется дело – пощады не будет никому. Не сделают скидку ни на пол, ни на возраст, ни на степень участия. Всем без разбора будет поставлено одно клеймо – враг! Если ступил на этот путь, назад дороги нет. Тут нужны крепкие нервы, всё время ходить под дамокловым мечом – дело не весёлое. Балансировать, как на канате, над пропастью без страховки. Без умения интриговать и манипулировать, даже порой лицедействовать, в этом случае просто не обойтись. К тому же нужна решительность. Без неё не свершить задуманного даже при правильном планировании. Тем более одно дело – убить тирана, изверга, лихоимца, бездельника, в конце концов, который всем мешает и грозит твоей жизни, совсем иное дело – убить правителя, которого любят, которым гордятся. Тут надо действовать вдвойне осторожно. Такой заговор зреет не быстро. Нужно знать, кого можно привлечь, а кого лучше не посвящать. Тут одними волхвами не обойдёшься. Тем более что в данном вопросе они могут выступать лишь как идейные вдохновители мятежа, доверием князя они уже не располагают. К тому же одним убийством не обойдёшься: чтобы задуманное исполнилось, нужно было подготовить простых людей, то есть народ, к тому, чтобы в случае преждевременной смерти князя они не восстали против пришельца, занявшего его трон. Чтобы дружина не решилась мстить. Забот у заговорщиков было много. Нужен был расчет, до мелочей. Импровизации в таком тонком деле, как политическое убийство, редко дают хорошие результаты. И ещё раз напомню, что все эти дела нужно было проводить тайно, исподволь, не афишируя себя. Хуже всего то, что заговорщики, которые должны были входить в ближайшее окружение князя Аскольда, всё это время должны были искусно притворяться, чтобы князь ничего не заподозрил и по-прежнему им доверял. А это очень непросто, мило общаться с человеком, которого ты уже обрёк на смерть. Против которого ты уже совершил измену, которого ты уже видишь с ножом в груди. Такое не каждому по силам. Человек, который руководил заговором, был недюжинного ума, хороший организатор и обладал сильным характером. У него была высокая должность при дворе, и он обладал большим авторитетом. Таким, что заподозрить его не имелось ни малейшего шанса, если он сам или его приближение не допустят ошибку. Узнай Аскольд о том, что готовилось, он никого бы не пощадил, никого не оставил в живых. Такие времена: либо ты, либо тебя. Тем более в отношении изменников. А именно ими, изменниками, становились заговорщики в случае провала своей миссии. Не жертвами террора, не патриотами, не мучениками, а лишь изменниками и предателями. Им было что терять. Только с того момента, как они вступили в связь с Вещим Олегом, дороги к отступлению не было.

Интрига против Аскольда началась. Змеёй пущен чёрный слух, что князь уже не тот. Он быстро распространялся. Стали поговаривать, что стране нужен новый железный кулак, что причуды Аскольда и его сына не доведут страну до добра, а лишь устроят гражданскую войну. Что князь постарел, раскис. Люди шушукались, делились опасениями и страхами. Но Аскольд ничего не видит и не слышит. Дремлют сладко и органы безопасности. Никто не доносит о неприятностях, которые грозят киевскому владыке, о том, что недовольные ропщут, слухи плодятся, а тучи сгущаются над его головой. И это тоже можно поставить в плюс заговорщикам. Общественное мнение они подготавливали умело.

Ожидая суровых врагов, князь Аскольд держит гордую речь перед толпой разряженных в богатые одежды придворных льстецов, которые не смеют перечить князю, но и не спешат предупредить о возможной опасности. Среди них есть и верные, и смелые, и преданные, и отважные, но их уже меньше в этой пёстрой толпе, и они не на виду. На его плечах накинут багряный плащ, в глазах его блеск, а на суровых устах усмешка.

– Други-братья, верные воеводы, – говорит Аскольд, затем, сделав паузу, он, прищурившись, окидывает взором плотную группу своих соратников воевод. – Без крови не бывает славы, без крови не бывает побед. На ваших мечах держится слава Киева, – продолжает он всё громче.

– Не позволим врагу топтать нашу землю! Здоровье воинов! – ревет он и осушает кубок до дна под ответный рев товарищей.

– Да хранят тебя боги, Аскольд! – отвечает князю кто-то, и все пьют. Лицо у него доброе и приязненное.

Пир набирает силу. Кубки полнятся сладкими винами, и всё чаще звучат хмельные угрозы отрезать уши нахалу, посягнувшему на их город. Это не пустая похвальба. Аскольд был воитель славный, он мог задать трёпку кому угодно, в любое время, врагов своих не боялся. Среди побеждённых им противников числятся и Рюрик, и Византия, и печенеги, и болгары. Врагов пало немало там, где проходила его дружина. Его гордость не самолюбование, а уверенность в своих силах.

Он смотрит на головы своих соратников и советников, склонённые перед ним в почтении, только вот он не знает, что среди ближайших ему людей притаилась измена. Он принимает их славословья, не видя коварных замыслов, и успокаивается ими. Смерть одного человека казалась им вполне приемлемой ценой за сохранение старых традиций и старой веры. Аскольд не чует, что для него самого уже припасен не знающий жалости меч, что он уже навис над его головой и дни князя сочтены.

Аскольд – первый русский князь, отдавший жизнь за христианскую веру. Первый христианский мученик. Сейчас он готовится к честной схватке, которая подарит победителю бессмертную славу. Олег, раскинув ратный стан, тоже приводит в готовность свои войска, но очень надеется, что до сражения так и не дойдёт. Ведь кроме битвы его расчет в первую очередь, а возможно, и в единственную, на свой страшный, беспринципный, упреждающий удар на поражение. Ему нужна не славная победа на поле брани, а только смерть врага, одного-единственного. Тогда незачем будет лить кровь бойцов, которые могут пригодиться в дальнейшем самому.

Олег досконально просчитывает акт, который должен принести ему победу. Вот в этом и разница между славянином и варягом. Аскольд не знает хитрости и не ждёт коварства, даже от врага. Он сторонник чести. Взял меч и выходи биться, глаза в глаза, грудь в грудь, и пусть победит сильнейший. Нет, Олег не привык полагаться на удачу, лишь на трезвый расчет. Ему не важна гордость, ему важен результат, всё остальное за победителя сделают скальды. Речистые былинники задним числом исправят ситуацию. И могут это сделать виртуозно.

«Злые и лукавые попадаются очень редко между славянами». Такое описание характера и нравов славян не редкость. На иностранных писателей открытость славян производила самое благоприятное впечатление. «Лукавые» – вот прилагательное, которое как нельзя лучше подходит урманскому конунгу Олегу. Как и его северные собратья по крови, он смотрел на вещи шире, чем его собрат по должности Аскольд.

В открытом противостоянии, когда шеренги бойцов в полном боевом облачении выстраиваются одна против другой, когда блистает оружие и на первый план выходят мужество и умение, у Олега не было шансов одолеть Аскольда, и он сам это прекрасно понимал, ведь он «был муж мудрый и воин храбрый». Олег трезво оценивал свои силы и возможности и точно знал, что в лоб не взять. Значит, нужно идти иным путём. У викинга есть много дорог, и не все из них можно назвать дорогой чести.

Сейчас Олег со своим войском, как никогда, близок к стенам Киева. Он совершил то, о чём многие могли лишь мечтать. Киевляне уже отвыкли видеть врагов так близко от своих ворот.

Итак, карты раскрыты, маски сброшены. Враг стучался в двери столицы. Войска приводятся в состояние боевой готовности, натачивают копья и мечи, сверкают начищенным доспехом, кто-то чинит знамёна, прикусив зубами нить. Вот-вот начнётся война, которая откуёт новых героев, о которых и скальды, и былинники сложат саги, стихи и песни. Совсем скоро затрубит, завывая, звонкий рог, призывая героев на битву. Прежде чем пустить в ход всю силу своего оружия, остаётся лишь одно. Услышать требования потенциального противника. Двум славным предводителям своих армий осталось встретиться друг с другом, чтобы попробовать договориться без схватки. Узнать, чего добивается противник. Собственно, вряд ли это нужно было Аскольду. Для него всё было просто. В его земли пришёл враг с большой силой, захватил его город. Нужно садиться в седло, брать в руки меч и гнать супостата обратно, пока не закрепился, пока не успел нанести большого ущербу. Ему не о чем говорить с властителем северных земель. У Олега всё наоборот. Ему есть что сказать. Поэтому предложение о встрече и о переговорах исходит явно от него.

С этого момента давайте вернёмся к летописи и тому, что она вещает по этому поводу.

«Придя к горам Киевским под Угорское, уведав, что Оскольд владеет в Киеве». Первая же строка вызывает неподдельное изумление. Из прочитанного отрывка мы узнаем, что Олег, только приближаясь со своим войском к Киеву, узнал, что там правит Аскольд. До этого он как бы и подозревать об этом не мог. Это полная ерунда. В Никоновской летописи Киев прямо соперничает с Рюриковым Новгородом, откуда в южную столицу перебегает множество бояр. И об этом Олег не мог не знать. Ещё его родственник Рюрик пытался отхватить земли у Аскольда, но, получив отпор, больше руки к чужому добру не протягивал. Олег, как его ближайший соратник и преемник, и об этом не знать не мог. Он и шёл именно на Киев и на Аскольда.

Летописец сам будто бы удивлён, что Киевом владеет Аскольд. Кого он там надеялся увидеть? Возможно, хазар, тогда Олег был бы освободителем.

Если дальше идти по тексту, то невольно создаётся ощущение, что весь свой хитроумный план Олег придумал спонтанно. Но это тоже не так.

Продолжим. «Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря». Младенца пока оставим в покое. Как говорится, соль не в нём. Всё куда прозаичнее. Летописец сам раскрывает перед нами коварный замысел викинга. Не рискуя брать приступом Киев, чего ни варяги, ни славяне особо и не умели, и не уповая лишь на крепость своего интернационального войска, которое при неудаче могло легко рассыпаться, Олег обманом задумал выманить киевского князя за городские стены, решив таким образом все проблемы без боя. Это называется – засада. Засада не ставится наобум, на всякий случай. Для наглядности возьмём определение этого военного термина из умных книг, чтобы избежать всяческого недопонимания в оценке ситуации. Кстати, из этого пояснения, как нельзя лучше, видны все дальнейшие планы и действия Вещего Олега, без всяческих сентиментальных ужимок и без прикрас. «Засада – тактический приём в военном деле, суть которого заключается в достижении решающего преимущества над противником за счёт заблаговременного расположения своих формирований на наиболее вероятном маршруте продвижения врага с соблюдением нескольких условий: предварительный выбор тактически выгодных позиций для всех участников засадной группы, тщательная маскировка исходных позиций и привязка их к местности. Использование фактора внезапности. Суть засадной тактики заключается в том, чтобы навязать противнику бой именно тогда, когда он находится в заведомо проигрышной позиционной ситуации. С этой целью при организации засады для противника выбирается такое расположение, находясь на котором враг не имеет возможности эффективно контратаковать, маневрировать, обороняться или отступать». Всё это Олег продемонстрировал в лучшем виде. Его манёвр можно считать эталоном проведения данной операции. Только вот подготовил он эту ловушку для противника безоружного и идущего на переговоры. Операция Вещего Олега по своему коварству больше напоминает те каверзы, которые устраивали друг другу кондотьеры времён Чезаре Борджиа, или приёмы мафии времён «Крёстного отца».

Олег «послал к Аскольду, говоря: „Мы гости, идем из Руси от Олега князя во Греки прошу, чтобы вы к нам, как к своим единородным, пришли“». Новгородскому князю жизненно необходимо, чтобы Аскольд выехал из ворот Киева. В городе покушение на кагана не провести. В городе любая подобная операция обречена на провал. Слишком велик авторитет князя и достаточно верных людей, которые могут помешать исполнить задуманное. Если бы такое было возможно, заговорщики справились бы и сами, без Новгородца. Но даже им нужно, чтобы на их руках не было крови своего властелина. Они должны честно, глядя любому в глаза, правдиво отвечать, что к самому убийству они не имеют никакого отношения. Тут можно валить всё на викинга. Сказать, что он и их обманул, обвёл вокруг пальца. А они лишь доверчивые, верящие на слово любому. Можно бить себя в грудь и рвать на себе волосы, доказывая, что коварный северянин объегорил честных славян. Это сгодится даже на тот случай, если что-то пойдёт не так.

«По Никоновской летописи, Вещий Олег, придя к Киеву под видом новгородского купца, заманил на свою ладью Аскольда и Дира…» Дальше даже читать не нужно. Зачем тратить время на глупости. Аскольд не так наивен. Он себе цену знает, перед ним византийские базилевсы трепетали. Так с чего ему в данном конкретном случае бросать все дела и бежать босиком по росе навстречу неизвестным ему купцам, которые ему, грозному правителю державы, совсем не ровня? По каким таким неведомым причинам заезжие купцы не смогли в город попасть, когда всем доступ туда открыт? Тем более такие важные персоны, что брезгуют общением с кем-то, кроме князя лично. Всё это само по себе как-то странно выглядит. Даже слово «наивно» не подходит для определения того, что нам предлагают как объяснение.

Это единственный такой случай во всей мировой истории, когда глава княжества-государства, как несмышленый малец, спешит, охваченный счастьем, навстречу купцам-родственникам, покидая укреплённую столицу. Причём к родственникам, которых до этого и в жизни-то не видел ни разу. Да так спешит, что вооружённая охрана за ним не поспевает.

Не успели с одной нелепостью разобраться, как колом торчит другой вопрос. А как? А чем «купцы» Аскольда заманили? Недуг? Бисер? Письмо от родственников?

Странно. Ладья идёт из Новгорода, а тамошний князь Рюрик был Аскольду вовсе не друг и не родственник, скорее заклятый враг. Чего киевский владыка ждал от своего новгородского собрата, чтобы тот ему гостинец передал? Или сообщил о том, что Аскольда в завещании упомянул как наследника?

Видимо, Аскольд был самым доверчивым и легковерным политическим деятелем в истории государства Российского от начала времён.

Значит, здесь что-то не так.

Сказку о болезни Олега и сердобольности киевского князя к любому заезжему гостю, идущему за прибылью в Византию, оставим в стороне. Выздоровеешь купчина, вот и приходи пред светлые очи киевского кагана Аскольда…

В «Киевском синопсисе» есть конкретная информация: «И вызва лестию к себе на стан из града Осколда и Дира, аки беседы ради приятельския».

Ради беседы. Это совершенно иной коленкор. Олег зовёт Аскольда на «беседу», как равный равного. Что может быть это за беседа? Вариант первый, который напрашивается из текста летописи. Олег хотел обмануть Аскольда тем, что нападать не собирается, что он не враг, так как войска, собранные им, он ведёт в набег на Византию, и им просто нужен проход через земли Киева. Выезжай на природу, князь, поговорим и обсудим что да как. Но этот вариант отпадает. Войска новгородцев уже захватили Любеч, так что уловка не удастся. Для Аскольда Олег агрессор, требующий отпора. Если он согласился на переговоры, то должен был и подстраховаться. Но главное, на такой безрассудный шаг его могли подтолкнуть только люди, которым полностью доверял и которые должны были ехать на эту встречу вместе с ним. В этом случае подвоха ждать сложно.

Итак. Расстояние между войсками неумолимо сокращается, всё ближе они друг к другу, но лить кровь никто не хочет. Тем более есть шанс договориться. Вождь неприятеля лично предлагает перемирие Аскольду, чтобы поговорить и уладить дело миром. По крайней мере, именно так всё выглядит со стороны. Понятно, что переговоры могут проходить лишь на нейтральной территории, ибо Олег не настолько глуп, чтобы ехать в Киев. Он первый делает шаг к этой беседе. Такой разговор вождей двух противоборствующих армий не первый и не последний в истории. Аскольд сам не раз их вёл. С той же Византией, например. Услышать требования напавших нелишне. Надо же знать, в конце концов, чего они вообще хотят, ради чего пришли с таким войском на его территорию. Однако он осторожен и недоверчив, он много на своём веку воевал, он знает, что может случиться. Для того Олегу и нужны друзья из ближнего окружения киевского князя, чтобы убедить того в необходимости встречи. Они уверяют Аскольда встретиться с врагом на нейтральной территории. В городе Аскольд неуязвим. У него по-прежнему хватало сторонников, не все киевляне были готовы к смене князя, да и дружина не вся была в этот заговор вовлечена, это наверняка. Аскольда любили. Именно поэтому нужно было выманить киевского князя за городские ворота, чтобы ни какая случайность не могла помешать заранее спланированному убийству. В таких делах мелочей быть не может. Осечки быть не должно. Второй попытки никто не даст. При первом же подозрении, а уж тем более неудаче Аскольд ответит сам, и ответит стремительно и смертельно, в этом сомнения не было. Нужно было убедить Аскольда, что Олегу можно доверять, что он человек чести, человек слова и с ним можно смело встретиться один на один и без оружия, тем более что кто-то из них, и это не один человек, готов был его сопровождать. Ехать одному или даже вдвоём в стан потенциального врага, нет уж, увольте, всякого на веку насмотрелись. Окружение Аскольда, проявляя заботу о нём, беспокоится, настаивает. Ехать необходимо, но с охраной. Мало того, они едут с ним, чтобы гарантировать безопасность князя. Таких людей много быть не может, это только очень ближний круг и к тому же очень и очень влиятельный. Вот им-то, на свою беду, Аскольд и доверился. Не мог не довериться, люди были все насквозь проверенные и уважаемые. Не мог он подумать о том, что именно вера разведёт его с друзьями и сведёт его в могилу. Сам того не подозревая, вместо приятельской беседы Аскольд шёл на верную смерть.

Корабль Олега приближался к городу, чтобы взять жизнь их правителя, которого уже могло спасти лишь чудо. Он мягко дотронулся до причала высоким загнутым носом, и по команде кормчего вёсла улеглись вдоль бортов. Однако Олег по сходням сходить не спешил. Да и водный путь новгородский князь выбрал для встречи не случайно. В случае чего по воде легче уйти. За свою безопасность новгородский владыка беспокоился всегда и везде. На волю случая не допускал ничего.

Олег, как видно из летописи, к этой встрече подготовился заранее. Двадцать вооружённых витязей один другого страшнее залегли в кустах у дороги, ведущей из города к реке, откуда обычно появлялись торговые корабли. Это были отборные бойцы, славившиеся тем, что могли незаметно проникнуть во вражеский лагерь, умели прекрасно обращаться с любым оружием, будь то меч или кинжал. Умельцы ближнего боя. Волкодавы.

Теперь, когда всё было готово, оставалось лишь ждать финального акта трагедии. Ожидание было напряжённым и отвратительным и для Олега, и для тех, кто отправлял Аскольда в лапы врагов. Именно в эти минуты решалось будущее Киева.

Итак, Аскольд с сыном выезжают, доверившись слову Олега, за городские стены, без оружия, с небольшой группой доверенных лиц, большая часть из которых изменники. Они едут на переговоры, а их поджидает западня. Правда, он об этом узнает уже слишком поздно. «Аскольд и Дир, не подозревая обмана, спешили на берег: воины Олеговы в одно мгновение окружили их» (Н.М. Карамзин). Беседа не состоялась. Встреча завершилась бойней. Едва Олег подал условный знак рукой, как в ту же секунду как из-под земли появились деловитые молодцы с обнажёнными мечами в руках. Наёмные головорезы, привыкшие безмолвно повиноваться своему командиру, старались не за страх, а за совесть. Блеснула на клинках мечей языческая вязь… Дальше всё просто и известно. Выезд на переговоры, засада из отряда верных варягов и меч под ребро. «Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: „Не князья вы и не княжеского рода“. И убили Аскольда и Дира».

Фраза звучит довольно странно. Но что он мог им ещё сказать? «Брось молиться, причитая, не спасёт тебя Святая Богородица»? Хотя это было бы более уместно.

«Осужденные на казнь Аскольд и Дир под мечами убийц пали мертвые к ногам Олеговым…» (Н.М. Карамзин). Олег пошёл на одну из тех военных хитростей, которая, будучи в духе тех времён, никак не красит нашего героя. Оправдать своё вероломство ему было нечем.

Возможно, что и до Олега Аскольд так и не добрался, умер раньше, напоровшись на засаду. И погиб не один, а с ним и те, кто был верен ему до конца. А может, действительно, он успел встретиться с Олегом, оценить, что его предали, и даже взглянуть в глаза своим убийцам.

Именно поэтому летопись говорит о двух князьях, убитых Вещим Олегом: Аскольде и Дире. Это немаловажно. Потому что если Дир был сыном Аскольда и в эту часть летописного рассказа вставлен совсем не случайно, а чтобы показать, что Олег таким образом уничтожил всю славянскую династию, ведущую свой род от легендарного Кия. Люди Олега посекли, вырвавшись из засады, не только этих князей, они пресекли таким образом всю династическую линию. Ни одного законного кандидата на киевский трон не осталось. Теперь его мог занять любой. Даже узурпатор.

Город, который только проснулся, так ничего толком и не узнал о сцене, только что разыгравшейся за стенами Киева. Аскольда внесли в город накрытого плащом.

Очень похожую версию гибели Аскольда даёт и Будинский изборник, ссылаясь на Аскольдову летопись: «Вышел из города Аскольд доверчивый без охраны: ведь всегда охрана была при нем, и направился к Олегу с открытым сердцем, и неожиданно выскочили воины варяжские из-за холма и вонзили мечи в тело Аскольда, и только успел князь воскликнуть: Это смерть моя, и этот день недобрый… как тотчас умер, и окрасилась вокруг трава кровью его, и поляне, увидев это, ужаснулись от свершившейся несправедливости и неправедной смерти князя Аскольда».

«Олег, обагренный кровию невинных Князей, знаменитых храбростию, вошел как победитель в город их, и жители, устрашенные самым его злодеянием и сильным войском, признали в нем своего законного государя» (Н.М. Карамзин).

Аскольд стал первым русским, или славянским, князем, отдавшим жизнь за веру. «Блаженный же Оскольд предан киевлянами и убит был» (В.Н. Татищев). Историк так и называет киевского князя – блаженный, намекая на то, что Аскольд принял смерть как мученик за веру. Погиб единственный человек – князь, но государство устояло, гражданско-религиозной войны не началось. В Хазарии в подобной ситуации неразумные действия кагана привели к гибели всего государства. Здесь ценой предательства было куплено спокойствие. Князь, так много сделавший для становления государства, погиб страшной смертью. Случилось это в том же 882 году.

Политическое убийство, ибо никак иначе то, что произошло, назвать нельзя, считалось вполне допустимым средством для достижения своей цели. Главное, чтобы выполнено оно было грамотно и толково. Бывали случаи, когда одно такое убийство помогало избежать множества смертей и кровопролитных войн. Убийство Аскольда можно смело отнести к их числу. Так что ярого отторжения в те времена поступок, возможно, и не вызывал, тем более что после убийца обошёлся со своей жертвой вполне достойно, как бы соблюдая некие законы справедливости. Если о них здесь вообще можно говорить.

В эту эпоху, да честно говоря, и много позже, никто не возражал против убийства как такового. Для русов это был вообще старый добрый обычай.

Много веков историки и летописцы пытались различными способами загладить гадкое ощущение от поступка Олега, в ход шли различные оправдания, но ничего хорошего из этого так и не вышло. Кровь пятнает многие страницы истории, но предательство и измена никогда и ничем оправдаться не могут. Даже Карамзин, беззаветно любящий своего героя и выделяющий его из ряда прочих, написал с горечью, что «самое общее варварство сих времен не извиняет убийства жестокого и коварного». «Кровь Аскольда и Дира осталась пятном его славы» (Н.М. Карамзин).

Нельзя рассказывать историю, если в ней не будет негодяев и героев. Но ещё труднее рассказывать ее, если негодяй и герой меняются местами.

Единственное, что смог придумать известный историк в оправдание варягу, выглядит так: «Вероятность, что Аскольд и Дир, имея сильную дружину, не захотят ему добровольно поддаться, и неприятная мысль сражаться с единоземцами, равно искусными в деле воинском, принудили его употребить хитрость» (Н.М. Карамзин). И прослезился…

Но факт остаётся фактом, Олег убил Аскольда не в припадке ярости, не пылая чувством благородной мести, не из дикости своего природного нрава, а хладнокровно и расчетливо. Это не было роковой случайностью, это была подлая западня, хорошо продуманная и прекрасно исполненная. Именно в ситуации с Аскольдом Вещий Олег проявил все свои главные качества, дальше всё это, плохое и хорошее, будет лишь повторяться, укладываясь в канву его поведения, в то, чем и характерна его личность. В этом и вам будет нетрудно убедиться.

Чтобы добиться трона, Олег совершил свой «великий подвиг». В убийстве Аскольда он мог найти для себя одно бесценное оправдание. Он давал слово христианину, а значит, оно ничего не значило. Он убил иноверца и избавил славянский народ от чуждой ему религии. Боги простят ему вероломство. Интересы язычества взяли верх. Здесь справедливость не восторжествовала. Правда, остаётся неясным, что же считать справедливостью, ведь у каждого она своя.

Гибель Аскольда, какими бы государственными соображениями она ни оправдывалась, останется тяжким преступлением по любым человеческим меркам. Такой поступок отвратителен сам по себе.

Так, на крови невинно убиенного Аскольда был заключён союз нового киевского князя и одной из самых влиятельных славяно-русских семей, или кланов (какой точно, сейчас не возьмётся сказать никто, важно, что из местных). Венцом этого союза становился потенциальный брак дочери Вещего Олега Ольги и совсем ещё юного представителя, можно сказать младенца, одного из местных кланов Игоря. Но это в будущем, пока ещё они оба довольно малы для такого шага. Главное, что договор о намерениях подписан и договаривающиеся стороны ударили по рукам, дав друг другу взаимные клятвы. Такой брак должен был принести счастье и Киеву, и Новгороду. Породнятся два самых могущественных славянских княжества, и возникнет держава, которой не будет соперников. Все оставались довольны. Каждый получал своё. Варяг урманский Олег роднился с местной элитой и получал возможность для создания собственной династии, обеспечивая себе к тому же серьёзную поддержку среди местного населения. Представители же местной элиты получали прямой доступ к власти и роднились с самим князем напрямую, а также сохраняли привычный уклад и родную языческую веру. Взаимовыгода полнейшая. Исходя из вышеизложенного, легко, даже сам собой, напрашивается вывод, что Игорь местный, киевский, славянин. А выгоднее династического брака для дочери Олегу сейчас было не сыскать. Более надёжных отношений, чем через родство, представить себе трудно. Особенно если Олег и сам был женат на дочери новгородского владыки Гостомысла. У новоявленного киевского князя имелись вполне имперские замашки, и сейчас он очутился на том месте, где очень удобно и, главное, возможно было их реализовать.

После того как Аскольд и Дир были убиты воинами Олега, он, захватив единоличную власть, воцарился в Киеве при полной покорности и лояльности киевлян. Никакого сражения, никакого сопротивления. Даже странно. Киевляне добровольно впустили в город войска своего врага, пролившего кровь их князя. Дружина тоже своих мечей не обнажила. Что же случилось с героями, для которых вся жизнь была борьбой? Их вождь пал в хитроумно подстроенной ловушке, а они даже не попытались наказать бесчестного убийцу. Дружина бездействовала, народ безмолвствовал. Чтобы понять, почему так случилось, нужно посмотреть, кто же был в дружине князя Аскольда. А дружина Аскольда была неоднородна по своему составу, как и многонациональное население Киева. Только если основу местных городских жителей составляли славяне, то основу дружины его составляли как раз варяги. «Софийский временник» отмечает, что, идя на войну, Аскольд «многи Варяги совкуписша…». Наёмники, традиция древняя, как мир. Киевский князь не исключение, он нанимает для войны лучших бойцов из-за моря, благо желающих немало. Варяги жили войной, зарабатывали войной, да и просто любили это дело, ибо ничего иного многие из них просто не умели делать. Что же касается славян, то воспользуюсь удачной фразой С.М. Соловьёва: «Известно, что воинственность не была господствующею чертою славянского народного характера и что славяне вовсе не гнушались земледельческими занятиями». Совершенно верно. Славяне, в отличие от викингов, во главу угла ставили не войну. Поэтому и дружина, то есть профессиональное наёмное войско, состоит в первую очередь из заморских забияк. В умелых руках это страшная сила. Однако и у этих страшных воинов имелся серьёзный недостаток, который нельзя было не учитывать, а Аскольд не захотел принять его во внимание. Варяги совершенно не беспокоились о соблюдении каких бы то ни было принципов и с величайшей легкостью переходили от одного князя к другому в зависимости от собственных выгод. Это, как вы понимаете, не самая лестная характеристика. А когда ты идёшь на огромный риск, когда меняешь устройство государства или вводишь непопулярные реформы, то твой вчерашний друг и соратник легко может оказаться врагом из-за внутренних распрей или ущерба, нанесённого ему этими действиями; в этом случае нужно иметь людей, которым можно безоговорочно доверять и на которых можно смело положиться. В данном случае Аскольд шёл на непопулярные меры, которые могли коснуться самой дружины.

Те варяги, которые ходили сейчас под рукой Аскольда, были не из числа наиболее верных и преданных. Но даже при всём при этом поведение дружины выглядит настолько странно, что его пытаются объяснить различными обстоятельствами. В противном случае бойцы Аскольда выглядят пассивными соучастниками, предателями, не отомстившими за пролитую кровь вождя. Где же их отвага и честь? Нужно найти им оправдание, вот и ищут. «Понятно в смысле предания, что Олег не встретил сопротивления от дружины прежних владельцев Киева: эта дружина и при благоприятных обстоятельствах была бы не в состоянии померяться с войсками Олега, тем более когда так мало ее возвратилось из несчастного похода греческого; часть ее могла пристать к Олегу, недовольные могли уйти в Грецию» (С.М. Соловьёв). Так пытается объяснить сложившуюся ситуацию популярный историк. Однако то ли он просто не находит более удачного объяснения, а растолковать ситуацию нужно, то ли кривит душой, кто знает. Дружина Аскольда была растрёпана под Константинополем в 874 году, а на дворе стоял уже 882-й. За это время Аскольду ничего не стоило набрать новых людей. Да и не мог он поступить иначе. И численность нового войска вряд ли была меньше предыдущего. Так что это всё лишь пустые отговорки. Дело как раз в ином. Часть бойцов были люди новые, часть была закоренелыми язычниками. Ни тем ни другим не имело смысла брать меч в руки. Тем более Олегу и самому нужны были испытанные бойцы, и он гарантировал всем работу. Некоторые из влиятельных и довольно авторитетных членов дружины, к которым прислушивались, сами участвовали в заговоре. А вот тех, кто не хотел оставаться в городе, тех, кто был предан старому князю, Олег не держал. Они могли идти куда угодно. Тот же С.М. Соловьёв, невольно подтверждая это объяснение, пишет: «Как видно, Киев в то время был притоном варягов, всякого рода искателей приключений, чем впоследствии были Тмутаракань и Берлад; видно, и тогда, как после, во времена Константина Багрянородного, Киев был сборным местом для варягов, собиравшихся в Черное море. Аскольд и Дир здесь остановились, около них собралось много варягов». Однако в Киеве, в отличие от той же Ладоги, нет археологических свидетельств о существовании скандинавского поселения до X века. О чём это говорит? А лишь о том, что на момент правления Аскольда варяги, жившие в Киеве, были лишь наёмники. Надолго они здесь не задерживались и со временем менялись. Поэтому и нет следов их оседлой жизни. Для них пребывание в Киеве было лишь работой по контракту. Заработком. И именно они составляли основу дружины Аскольда. Северным наёмникам нравились эти края, но свою судьбу с судьбой славянской столицы они ещё не связали. Всё это им ещё предстоит. Кстати, именно их предательство подарит им новую родину. Этой ценой они закрепятся в Киеве на всю свою жизнь и назовут этот город своим домом.

После убийства, которое совершили люди Олега, всё остальное должны были сделать заговорщики. Открыть ворота Киева, успокоить народ, остудить самые горячие головы. Передача власти должна произойти мирно, без лишнего кровопролития. Надо отметить, что со своей задачей они справились блестяще. В Киеве было немало нормальных людей, которые понимали, что князя Аскольда затянули в подстроенную заранее ловушку для того, чтобы убить, но сделать они уже ничего не могли. Было слишком поздно. Оставалось лишь смириться, чтобы не разжигать гражданскую войну, которая бы точно не принесла никому пользы. Князя уже не вернуть. Жизнь пошла дальше.

Утвердившись в Киеве, Олег повёл себя вполне разумно и порядочно. Тело убиенного им «Аскольда отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь Святого Николы ‹…› Жители Киевские доныне указывают сие место на крутом берегу Днепра, ниже монастыря Николаевского, где врастает в землю малая, ветхая церковь» (Н.М. Карамзин).

Эту же версию подтверждает и Татищев в своих размышлениях: «Блаженный же Оскольд погребен на горе, там, где стояла церковь святого Николая, но Святослав разрушил ее, как говорят». Те почести, которые Вещий Олег мог оказать своему недавнему противнику посмертно, он оказал. Киевлян хоть это могло утешить, ибо князя своего, так долго и успешно правившего здесь, они любили.

Нельзя сказать, что с того момента, как власть в Киеве захватил узурпатор, не произошло никаких перемен. Изменений не произошло лишь в том, что касается религии. Страна, так и не сделав широкий шаг в сторону христианства, ещё на несколько поколений осталась в язычестве. Лишь Византия оставила у себя в гроссбухах отчёт о выполненной работе, считая для себя, что Аскольд крестил страну. Но это были лишь их внутренние документы. Сама Русь узнала о том, что была крещена задолго до того, как это сделал Владимир Красное Солнышко, много-много позже. Однако христианство прочно пустило корни на Руси, а вот выдирать их никто не собирался, особенно теперь, когда угроза христианизации всего государства ушла и оно вновь стало личным делом каждого. Несмотря на убийство князя-христианина Аскольда-Николая, которым окончилась политическую борьба двух династий, гонений на многочисленную христианскую общину в Киеве при Олеге не было. Нагнетать обстановку в побеждённом городе не имело смысла, да и к самой вере как таковой Олег, как и большинство его современников, относился весьма терпимо.

Политическая верхушка киевских русов-славян не просто полностью поддерживает нового князя, но и в какой-то мере контролирует. Они сейчас нужны друг другу. Без их поддержки Олегу в Киеве не усидеть, им же нужен вождь, не уступающий по своим характеристикам Аскольду. Олег же, надо признать, личность выдающаяся и неординарная.

Расположение Киева показалось Олегу весьма удобным, и он перебрался туда с дружиной, объявив: «Да будет это мать городов русских». «Веселое местоположение, судоходный Днепр, удобность иметь сообщение, торговлю или войну с разными богатыми странами – с Греческим Херсоном, с Козарскою Тавридою, с Болгариею, с Константинополем – пленили Олега» (Н.М. Карамзин). «И обладал всею землею Русскою, бывшие же при нем варяги, славяне и прочие все, а также и поляне, прозвались Русью» (В.Н. Татищев).

С этого момента у Киевского княжества появляется новое имя – Русь. Может, именно поэтому некоторые историки считают именно Олега основателем русской государственности, а 882 год – датой образования раннефеодального государства Русь. Но, повторимся, государство уже функционировало давно, Олег лишь дал ему новое, привычное нашему слуху имя. Правда, нельзя не отметить, что новое государство Русь в своих границах значительно превышало предыдущие государственные образования. Теперь два конца великого водного пути, на севере со стороны Ладожского озера и на юге со стороны степей, соединились в одном владении. Это большой плюс, который нельзя не оценить. Именно это и было главной задачей, главной победой Вещего Олега. Всё остальное уже приятные бонусы.

Таким образом, Вещий Олег стал первым, кому удалось объединить под одной рукой северный и южный центры восточных славян. Можно сказать, что он уже создал небольшую империю.

Получив новый ответственный государственный пост, Олег сразу же начинает активную деятельность. Декреты сыплются один за другим, как из рога изобилия. Одним из первых, как вы поняли, он дал название новому государственному образованию.

Следующий его декрет ещё более удивителен: «И установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава» (ПВЛ). Этот удивительный, можно сказать, беспрецедентный случай отмечен всеми историками и источниками. «Сей же Олег возложил дани на славян, руссов, кривичей и мерей, и установил варягам, бывшим под рукою его, давать от Новгорода по триста гривен в год покоя ради. И сие давали варягам до смерти Ярослава. И многие земли присоединил к Русской земле и дани возложил на них» (В.Н. Татищев).

«Новгород давал им ежегодно 300 гривен тогдашнею ходячею монетою Российскою: что представляло цену ста пятидесяти фунтов серебра» (Н.М. Карамзин).

Как мы видим, киевский князь Вещий Олег обложил данью свой бывший город Новгород и обязал его ежегодно платить своим варягам 300 гривен. Как можно оценить этот налог? Обременителен или нет он был для северного торгового города?

Из летописей видно, что гривна на тот момент была самой крупной денежной единицей. Историк Л.Р. Прозоров доводит до нас такую финансовую информацию: «Гривна 200 гр серебра. Конь 2 гривны. Боевая морская ладья с набойными бортами – 4». Из этого расчета простым арифметическим путём получается, что на это самое содержание новый киевский князь мог купить аж 75 морских ладей. То есть целый флот создать в одночасье. А все эти деньги шли только на зарплату. И всё это ежегодно, без скидок на тяжёлые времена и иных уклонений. Вот и финансовый аспект.

Так что считайте сами, насколько высокую затребовал зарплату для своей дружины Олег.

Для тех, кто всё ещё продолжает сомневаться в национальной принадлежности Вещего Олега, есть повод призадуматься. Он заставил свой бывший город, второй по величине на данный момент в его княжестве, платить ежегодную дань варягам?! То есть содержать его же собственную армию. Не заставляет ни о чём задуматься? И формулировка какая красивая – ради сохранения мира! О чём она? Эту же мысль подчёркивает и Татищев. «Варягам под рукою его. Дань, разумеется, в жалованье, или корм, сим далеко от домов отлученным войскам. Под рукою ж точно значит подвластных, а не наемных».

Давайте остановимся и рассмотрим этот декрет подробнее. Ибо текст его весьма занимателен, но мало кто обращает внимание на его смысл. А тут есть о чём поговорить и на что обратить своё внимание.

Казалось бы, вооружённый конфликт между Севером и Югом исчерпан. Есть победитель, есть побеждённый, но вот вопрос: что конкретно выиграл Новгород, поставивший Киев на колени? Возможно, кому-то такой вопрос покажется странным. Чего тут гадать! Русь объединилась, или, по крайней мере, сделала к этому объединению свой первый шаг. Славяне начали собираться в одно государство. Киев, Новгород, Смоленск, Полоцк, Ладога – теперь все эти славянские города объединены единой границей. Один князь, одна страна, одна нация! Вот они, истоки Родины! Всё это, безусловно, верно. С наших, современных позиций. Но вот что конкретно на тот момент выгадали для себя новгородцы. Совсем ещё недавно независимое государство, грозившее и шведам, и финнам, и всем иным варягам, свободное, развивающее торговлю и неторопливо богатеющее, что оно приобрело? Они, славные своей отвагой и ни от кого независимые, вышли со своим князем в поход на неприятеля. Они прошли сотни километров по пыльным дорогам. Они покорили Смоленск и взяли на копьё Киев. И что? Теперь Новгород подчинялся Киеву и платил ему ежегодную дань на содержание войска, можно сказать иноземного, которое при случае могло угрожать и ему самому. Точнее сказать, не при случае, а в случае необходимости. Такой случай мог наступить в любую минуту, особенно в моменты смут, недовольств или, уж не дай Велес, неповиновений. А ведь Новгород по-прежнему оставался вотчиной Вещего Олега, можно сказать, его домом. Не могу не заметить, что в истории Древней Руси такие походы новгородцев на Киев были не единожды, но это единственный случай, когда победитель, пусть даже номинальный, буквально тут же начинал платить побеждённому. Иные князья, добивавшиеся с новгородцами таких же побед, будь то Ярослав Мудрый, Владимир Святой или Ярослав Всеволодович, так Новгород после своих побед не одаривали, как это сделал Вещий Олег. Для Северной столицы всё резко переменилось. Государство отныне называлось Русью, и победитель Новгород играл в нём совсем не первую скрипку. Добычи от этого похода новгородцы тоже не получили, не с кого оказалось брать. Мало того, теперь и князь с дружиной перебрались в новую столицу, оставив их одних на задворках мира. Единственным плюсом, который можно во всём этом найти, – это то, что с Олегом ушло и большинство варягов. Да, Олег не отказывался от города, но наезжать туда собирался крайне редко. Если вообще будет время. За его нуждами, благополучием, а также за тем, чтобы деньги в казну поступали регулярно, он теперь следил издалека.

Редко такое случалось в истории, чтобы победитель терял свой суверенитет и зависел после полной победы от побеждённого. Сами представьте, вернулся новгородец из похода домой, несутся к нему радостные дети, жена, родители с расспросами пристают. Как там? Чего было-то? Как добыча? Здорово, что муж и кормилец с войны вернулся живой, с победой. Отложив оружие в сторону и испив кувшин мёда, он так и рассказывает. Далеко ходили, всех мы победили. Правда, ничего я в походе не добыл, а ещё теперь будем мы Киеву ежегодную дань платить. «Как же так?» – удивляется семья. «А так, – говорит воин и кормилец. – Теперь мы живём в государстве, называемом Русью, а столица её Киев, там и будет сидеть наш князь». – «А кто же теперь мы?» – спрашивают домочадцы. – «А мы теперь периферия», – сплевывая, отвечает боец.

Потеря независимости – это совсем не шутки. И радости у победивших новгородцев по этому поводу не было никакой. А бремя на них их бывший князь, а теперь новый киевский, наложил немалую. Теперь они, новгородцы, должны были содержать княжеское войско, состоящее из норманнов. С этого времени Олегу не было необходимости нанимать варягов по случаю. Теперь они служили ему на регулярной основе. Теперь у киевского войска была постоянная воинская основа, которая служила и воевала за постоянную зарплату круглогодично. И не важно, была война или нет. Они получали деньги за воинскую службу исправно. Создание регулярного войска было правильным шагом. Страна росла не по дням, а по часам. Сколько ещё походов и побед было впереди! Какие планы задуманы! Без постоянного войска здесь никак. Тут и границы нужно охранять, и утихомирить кого, если забудут, в каком счастливом государстве они живут, и забунтуют. Да и полюдье. Сбор дани, туда князь тоже ездил с войском, чтобы лучше недоимки собирать. Налоги всегда платили неохотно. Так что деньги свои регулярная армия отрабатывала исправно. Правда, славян здесь было немного. Олег хоть и породнился с ними, но близко к себе подпускал немногих и избранных. Он понимал, что для славян он всё равно чужак. Со своими было проще. Однако, глядя на него, большинство его воинов приняли новую страну для себя всем сердцем. Они по примеру своего князя женились на местных славянских красавицах, обзаводясь семьями, домами, роднясь с местным населением. Постепенно они ассимилировались. Сами. Теперь это была их Родина. Их дети свободно говорили по-славянски и не мечтали вернуться в далёкие фьорды, о которых лишь слышали из рассказов старших. «Не случайно и то, что гордость древнерусской литературы, „Слово о полку Игореве“, с любовью вспоминающее героическую старину, ничего не говорит о варягах; в представлении автора „Слова“ они, очевидно, давным-давно слились с остальной княжеской дружиной, и для того, чтобы поминать их особо, не было никакой причины» (Е.А. Рыдзевская).

Конечно, были и те, кто предпочёл обособиться и жить своим национальным укладом. Поэтому только с момента правления в Киеве Олега там появились скандинавские кварталы. Там селились группами те, кто хотел сохранить своё национальное. Свои традиции, язык, привычки. Возможно, те, кто всё ещё мечтал вернуться домой. Они искали себе скандинавок в жёны. Здесь же стали жить наёмники, прибывающие на новую службу. Тут им было проще адаптироваться на первых порах. Как это ни странно, но получилось так, что с момента своего поражения Киев заметно усилился и увеличил свои границы.

В тот же год «Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери», то есть он не только строит, но и деньги считает. Вещий Олег, как умелый финансист, чётко распределил и упорядочил поток денег в казну: кому, сколько, когда. Никто не остался забытым, ничего не было упущено. Государственный подход, государственный ум.

Возможно, кому-то это покажется странным, но Олег практически прямо продолжает политику убиенного им Аскольда. Бывает и такое.

Во всём, разве что кроме введения христианства.

Он уже знает, чем это может окончиться.

Подчинив себе Киев, любой другой новый князь мог посчитать задачу выполненной и успокоиться, но Олег свою армию вновь не распустил. Она ему ещё очень и очень нужна. Вещий Олег принадлежал к людям, чьё честолюбие никогда не останавливается на достигнутом. Успех лишь разжигал в нём стремление к новым вершинам могущества. Многое из того, что произошло в 882 году, говорит о том, что у нового князя в голове уже давно сложился великий план объединить под своим началом все славянские племена и подмять под себя все торговые пути. Образовать новое независимое государство. А заодно сделаться основателем новой монархической династии. Он «мыслил ужасать соседей, а не бояться их» (Н.М. Карамзин). Для этого он и собирал своё огромное войско. Поход на Киев был лишь началом его грандиозных замыслов.

Теперь его армия ожидала от своего князя новых действий и награды. Ведь, несмотря на успех всего этого сумасшедшего по своему замыслу и исполнению предприятия, ни простые воины, ни викинги ещё никаких материальных благ не получили. А отпускать их по домам без добычи было бы неверно. Из своего же кармана платить Олег не собирался. Это тоже неправильно. Воин должен зарабатывать мечом. Нужен был противник, за счет которого можно было поживиться.

Следующий момент, который необходимо было учитывать, что киевлянам такую армию долго не прокормить, а значит, нужно срочно направлять её на врага. А враг этот должен быть из тех народов, что причиняли полянам немало беспокойств и утесняли их при первой возможности. Такой поход должен был принести популярность новому вождю среди местного населения и в то же время нанести урон потенциальному противнику. Ратный подвиг был запланирован, оставалось лишь найти под него потенциальную жертву.

Так что захват граничащих с Киевом земель послужил прекрасным решением. Солдаты были заняты своим непосредственным делом, а захваченная в этом походе добыча обеспечивала оплату всему войску, уже немало потрудившемуся для него.

Как всегда, в таких ситуациях Олег оказался на высоте. Первый же его противник отвечал всем нужным требованиям. Олег обрушил всю мощь своего войска на древлян. Киевляне давно и страстно желали низвержения древлян. Они лишь ждали удобного момента для вторжения. Мотивы взаимной ненависти уходили далеко в прошлое.

Чтобы понять, почему именно они были выбраны на роль жертвы, нужно ненадолго окунуться в историю противостояния этих двух славянских племён.

Что нам известно об этом народе? На самом деле не так много, но этого вполне достаточно, чтобы понять, что древляне был гордый и свободолюбивый славянский народ. Это воинственное и многочисленное племя, в VI–X веках занимавшее территорию Полесья, Правобережной Украины, западнее полян, по течению рек Тетерев, Уж, Уборть, Ствига. На западе земли древлян доходили до реки Случь, где начиналась область волынян и бужан, на севере – до территории дреговичей. Их территории почти не уступали землям полян. Имя древляне, по объяснению летописца, дано им потому, что они жили в лесах. Профессор Ключевский считал, что древляне жили разделенными на мелкие округа, с князьями во главе каждого. Князья эти были независимы, хотя иногда и соединялись друг с другом; правили они вместе с «лучшими мужами», «старейшинами града». Отсюда можно сделать вывод, что древляне делились на сословия и у них были города. Кстати, информация насчёт древлянских городов подтверждается несколькими летописными сообщениями.

Из предыдущего сообщения видно, что главою древлянского племени был князь, он был главным попечителем всей земли, он пас Деревскую землю и, по выражению летописи, старался об ее распространении, о порядке и наряде целой страны. Но он занимался этим не один, вместе с ним в управлении участвовали и лучшие мужи, которых Нестор прямо называет – держащими землю. Политическим центром Древлянской земли в эпоху их самостоятельности является город Искоростень.

В противоположность своим братьям – полянам Нестор, описывая нравы древлян, выставляет их народом крайне грубым: «Древляне жили зверским или скорее скотским образом: убивали друг друга по причине малой вражды; и не было у них суда, но мстили ближние убитого; и ели все нечистое, и брака у них не бывало, но крали себе невест от отцов и сродников». Однако верится в такое с трудом. Точнее, не верится вовсе. Свидетельство летописи об отсталости древлян («живяху звериньским образом») не является объективным, а отражает стремление опорочить древлян, которые долгое время сопротивлялись включению их в состав Киевской Руси. Ни археологические раскопки, ни данные, заключающиеся в самой летописи, не подтверждают такой характеристики. По свидетельству Повести временных лет, поляне «быша обидимы Деревляны и инъми околными». Отсюда и желание опорочить своих давних врагов, пусть даже задним числом. Ещё Татищев со свойственной ему прямотой указал, что «Нестор о древлянах нечто по злобе хульное указывает, ибо о них выше сам сказал, что единородны полянам». И чуть позже добавляет свои наблюдения о них: «Древляне. Народ был славянский, жили по реке Припети в лесах, и от того древляне, или лесные, именованы. Птоломей в том месте указывает народ трамонтании; сие имя от латинян значит граждане, и сие видится подходящим, ибо они имели грады. И них города Коростень, Овруч, Житомир и другие, которые до сих пор известны» (В.Н. Татищев).

Что касается «умыкания девиц», то Татищев и в этом случае даёт ответ на вопрос: «Кража жен весьма древнее: Геродот тем Историю свою начал, у татар и до сих пор дело честное невесту украсть. У татар, хотя бывает жених с невестою согласясь, без ведома ее родителей, а иногда и без воли невестиной, но более по согласию, посватавшись и договорившись на словах о браке, увозят, что затем просто увозом, якобы в честь себе, именуют, а по сути с позволением родителей чинится». И в этом случае я полностью на стороне Татищева. Задача Нестора – очернить старого враг полянского народа, подчеркнуть, что не случайно на них обрушились все несчастья. Татищев стоит на иных позициях, поэтому и сомневается в правдивости слов Нестора.

Кстати, археология подтверждает эти сомнения, прочно вставая на защиту древлянского племени. Что она может сказать в их защиту? На чём базируется такая уверенность? Из археологических раскопок в стране древлян можно заключить, что они обладали определённой культурой. При раскопках древних древлянских захоронений археологов удивляет отсутствие любого оружия. Это не свидетельство мирного характера племени, но показатель. Вместо оружия найдены орудия сельского хозяйства, серпы, черепки сосудов, железные изделия, а также остатки тканей и кож. Находки указывают на существование у древлян хлебопашества, промыслов гончарного, кузнечного, ткацкого и кожевенного. Множество костей домашних животных и шпоры указывают на скотоводство и коневодство. Большое количество изделий из серебра, бронзы, стекла и сердолика, иноземного происхождения, говорят о существовании торговли, а отсутствие монет дает повод заключать, что торговля была меновая. Древляне обладали обширными познаниями в области лечебных лесных снадобий. Ещё они славились своими медами. Меды эти были не только усладой, но и имели целительный характер, ибо, как сказано, «напившись этих медов, избавишься от разных болезней, и от печали спасешься, потому что эти древлянские меды хорошие лекарства». (Из библиохранилища Киевской Святопечерской лавры.)

Какая уж тут жизнь звериным образом?!

У Н.А. Кучанского я нашёл вот такой интересный список обычаев древлян. Приведу его почти полностью, ибо он довольно показателен и даёт представление о жизни и традициях этого славянского племени.

«1. Пленный чужеземный воин после пятилетнего рабства мог остаться в племени и обзавестись семьей (но иметь только одну жену), если ему разрешат старейшины рода, или вернуться на родину.

2. Обладание семьей давало право бывшему пленнику иметь свое оружие, нести воинскую службу по охране поселения и участвовать в сражениях на стороне древлян.

3. За убийство сородича судили судом старейшин рода, убийцу закапывали живьем вместе с его жертвой в одной могиле, крепко обвязывая их воловьими жилами лицом к лицу.

4. За воровство скота или вещей старейшины рода осуждали вора на изгнание в лучшем случае, но могли приговорить и к казни: вора привязывали к обрубку бревна и ночью, при свете факелов, с проклятиями в его адрес от обворованных им сородичей, бросали его в реку.

5. Древлянин мог иметь столько жен, сколько мог прокормить, и обязан был обеспечить многочисленных детей.

6. В случае гибели главы семьи старейшины рода распределяли его жен с детьми в другие семьи, по согласию новых мужей, или находили взамен погибшего нового мужа, обычно брата или дядю погибшего.

7. Умыкание девушек из соседнего рода или поселения не считалось преступлением, так как обычно совершалось по любви и обоюдному сговору, и согласия родителей на это не требовалось, но развестись уже было невозможно: брак закреплялся советом старейшин, одновременно решался вопрос жилья и прокормления новой семьи. Развод строго осуждался, бывшего мужа могли силой заставить служить семье, в особенности если уже были дети. Но могли и изгнать из племени и заменить мужа.

8. Невест также выбирали весной, на майские праздники Ярилы: стайки девушек 14–16 лет из соседних деревень в красочных одеждах, с венками из ярких цветов собирались на поляне у священного дуба, а старейшины племени благословляли выбор молодых, после чего священный дуб украшался венками, и молодые водили хороводы вокруг дуба и старейшин, сидящих под ним.

9. Древляне верили в духов, поклонялись солнцу, реке, ветру и особенно большим старым дубам, в которых жили духи леса».

Возможно, большинство из того, что мы можем узнать о древлянах, относится к источникам, не во всём заслуживающим доверия, поэтому и пользуюсь я ими осторожно и выборочно, но ничего иного найти уже не удастся.

Как гласят легенды, род древлянских князей идет от первого древлянского князя Воина, третьего сына Белояра Криворога, основателя древлянской крепости Вручий, что означает Кольцо. Из них же можно установить, что на момент нашего повествования правил древлянским народом старый князь Яртур. Говорят, что он в молодости был могуч, потому и получил такое имя. Его сын пошёл в отца и тоже обладал большой физической силой, но, к несчастью, он погиб, охотясь на медведя, оставив сиротой своего маленького сына, которому в будущем предстояло стать самым известным древлянским князем Малом и сыграть не последнюю роль в истории Киевской Руси.

Как вы уже поняли, древляне жили независимо. Дань они никому и никогда не платили, что по тем временам было совсем непросто. Ни хазарам, ни варягам, ни русам. Никому. Даже воевавший их Аскольд не смог подчинить этот народ. Но надо признать, что у Олега было преимущество. Такое огромное войско на земли древлян не покушалось ещё ни разу. Это был не набег, не война, это было завоевание.

Решив дела неотложные и закончив необходимое, князь поднял армию и ускоренным маршем двинулся к границам древлян. Туда, где «среди лесов мрачных Древляне свирепые наслаждались вольностию и встретили его с оружием» (Н.М. Карамзин). Последнее время древляне перестали быть опасны полянам, но кто знает, что готовит будущее. Вещий князь всё должен предвидеть.

Об этой войне написано совсем немного. Если быть точнее, всего одна строка. Одна строка, которая навсегда изменила жизнь целого народа. Давайте остановимся на ней чуть подробнее. Ведь даже в этих немногих и скупых словах можно найти немало интересной информации.

«В год 6391 (883). Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице» (ПВЛ).

Вот всё, что нам и поныне известно. И всё же даже здесь видно, что древляне покорились не сразу. Что была война, что шли боевые действия. Только так Олегу удалось покорить – это слово здесь ключевое – очередное славянское племя. Про стычки и сражения не указывается. Но хронист определённо говорит: была война, и они наверняка были, древляне не тот народ, чтобы так запросто отдать свою свободу и добровольно склонить голову. С чего вдруг? Столько лет они ни в чьей опеке не нуждались. Да и войны без боёв, пусть даже местного значения, не бывает.

«Война́ – конфликт между политическими образованиями – государствами, племенами, политическими группировками и так далее, – происходящий в форме вооружённого противоборства, военных (боевых) действий между их вооружёнными силами. Одни из целей войны – собственное выживание или уничтожение противника». Война – это не отдельное столкновение, в котором решается всё. Это целый комплекс мероприятий.

Правда, никто и никогда не узнает о той предсмертной безумной борьбе, в которой один славянский народ сошёлся с другим славянским народом. Закрыты от нас скрижали истории. Нет в них места героическому сопротивлению древлян, пытавшихся отстоять свою свободу с оружием в руках. Но интернациональному войску Олега они противостоять не смогли. Слишком мало их было. Слишком большим был численный перевес. С приходом киевского войска начались для древлян залитые их кровью недели. Ржание бешеных коней наполнило страну. Засвистели стрелы, словно пчелы, трудолюбиво собирая ярко-красный мед. Олег не видел причин церемониться с местным населением. Его путь был отмечен грабежами, пожарами и прочими разрушениями. «Свирепых огнем поцелую» – таков был его девиз. Или используя немного изменённую строку великого советского поэта: «И долго дружина топтала древлян своими гнедыми конями».

Что осталось от древлянских поселений после того, как здесь прошагали отряды Вещего Олега? Разруха! Лишь чернеют остатки несгоревшего забора. По стенам опустевших домов пробегают холодные мрачные тени, да собаки скулят в страхе. Некогда свободолюбивые люди теперь как призраки скрывались в лесистом мраке. Силы были слишком неравны. Скоро поход превратился в бойню. Сами лесные дебри покрыты бегущими в немом смятении прочь от своих домов мирными жителями, поля усеяны телами убитых. Никому не спастись от этой кровавой доли. Далеко стреляющие луки неизменно находили очередную для себя цель. Без жалости. Без сострадания. Наступил миг, когда древляне вынуждены были уступить, подчиняясь силе оружия. Лучшие бойцы пали, и защищать страну стало практически некому. Униженная до конца страна была поставлена на колени и присоединена к новому, растущему славянскому государству. Сколько же нужно было для этого пожечь древлянских деревень, истоптать посевов, сколько побить мужей, сколько женщин оставить вдовами, а детей сиротами, чтобы согнуть этот свободолюбивый народ? Летопись молчит, как в рот воды набрала, она только подводит итог, и никто слёз по ним не льёт. Славный народ! Развитый! Единоверцы! И единоплеменники, одним словом, славяне! Но не жалко древлян никому, будто они иного роду-племени. Будто враги они для общеславянского дела. И всё только потому, что хотели отстоять свою свободу и независимость.

Эту победу недооценивать нельзя. Для полян она особенно ценна. Наконец с давним противником покончено. Теперь он подчинён и платит им дань. Это ещё не один народ. Пока это победители и побеждённые, и никаких компромиссов здесь нет.

«Прежде всего Олег идет на древлян, у которых давно шла вражда с полянами; древляне не поддались добровольно русскому князю, их нужно было примучить, чтобы заставить платить дань, которая состояла в черной кунице с жилья» (С.М. Соловьёв).

От политической перейдём к финансовой стороне вопроса. Думаете это пустяк? Ошибаетесь. Она не только важна для всего нашего дальнейшего повествования, но и показательна. Историки, даже самые известные, частенько обходят этот аспект стороной, но в нашей истории без экономики обойтись никак нельзя. Она характеризует Вещего Олега и его действия лучше всяческих подвигов и побед. «Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны» – такой постулат изрёк Воланд в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова. Вещий Олег не был исключением, он вообще был истым борцом за денежные знаки, в какой бы форме они к нему ни приходили.

Ещё раз подведём итог. В этот раз высокопарной фразой Н.М. Карамзина: «Победа увенчала Олега, и сей народ, богатый зверями, обязался ему платить дань черными куницами». И прослезился. Как всё умилительно выглядит в его исполнении. Жили в лесах, богаты зверями, а потому обязались платить чёрной куницей. А почему не грибами? Их в лесах не меньше. Например, так бы и обязались – ведро подберёзовиков в год или два. Так нет. Куница, да ещё чёрная. Эта же самая куница упоминается и у Соловьёва, и у Татищева, и у Нестора, значит, никто ничего не напутал. Просто переписали. А почему? Да просто потому, что никакой опасности для Вещего Олега в этой фразе, простой и банальной, не искали и не усматривали. Но оказалось всё совсем не так.

Я уже писал на эту тему в двух наших совместных с М. Елисеевым книгах, но от этого нам здесь никуда не уйти. Иначе дальше многое будет непонятно. Поэтому сделаем ещё один небольшой экскурс в древнюю экономику.

Ничего особо сложного и удивительного там не было. Самое главное, что денежный эквивалент долгое время, под этим я подразумеваю белку, векшу или веверицу, несколько веков был один и тот же.

Зададимся вопросом, на который я, правда, уже частично ответил: что в Древней Руси было самой ходовой, можно сказать, эталонной валютой? Белка. Точнее сказать, беличья шкурка. «В год 6367 (859). Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали с поля, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма» (Ипатьевская летопись). Об этом же сообщает и Пискарёвский летописец: «А казари имаху дань на полянех и на северенех, и на вятичех по беле векшице от дыма». Ту же самую информацию содержит и Софийский временник: «А Козари имаху дань на Полянех и на Северянех, и на Вятичех по беле векшице от дыма». Цитаты можно было бы приводить и дальше, но вывод ясен. С какого момента это повелось, даже сказать трудно, но ещё задолго до Вещего Олега и Рюрика и практически до XII века самой популярной налоговой ставкой, можно сказать привычной, была белка с дыма. Подтверждение этой информации мы можем найти легко, например, в Толковом словаре Даля. «Виру платили по белей веверице или по белей векше» (Толковый словарь Даля). Векша: Старорусское название белки. Самая мелкая денежная единица Древней Руси в IX–XIII веках: векша, белка, веверица. Одна беличья шкурка стоила именно одну веверицу.

Это считалось совершенно нормальной таксой и совсем необременительной. Белка было наше всё. На её шкуре зижделась экономика страны. На Руси к тому моменту серебряных денег было не так много. Не то чтобы не имелось совсем, но на все нужды не хватало, нужен был внутренний эквивалент, который при удачном стечении обстоятельств мог котироваться или выгодно обмениваться на внешнем рынке. Грубо говоря, древние русские деньги могли, в отличие от нынешнего рубля, успешно конвертироваться и на Западе, и на Востоке. Выход был найден. Торговля мехом на протяжении почти тысячелетия приносила властям Руси сверхдоходы, сопоставимые по значению с современным нефтегазовым экспортом. Никому не нужно было объяснять беличий эквивалент. Это было известно любому ребёнку. Притом не только у нас в стране. Любой купец, хоть хазарский, хоть византийский, хоть варяжский, с лёгкостью мог пересчитать славянскую валюту в денежный эквивалент своей страны. Да и пользовались славянской валютой они совершенно спокойно, вопрос о её конвертации, как я уже сказал, никогда на повестке дня не стоял.

На Руси беличьи шкурки служили деньгами, как и любой другой мех. Их так и называли «меховые деньги». Корову можно было купить за пятьсот шкурок, что уже говорит о том, что белка стоила совсем недорого. Это тоже подтверждено умными книгами, теми же самыми толковыми словарями.

Откроем толстенные словари и огромные энциклопедии. Поищем в них объяснение.

«Веверица /Векша, белка/, самая мелкая металлическая платежная единица Древней Руси» (Словарь нумизмата).

«ВЕВЕРИЦА – жен., стар. пушной зверок, которым платили дань; вероятно, ласочка, горностай или белка; всячески некстати иные ученые сурка прозвали веверицей. Виру платили по белей веверице или по белей векше» (Словарь Даля).

«ВЕВЕРИЦА – самая мелкая, неделимая денежная единица в Древней Руси, равная 1/2 или 1/3 резаны…» (Большой энциклопедический словарь).

«Мелкая древнерусская денежная единица в виде шкурки белки» (Экономическая энциклопедия).

«Самая мелкая денежная единица Древней Руси. Белка» (Толковый словарь Ефремовой).

«Мелкие деньги, которых на Руси было множество – ногаты, резаны, веверицы (то есть белки). Самая мелкая, неделимая денежная единица в Древней Руси, равная 1/2 или 1/3 резаны» (Большой энциклопедический словарь).

«Самая мелкая, неделимая денежная единица в Древней Руси (векша, белка, шкурка белки)». Как бы и достаточно. На одну беличью шкурку можно было купить краюху хлеба. Серебряная векша весила около 1/3 грамма. Суть вы уже уловили. Эквивалент белки – самая мелкая денежная монета. И это же стандартная налоговая ставка. Видимо, в те давние времена такой инфляции, как сейчас, не было. Курсы валют так часто не пересчитывали. Определили таксу, вот по ней и платят. Именно такую дань взимали с подвластных им народов русы, хазары, жадные печенеги, половцы.

Это не что иное, как отрывок из известной исторической поэмы «Слово о полку Игореве» в великолепном переводе Н. Заболоцкого. Сколько веков прошло, сменились целые народы, и хазар-то уже нет, и печенеги ускакали, и Вещий Олег уже легенда, и половцы грозой нависли, а такса или, скажем так, размер дани сохранился. Так это мы ведём речь о половцах! О степных стервятниках, не знающих ни стыда, ни жалости, ни чести. Головорезах. Беспредельщиках. Куда уж их сравнивать с нашим героем. Но даже эти звери в своих зверствах меру знают. Для Олега по отношению к древлянам этой меры нет.

Олег с первого же покорённого им славянского племени затребовал совершенно иную плату. Внесу небольшое пояснение. Под чёрной куницей в те давние времена имелась в виду не именно куница, черной куницей назывался соболь. Самым ценным из мехов на то время считался мех соболя. Вот он-то из-за более тёмного цвета и назывался чёрной куной, а впоследствии – ногатой и ценился в 2,5 раза дороже меха обычной куницы (куны). Мало того, на денежных единицах современной Хорватии – кунах – изображена куница. Понятно, что мех куницы был в разы дороже, если же под «чёрной куной» подразумевался соболь, то разница увеличивается ещё многократно.

Что такое соболиный мех, понятно практически любому человеку даже сейчас, а уж в сравнении с белкой так и подавно. Что касается женщин, то для любой, ибо именно любая с ходу, не задумываясь совершенно, предпочтёт соболиную шубу даже двум, а то и трём беличьим. И это не будучи специалистом.

В нумизматические тонкости ударяться не будем, постараемся определить стоимость хотя бы примерно.

Если с «белой веверицей» мы разобрались и денежный аналог ей нашли, то теперь подошло время найти точно такой же для «черной куны», которой платили дань Олегу древляне с 883 года.

Вот тут уже все понятно. Куна равна сребренику, она же равна дирхему, то есть 1 сребреник, серебряная монета (дирхем), был весом 3,2 грамма серебра, равен дирхему весом 2,73 грамма серебра.

Вы думаете, к чему я клоню? Ответ прост.

Благодаря нехитрым математическим действиям мы легко приходим к выводу, что древлян Олег заставил платить дань приблизительно в десять раз больше, чем славянские племена до этого платили Хазарскому каганату. Вот это государственный подход! Вот это размах!

Древлянам не повезло, на них Олег отыгрался по полной. Не пощадил, не пожалел. Он надел им на шею такой хомут, что не каждая шея могла его выдержать. Вот тебе и освободитель, вот тебе и братья-славяне!

Единственное, что можно в этом случае сказать в защиту Вещего Олега, это то, что в те времена сложилась такая условная традиция: если город, или страна, или племя покорились в результате мирного соглашения или договорённости были достигнуты без применения оружия, то населению обычно гарантировалась неприкосновенность жизни и имущества. С них требовали только выплаты общего налога, условленного в договоре. Этот налог, как вы поняли, равнялся беличьей шкурке. Для народов, подчинённых силой, речи о сохранности имущества идти не могло, а налог налагался значительно выше. В этой военной кампании Вещего Олега всё именно так и происходило.

Стоит отметить, что для киевских же князей древляне ещё долгое время будут как кость в горле, как дикий зверь, готовый в любую минуту вонзить зубы в горло хозяина, если тот потеряет бдительность, зазевается или вовсе отвернётся. Да и киевляне их не жалуют, самое тяжёлое бремя дани несут у них всегда древляне. Их грабят не стесняясь. Один из будущих киевских князей, а именно Игорь, поплатится за это головой.

С нашей, современной точки зрения Олег, безусловно, прав, потому как он объединял все славянские племена в один союз. В одно государство. Сильно, могучее, где все славяне должны чувствовать себя уверенно и защищенно, ведь они одна семья, они одно племя. Но дремучие в своей неучёности древляне этого понять не могли и цеплялись за свою самостийность. Не хотели они жить в славянском рае. Со своей точки зрения они были правы, особенно учитывая дальнейшие невзгоды этого славянского племени в общей славянской семье, а также то финансовое бремя, которое взвалили на них киевские князья. Тут не было никакого равенства и братства. Это была жестокая кабала.

Древляне были далеко не последними, на кого Вещий Олег направил своё оружие. Поход продолжился. Его итогом стала легендарная русско-хазарская война, о которой мы так часто слышим, но о которой мы ничего толком не знаем. А ведь такое значимое событие, как борьба против хищного и могучего, коварного и безжалостного Хазарского каганата, не могло быть не отмечено в летописных свитках. Это не поход с целью грабежа на Византию. Тут борьба за куда большее. Тут борьба за счастье и свободу мирно трудящихся славянских народов. Избавление от ужасной тирании, от ига, как любят его называть. Про такую войну должны быть сложены песни, легенды, в крайнем случае байки. А мы по-прежнему не знаем ничего. Хотя всегда на слуху, как Вещий Олег идёт отмстить неразумным хазарам. Наш национальный гений А.С. Пушкин так и написал в своих стихах:

Видно, после его мщения хазары должны были стать куда разумнее, а славяне счастливее. Славянские красавицы должны были вздохнуть спокойнее, а былинники сложить песни о героях, защитивших родную страну. Однако странная это была война. Именно поэтому мы о ней так мало и знаем. И это не случайно. Даже Пушкин не смог написать о ней больше. Слишком много нужно о ней объяснить, чтобы поняли правильно. Много щекотливых моментов и острых углов нужно избежать, чтобы не попасть впросак, касаясь этой темы. Куда проще написать, что Вещий Олег наказал ненавистный Хазарский каганат, избавив русский народ от смертельной угрозы, и всё. Слава Герою!!! Ура!!!

В этом повествовании никуда от этой темы не уйти и разбирать её приходится, как говорил вождь мирового пролетариата, самым тщательным образом.

Историю русско-хазарской войны, как и сопутствующих ей войн этого периода, невозможно расцветить для лучшего восприятия материала множеством точных карт состоявшихся сражений, на которых большими красными и чёрными стрелками указаны манёвры противоборствующих сторон, которые так любят военные историки. Это не случайность, а просто мы не имеем и уже никогда не будем иметь сведений, по которым их можно было бы составить. Всё, что у нас есть, – это короткий летописный текст. Но его описаний нам будет вполне достаточно, чтобы разобраться с этим вопросом, пусть и не так детально, как нам бы хотелось.

Для начала необходимо узнать, что же представлял собой на тот момент противник Вещего Олега, то есть этот самый, так ненавистный нам Хазарский каганат, предстающий в нашем воображении не иначе как чудо-юдом о семнадцати главах.

К моменту, о котором идёт речь, некогда могущественный каганат поистрепался. Неверными решениями последних правителей страна была ввергнута в пучину гражданской войны. Она трещала по швам из-за выпавших на её долю несчастий. Начались проблемы с венграми, которые принимали участие во всех последних хазарских войнах и бывших основной ударной силой каганата. Проблемы, проблемы, проблемы.

Фактическим правителем у хазар в эти годы был Вениами́н. Вениамин не являлся каганом, а принадлежал к династии царей-заместителей, беков, но реальная власть была именно у него. Он правил как раз в те годы, когда Вещий Олег обратил своё внимание на территории, находившиеся под покровительством Хазарии, то есть в 880-900-х годах.

Напасти поджидали его со всех сторон, невзгоды обрушивались на него одна за другой, и Вениамину приходилось выбирать, с чем разбираться в первую очередь, какой из проблем отдать первенство. Как следует из письма «неизвестного хазарского еврея Х века [во дни царя Вениамина] поднялись все народы на [казар] и стеснили их». Территория страны начинала сжиматься. Сначала настырные печенеги не давали житья хазарам, донимая их как могли. Потом против Хазарии выступила организованная Византией коалиция, состоящая из печенегов, чёрных булгар и нескольких других кочевых племен. Это была страшная угроза для самой Хазарии. Вениамин должен был собрать все наличные силы и бросить их на отражение агрессии. Хазарам при поддержке аланов удалось разбить силы противника. Победа далась хазарскому беку нелегко.

А если довериться Л.Н. Гумилёву, то буквально вскоре их постигла страшная неудача. «893 Хазарское правительство заключило союз с мадьярами и греками против печенегов и болгар. Хазарский царь послал морем в Византию войско для войны с болгарами. Греко-хазарское войско было разбито болгарами, которые с особой жестокостью обошлись с хазарскими пленниками – им перед разменом отрезали носы».

Если вам кажется, что это поражение к делу не относится, так как произошло позже, то ошибаетесь. Это как раз и есть показательный момент. События для кагана чередовались с головокружительной быстротой, поэтому вплоть до 909–910 годов хазарам было не до Олега и Киевского государства. Враги множились, победы чередовались с неудачами, только успевай поворачиваться.

Вот тут в сферу интересов Хазарии и вторглось войско Олега. Почему в сферу интересов? Потому что на сам каганат Олег не покушался. Одним из заработков Хазарии было то, что она за небольшую мзду, или, как у нас это любят называть, дань, обеспечивала различным народам защиту от внешних врагов, мир и покой. Многие племена, в том числе и славянские, такой подход вполне устраивал. Они могли мирно развивать сельское хозяйство и земледелие под крылом хищного каганата. Многие годы такая система безотказно работала на радость соседним народам, что и зафиксировано в летописях.

«В год 6367 (859). А хазары брали с поля, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма» (Ипатьевская летопись). Об этом же сообщает и Пискарёвский летописец: «А казари имаху дань на полянех и на северенех, и на вятичех по беле векшице от дыма». Ту же самую информацию содержит и Софийский временник: «А Козари имаху дань на Полянех и на Северянех, и на Вятичех по беле векшице от дыма». Доктор исторических наук А. Кузьмин сделал любопытный обобщающий вывод: «Летопись дает глухие и противоречивые сведения о дани, взимавшейся хазарами, но из этих преданий и воспоминаний никак не следует, чтобы эта дань была тяжелой».

Все, кроме одной – Радзивилловской, и одиозного историка Прозорова приводят одну и ту же информацию. Только они приводят информацию, заставляющую сжаться сердце, и утверждают, что Хазария требовала в качестве дани не веверицу, а красну девицу. Такой вот каламбур. Понятно, что переписчика летописи интересовали больше девицы на тот момент, чем веверицы, вот он и допустил ошибку, а то, что это именно ошибка, подтверждают не только тексты всех остальных летописей, вместе взятых, но и здравый смысл, а в сообщение Радзивилловской летописи верят лишь те, кому она выгодна для подтверждения их теорий. Доказать, что это лишь безалаберность переписчика, будет совсем легко самим ходом последующих событий. Почему Л.Р. Прозоров остановился на девицах, было для меня загадкой. Возможно, что его интерес ничем не отличался от переписчика. Уже не одного научного работника девицы лишали покоя и сбивали с мысли.

Если бы Радзивилловская летопись, вопреки всем остальным, была права, то в сторону Хазарии ежегодно тёк бы огромный и непрекращающийся девичий поток, заливающий свою дорогу горькими слезами. Эту дорогу так бы и называли – дорога слёз. Мало того, всем славянским племенам пришлось бы приложить немало усилий, чтобы удовлетворить ежегодную потребность хазар в девицах. Это ведь не картошка, их на грядке не выкопаешь. Их ещё родить нужно и на ноги поднять! Процесс совсем не быстрый. Но такого ужаса не было даже во времена монгольского ига. Да и не было никогда ни у кого такого странного налога со времён Минотавра у древних греков. Но даже и там он был в разы меньше. Только избранных отдавали на растерзание, а не оптом и скопом. Даже Минотавр не требовал создать для него ежегодный девичий ручей. Который, кстати, после побед Олега должен был бы изменить своё русло и направиться в Киев, ведь Олег недвусмысленно заявляет «освобождённым» славянам: «Давайте мне, как и хазарам давали!» Олега трудно обвинить в работорговле. Да и в пристрастии чрезмерном к девицам он замечен никогда не был.

Но вернёмся к хазарам. С тем, сколько стоила эта защита и гарантия безопасности, мы в прошлой главе разобрались. Хазары просили немного. Работу исполняли исправно. Но всё когда-то меняется. Пришло время, когда из-за внутренних неурядиц хазарам стало не до своих славянских данников. У Вениамина и так забот полные горсти, а тут ещё и войско русов уже в их пределах, правда, пока ещё не в опасной близости. Кто такие русы, хазары знали лучше многих, сами от них немало натерпелись, но до большой войны пока не доходило. А сейчас это нужно было меньше всего. Да и вождю славян практически впервые удалось собрать такую мощную армию. Разбереди ситуацию – и она может обернуться катастрофой.

Вот тут Олег и ударил.

Правда, Н.М. Карамзин даёт нам несколько иную трактовку событий, отталкиваясь от благоденствия, но итог поводит верно. «Торговля и мирные искусства Греции усыпили воинский дух в Козарах, и могущество их уже клонилось к падению» (Н.М. Карамзин).

Могущество их клонилось к закату. «Экономика Хазарии опиралась теперь только на широкие международные торговые связи, установившиеся у нее с ближними и дальними народами и государствами в прежние времена. Большую роль играла при этом транзитная торговля, нередко спекулятивная перепродажа. Теперь Хазария быстро превращалась в типичное паразитирующее государство. Ее правители держались на подачках торгового капитала».

Некогда мощнейшая держава деградировала на глазах. Она уже пережила себя и теперь только ждала того, кто придёт и добьёт ее, прекращая эту агонию.

И когда момент пришёл, киевский князь Святослав Игоревич раздавил её своим сапогом.

Навсегда. Чтобы больше не мучилась.

Сейчас славянские племена, платившие дань Хазарии, представляли собой лёгкую и заманчивую добычу. Они были практически беззащитны. Каганат своих бойцов в этот раз для защиты границ не выделил. «Силы» на Олега и его армию у Вениамина не хватило, и он даже связываться не стал с киевским войском, расчетливо пойдя на жертвы. Он предоставил возможность своим данникам самим разбираться с ситуацией и если нужно, самим отстаивать их хазарскую прописку.

Мало кто мог сравниться с Вещим Олегом в умении выбирать момент для нападения. У него было на это просто звериное чутьё. Может быть, потому, что Олег был в первую очередь политиком, стратегом, мыслителем, а воином лишь во вторую. По необходимости.

Что подвигло киевского правителя на этот «освободительный поход»?

Освобождение из-под ига Хазарию славянских племён было обусловлено тем, что боевые дружины руси с неиссякающим упорством давно искали доступ к арабскому серебру. А оно с рубежа VIII и IX веков почти непрерывным потоком движется через Восточную Европу с Дона на Оку, Верхнюю Волгу и Волхов, в Ладогу и далее на Балтику. Предводители русских дружин прекрасно были знакомы с географией и экономикой. По крайней мере, в разделах нужных им. Торговые пути всегда будут важны для любого государства, и не важно, кто им управляет: Святослав, Владимир, Ярослав или Олег. А сами не додумаются, так найдутся в их окружении умные люди, которые надоумят и поправят.

Так, по мнению некоторых историков, началась освободительная война славян против хазар.

К этому времени истосковавшиеся под гнётом каганата славянские племена с нетерпением ждали своего освободителя, и терпение их подходило к концу, как нам сообщают всё те же самые «некоторые историки», и вот час расплаты пробил.

Олег бросил открытый вызов угнетателям.

Правда, по словам одного популярного историка, подвиг остался неоценённым, а то и вовсе скрытым от посторонних глаз.

«Ох, летописцы-чернецы… какими немногословными становятся они, описывая победы князей-язычников! Помните куцее „воеваша на печенегов“, увековечившее подвиг отца Святослава? О победах Олега летописи – и то не „Повесть временных лет“ – говорят еще лаконичней: „В лето 883 иде Олег на козары“ („Архангелогородский летописец“), Олег „повоева же козары“ (Иоакимовская). Вот когда полетели каменные головы Юда!» (Л. Прозоров).

К словам этого историка нужно относиться с чрезвычайной осторожностью, ибо он нередко давал волю своей фантазии.

На самом деле Лев Рудольфович зря пеняет на летописцев-чернецов. Сейчас вы увидите сами, как полетели каменные головы Юда, и вы сами поймете, почему так скромно отразили чернецы подвиг князя-героя. И надо отметить, что на самом деле их лаконизм не просто понятен, но и совершенно правилен.

Но хватит преамбул. Русско-хазарская война началась. Победив древлян, войско Олега продолжило свой победный поход и вторглось на территорию каганата. Первым противником Вещего Олега стал кто бы вы думали? Славяне! А именно народ, прозываемый северяне. В летописях этот «подвиг» отражён чётко и внятно.

«В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: „Я враг их“ и вам (им платить) незачем».

Первая часть войны с Хазарским каганатом закончилась победой. Есть, правда, в этих строках две небольшие странности, на которые нельзя не обратить внимание.

Летопись без околичностей и экивоков отмечает, что «пошёл Олег на северян и победил северян». Не освободил, а именно победил. Это значит, что подвластные Хазарии северяне, вместо того чтобы приветствовать освободителя шариками, цветами и флагами, оказали ему вооружённое сопротивление! Никак иначе эти слова трактовать невозможно. Но уж если древляне не выстояли, то у северян вообще шансов не было. Они привыкли к тому, что их защищает слава, оружие и могущество каганата, а сейчас они столкнулись с опасностью лицом к лицу. Поэтому и сопротивление было недолгим. Северяне, привыкшие подчиняться и платить, попытав счастье в отпоре, склонили головы и сменили одного покровителя на другого. Тем более что финансово они ни в чём не проиграли.

О размере выплачиваемой дани летопись не указывает, просто отмечает, что дань эта лёгкая. Вывода о том, что северяне вздохнули облегченно, нет. Но «легкая» понятие относительное. Почему летописи обошли разговор о финансовой стороне вопроса стороной? Да потому, что Олег поступил просто, привычно и мудро. Он оставил дань северянам в точно таком же размере, как они платили до этого хазарам. А какую дань они платили до этого, мы уже обсуждали. Поэтому летописцы не покривили душой, дав такое неопределённое определение налагаемому побору.

Первая победа над Хазарией была одержана! Воодушевлённое таким лёгким успехом войско Вещего Олега двинулось дальше. Следующие, кто оказался на пути их следования, были радимичи. Тут у нас материала для изучения побольше, правда, ненамного.

В год 6393 (885). «Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: „Кому даете дань?“ Они же ответили: „Хазарам“. И сказал им Олег: „Не давайте хазарам, но платите мне“. И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали» (Повесть временных лет).

Радимичи, наученные горьким опытом соседних с ними славянских племён, даже и сопротивляться не стали. Они понимали, что против полчищ Вещего Олега им не выстоять, и знали о том, что будет с ними в случае сопротивления. К тому же они, в отличие от северян, на каганат уже вовсе не рассчитывали. Радимичи решили просто поменять хозяев без всяческого применения оружия.

В этом случае летописцы обозначают чёткие цифры. Мало того, они отмечают, или, если хотите, выделяют, слова Олега, что дань будет на них такая же, как хазарам давали. Значит, всё останется как прежде, ничего не поменяется. И если их здраво оценить, то получается, что радоваться освобождённым славянам особо нечему. Они как платили, так и будут платить, только теперь другому кагану, по имени Олег.

Наверняка вам будет небезынтересно узнать, что же такое шеляг.

«Шеляг – название солида на славянских землях. Народное название русской копейки на Украине в 19 в.…» (Словарь нумизмата). «Шеляг – шелег, старая монета, равная стоимости 1/8 старой медной копейки, грош» (Н.В. Гоголь).

Значит, и Олег, и хазары брали с завоёванных ими племён, исключая древлян, совсем немного, и никаких девиц при оплате государственной подати, как её теперь можно было назвать, не учитывалось и не имелось. Только вот благодетелем считать Олега тоже не пристало. Ни одному из подчинённых ему теперь славянских племён он судьбу не облегчил. И летописи тому лучшие свидетели.

Почему киевский князь отыгрался на древлянах, а северян и радимичей пожалел? Ответ прост. Древляне – давние противники полян, они никому дань не платили, их нужно было согнуть и дать войску отыграться на них, набить простым воинам свои котомки добычей. Древлян нужно было сломать, а северян и радимичей нет. Они уже давно и исправно платили Хазарскому каганату. Им была известна ставка, поэтому и Олег не стал нагнетать обстановку. Ведь увеличь он ставку по отношению к «жадным» хазарам, так тут и до возмущений и взятия в руки оружия недалеко. А так, поменяли хозяина, границы, название – и всё. Живите, как жили, припеваючи, развивайтесь. Перемены вас не коснутся. Ещё раз скажу: Олег умел всё рассчитать и умел предложить.

«Верность и доброе расположение Северян были ему всего нужнее для безопасного сообщения южных областей Российских с северными». Вновь умилительно, словно вальсируя, вздыхает Карамзин, проливая очередную слезу. Сразу после смерти Олега северяне так доблестно проявят свою верность и доброе расположение, что трон под киевским князем Игорем зашатается. Но для чего Олегу нужны были именно северяне, точнее, их полное и безоговорочное подчинение, Карамзин подметил верно. Олег в очередной раз проявляет себя умелым стратегом.

Подводя итоги русско-хазарской войны, Карамзин, кажется, вот-вот вновь всплакнёт: «Таким образом, соединив цепию завоеваний Киев с Новым городом, Олег уничтожил господство Хана Козарского в Витебской и Черниговской Губернии. Сей Хан дремал, кажется, в приятностях Восточной роскоши и неги: изобилие Тавриды, долговременная связь с цветущим Херсоном и Константинополем, торговля и мирные искусства Греции усыпили воинский дух в Козарах, и могущество их уже клонилось к падению».

Самое верное в этом пассаже – это то, что могущество каганата клонилось к закату. А вот дремать на подушках в роскоши и неге кагану последнее время не удавалось. Только успевал поворачиваться, чтобы своё удержать, тут не до новых завоеваний. Олег, трезво оценив ситуацию, лишь взял то, что плохо лежит.

На этом хазарская война Олега, на которую так любят ссылаться некоторые современные историки, была окончена. Теперь судите сами, стоит ли обвинять летописцев в сокрытии от любознательных читателей фактов. Подводя итог этого «освободительного» похода, летопись говорит: «И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал» (ПВЛ). Что означает, что, улучив удачный момент, Олег отжал безвозмездно у каганата довольно значимые территории, лишив их к тому же привычной дани. То есть выигрыш в любом случае остался за ним, а казна должна была пополняться.

В силу того что хазары прямой конфликт не провоцировали, а Олег добился максимально на данный момент возможного, наступил период временного мирного сосуществования. Каждый был занят делами насущными. Теми, что касались их в большей степени.

В этом месте я хочу сделать совсем небольшое отступление. Далеко не все хотят смириться с фактами и в таком именно виде русско-хазарскую войну не хотят воспринимать никак. Точнее, воспринимают в штыки, доходя в этом даже до агрессии, продолжая верить в то, что официальная история, те же самые хронисты вымарали из своих трудов героическую борьбу Вещего Олега против Хазарского каганата. Им всё грезятся неизвестные, исчезнувшие со страниц истории кровавые битвы, громкие победы и то, как падают под копыта русских всадников бессчётные полчища врагов, моля о пощаде. А все, кто «покушается» на славу русского оружия, лишь пытаются принизить не то подвиги языческих князей, не то вообще историю Древнерусского государства. С упрямством достойным лучшего применения они твердят: была война, была победа, изрубили Чудо-юдо. Но, увы. Не то что иных официальных документов, даже ни одной легенды не осталось о том, что было как-то иначе. Ни одной. Те, кто на них ссылается, сами их выдумали, поэтому даже не могут их толком воспроизвести. Так что хотите или не хотите, а русско-хазарская война была именно такой. И никакой иначе. А «отмстить неразумным хазарам» и «предать мечам и пожарам» – это лишь художественная литература. Талантливая, но литература. Это к Пушкину А.С. Реальность выглядела иначе.

Казалось бы, всё хорошо, и нам, потомкам, можно только радоваться и гордиться. Киевский князь не просто расширил территорию своего государства, не просто объединил большинство славянских племён под одной рукой, но и освободил этих же славян от иноземного ига, но всё оказалось немного сложнее. Забегая вперёд, скажу, что сразу же после смерти Вещего Олега все эти «неблагодарные» славянские племена тут же берут в руки оружие и восстают против своего государя. Новому князю Игорю требуется немало сил и времени для того, чтобы вернуть их обратно под протекторат Киевской Руси. Там идёт настоящая война, и идёт она не год и не два. Славянские племена, пользуясь смертью строгого, но авторитетного властелина отчаянно сражаются, не принимая нового князя. Странно. Из-под страшного хазарского гнёта они никогда не пытались вырваться с такой страстью, решимостью и ожесточением. А там ведь тоже менялись правители. С чего вдруг теперь? Для кого-то и этих фактов оказывается недостаточно, чтобы понять в итоге простую истину. Олег никого не освобождал. Он завоёвывал, подчинял, закабалял, сгибал в дугу. Он выиграл – Хазария проиграла. Старая хищница, вековой недруг славян, Хазария медленно, но верно угасала.

Добавим в подтверждение наших слов немного археологии. «В VIII в. погребальные памятники хазарской дружины не „заходили“ на территорию будущей Русской земли: реально освоили эту землю именно русские дружинники, судя по материалам некрополей» (В.Я. Петрухин).

Поговаривали, что каган не намерен мириться с таким своевольством и готовится основательно подрезать крылья Вещему Олегу, чьи постоянно растущие владения уже создавали прямую угрозу каганату. Однако это были лишь пустые слова. Единственное, чем смог ответить Хазарский каганат воинственному русскому князю, – это устроить экономическую блокаду. Вениамин сразу смекнул, к чему подбирается русский князь. В торговле того времени главную роль играли серебряные дирхемы – арабские монеты, которые поступали на Русь и в соседние страны через Хазарский каганат. Но «в последней четверти IX в. приток монет в Восточную Европу резко сокращается… – пишет В.Я. Петрухин, опираясь на специальные исследования, – при этом… доступ серебра в Восточную Европу был искусственно приостановлен. Приток монет возобновляется в начале Х в., когда серебро идет через Волжско-Камскую Болгарию из державы Саманидов в обход Хазарского каганата».

Определив, в чём главная цель киевского князя, бек Вениамин решил немного обесценить добытую Олегом победу. Показав таким образом, что территории он приобрёл, а вот с серебром, милый друг, промахнулся.

Насколько серьёзно это сказалось на Киевской Руси, нам сейчас сказать сложно, но ясно, что смертельным такой удар совсем не выглядел.

Казалось бы, на этом всё, можно поставить точку, но тут в летописи я увидел вызвавшую у меня удивлению строку, что киевский князь «с уличами и тиверцами воевал». Хазария повержена, но поход на этом не окончен. Поэтому и мы последуем за войском князя-победителя.

Удачи окрылили его, казалось, что он и дальше может продолжать экспансию мирным путём. Армия шла вперёд, и все города на её пути сдавались без боя. Это было бы поистине триумфальное шествие, но, увы. Уличи решили драться. Они понимали, что одним им не выстоять, и они обратились за помощью к соседям. Вдвоём с тиверцами надежда на то, что они устоят, вырастала вдвое. Тиверцы понимали, что следующие в очереди Олега будут, безусловно, они. В Повести временных лет сказано, что «…улучи и тиверьцы седяху бо по Днестру, приседяху к Дунаеви. Бе множьство их; седяху по Днестру оли до моря, и суть гради их и до сего дне…».

Олегу наверняка донесли о готовящейся против него славянской коалиции, но это вызвало у него лишь смех. После победоносного и почти бескровного похода он не принимал славянские племена всерьёз. Но рассмешило это князя или нет, а союз был заключён, и племена стали готовиться к встрече врага. Сразу же после подписания договора союзники начали собирать войска.

Однако даже совокупные военные силы союзников были не настолько велики, как у их опытного противника, поэтому сражение с армией Олега в открытом бою исключалось.

Поначалу военные действия складывались для войска киевского князя удачно, но чуть позже они неожиданно натолкнулись на самое упорное и отчаянное сопротивление. Славяне с беспримерным мужеством отстаивали каждый клочок земли, даже если отступали, то не сдавались и умирали с оружием в руках. Захватчики, озверев от ярости, убивали всех, не различая ни пола, ни возраста. Славянам явно недоставало чёткой стратегии. У них не имелось такого лидера, каким был Вещий Олег, но они компенсировали это яростью, мужеством и отвагой. Как киевское войско ни пыталось, но Вещему Олегу так и не удалось покорить эти решительные племена.

Проще говоря, армия Олега забуксовала. И это неудивительно. Все окрестные славянские племена уже знали, кто к ним идёт и зачем. Почему-то, возможно по своей природной неразумности, они остервенело цеплялись за хазарскую неволю и не желали освобождаться. Олегу и его войску пришлось применять силу. И вновь вытоптанные пашни, сожжённый и разграбленный урожай, вереницы пленных и кровь тех отважных воинов, что встали с оружием в руках на пути «освободителей».

Отступление войск Олега было столь поспешным, что возможно напоминало бегство. Лишённая трофеев армия уходила, огрызаясь, оставляя после себя память в виде сожжённых деревень, вытоптанных полей.

Так бесславно закончилась кампания, начатая столь удачно. Кстати, об этом периоде действий Вещего Олега Карамзин стыдливо умалчивает. И правда, зачем порочить «победоносные знамена сего Героя, развевающиеся на берегах Днестра и Буга».

Однако практический результат был не так плох. Государство с грозным названием Русь заметно расширило свои границы за короткий срок. Это уже не одно, пусть и крепкое, княжество. Олег же стал первым, кто не просто соединил Север и Юг, не просто стал властелином Новгорода и Киева одновременно, но собирателем славянского государства. Теперь над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами стоял один государь, и имя ему было Вещий Олег.

Поставив на колени несколько больших славянских племён, киевский князь мог немного отдохнуть от трудов праведных, наслаждаясь миром, покоем и богатством. Однако Олег был человеком деятельным. На достигнутом он не остановился, ибо его увлекали куда более грандиозные планы. Иные страсти кружили ему голову. Но для того чтобы перейти к их непосредственному исполнению, нужно было устроить всё в своём государстве. Этим он и занялся, не откладывая на потом. Каждым своим действием, каждым своим велением Олег укреплял свою власть над новой столицей всех славянских земель. В отличие от Хазарского каганата, который сжимался, как шагреневая кожа, Русское государство расширяло свои границы благодаря неустанной деятельности Вещего Олега. Объединение Вещим Олегом большинства славянских племён в одних границах оказало огромное влияние в дальнейшем на жизни миллионов наших современников. Это была отправная точка, исток той страны, что мы называли сначала Русью, а теперь зовём Россией.

«И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами».

Перво-наперво в ряде подчиненных городов Олег поставил для управления своих наместников – мужей. То же самое делал в северных землях Рюрик, если вы помните. Почти ничего в этот период не нарушало его спокойствия, пожалуй, кроме одного случая, о котором я не могу не рассказать.

898 годом Повесть временных лет упоминает о появлении под Киевом венгров в ходе их миграции на запад, фактически она произошла несколькими годами ранее, но сейчас для нас точная дата не имеет значения. Важна лишь суть.

Летопись упоминает об этом случае как об эпизоде, вскользь, однако она его и не замалчивает, а фиксирует. Почему? Да просто потому, что на самом деле над Киевом нависла не шуточная угроза.

Что мы знаем о венграх? «Древневенгерская конфедерация племён состояла из семи собственно венгерских племён и трёх союзных этнически хазарских родов, отколовшихся от Хазарии под названием „кавары“. Наиболее раннее из известий об „унграх“, которые находились недалеко от болгаров, содержится в хронике Продолжателя Георгия Амартола, который повествует об участии „унгров“ в болгаро-византийском конфликте 836–838 гг.[12] В 896 г. под предводительством Арпада и Курсана они поселились в Трансильвании, откуда овладели Паннонией и впоследствии заняли сегодняшние земли Восточной Австрии и Южной Словакии. Венгры совершали набеги на Западную Европу». Так говорит Википедия.

Венгры – противник серьёзный. Долгое время они были как псы войны, которых Хазария спускала с поводка в случае необходимости применения силы. Это уже само по себе устрашающая характеристика. Правда, со временем нашёлся другой хищник, который оказался сильнее и опаснее. Печенеги. С помощью или попустительства хазар печенеги изрядно потрепали венгров, выбрав для нападения на них наиболее удачный момент, когда большинство лучших воинов не было дома и особо оборонять свои становища было некому. Венгры получили серьёзное кровопускание и в 896 году, вытесненные с насиженных мест печенегами, перешли через Карпаты и поселились в Среднем Подунавье. Обосновавшись там и отойдя от всех тревог, лишений и потерь, они по привычке принялись за старое. В начале 30-х годов X века венгры после опустошительного набега на Германию обязались в течение девяти лет не нарушать мира, если среди прочих условий соглашения будет фигурировать уплата им германским королем Генрихом I ежегодной денежной дани.

Вот такой противник стоял сейчас под стенами Киева. Правда, последние невзгоды и большая потеря людей немного пообтрепали его, лишив сил, но он по-прежнему был очень опасен. В данном случае речь идёт о переселении целого народа, которому терять было нечего. Их уже нигде и никто не ждал. Любую территорию, которую они хотели бы занять, пришлось бы отвоёвывать с боем. Нужно только было выбрать место, на котором обосноваться. Они шли с детьми, жёнами и стариками, тащили всё своё добро, что удалось спасти и собрать. Это были отчаянные люди. Их ждала или победа, или смерть всего народа. А, несмотря на все беды, оружием их воины владели по-прежнему исправно. Да и много их было, ведь напомню, это было не войско. Это был целый народ в поисках нового дома. Наделать бед они могли где угодно. И позже они их таки наделали. Как только они двинулись на запад «чересъ горы великий», так тут же у всех начались неприятности, ибо по дороге венгры начали воевать попадавшихся на их пути славян, а уже чуть позже волохов, нападать на греков, теснить моравов и чехов. «И почаша воевати на живущая ту волохи и словени. Седяху бо ту преже словени, и волохове прията землю словеньоку. Посемъ же угри проташа волъхи, и наследиша землю ту, и седоша съ словены, покоривше я подъ ся, и оттоле прозвася земля Угорьска. И начаша воевати угри на греки, и поплениша землю Фрачьску и Макидоньску доже и до Селуня. И начаша воевати на мораву и на чехи» (ПВЛ). Так это отражено в летописи.

Но это уже потом, а пока на их пути оказался Киев. Сразу оговорюсь, есть две версии прохода венгров через русские земли: как водится, короткая и длинная. Длинная берёт за основу поздний венгерский источник XII века, который так и называется «Деяния венгров». Написанный в эпоху правления Белы III, он излагает общий ход событий, хотя большинство деталей и названий в этом рассказе явно соответствуют обстановке XII–XIII веков. Оговорюсь сразу, подлинность источника я оспаривать не берусь и даже обсуждать его не буду, для этого есть специалисты, а вот абсурдность большей части из того, о чём он ведёт речь, мы с вами обсудим. Хотя есть информация, которой и мы можем воспользоваться. Расширив тем самым нашу короткую историю, укладывающуюся в две летописные строки. О «подвигах» венгров на Днепре венгерский хронист сообщает довольно подробно, сильно приукрашивая и фантазируя прямо на ходу. Он явно использовал в своём сочинении сохранённые народные предания, правда расцветил их и приумножил по своему усмотрению.

Но вернёмся к нашей версии произошедшего.

«Идоша Угри мимо Киевъ горою еже ся зоветь ныне Оугорь с кое и прищедъше ко Днепру и сташа вежами…» (Лаврентьевская летопись).

Воинственное, но утомлённое долгой дорогой в неизвестность племя угров, шедшее с востока на запад уже несколько недель и становившееся на стоянки вблизи южнорусских городов, постоянно притесняло местных жителей. Мирно кочевать угры были не приучены. Сейчас они неспешно продвигались по территории славянской Руси, всё ближе к их стольному граду Киеву. Сейчас их отделяла от города только река. Венгры переправились на правый берег Днепра на плотах. Помешать им никто не пытался. Такой способ форсирования рек характерен для кочевников начала X века. Его описание можно найти у Ибн Фадлана. Угры – это опасный противник, который может наделать много бед. Правда, пока они не имеют за собой большой силы, поэтому, проходя через земли полян, стараются не причинять им особого вреда. Они не крадутся, как воры, избегая противника, но и не лезут на рожон. И вот они уже у киевских стен и, возможно, настроены не слишком дружелюбно. Киевляне закрылись в городе. Окрестности Киева были подвергнуты разгрому и грабежу. Венгры подошли вплотную к Киеву, расположив свои шатры прямо у стен города. Выглядело это актом устрашения. Пространство под стенами Киева заполнилось кибитками, телегами, тягловым скотом, хлопочущими женщинами и детьми. Летопись так и отмечает «сташа вежами». Вежи – это кибитки, поставленные на колеса. Правда, основную угрозу представляли не женщины и скот, а мужчины, которых было немало. Их задачей было прокормить и обеспечить безопасность всему этому табору, поэтому они были агрессивны и настороженны. Они устали от этих бесконечных переходов, им нужна новая территория. Они обозлены. Они уязвимы. Они воинственны. Они голодны. Им нужен отдых. Для Киева и его окрестностей они – прямая угроза.

Хотя под стенами столицы сейчас расположился целый народ, на штурм города венгры идти не собирались. Они понимали, что это им не по силам. Точно так же, как и подчинить себе. Лучшее, что они могли сделать в этой ситуации, – это как следует передохнуть перед дальнейшей дорогой, всласть пограбить и взять откуп. Главным вопросом сейчас было то, сколько времени венгры собираются здесь оставаться, а соответственно, сколько бед они могут натворить. Венгры тоже понимали, что если они задержатся надолго, то киевскому князю волей или неволей, но придётся вывести свою дружину в поле и, освободив мечи от ножен, устроить кровавую сечу. Венграм это было бы совсем некстати. Одно дело – побезобразничать и взять деньги, совсем иное – потерять людей в битве с умелыми и отважными русами, которые владеют оружием не хуже их самих. Даже если они победят, то и в таком случае им город не взять, а воинов положат они без числа, что значительно усложнит дальнейший путь в поисках земли обетованной. Всё это понимали и киевский князь Олег, и венгерский князь Арпад.

Что бы в этой ситуации сделал воинственный князь Аскольд или отважный Святослав? Даже гадать не нужно. Дружину на коней и в поле, бить врага и искать славы. Тем более что и сами бойцы уже построились в полки, они лишь приказа ждут и крови просят. Они готовы, нужен лишь сигнал. Что делает Олег? Искать славы ему не нужно. Биться с уграми, изгоняя их из своих земель, он не желает. Сейчас он занят подготовкой другого, глобального проекта и терять своих воинов в ненужных сечах, не дающих ничего, кроме славы, он не хочет.

Откладывая в сторону меч, Олег идёт на переговоры. Ущербом для своей чести он это не считает. Наоборот, нормальное, цивилизованное решение проблемы. Русь уже не варвары!

Олег проявляет себя прекрасным дипломатом, он находит нужные аргументы для угров. И этот аргумент – деньги. Проще говоря, он откупается. Такие безземельные народы, которым вдобавок нечего терять, могут наделать много бед, но и эта угроза от земель полян была отведена. Ни один другой князь так бы не поступил. Олег сумел объяснить вождям, что для них здесь места нет. И указал перстом на те края, где им может понравиться больше, где среда обитания пригодна именно для венгров. Чтобы им кочевалось туда веселее, он даже заплатил им откуп, не выводя полки на бой. Так говорит Повесть временных лет. И всё. Венгры, довольные киевским князем, ушли. Кровь не пролилась. В радостном молчании взирали киевляне со стен своего города, как свёртывают свои шатры венгры и как весь этот кочевой табор покидает их земли навсегда в сторону Карпат, за которыми через несколько десятков лет они создадут свое объединенное государство. Так Паннония стала Венгрией. У Олега прежде всего холодная голова и отсюда преобладание трезвого расчета. Дальше летописец сообщает, что угры воевали волохов, мораву, чехов, фракию, но не славян и не Киев. Олег решил вопрос деньгами, остальным пришлось расплачиваться кровью.

Олег и Арпад заключили «крепчайший мир» – так записал хронист. Крепчайший! Такое превосходное он даёт ему определение. Однако что он означает и каковы его черты, венгерский автор не сообщает. Но, видимо, и Олег, и Арпад остались довольны заключённой сделкой. Все остались в выгоде. По крайней мере, после заключения этого крепчайшего мира венгры несколько поколений не являлись врагами Руси, и мы не входили с ними в военные столкновения. Всё это можно однозначно назвать блестящей дипломатической победой киевского князя. А если учесть, сколько бед чуть позже, едва-едва придя в себя, натворили венгры в Европе, это настоящий подвиг. Его никакими деньгами не измеришь. Перечислю более детально венгерские художества.

899 г. Венецианцы разбивают венгров, захвативших Читтанову, Альтино и окрестности Тревизо и Падуи.

901 г. Завоевание славянского Блатенского княжества венграми.

Ибн Русте в своей энциклопедии «Дорогие ценности», написанной около 903–913 годов, отмечает: «Мадьяры господствуют над всеми соседними славянами, налагают на них тяжелые оброки и обращаются с ними как с военнопленными… Воюяя славян, – продолжает он, – и добывши от них пленников, отводят они этих пленников берегом моря к одной из пристаней Румской земли, где и продают грекам рабов». А ведь этими славянами могли быть жители нового государства Русь.

905-906 гг. Опустошительный набег венгров на Моравское государство. Победа венгров над Великоморавским государством и захват Словакии. Распад Великоморавии.

5 июля. Битва при Прессбурге. Венгры разбили войско Баварии и установили контроль над Восточной Австрией.

910 г. Битва немцев с венграми на реке Лех. Победа венгров. Разграбление венграми Южной Германии. Мир с условием выплаты ежегодной дани.

913 г. Война баварцев против венгров.

Анонимный персидский географ в своём сочинении продолжает эту тему таким пассажем: «Венгры воюют со всеми неверными, проживающими вокруг них, и обычно выходят победителями».

А ведь всё это могло быть на славянской, на киевской земле. От венгров так просто было не отделаться. Только сейчас все свои безобразия они творили не у нас. Олег отвёл угрозу. Мы бы не проиграли эту войну, но она откинула бы Русь на несколько лет назад в своём развитии. Олег действительно умел разговаривать и предлагать. Посмотрите текст договора с Византией, составленный, как считается, в Киеве и отправленный на подпись императору.

«Примиряемся с вами греки, и да любим друг друга от всей души и желания, и не допустим всем, сколько есть под властию нашею светлых князей, никоего нарушения учинить или причину ко вражде подать, но постараемся всею силою вечно написанный мир сохранить и оную, клятвою утвержденную, любовь неизменной содержать». Просто мёд! Прочитав, поневоле задумаешься о вечной дружбе. К тому же Арпад не мог не оценить дружелюбие Олега. Ведь тот предложил мир и деньги именно тогда, когда венгры были наиболее уязвимы. Он мог нанести им огромный и непоправимый ущерб. Что, собственно, и пытались сделать все остальные. Так что не случайно венгры долго помнили доброту и понимание, выказанные им киевским князем, и земли Руси в сферу своей агрессии не вносили.

Так что не оценить это деяние Вещего Олега иначе, как на оценку «отлично», нельзя. Никакая иная в этом случае не подойдёт. А если брать глобальнее, так сказать, по гамбургскому счёту, то этот договор положил начало русской дипломатии и стал её первой значимой победой.

Есть и иная трактовка этого случая. Вернёмся к живописному рассказу венгерского хрониста, прославляющего деяния своих соотечественников и предков.

Он повествует, как венгры дошли до киевских земель и «захотели подчинить себе королевство руссов». Но это уже изначально не так. У Арпада просто не было силы подчинить себе государство, которое создал за последнее время Олег. Венгры уносили ноги от печенегов, и не в их состоянии было претендовать на то, чтобы подчинить себе столь мощное государства. В осаде городов они искушены не были, не та у них была специализация. Но венгерский хронист мало интересуется русской историей, его задача рассказать о подвигах своих предков, а если их нет, то создать их на той базе, которая существует.

Итак, по его собственным соображениям, когда венгры оказались под стенами Киева, киевский князь, который не называется по имени, что само по себе странно, выступил против врагов со своими степными союзниками, которые названы половцами, и, будучи разбит в сражении, скрылся за городскими стенами. «Вождь Альмош и его воины преследовали Русов и половцев до самого города Киева. Воины вождя Альмоша рубили голые головы половцев, словно то были сырые тыквы. Князья же Русов и половцев, вошедшие в город, увидев отвагу венгров, оставались там, словно немые».

Неделю венгры стояли под стенами, а на вторую неделю осады венгры пошли на приступ. «И когда они начали приставлять лестницы к [городской] стене, то князья половцев и Русов сильно испугались при виде мужества венгров. И когда они поняли, что не в силах им сопротивляться, тогда киевский князь и другие князья Русов и половцев, находившиеся там, направив послов, попросили вождя Альмоша и его князей заключить с ними мир». Но позвольте, у венгров-кочевников IX века наличие лестниц для осады городов маловероятно. По крайней мере, это был бы первый такой случай. По мнению венгерского же военного историка Д. Эрдейи, военные машины и другие приспособления для осады крепостей появились у венгров лишь в середине X века, во время походов в страны Западной Европы.

Однако, как мы видим из рассказа, город всё одно взят не был, но начались мирные переговоры, в результате которых русы выплатили венграм 10 тысяч марок и те покинули киевские земли. «Когда же послы пришли к вождю Альмошу и попросили его, чтобы он не изгонял их господ с мест, которые те занимают, то вождь Альмош, посовещавшись со своими [князьями], отправил обратно послов Русов с требованием, чтобы князья и их вельможи отдали ему своих сыновей в качестве заложников, уплатили бы в виде ежегодного налога десять тысяч марок, а кроме того, предоставили бы продовольствие, одежду и другие необходимые вещи. Князья же Русов, хотя и не по своей воле, однако все это отдали вождю Альмошу». Ну а дальше красноречивые русские послы «расхвалили венграм землю Паннонии, сказав, что она прекрасна чрезвычайно». Наслушавшись баек послов и зачарованные красотой этих дальних мест, наивные и доверчивые венгры быстро собрали свои вещи и отправились в погоню за мечтой. Вот и весь сказ.

Всё изложено красочно, однако верится во всё это с трудом. Почему? Слишком много у этого замечательного хрониста попадается всяческих нелепиц, которые могут идти либо от излишнего усердия, то есть сочинительства, либо от элементарного незнания. Слишком поверхностно он отнёсся к своим обязанностям.

Факты и обстоятельства, характерные не для времени описываемых событий, приводятся постоянно. Например, он называет венгерского князя, приведшего венгров к Киеву, Альмош, а тот умер в 895 году, и переселение венгров и их войска возглавлял Арпад, который правил сразу после Альмоша. Известный венгерский летописец XIII века Симон Кезаи сообщает о том, что «Арпад (сын Альмоша) со своим народом первым преодолел горы Русов (как хронист называет Карпаты) и на реке Унг первым разбил свои лагери…».

В союзники славянам красноречивый баламут ставит семь половецких ханов, а такое сотрудничество характерно для более поздней поры – XII – начала XIII века, потому что половцы появились намного позже на русских границах. Но их появление на страницах этого рассказа прогнозируемо. Половцы причинили много зла венграм, поэтому им тоже досталось в этом сочинении. На самом же деле им ещё предстояло появиться на русских просторах, но для этого им ещё нужно было вытеснить печенегов, которые в свою очередь и выгнали венгров. Известно, что именно эти кочевники владели южнорусской степью от Волги до Прута с конца IX до середины XI века. Аноним начисто выпустил упоминание о печенегах в их стране, поскольку эти кочевники его не интересовали, а ведь они нанесли венграм огромный ущерб, видимо, поэтому он решил и не касаться столь щекотливой темы.

Да и всех остальных мелочей не счесть. Описание штурма Киева венгерским войском с применением лестниц, указание на стены вокруг Киева, упоминание о марке как денежной единице, описание перехода венгров к Верецкому перевалу окольным путем – через Владимир и Галич, а не прямо через Галич.

«Не вызывает сомнения сознательное внесение в текст наименования Суздальской земли. Материалы русских летописей убеждают, что во второй половине XI в. Суздальская земля хорошо известна в других областях Руси, в частности в Киеве. Самый факт выхода Суздальской земли из-под власти киевских князей в 30-х годах XII в., рост силы и международного авторитета ее князей в последующее время – результат развития этой области в IX–XI вв. Из Суздальской земли вел к Киеву торговый путь».

Прежде чем перейти к рассказу о походе Вещего Олега на Константинополь, я решил сделать небольшое, но уже необходимое для дальнейшего повествования отступление.

«Сын и наследник» Рюрика Игорь как бы выпал из нашего повествования, уйдя далеко на второй план. Но он уже женился, обзавёлся семьёй, и больше нет возможности его игнорировать. Тем более что его фигура в дальнейшем рассказе будет привлекать всё больше внимания.

Для того чтобы начать разговор, как и положено, то есть с самого начала, нам придётся вновь вернуться немного назад.

Как вы помните, летопись, сообщая о кончине Рюрика, обмолвилась о том, что перед смертью новгородский князь передал свое княжение Олегу, «от рода ему суща», а заодно отдал ему на руки своего сына Игоря, так как тот был еще слишком мал – «бе бо детескъ вельми». Такое объяснение до сих пор устраивает и подавляющее большинство историков, и большинство любителей исторической литературы. Но именно благодаря этому самому утверждению всё чаще появляются всё новые теории и совершаются новые открытия, которые должны хоть каким-то образом объяснить необъяснимую связь «отца и сына», Рюрика и Игоря. С этого самого момента начинаются в русской истории все нестыковки, загадки, чудеса и прочие разные глупости и неувязки. Почему Олега необходимо было привязать к Игорю? Почему память именно об этих событиях провалилась вглубь? Вот на эти вопросы я и попытаюсь сейчас ответить.

Если кому-то эта глава изначально кажется предвзятой, то смело пропустите её.

Для остальных продолжу главу четверостишием ещё одного потрясающего советского поэта Г. Шпаликова:

Мы настолько привыкли к тому, что Игорь и есть сын Рюрика, и не может быть никем иным, что часто отказываемся обращать внимание на очевидные факты, не укладывающиеся в эту обыденную концепцию. А ведь вся версия о родстве этих двоих людей держится лишь на честном слове Нестора. И хотя в других местах мы уличаем и его, и иных его собратьев по перу в неточностях и искажениях, в данном случае просто рука не поднимается. А жаль. Это многое бы изменило. Даже тот факт, что были бы князья, стоящие у кормила страны не Рюриковичи, а Игоревичи, как их и называли учёные люди. И вопросов, от кого пошла земля Русская, можно было бы избежать. Всё и так довольно очевидно.

Но надо отдать должное, за древностью лет слова Нестора воспринимаются как некая теорема, которую нужно лишь доказать. Хотя по всем правилам логики, которые лежат на поверхности, куда легче, оказывается, доказать обратное. Благодаря всем нестыковкам и неувязкам её куда проще и правильнее было бы опровергнуть. Но нет. Из тьмы времён Нестор прочно держит своими рассказами большинство историков за горло. Он неопровержимый источник. Чем больше ложь, чем она явственнее, тем её сложнее опровергать. Нестор и пошёл этим путём. Связал всё воедино, как мог, не задумываясь сильно о последствиях. Сделал как велели. Его творение превзошло себя.

На отсутствие какой-либо связи между двумя легендарными князьями, и не только родственной, внимание обратил не один я.

Правда, некоторые серьёзные историки подходили к этому вопросу с иной стороны. Например, профессор Шахматов уже давно предположил отсутствие связи между Олегом и Игорем. «Виднейший исследователь летописей А.А. Шахматов еще в 1908 году убедительно показал, что над составителем „Повести временных лет“ тяготела „определенная тенденция. Русская княжеская династия должна получить ясную генеалогию: исторический Игорь должен быть связан с Рюриком… Рюрик – это родоначальник династии: боковые линии должны отпасть“».

Просто отношения между Олегом и его «родственником» Игорем вызывали не меньше недоумений и требовали простых и понятных объяснений. А отсюда уже нить потянулась и к Рюрику. Воспользуюсь ещё одной цитатой: «Взаимные отношения Олега и Игоря не были, очевидно, определены… иначе… ему не пришлось бы прибегнуть к искусственной комбинации, – то есть к объявлению Игоря сыном Рюрика» (В. Кожинов) – и его же цитатой продолжу: «Дело в том, что к моменту составления „Повести временных лет“ на Руси прочно установился порядок престолонаследия от отцов к сыновьям, и летописцы, надо думать, просто не могли иным образом представить ход дела после смерти Рюрика: его должен был сменить именно сын» (В. Кожинов).

На самом деле, рассуждая в правильном направлении, В. Кожинов, остановившись на своём замечательном предположении, совершенно выпустил из виду основную причину совершенного летописцами обмана. Однако продолжим.

«Игорь, безусловно, никак не мог быть сыном умершего за шестьдесят лет до начала его правления Рюрика: целый ряд сведений показывает, что он стал князем Руси, а также отцом Святослава в весьма молодом возрасте, а мнимые даты его рождения и женитьбы были вымышлены для того, чтобы превратить его в Рюрикова сына. Правда, при этом решении вопроса мы вроде бы опять-таки оказываемся не в ладах с хронологией, ибо Олег предстает как невероятный „долгожитель“: ко времени кончины Рюрика в 879 году он являлся, очевидно, уже взрослым человеком, и к 940 году должен был приближаться по меньшей мере к девяностолетнему возрасту….» (В. Кожинов).

Один из самых влиятельных деятелей советской историографии академик Б.А. Рыбаков объявил дошедший до нас текст Повести отражением ее третьей редакции, созданной в 1118 году при дворе князя Мстислава Владимировича, заметно исказившего «широкое полотно общеславянской жизни, нарисованное Нестором». По его мнению, именно в редакции 1118 года «Игорь стал сыном Рюрика, Олег его воспитателем, а Аскольд и Дир – воеводами Рюрика и варягами».

Что интересно, иноземные писатели также не знают такого русского князя – Рюрика, хотя и упоминают двух следующих князей – Олега и Игоря (Д.С. Лихачев). Долгое время память о Рюрике только в Новгороде и теплилась. «Кроме „Повести временных лет“ ни одно литературное произведение Киевской Руси не знает Рюрика как основателя княжеского рода. Другие важнейшие исторические сочинения раннекиевской поры („Слово о Законе и Благодати“ Илариона и „Память и похвала князю русскому Володимеру“) возводят начало династии русских князей к Игорю, именуя его Старым» (Д.С. Лихачев).

Продолжая мысль академика Лихачёва, можно дополнить, что в упоминаемых им сочинениях родословная русских князей не углубляется далее прадеда Ярослава – князя Игоря, о котором мы и ведём речь. И Иларион, и Иаков не сочли возможным продолжить генеалогию Ярослава в глубь времен, что говорит о том, что к середине XI века информация о них была недостаточно ясной и уверенной и явно, что речь шла не о Рюрике Новгородском, который был всем известен. Для них вся династия называется не Рюриковичи, а Игоревичи, что значительно вернее. Можно отмахнуться от их рассуждений и размышлений. Но люди это были знающие и авторитетные, куда ближе к описываемым событиям.

И это не единственная странность.

В летописном своде первой половины XV века (НСС), отразившемся в I мл. и., HIV и CI, текст которой лег в основу большинства более поздних летописей, под 6395 годом появляется статья, отсутствующая во всех предшествующих сводах: «Вкупе же си лета збираются», где дается подсчет лет от «первого лета Олгова» до Владимира Ярославича (сына Ярослава Мудрого) и всех последующих русских князей вплоть до московских (Н IV – до Дмитрия Донского, далее следует пробел; CI – до детей Василия II) и перечисляются митрополии православной церкви.

А.Е. Пресняков тоже заметил, что древнейший киевский летописец начинал «свои исторические и хронологические выкладки „от первого лета Олгова, понеже седе в Киеве“ – „Олега князя русского“». Этому предшествовало лишь «глухое представление, что были в Киеве князья Аскольд и Дир, чьи имена, по-видимому, уцелели в киевских преданиях только в связи со сказаниями об Олеге». Это неудивительно и даже в определённой мере справедливо, Олег хоть и не был основателем династии, но справедливо мог служить точкой отсчёта. А.Е. Пресняков указал, что обе версии о взаимоотношениях Олега и Игоря – и в Начальном своде, и в ПВЛ – «одинаково плод книжнической работы, которая по-своему кроила и перестраивала комбинации из преданий о древних князьях, примиряя и сглаживая, как умела, их противоречия и разногласия».

Профессор Шахматов писал: «У нас нет оснований считать Рюрика легендарной личностью, но понятно, что данные об его отношении к Игорю обязаны догадке летописца или находчивости народного предания». Он же продолжал: «Упорная летописная традиция заставляет признать Игоря преемником Олега. Но отношения Игоря к Олегу неясны».

Наиболее ранние списки летописи, с которыми мы имеем дело и из которых эта легенда о родстве перешла в позднейшее летописание, после упоминания об Игоре как о сыне Рюрика под 882 годом больше не возвращается к этому вопросу. Самое имя Рюрик среди русских князей XI–XIII веков встречается сравнительно редко, что не просто странно, а ещё и удивительно. Русским князьям традиционно или, если хотите, то обычно имена давались в честь предков. Однако до конца XI века среди русских княжеских имен Рюрика не найти, зато имена Олегов и Игорей в княжеской среде встречаются неоднократно. Казалось бы, и это мелочь, но и она указывает на то, что Рюрик в их среде, знающей, откуда происходит их род, особым почтением не пользовался. Не потому, что ничего не совершил, а просто потому, что чужой он им был человек.

Ещё одним доказательством того, что Рюрик не был отцом Игоря и вообще никак не был с ним связан, является ситуация с захватом Олегом Киева. Допустим, что Игорь действительно сын и потомок Рюрика, и все права на правление в Новгороде ему принадлежат по праву, и Олег готов с этим смириться. Признать над собой первенство младенца и отойти от власти, которая практически у него в руках. Странно, но предположим. Но Киев – это вообще территория киевских князей, она больше, значимее, богаче и никакого отношения ни к Рюрику, ни к его потомству не имеет даже теоретически. Олег на правах регента собирает войска, занимает Киев, и всё. До свидания, мой маленький друг! Правь себе на здоровье новгородским владением, а Киев я взял для себя, там обоснуюсь и там буду править. Это логично. Какой вообще резон Олегу затевать такие рискованные предприятия, подключать огромные людские ресурсы и всё для того, чтобы расширить владения своего маленького племянника? А смысл? Он сам княжеских кровей и имеет право на власть.

Позднее летописцы, понимая, что история с Игорем и его претензиями на Киев (в том случае, если он сын Рюрика) выглядит совсем уж неправдоподобно, нарекли Аскольда и Дира варягами, отпущенными Рюриком на поиски новых земель, чтобы хоть как-то, пусть и совсем уж с натяжкой, притянуть за уши его права на этот город. Но даже эта попытка выглядит весьма нелепо и неправдоподобно. Само предание о том, что Аскольд и Дир были члены дружины Рюриковой, было измыслено вследствие желания дать Рюрикову роду право на Киев. Профессор Шахматов, к мнению которого я уже неоднократно обращался, отвергал версию ПВЛ об Аскольде и Дире как о «боярах» Рюрика. По его мнению, в Древнейшем Киевском своде ничего не говорилось о приходе откуда-то Аскольда и Дира. Но даже если оставить в стороне мнение профессора, то мы и так уже узнали о том же князе Аскольде столь много, что считать его «боярином» Рюрика было бы просто смешно. Между тем уже давно и совершенно точно установлено, что имеющаяся в летописи дата похода Рюрикова «мужа» Аскольда на Царьград относится к 860 году, а это значит, что набег совершён за два года до летописной даты призвания Рюрика на престол в Старой Ладоге. Напомню, Рюрик прибыл на Русь ранее 862 года. Исходя из этой арифметики, даже сложно себе представить, куда послал Рюрик Аскольда, даже если они в этот момент находились вместе? Если он послал их туда, куда вы подумали, то это не значит, что он послал их на управление Киевом. К этому моменту Рюрик даже не представлял, что окажется на Руси. Могут возразить на это, что многие летописные даты IX – первой половины Х века заведомо неточны, подчас они отличаются от истинных на целое десятилетие. Отвечу так. Бывало и такое, но при всём при этом хронологию событий летописцы старались выдерживать. Особенно что касается десятилетий. Здесь же нет и этого.

А почему? Да просто потому, что никто и не думал, что это потребуется. Что эти даты любознательные потомки захотят сравнить и поднимут для этого разные летописные своды. Ведь всё было ориентировано на современников и то, что потомки будут жить и изучать историю своей страны в условиях приближённых к тем, в которых они писались. Представить светлое будущее с большим числом умных машин было трудно не только летописцам-монахам, но и даже Татищеву с Карамзиным. Если бы в их времена уже были компьютеры, многих ошибок удалось бы избежать.

Но тогда никаких машин, кроме разве что осадных, не имелось, а делать что-то нужно было уже сейчас, иначе возникали вопросы даже у самых доверчивых. Поэтому попытки предпринимались самые разные, пускай даже и очень наивные. Именно поэтому в некоторых вариантах хронисты попытались сделать из Олега всего лишь воеводу Игоря и Рюрика. Понятно, зачем нужно было принизить статус нового князя. Если он всего лишь воевода, то он лицо подчинённое. Идёт туда, куда его пошлют, не споря и не спрашивая. Его дело маленькое: добычу добыть и, как верному псу, принести её хозяину. Но если он князь, то тут дело обстоит иначе.

Но продолжим рассмотрение наших неувязок.

Олег, отправляясь в поход на Киев, из которого он не собирается возвращаться назад, берёт с собой малолетнего Игоря, который ему попросту обуза, но при этом оставляет дома родную дочь Ольгу. Для чего он это делает? Вполне себе резонный вопрос. Кто-то может сказать: ну и что, Игорь нужен Олегу как символ того, что тот имеет право на киевский престол. Что Олег не захватчик, не налётчик, а всего лишь пытается вернуть законному владельцу утраченное. А Ольга всего лишь его малолетняя девчушка, резво скачущая по полянке и собирающая луговые цветы на венок, в который ей так хочется вплести солнышко. Ребенок, которого спокойнее оставить под присмотром и на попечении матери, которую Олег тоже не берёт с собой. Беда в том, что киевляне знать не знают, кто такой Игорь и какие его права на их город. Даже летописец, собирая воедино все несуразности, обозначает, что Игоря по какой-то лишь одному ему известной причине признали лишь Аскольд и Дир. Всё! Больше никто. Киевляне приняли своим князем Олега и подчиняться стали ему, а малолетний князь бегал по двору и играл в салочки. Ни в каких документах он не значился, даже самые значимые договоры своего времени обошлись без его участия. Видимо, ни киевляне, ни дружина киевская, ни войско и не знали, что у них есть какой-то другой князь, кроме Вещего Олега. Если Олег был лицо временное, то он должен был передать все полномочия Игорю Рюриковичу, когда тот достиг шестнадцати лет, а то и раньше, лет так в четырнадцать. Но дядька Олег этого не сделал. А почему, спрашивается. Да потому, что никогда и не собирался. Он готов был передать власть только после своей смерти, и никак иначе. Поэтому и маялся без власти взрослый детина Игорь, дожидаясь, когда уже отправится на встречу с суровыми северными богами старый седой викинг.

Есть ещё одно маленькое «но», которое укладывается в эту же теорию. Женитьба. В летописи, да не в одной, а практически в каждом отдельно взятом свитке, прямо указывается, что Олег, когда Игорь подрос, привёз ему жену из Изборска, то есть из своих новгородских пенатов, свою дочь именем Ольга, и была она Игорю почти ровесница, даже чуть постарше. Что из того, скажете вы. А то, что Игорь в Киеве ни при каком раскладе был не нужен, он с таким же успехом мог сидеть и у себя в Новгороде, в своих исконных владениях. Клюкву на болоте собирать. Ольга была бы рядом, под рукой, и если киевский князь Олег хотел укрепить династические отношения с потомком самого Рюрика, то никого никуда и возить бы было не нужно. Всё бы было намного проще. А молодые приехали бы в Киев вместе. Что касается свадьбы Игоря, то и здесь мы встречаем небольшой, но характерный момент, заставляющий задуматься. Как свидетельствует Татищев, у полян есть обычай, по которому «невесту к жениху приводят. Имели же каждый народ обычаи свои, закон от предания отцов своих хранили. А поляне имели обычай тих, кроток, почтение к снохам и мачехам, и снохи ко свекрам и деверем. Брачный обычай был у них: не ходил жених по невесту, но по договору приводили невесту к жениху к вечеру, а наутро приносили приданое». Если и Олег, и Игорь варяги, то почему они действуют в традициях исконно полянских. Ославянились, или, правильнее будет сказать, ополянились до такой степени? Когда успели? Но в данной ситуации это совсем ни к чему и даже совсем неуместно, ведь речь идёт о браке между двумя представителями норманнских династий. Если Игорь славянин, то всё просто. Его родители так и должны были поступать. А Олег умело подстроился под обычаи страны, в которой правил, и под людей, с которыми вынужден был считаться. Так он делал не раз.

Если бы Игорь был сыном Рюрика, то Олег ушёл бы в Киев и уже не вернулся, создав своё государство. Бороться, воевать, проливать кровь и всё за счастье малолетнего родственника? Нет, это было не в его стиле. Олег был прагматик, и такой поступок в логику его жизни не укладывается вообще. Да и в истории вы примеров подобных тому, в чём нас хотят убедить, просто не найдёте, этот был бы единственным. К тому же если Игорь был сыном Рюрика, то со стороны Олега было бы большой глупостью отдавать за него замуж свою дочь. Раньше такие браки крепили межплеменные и государственные связи да цементировали союзы между родами. А что было бы укреплять здесь? Что получала бы в этом случае Ольга и что получал бы сам Олег? Забавно, но ничего. Так какой смысл киевскому князю был отдавать свою дочь за сына Рюрика? Киевом он владел и так, а Новгород его уже интересовал крайне мало, тем более что у него были собственные владения в Изборске? Хотя если вспомнить предысторию, то на Новгород прав у него было даже больше, чем на Киев, и случись что с Игорем, то он первый по законному праву занял бы его место. Но Олегу после захвата Киева нужно было думать о будущем и родниться с кем-то из тех, кто мог оказать ему важную поддержку, и это никак не мог быть малолетний сын Рюрика, за которым никто не стоял, кроме него же самого. То есть Олега Вещего. Всё это не в характере Олега. Игорь и женитьба были нужны в одном случае. Брак, и притом брак со славянской диаспорой, позволял ему закрепляться в Киеве, и скреплялся это союз не любовью и клятвами верности, а предательством и кровью князя Аскольда. Вот и всё. Так что женить единственную дочь на сыне Рюрика – это значит попусту растрачивать свой генетический резерв. Если Игорь сын одного из славянских нобилей, то всё просто и понятно. Олег – завоеватель, его дочь скреплена узами брака с его славянскими соратниками, получая этим самым законные права на киевский трон, а уж её дети и тем паче.

Исследования В.В. Гинзбурга «Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд» показали, что по расовому типу Ярослав – не пришелец с Севера, а человек местного происхождения; в его черепе нордические элементы не могут быть совершенно исключены, но в общем он ближе всего подходит к славянскому типу. Это я к тому, что Ярослав – один из ближайших потомков Игоря, правнук. И он человек местного происхождения. Это тоже пусть и небольшая песчинка в пользу доказательств о славянском происхождении Игоря. И никакому норманнскому отцу места в них нет.

Для Олега это нормально, он сам был женат на славянке для точно такого же закрепления связей. Ситуации похожи. Олег, в отличие от Рюрика, пытается найти себе сторонников среди местного населения, пусть их и небольшое число. Ведь основную массу его приближённых по-прежнему составляют варяги. Та же самая постановка вопроса может легко объяснить, почему имя Игоря до определённого момента нигде не фигурирует, его как бы нет в официальных документах. Ответ на поверхности. Игорь всего лишь потенциальный наследник, он не хозяин Олегу, он лишь ждёт своего часа, как муж его дочери. Его слово или решение ни на что не влияет. Есть в Киеве один хозяин – Олег, мечом и хитростью завоевавший права владыки.

Опять же если Игорь настоящий, а не выдуманный сын Рюрика, то почему Новгород платит дань именно ему, Олегу Киевскому?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Вообще все нити, все объяснения ведут именно к захвату Киева и убийству Аскольда. Поэтому мы займёмся рассмотрением этого ключевого момента довольно детально. Пристально оглядим его под разными углами. Потом перейдём ко всему остальному. Пусть я и не первый, кто обратил внимание на эти нестыковки, но попробую внятно и логично объяснить, почему всякое родство между Рюриком и Игорем невозможно и почему именно Рюрик назван его родителем, а настоящие канули в неизвестность.

Давайте начнём по порядку. То есть с родства между Игорем и Рюриком.

Для этого мы вновь вернёмся к сцене убийства киевского князя Аскольда варягом Олегом Новгородским. Заметьте, Игорь в этой сцене выглядит исключительно инородно. Мало того, он искусственно нарушает всю динамику происходящих событий. Вспомните, до появления Игоря всё просто, логично и понятно. Олег организует засаду. Дюжие молодцы с мечами наготове ждут сигнала, чтобы вмиг расправиться со своей целью, не дав ей возможности ни ускользнуть, ни защититься, ни опомниться. Вот появляется она, в смысле цель, в смысле Аскольд. Люди в засаде застыли в напряжении, князь со свитой всё ближе. Решающая минута настаёт…

Олег медлит, выжидая наиболее удобный момент. Казалось бы, уже вот-вот. Аскольд в ловушке, условный сигнал дан, варяги выскакивают из засады, обнажая оружие. Сейчас свершится страшное. И вдруг… повествование резко теряет темп, и начинается непонятное и никому не нужное тягомотное действие. Вспомните! Наступает кульминация! И тут, по версии В.Н. Татищева, «велел Олег вынести Игоря и, взяв на руки свои, сказал Оскольду… „Я князь Олег, а это княжич Игорь, сын Рюриков“». Приказал вынести. Вынесли, взял на руки, поднял, показал, сказал… А зачем? Чего он тянет кота за хвост? В чём смысл? Минута настала, нужно действовать молниеносно. Летописный вариант немного упрощает действо, но не делает его от этого понятней. «Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: „Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода“, и показал Игоря: „А это сын Рюрика“. И убили Аскольда и Дира».

Все фразы Олега выглядят натужно и надуманно. Каждая из них будто бы требует дальнейшего пояснения или объяснения. Единственный вариант, который может нам всё разъяснить, – это то, что Олег решил поставить перед смертью киевских князей в тупик. Пусть так и умрут, ничего не поняв ни из сказанного, ни из увиденного. Пусть до самой смерти мучаются вопросом: чего он нам наговорил и кто тот пацан, которого нам предъявили? А пока они находятся в ступоре, чётко рассчитанном Олегом, от его слов, сильно напоминающих абракадабру, их и порешат.

Мало того, у Татищева ясно прослеживается странная закономерность; «велел Олег вынести Игоря», «взяв на руки свои» – складывается явное ощущение, что ребёнок просто младенец. Игорю же, по самым скромным подсчётам, должно было бы быть на тот момент никак не меньше восьми лет, а детей такого возраста даже сейчас на руках не носят. Опять же, исходя из этого расчета, Игорю на момент женитьбы на Ольге должно быть не менее 28 лет. Но летопись пишет недвусмысленно: «Когда Игорь вырос», неужели Игорь только к двадцати восьми годам дорос до женитьбы? Единственный разумный ответ, что он лишь ждал, когда вырастет невеста. Но летопись упрямо ведёт речь именно о нём, а не о будущей супруге. Девушки и девочки взрослеют раньше, и даже в этом случае Ольгу могли выдать замуж на пару лет пораньше. Да и такому обалдую, как Игорь, к двадцати восьмилетнему возрасту уже давно должны были, да нет, просто обязаны были найти пару. А он не то что не женат, его, так получается по документам, и летописи до тридцати лет вообще не видят. Игнорируют просто. А такого быть не может. Получается, что «между смертью Рюрика и периодом активной деятельности Игоря слишком большой разрыв во времени, даже если принять вместе с летописцем, что по смерти Рюрика Игорь остался младенцем („бе бо детеск вельми“). В самом деле, Рюрик умер в 879 г., Игорь женился на Ольге в 903 г., а их сын Святослав родился в 942 г., то есть после сорокалетней брачной жизни, когда Игорю было уже 70 лет» (М.Н. Тихомиров).

Что же касается Рюрика Новгородского, то его личная жизнь вызывает немало изумлений при внимательном рассмотрении. За всю свою долгую и бурную жизнь обзавестись наследником или даже наследницей он так и не сподобился, несмотря на количество жен. Не получалось. А ведь они у него были, и не в единичном экземпляре. Летописи чётко на это указывают. То есть женщин викинг не чурался и, какая понравилась, брал в жёны. И брал он её не для того, чтобы в ладушки с ней играть и сказки по вечерам слушать. И что? То, что не удавалось в результате пятидесяти лет непрерывной работы, свершилось на закате его дней? На восьмом десятке лет, решив наконец целенаправленно заняться воспроизводством, он всё-таки сына себе состряпал. Видимо, потратив на решение этой проблемы свои последние жизненные силы, варяг и скончался. Но задачу свою выполнил! Наследник появился на свет. Одно слово, чудеса. Всяко бывает, но думаю, что этот случай не из их числа. Давайте на время оставим в стороне то чудо, в котором нас хотят старательно уверить хронисты. Они сами упоминают об этом вскользь, как бы опуская глаза. Стыдясь.

Аналогия с Библией – блестящая, веры в чудеса – сколько угодно, но… Это самое «но», оно не одно и не даёт покоя. Смотрите сами. Рюрик пришёл на Русь с двумя братьями, довольно молодыми, крепкими, голодными до женщин и славы не меньше, чем он. И что? Как вы помните, братья погибли. После них не осталось ничего, кроме летописных строк. Никакого потомства они оставить не успели.

Что были заняты делами государственными до такой степени?

Из всех русских князей XI – середины XIII века, даты рождения и смерти которых точно известны, один лишь Владимир Мономах перевалил через семидесятилетний рубеж (он умер в возрасте 72 лет). В возрасте 64 лет Мономах написал свое великолепное «Поученье», где не раз говорит о себе как о своего рода «долгожителе» и воздает за это хвалу Богу, «иже мя сих днев грешного допровади». В отличие от Рюрика, который в полном смысле слова сгорел на работе, Владимир Мономах в этом возрасте уже книжки детям писал, в коих передавал свой опыт и учил уму-разуму. Так это один из самых взрослых и умудрённых опытом князей. Можно сказать, долгожитель. Остальные и до его возраста не добрались, какие уж тут дети. Для кого-то и это не аргумент. Возможно. Но В.Н. Татищев, а следом за ним и Н.М. Карамзин высказали своё сомнение в достоверности данной летописной хронологии, да и многие позднейшие историки говорили об этом же с еще большей определенностью.

Как деликатно заметил А.А. Шахматов, «рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы».

Все вместе эти нестыковки и несуразности исчезают тут же, как только мы приходим к определению, что Игорь – местный, киевлянин и полянин. Тогда все ответы у задачки сходятся. Все неизвестные и произвольные исчезают. Всё становится просто и понятно. Но возникает другой серьёзный вопрос, долгое время остающийся без ответа. Зачем? Зачем нужны были все эти тайны, вся эта кропотливая работа, гора разного сочинительства? Чтобы скрыть, что Игорь славянин? Что в этом может быть плохого? Тайного? Стыдного? Зачем вообще нужно было привязывать Игоря к Рюрику? Вопрос серьёзный. Можно сказать, убийственный. Пока на него нет ответа, все остальные три тысячи доводов выглядят довольно беспомощно. Пока внятный ответ не найден, то всё остальное не имеет значения. Все утыкается в этот же вопрос, остающийся без ответа? А дальше по кругу. В чём же соль?

А отвечать на него, кажется, не хочет никто. Хотя по остальным темам и желающих, и версий предостаточно. Но ведь всё разъяснится само, ответьте только на один-единственный вопрос. Почему? Найдите причину – дальше будет проще. Но нет. Как будто один из главных вопросов древней истории никому не интересен. А зря. Я в определённый момент упёрся в него и понял, что пока сам не решу его для себя, не найду ответ, двигаться дальше нет смысла. И ответ нашёлся. На самом деле всё оказалось не так сложно. Ответ лежит на поверхности. Ничего необычного или неординарного нет. Как, собственно, и всегда. Он как раз логически напрашивается сам собой. Разгадка его тайны кроется всё в том же убийстве киевского князя Аскольда.

Чтобы лучше представлять ситуацию и понимать, о чём идёт речь, немного повторюсь. Татищев недвусмысленно сообщает, что Аскольда предали киевляне. Поимённо он их назвать уже не может. Имена скрыты и забыты. Но что это значит? Что Аскольда предал его народ? Нет. Тогда бы было восстание, смута, и либо Аскольд его подавил, либо был бы вынужден убраться из города, и ему было бы не до Олега и не до встреч с ним. Кто же тогда те киевляне загадочные, которые могли передать своего законного правителя в руки врага? Ответ один: это друзья, соратники, одним словом, ближние люди. Может, это были варяги? Увы. И не только потому, что и летописи, и Татищев однозначно указывают на киевлян. Аскольд был славянский князь, и в ближнем его окружении, среди советников были лишь люди его национальности, его племени. Варягов, как вы помните, он нанимал лишь для войны. Это его инструмент. Именно поэтому археологи и не могли найти следов пребывания в Киеве варягов на момент княжения Аскольда. Совершенно верно. Тогда они там не жили, а только работали. Наёмно, вахтово, посменно. Но об этом я уже говорил. А значит, и замыслить, а тем более исполнить такой заговор они не могли, не имели возможности. Тут опора должна была быть лишь на местные ресурсы.

С приходом к власти Олега всё изменилось. В Киеве обозначаются варяжские, скандинавские поселения. Почему? Потому что с этого момента они начинают здесь жить. Именно благодаря Олегу они пустили здесь корни. Обзавелись семьями, жёнами, домами. Они стали считать Киев своей родиной и навсегда связали с ним свою судьбу. Это уже были не просто наёмники. Хотя и наёмников Олег не уставал нанимать, когда это было необходимо. Но мы не о том. Кто-то может сказать. Если Игорь славянин, как и его неизвестные родственники, то почему он не выкинул всех варягов вон, придя к власти самостоятельно? Всё не так просто. Олег умел строить. Он вообще делал хорошо всё, за что брался. К тому моменту, когда Игорь сел на трон, без варягов ему было уже никак не обойтись. Они занимали почти все ключевые посты, из них была составлена большая часть дружины, и ещё раз повторю, теперь они уже настолько обжились, что считали Русь своей Родиной. Они и их дети говорили на русском, или, если хотите, славянском, языке. Ничего другого они тоже не знали. Они уже с детства были приучены не к северным фьордам, а к киевским просторам. Они с детства учились с мечом в руках защищать и свой край, и свои поместья, которые уже у них к тому моменту появились. Так что нет. Только гражданская война. Мало того, если бы не варяг Свенельд, который явно себя уже варягом не считал, то после смерти Олега Русь вновь раздробилась бы на куски. Нет, ассимилированные варяги верой и правдой служили своему новому Отечеству. Постепенно они все ославянятся, и даже дети их или внуки будут носить славянские имена, и тут уж совсем не отделишь одних от других. Русь стала им уже родной матерью. Поэтому и Игорь не мог изгнать этих нужных ему людей без ущерба для государства. Тем более они приняли его законную власть. Пусть и скрепя зубами, пусть не подчинялись так, как это было с Олегом, но они служили, заговоров не строили.

По именам, проставленных в договорах с Византией, видно, что Олега окружают большей частью не славяне, а северяне. Но славяне есть. Возможно, среди этих имён и скрываются имена предателей. Сказать точно нельзя. Но только такой ценой они купили себе власть над остальными. Они предали своего повелителя, государя и, передав его в руки врага, прямо содействовали его гибели.

Кто больше виноват, тот, кто убил, или тот, кто допустил или разрешил это убийство. Попросту говоря, предал. Вопрос довольно спорный. Философский. Неоднозначный. Размышлять над ним можно долго, и не один из великих умов этим занимался, однако к однозначному выводу никто так и не пришёл. Кроме разве что одного. И то и другое плохо. Да, что там, просто отвратительно и недопустимо. Предатель, он и есть тот же убийца.

Ни одно из имён тех, кто предал Аскольда в руки своего врага, не известно. Они все безлики, в отличие от Вещего Олега, который принял на себя всю ответственность за содеянное. Если бы имена заговорщиков были открыты, то получилась бы довольно щекотливая штука. Весь великий княжеский род, правившей Русью столько веков, вёл свои корни от человека, предавшего своего благодетеля. Всё началось с простого предательства? С убийства? Такие вещи лучше не афишировать. Клеймо предателя несмываемо.

Как вы видели, летописцы в своих трудах часто использовали заимствования из историй и легенд других народов. Вставляли умело, подчёркивая этим широту своего кругозора и начитанности. Для остальных они раздвигали этими рассказами горизонты знаний. И что? Первый же пример, который после прочитанного приходил на ум, – это Брут. Друг и соратник Цезаря. Пусть Шекспир ещё не родился, но фраза «И ты Брут» прошла сквозь века как символ предательства. Не зря и русские князья разными способами, порой даже самыми нелепыми, пытались возвести свою генеалогию именно к Цезарю. Этот, безусловно, великий человек был известен не только в Византии, но и на Руси. А такие трагические истории всегда имели своего слушателя и свою ценность. Не зря Цезарем увлекаются у нас в стране до сего времени. Этот человек из разряда глыб и легенд. А такие истории живут вечно. Ассоциации с Брутом сами по себе неприятны. Но второе сравнение было просто губительным для родоначальника любой династии. Оно смертельно! Оно ложилось несмываемым пятном. Как я уже говорил, выжигалось клеймом. А с таким наследством не правят. Дело в том, что, когда Нестор и его собратья писали и правили свои труды, на Руси уже победило христианство. Это была единственная правильная, точнее, государственная религия. Язычество проиграло борьбу за умы людей. Свет истинной веры восторжествовал. Но это другая история. А сейчас я говорю это вот к чему. Самая главная история христианской религии, самая её большая трагедия – это предательство Иудой Христа. Между тем, что совершил Иуда, и тем, что сотворили киевские заговорщики, большой разницы нет. Предательство не имеет оттенков. И Иуда, и заговорщики обрекли своего учителя, правителя, вдохновителя на верную смерть. Передали в руки убийц. Вся эта история к тому же осложнялась тем (и этого было не скрыть, не замять и подправить, ибо эта информация была в других иностранных источниках, особенно византийских), что невинно убиенный князь Аскольд был первым князем, принявшим христианство. Первым, кто пытался крестить Русь и стал христианским мучеником, отдавшим свою жизнь за веру. Мало того, пикантность ситуации заключалась в том, что родоначальники династии были не только предателями, они к этому моменту были ещё и язычниками. И предали они своего благодетеля только для того, чтобы язычество не проиграло борьбу ни христианству, ни государственной машине. Они были подвижники и готовы были стать мучениками, но, увы, не той религии. А к моменту написания летописи язычество уже приравнивалось к мракобесию. Их «подвиг» вышел им же боком. Страшно далеки стали они от народного сознания.

Эта история достойна древнегреческих трагедий или пера Шекспира. Получалось, что Игоревичи вели свой род от предателей-язычников, отнявших жизнь у благочестивого христианского владыки. А это уже совсем иной коленкор. Такие вещи не то что не афишируют, их стараются забыть как можно скорее и стереть из всех возможных документов. С таким диагнозом долго не живут. Ассоциации с Иудой не перенёс бы никто. Это уже даже не Брут. Как можно было начать династию с такого преступления и против власти, и против веры. Конфуз. Нужно было что-то делать. В такой ситуации родителям и родственникам Игоря проще и правильнее оставаться в тени и никогда не упоминать о том, что ты вообще причастен к этому злодеянию. Но юный князь не может быть без отца, к тому же без отца достойного. Кого же назначить отцом князя Игоря, от которого возьмёт начало вся правящая династия? Если бы это была Древняя Греция, то дело бы намного упростилось: назначили бы Игорю в отцы какого-нибудь из необязательных, но весёлых и любвеобильных богов, и его статус от этого только бы возрос. Там с этим делом всё обстояло просто. Героев и царей, чьими отцами становились олимпийские боги, было немало. Так что ещё один удивления бы не вызвал. Но в силу того, что Нестор был христианином, и пойти по пути древних греков с их отцами-богами он просто не мог. У него был один Бог – христианский, и вмешивать его сюда, в дела людские, он не имел никакого права. Да и моральные устои у него были совершенно иные, чем у его греческих собратьев. Это было бы уже святотатство. У славян такое просто бы не прошло. Да и делать Игоря сыном Бога было бы как-то глуповато. Но выход из ситуации должен был быть найден. Он был просто необходим. Вот так Игорь и стал сыном завоевателя-варяга. Князя, в котором течёт княжеская кровь, строителя Новгорода, владыки сопредельного государства. И позора никакого. Ни Игорю, ни предкам, ни династии. Не ляжет на них кровь правителя, не ляжет на них тень от этого ужасного преступления. Волей или неволей, но Вещий Олег возьмёт всё на себя. Рюрик к этому моменту умер, а Игорь совсем мал. Какой с них спрос. Об Ольге думать нечего, она представляет женскую половину семьи, и на неё грехи отца не упадут. Он, конечно, поступил пакостно, но он убил противника, врага. Подло, некрасиво, из засады, но противника. А к этим вещам, как я уже писал, относились с понятием. Как это ни странно. Но хронисты, ничего не оставляя на волю случая, и здесь подстраховались. Если вы заметили, то во всех русских летописных источниках Ольга выглядит фигурой отдельной от отца. Как будто между ними провели разделительную черту. В отличие от мужа её Вещему Олегу на первый взгляд не привязывает ничто, это так хронисты перестарались. Потому как после их титанических усилий у некоторых историков даже возник вопрос, которого, казалось бы, и быть не могло: а дочь ли она Вещему Олегу? К тому же она приняла христианство, что тоже большой плюс. Теперь главное – привязать Игоря к Рюрику. Это дело непростое. Мало того, оно усложняется тем, что в этой ситуации нужно ещё увязать в одну связку Игоря и Олега, да так, чтобы действия их, особенно вещего князя, были хоть каким-то образом объяснимы. Путано, несвязанно, притянуто за уши, наивно, но объясняемо. Не каждый будет вдаваться. Тем более что всё будет изложено в официальном документе, а их оспаривать порой даже неловко. Им даровано доверие изначально. Опять же лучше так, чем начинать всё с предательства и убийства. Задача перед хронистами была неимоверно сложная. Справились они с ней в меру своих талантов. Как могли.

Так что вот что получается в итоге. Во всей этой летописной чехарде виноваты в первую очередь Нестор и его собратья, пытавшиеся укрыть правду о корнях Игоря. Они начали эту череду нелепиц, даже не представляя, к чему она может привести. Они сделали всё, что могли, чтобы не связывать новую царскую династию и чудовищное преступление, бросавшее на неё тень. Поэтому и привязали Игоря к Рюрику. Им это показалось удачной идеей. Может, а возможно, и должен возникнуть вопрос: почему в отцы Игорю решили назначить именно Рюрика? Вопрос закономерный и легко отвечаемый. На самом деле кандидатов на пост отца и родоначальника династии было совсем немного, по пальцам пересчитать. Начнём пересчёт реальных кандидатов вместе: настоящий отец Игоря, чьё имя нам неизвестно, князь Олег, князь Аскольд, даже если с Диром, и Рюрик. Всё. Больше, как ни старайтесь, вы никого в этот круг вписать не сможете, пожалуй, только Велеса. Всё остальные будут выглядеть слишком инородно, даже на самый первый взгляд. Пройдёмся по кандидатам. Настоящий отец Игоря, как мы уже говорили, будет вызывать ассоциации с Иудой, чего допустить никак нельзя, тень ляжет на всю династию. Олег был бы просто великолепной кандидатурой. Никто бы и не догадался никогда. Вывести его в отцы Игоря было бы проще простого, но вот незадача: он выдал за Игоря замуж свою дочь. Брак между «братом и сестрой» ни одному из летописцев не удалось бы объяснить. Аскольд и Дир погибли от рук Олега, и назвать Игоря потомком убиенных Вещим Олегом князей у хронистов язык не повернулся. Слишком опасные перспективы таил бы в себе этот шаг. Оставался один – Рюрик. Прекрасная мысль! Скрывать ничего не нужно, лишь привязать. А кандидатура самая что ни на есть достойная. Князь. Владел Новгородом. Олег – его родственник, да и то, что он варяг, не так уж и плохо, зато в его жилах течёт толика крови легендарного Гостомысла. Чудо рождения тоже ничего не испортит, раз оно и в Библии есть. На том и порешили. Немцы лишь воспользовались ситуацией, увидев только то, что им хотелось, увели разговор вообще в иную плоскость. Так появилась на свет теория норманизма. Изложить правду, скорее всего, летописцам бы не дали, никому она была не нужна, но если бы вдруг, то тогда никакой норманской теории не было бы и в помине. Род начинался бы, как и должен, с Игоря, первого славянского князя. Всё остальное было бы ни к чему.

Лучше всего для начала этой главы подойдут возвышенные строки, принадлежащие перу Н.М. Карамзина: «Олег, наскучив тишиною, опасною для воинственной Державы, или завидуя богатству Царяграда и желая доказать, что казна робких принадлежит смелому, решился воевать с Империею».

Карамзин при всей его любви к Олегу явно недооценивает его. В планы Олега входило куда больше, чем просто экспроприировать казну робкого, склочного и незадачливого монарха. В этот раз одной казны было недостаточно.

Поход на Константинополь был необычайно трудным путешествием. Это сейчас туда легко добраться, сесть в самолёт, слетать на отдых, съездить на экскурсию. Даже визу ставят в аэропорту. Всё стало довольно буднично и привычно. Что нас отделяет от Константинополя? Три часа времени. В те далёкие времена каждый такой поход был делом трудным, можно сказать, героическим, особенно если заканчивался удачно и в этом случае был достоин поэмы.

«Все народы, ему подвластные: Новогородцы, Финские жители Белаозера, Ростовская Меря, Кривичи, Северяне, Поляне Киевские, Радимичи, Дулебы, Хорваты и Тивирцы соединились с Варягами под его знаменами. Днепр покрылся двумя тысячами легких судов: на всяком было сорок воинов; конница шла берегом. Игорь остался в Киеве: Правитель не хотел разделить с ним ни опасностей, ни славы» (Н.М. Карамзин).

«В год 6415 (907). Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и словен, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли греки „Великая Скифь“. И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000» (ПВЛ).

Первое, что сразу вызывает вопрос, – это количество кораблей. Летопись даёт нам число в 2000 по 40 человек на каждом. А это ни много ни мало 80 тысяч войска без учёта конницы. Скорее всего, хронист, как это часто случается, преувеличивает численность русского войска. Однако в том, что оно было грозным, можно даже не сомневаться. Чтобы одолеть Византию, следовало собрать воедино всю русскую силу, все наши дружины от Киева до Новгорода. Воевать империю надобно было и с воды и суши. К тому же Олег был не из тех, кто рискует; учитывая цели, которые он наметил себе в результате этого похода, он бы никогда в пределы Империи не сунулся. Это был не просто грабительский набег мелкого, но отважного хищника с целью урвать жирный кусок и быстро смыться. Нет! Киевский князь Олег шёл разом обеспечить своё будущее. Войско было вновь собрано огромное. Список сам по себе впечатляет, нужно было показать товар лицом. Или, если хотите, напугать, и напугать крепко.

Вещий Олег не случайно собрал в войско кривичей, древлян, радимичей, северян, дулебов. Он даже умудрился убедить пойти вместе с ним в поход упрямых тиверцев, которых так долго воевал лично, но так и не смог покорить. Это уже не вассалы, это полноправные союзники. Хотя зная умение Олега убеждать и идти в нужный момент на компромисс, это не удивляет. Он даже чудь с собой взял, которая ему тоже не была подчинена, да и добираться ей до Киева было неблизко. Однако востребована оказалась и она. Какая бы она ни была, а Византия долгое время была и ещё долгое время будет Византией. Одно это перечисление наций и народов уже само по себе должно внушать уважение. И если он их собрал всех под свои знамёна, то, значит, и собирал не с бору по сосенке. В поход шли лучшие из лучших. Все они отправлялись не только затем, чтобы проявить свою отвагу и умение, не затем, чтобы приструнить исконного врага, они шли, твёрдо рассчитывая поправить свои материальные дела. Каждый боец войска Вещего Олега знал, что значит Византия и зачем он туда идёт. Цели богаче в обозримом будущем ни у кого не предвиделось. Казалось, жажду золота этой орды не утолят все богатства Царьграда. И никакие булгары с Алмушем ему не указ. Их счастье, что Олегу было не до них. А если говорить прямо, то просто они не были так богаты, иначе судьба могла повернуться к ним иначе. С такой армией, что собрал под свои стяги Олег, можно было горы свернуть, но их он пока оставил в покое. Огромное количество людей, решительных и воодушевлённых, отправилось на Царьград.

Если кому-то покажется, что цифра в 80 тысяч войска всё же является чрезмерным преувеличением, то он может обратиться к исследованиям Дельбрюка и его последователей о возможных размерах средневековых войск. Там всё рассчитано чисто математически на основе необходимого количества провианта, фуража, конского ремонта и его же износа, пропускных способностей дорог и прочего, и прочего, и прочего.

К тому же в который раз хочу напомнить, что противником Олега была именно Византия, несокрушимо стоящая уже свыше 500 лет, пережившая и похоронившая лично множество своих врагов. Её слабость можно было использовать, но для этого её нужно было крепко напугать, а для этого нужно большое войско. Горстка даже самых отчаянных головорезов была бы не в силах заставить трепетать этого сидящего сейчас на троне до икоты любвеобильного императора. В лучшем случае Олег, пограбив вдоволь, ушёл бы назад. Но его целью был не банальный грабёж. Олег видел будущее, он знал наперёд, где и как можно заработать больше и к тому же увеличить достаток и славу своего княжества. Это был настоящий политик, это был настоящий вождь. Одним словом, государь. Поэтому сейчас ему нужно было всерьёз поиграть мускулатурой. Тогда и договориться будет легче. Опять же если бы войско было невелико, то император, последнее время страдавший от выпавших на его долю неудач и невзгод, мог сгоряча дать команду, чтобы его армия вышла за ворота и примерно проучила наглецов, угрожающих ему и требующих денег. Тогда это была бы полноценная война с неясным исходом. Олег просчитал всё. Он был Мудрый. Он был Вещий. А драться – это пускай Аскольд со Святославом. Так что преуменьшать численность войска, собранного киевским князем, не стоит. Именно поэтому поход развивался удачно.

Игорь вновь остался дома. Причину, которую изложил нам Карамзин, мы в расчет не возьмём. Всё проще. До женитьбы Игорь дорос, а до участия в таком тяжёлом и опасном мероприятии ему ещё нужно было дорасти.

Олег вышел в поход, который обещает ему бессмертие. Конная дружина двигается по берегу, основное войско движется водным путём приблизительно с тем же темпом. Как любят говорить некоторые современные историки, вот с этого момента и начинаются чудеса и легенды. Короче, фантазии. Мы уже знаем, что летописи порой склонны к преувеличению, но давайте разберём, насколько же в самом деле фантастично и невозможно то, что они рассказали нам об этом великом походе.

Начнём с того, что Л.Н. Гумилёв вообще в этот поход не верил. И всё потому, что в трудах византийских историков он не был зафиксирован. О нём говорят лишь русские летописи. А им популярный историк верить отказывался. Он как раз из плеяды историков, которые вообще мало верят во всё русское, вот любую импортную гадость они принимают на веру, даже не проверяя. Однако согласиться с ним нельзя, казалось бы, на первый взгляд византийцы этот поход как-то из поля зрения выпустили. Но это только на первый. Начну с того, что византийские историки вообще много чего выпустили из поля зрения, что касалось их унижений. Славян это касалось даже чаще других. Примером могут служить труды всё тех же византийских историков о войне со Святославом. Чего там только не понаписано! Если всему верить, то и затяжной войны не должно было быть, не с кем бы было отважным ромеям воевать. Они так бесстрашно в пух и прах разбивали в каждом бою русские войска, что удивляешься: вообще кто же всё это время с ними сражался? Откуда киевский князь людей успевал брать? Так что византийские источники не вызывают безоговорочного доверия. Тут я бы отдал предпочтение источникам славянским. Тем более что византийские источники пусть и косвенно, а поход Вещего Олега признают. Так что тут Лев Николаевич недоработал. В «Истории» Льва Диакона, византийского писателя, историка, принадлежащего к придворным кругам и жившего приблизительно в то же самое время, есть свидетельство реальности пусть и не самого похода, но договора, подписанного Олегом и Львом Философом. Император Иоанн Цимисхий во время переговоров со Святославом упрекает его в том, что его отец князь Игорь, «презрев клятвенный договор», вероломно напал на византийскую столицу.

ПВЛ в описании похода Игоря Рюриковича в 944 году передаёт «слова византийского царя» к князю Игорю: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и ещё к той дани». Если поискать, то таких нюансов можно найти довольно много. Да и сами тексты договоров, подробно изложенные, включённые в Повесть временных лет, свидетельствуют о том, что поход не был вымыслом. Слишком сложно для летописца было выдумать такой текст, да и особо незачем. Проще было описать, что Олег потребовал, своими словами, и всё. Кстати, так чаще всего летописцы и делали. Тут было скорее наоборот. Не знаю уж какими путями, но этот договор попал в руки летописца, и он его скрупулезно переписал, чтобы придать своему труду как можно больше документальности и достоверности. Мало того, Нестор привёл в своём труде не один, а целых два договора. Вставить в официальный текст такую грандиозную придумку, по объёму и фантазии, да еще чтобы всё это было гладко и логично? Вот в это трудно поверить. Особенно видя, как до этого они справились с задачей по привязке Рюрика к Игорю или смогли смягчить убийство Олегом Аскольда. Ни то ни другое у них несильно удачно вышло, и вдруг такой прорыв. Не Нестора и его собратьев по перу это уровень. Делопроизводство, договоры, юридические тонкости – это им не по плечу. Вот приукрасить действие, создать легенду, добавить красок, намалевать, в конце концов, – это святое дело, без этого что раньше, что сейчас просто никуда. Поэтому Олег по прозванию Вещий для этого самый благодатный персонаж, ибо имеет слабость к рисовке и картинным жестам. Поэтому и выдумка часто так похожа на правду.

Татищев уже много столетий назад ответил и Гумилёву, и его последователям: «По обстоятельствам же видимо, что он не со слов, но с каких-либо книг и писем из разных мест собрав, в порядок положил, например, войны с греками Кия, Оскольда, Олега, Игоря, Святослава и пр., о которых греческие и римские тех времен писатели подтверждают. Договоры с греками до него лет за 150, со слов так порядочно написаны быть не могли, ибо все их включения так несомненны, что за точные списки счесть можно». Поэтому сомневаться не будем, нет у нас для этого повода.

Поход подробно описан в Повести временных лет. А.Г. Кузьмин, исследуя ее текст, предположил, что летописец использовал греческие или болгарские источники о походе Олега. Замечу: болгарские, а не булгарские. Г.Г. Литаврин дал своё предположение, почему поход Вещего Олега не был зафиксирован византийскими хронистами: «Очевидно, дело не дошло до серьезных военных столкновений, поэтому рассказ о походе не попал в византийские летописи… По всей вероятности, византийцы предпочли переговоры военным действиям против русских».

Вновь вернёмся к русскому войску, идущему на Царьград. Днепр покрылся русскими легкими парусными судами. Этот путь тоже не был лёгкой прогулкой, «надлежало победить не только врагов, но и природу, такими чрезвычайными усилиями, которые могли бы устрашить самую дерзкую предприимчивость нашего времени и кажутся едва вероятными» (Н.М. Карамзин).

Они покидали Киев ранним утром. Приметы были благоприятны. Корабли заполнили гавань, сейчас им предстояло уйти в поход, который должен был стать легендой.

За вёслами были славные воины, всё парни молодые, здоровые, один сильнее другого. Это была почётная обязанность, как служба в армии. Лучшие гребцы считались по праву героями. Сегодня трудно сказать, сколько всего их было, тем более перечислить по именам. Настоящая армада. Знаем мы лишь имена командиров-воевод, тех, чьи подписи стоят на договоре с Византией. Но на самом деле из всех этих достойных имён нам известно лишь одно. Имя это – Вещий Олег. Остальные герои так и останутся неизвестны нашим современникам.

Оружие и припасы уложены. Раскрашенные деревянные щиты навешены вдоль бортов. Олег приказал поднять паруса. Они захлопали под лёгким ветром, понемногу разматываясь и вползая на мачты, где и надулись пузырём. Ветер уносил звуки, поэтому были слышны лишь обрывки слов. Корабли беззвучно заскользили по речной глади. Окрепший ветер, срывая с вершин волн белые барашки, всё быстрее нёс их вперёд. Когда ветер упал, гребцам пришлось взяться за работу. Вёсла дружно разрезали спокойную зелёную воду. Но они уже были рады размяться. Гребцы наваливаются на весла. Еще сильнее! Весла машут стремительно. Казалось, что под усилиями их мускулов эскадра пошла быстрее. Полетели корабли стрелой.

На некоторое время мы оставим славянское войско, неумолимо приближающееся к берегам Константинополя, для того, чтобы поближе познакомиться с противником Вещего Олега.

В начале X века в Византии правил император Лев VI Философ. Как говорит Библия, «во многой мудрости много печали», к жизни императора, наречённого Философом, этот тезис подходит вполне. Судьба философов всегда непроста. Лев, как бы оправдывая своё прозвище, лишь подтвердил это предположение. Лев VI родился 19 сентября 866 года. Вопрос, кто был его истинным отцом, до сих пор остаётся неясным. Этот печальный момент сыграл в его судьбе определённую негативную роль. Возможно, именно из-за этой неопределённости его отец Василий I испытывал к нему неприязнь, только усилившуюся после кончины любимого сына от первой жены Константина. Поэтому при первом же достигшем его слуха обвинении сына в злых умыслах по отношению к отцу тот, не раздумывая, заключил под арест, лишив знаков царского достоинства. Император подумывал было даже ослепить сына, но синклит воспротивился такому недостойному деянию. Это решение спасло Льва от ненужных увечий, но не принесло свободу. Единственный человек, которого он оставил при сыне, была его жена Феофано, девушка красивая и очень благочестивая, порой даже чрезмерно. Позже, как это сейчас говорят, под давлением общественности царь велел освободить сына из-под стражи, но, обращаясь к толпе, радостно приветствовавшей вышедшего из тюрьмы наследника, Василий I произнёс такую пророческую фразу: «Это по поводу моего сына вы прославляете Бога? Ну так я вам скажу, что ему же вы будете обязаны долгими днями труда и печали». К тому моменту, о котором мы ведём речь, Льву только перевалило за сорок. Само прозвание императора явственно говорит о том, что человек он был, мягко говоря, не военный. Большую известность он приобрёл как церковный оратор и поэт. Император издал около ста написанных довольно изящным слогом новелл, посвященных самым разнообразным аспектам жизни страны и ее населения – от разрешения давать ссуды под процент до вопросов семьи и брака. Он плаксив, часто непоследователен, склонен подпадать под чужое влияние. А это было совсем не то, что сейчас необходимо империи. К тому же человеком он был несчастливым и неудачливым. Он трижды вступал в законный брак, и все три его жены скончались, оставив его вдовцом. Первой женой Льва стала благочестивая августа Феофано, избранная Василием I сыну на смотре невест. Выбор отца не устроил сына, и тот вскоре нашел себе утешение в любовнице Зое, дочери видного придворного Стилиана Заутцы. Обиженная таким пренебрежением к себе, сильно набожная супруга тут же пожаловалась на это свекру. Реакция Василия I не заставила себя долго ждать. Рассвирепев, он вызвал сына к себе и нещадно избил его. Как рассказывал впоследствии Лев Философ патриарху Евфимию, «не внимая ни оправданиям, ни простым просьбам, он тотчас же выдрал меня за волосы и, бросив на землю, избивал и топтал ногами, покуда я не стал обливаться кровью» («Псамафийская хроника»). В ноябре 896 года благочестивая Феофано умерла в монастыре, и базилевс с радостью обвенчался со своей давней пассией. Однако счастье императора было недолгим. В конце 899 года Зоя скончалась. Лев был истинный Философ, поэтому перенёс потерю жены стоически, горевал недолго и женился в третий раз, на красавице Евдокии Ваяни. Спустя год императрица родила Льву сына, но и она, и ребенок умерли в октябре 901 года. Тут уже было от чего прийти в отчаяние. После трех браков Лев Философ не имел ни жены, ни наследника мужского пола, а его брат и соправитель Александр был вообще бездетен, и в случае смерти обоих базилевсов государству угрожала опасность быть втянутым в пучину смут. Нужно было что-то делать, и любое решение, даже самое простое, было нетрадиционным и непривычным в силу сложившихся традиций. Уже третий брак в православной Византии признавался явлением экстраординарным, поэтому, когда Лев стал добиваться от церкви разрешения на четвертый, по словам Константина Манасси, «не побежденный сладострастием, но желая видеть рожденных ему законных детей», немалая часть духовенства оказалась решительно против. Любопытно то, что в одной из своих новелл он сам с достойным лучшего применения жаром обрушивался на вступающих в брак трижды: «Большинство животных, когда гибнет их самка, обрекают себя на вечное вдовство. Человек же, не видя, что эта связь постыдна, не удовлетворясь первым браком, вступает во второй и, не останавливаясь на этом, от второго переходит к третьему». Но Льву было уже не до сохранения привычных устоев и традиций, его тяга к супружеской жизни была настолько велика, что он решил вступить в брак и в четвёртый раз, что противоречило церковным законам и накалило его отношения с Церковью. Придворный священник, не осмелившийся перечить базилевсу, против воли патриарха обвенчал императора Льва и Зою Карбонопсиду. В ответ патриарх Николай наложил на Льва епитимью. Вместо того чтобы охранять свои границы от внешних врагов, которых имелось в достатке, Философ погряз в церковных дрязгах и спорах. Границы были уязвимы, мало того, уязвим стал сам Константинополь. Словами В.С. Высоцкого: «Сам король страдал желудком и астмой, / Только кашлем сильный страх наводил».

Такой противник был Олегу по зубам. Но он был, как всегда, осторожен и прагматичен. Пока он лишь собирал информацию и выжидал. А информация радовала, но в то же время заставляла задуматься и поспешить с принятием решения.

Что же происходило с Византией? Давайте проследим хронологию событий и бедствий могущественного государства, вставшего на грань катастрофы.

В 894 году разразилась война с царем Болгарии Симеоном, недовольным антиболгарской торговой политикой империи. После двух лет боевых действий, летом 896-го, случилась другая катастрофа: византийцы потерпели сокрушительное поражение при Булгарофигоне, после чего Симеон I осадил Константинополь. Византии пришлось подписать унизительный для неё мир и уступить Болгарии территории Фракии, выходящие к Чёрному морю. Мало того, ей приходилось, склонив голову, униженно платить Болгарии ежегодную дань, что происходило исправно до 913 года. На этом Симеон не остановился, несмотря на мирный договор, он вновь и вновь нападал на Византию, захватывая всё новые территории. Он ковал железо, пока горячо. Лев Философ был вынужден отправить посольство к болгарскому царю Симеону с напоминанием о том, чтобы он соблюдал подписанный им договор так же, как соблюдает его Византия. Чтобы не бесчинствовал, не захватывал новые территории и довольствовался оговорённой данью, которую Византия своевременно выплачивает.

Болгаро-ромейские границы в Греции изрядно переместились Симеоном к югу, стали проходить непосредственно под Фессалоникой.

Другим, не менее опасным врагом Византии на данный момент были сарацины, они совершали опустошительные морские набеги на её берега с юга и напирали на византийские сухопутные владения в Малой Азии. В 902 году арабы захватывают последний оплот империи на Сицилии – Тавромений. Византия теряет свои позиции. Взять быстрый реванш не хватает сил. К тому же в июле 904 года один из самых дерзких мусульманских пиратов Лев Триполийский захватил греческий город Фессалоники. Изначально Лев с помощью подкупленных им греческих предателей замышлял захватить сам Константинополь. Но когда он неожиданно для себя столкнулся с сопротивлением, то недолго думая ретировался и напал на Фессалоники. Сарацинский флот состоял из 54 кораблей, на борту каждого из которых он имел по 200 бойцов. Этого хватило для выполнения задуманного. Фессалоники подверглись разграблению. Захватив 22 тысячи пленников, корабли неукротимого Льва отбыли без помех на Крит.

Что удивительно, византийский флот под командованием друнгария Имерия не смог им помешать, оставаясь практически безучастным свидетелем трагедии. Возможно, византиец выжидал, опасаясь, что в открытом столкновении ему не выстоять. Единственным светлым пятном на фоне всех этих безобразий была победа Андроника Дуки в битве при Мараше. Но даже этот эпизод не принёс радости кесарю и закончился для Империи плачевно. Буквально через два года, осенью 906 года, был раскрыт заговор, направленный на свержение императора, одного из лучших полководцев Империи – победителя при Мараше всё того же Андроника Дуки. В этом же заговоре было раскрыто участие патриарха Николая Мистика, наложившего эпитимью на императора Льва VI Философа за самовольный четвертый брак с Зоей Карбонопсидой и отказывающегося её снять. От такой жизни у императора должен был начаться хронический разлив желчи. Итогом стали бегство Андроника Дуки из Кавалы к арабам и опала мятежного патриарха. И это в тот самый момент, когда византийское правительство вынуждено было использовать свои лучшие легионы для отражения натиска арабов с юга и востока. Ситуация не просто сложная, она почти катастрофическая.

Но если на юг и восток войска были брошены и границы худо-бедно были прикрыты, то подступы к Константинополю с севера оставались плохо защищёнными.

В этом месте мне бы тоже хотелось сделать небольшое отступление для того, чтобы рассказать ещё об одной дикой теории, иногда попадающейся мне на глаза. Теории бывают разные, безумные, нелепые, глупые, порой даже опасные. Главная их суть не в том, чтобы разгадать ту или иную загадку истории, а в том, чтобы, как Архимед с криком «Нашёл!», или если кому-то привычнее – «Эврика!!!», выпрыгнуть голышом из ванной и пуститься в пляс, ощущая свою гениальность. Что там на самом деле с историей, это уже совсем иной вопрос. Самое забавное, что зачастую именно такие версии, не имеющие под собой никакой, ни логической, ни документальной, основы, пользуются большой популярностью. Ажиотаж поддерживается за счёт простого и банального слогана: «От вас это долго скрывали». Или: «Официальная история умалчивала», и легковерный читатель тут же проглатывает наживку. Люди хотят знать правду, это их право. Да и интересно, в конце концов.

Не знаю, есть ли у этой конкретно теории вообще последователи, но пропустить её не могу, ибо она затмевает собой, хоть такое просто тяжело себе вообразить, даже россказни венгерского Анонима и Гази Бараджа. Хочу заметить: это не анекдот. Не фантазия. Эту теорию, её создатели воспринимают вполне серьёзно, хотя выглядит она полным бредом. Но не буду затягивать с очередным откровением, приведу цитаты, постарайтесь получить от них удовольствие.

«По нашей реконструкции истории Вещий Олег полностью отождествляется с императором Македонской династии Лео (Львом) VI Философом. Написание имени Олег на греческом языке практически совпадает с именем Лео (греческий Λέων ΣΤ' ο Σοφός, Leōn VI). Князь Олег – император Лев в начале X века проводил много времени в Киевской Руси». Удивились? Я, когда такое прочитал, не просто удивился – дар речи потерял. Правда, потерял я его рано, дальше я увидел такое, что на голове волосы стали шевелиться. Продолжу. «Полагаем, что в 909–910 годах Александр Македонский – брат императора Льва Философа – Вещего Олега, как раз воевал в Персии и Средней Азии и формировал свою македонскую империю». Тут уже хочется ущипнуть себя за руку или глаза протереть. Судя по тому, что пишет автор не один, помешательство должно быть коллегиальным. Поход Вещего Олега на Царьград объясняется просто. «Частое отсутствие Льва Философа в столице и его любовные похождения привели к возникновению заговора греков по интронизации Александра Македонского. В результате действующий император был вынужден собрать войско в Киевской Руси и напасть на Царьград для восстановления своих прав». Каково?!! И все эти выводы строятся в первую очередь на том, что некоторые русские летописцы, чтобы упростить себе жизнь, поставили год смерти Вещего Олега и Льва Философа на один год. «Магия совпадений не дает покоя некоторым исследователям и заставляет их игнорировать прямые указания источников» (В.Я. Петрухин). Вот это точно подмечено. Магия совпадений. Правда, главная находка авторов подобной теории – Александр Македонский, или Александр Великий. Кто знал, что они с Вещим Олегом – одна семья. Кстати, авторы интересно подают и семейные разногласия, а также то, как они решаются. «Целью похода русских князей, видимо, было получение доли богатств и территорий Азии для старшего брата Александра – Вещего Олега и установление власти русской партии Царьграда в Персии, поэтому туда были направлены столь значительные войска – около 30 тысяч человек. Местные власти, подчинявшиеся Александру Великому, оказали русским захватчикам отчаянное сопротивление». Вот до таких вещей можно додуматься в погоне за открытиями в науке, называемой историей. Так что кому интересно, читайте сами дальше истории о том, чем закончилось противостояние братьев. Я вам не буду портить удовольствие и рассказывать о развязке.

Как вы уже успели заметить, с Вещим Олегом всегда так в вариациях некоторых особо «жадных до истины» исследователей: правда встаёт с ног на какую-то иную точку опоры, которую даже головой назвать нельзя. Древняя история Руси манит читателя своей сказочностью, легендарностью и очень часто загадочностью. В те времена, когда миром правил меч, кипели нешуточные страсти, разыгрывались трагедии, не уступающие лучшим античным образцам. Предания старины глубокой полны неразгаданных загадок, и это тоже притягивает читателя. Каждый хочет если не разгадать тайну, то хотя бы понять, узнать, что, как и почему произошло. За древностию лет герои обретают воистину эпический размах, но, к сожалению, поэтому на их именах становится всё легче спекулировать. Вещий Олег – легендарный князь, герой, он сам как будто вышел из былины. В его облике отражена вся история Древней Руси. В его судьбе много неясного, много тёмных пятен, пробелов и неясностей, которые и привлекают разного рода исследователей, которые строят на его костях домики своей славы. Дело понятное: раз есть загадки, нужно их раскрыть, раз есть белые пятна, то нужно их закрасить. Весь вопрос в том, какой ценой. Вот тут и появляются на свет многочисленные теории, раскрывающие тайны тысячелетий, от людей с явно богатым воображением.

Теперь когда мы немного отвлеклись, ознакомившись ещё с одной замечательной и не имеющей никакого отношения к истории теорией, вернёмся к нашему повествованию.

Вести в те времена расходились не так быстро, как это происходит сейчас, но в конце концов всегда достигали нужных ушей. Особенно тех, кто в этом заинтересован. А у князя-волхва Олега свои «уши» были везде, в том числе и в Константинополе. Русские купцы свозили киевскому владыке новости со всего света. Олег видел, что происходит с Византией, он просто должен был успеть ухватить свой кусок, пока его не отобрали другие. Желающих, вы видите, хоть отбавляй. Теперь мешкать было нельзя. Олег собирает армию и отправляется в поход на Константинополь. Планируя такую дальнюю и архитрудную операцию, Олег, в отличие от того же Аскольда, мало чем рисковал. Что происходило в Империи, вы уже видели. Никакого серьёзного отпора Олег не ждал, тем не менее подготовился он серьёзно. Он вообще ничего не оставлял на волю случая. Лев Философ прекрасно знал, кто такие русы, ещё задолго до прихода Вещего Олега. Недаром в своём военном наставлении в главе о морских сражениях (написанной около 905 года), а наставления это было все, на что Лев VI был способен, император заметил, что враждебный народ, «так называемые северные скифы» (именование русов в византийской традиции), используют небольшие быстрые корабли, поскольку они не могут иначе выйти из рек в Черное море.

Но до того, чтобы напасть на Царьград, Олегу и его войску предстояло преодолеть ещё множество преград и препятствий. Первой преградой стал Днепр. Могучая река сама по себе была непростым противником, она не всегда и не везде была гостеприимна и дружелюбна, она расставляла свои ловушки и ставила свои непреодолимые препятствия из камня, именуемые Днепровскими порогами. Пройти их, особенно с таким большим войском, было дано не каждому, только отчаянные смельчаки были способны на это: кипящие волны и острые скалы, оглушающий грохот воды, бьющий прямо в темя, всё это было неприятным, а могло даже оказаться смертельным сюрпризом. Чтобы провести свои суда через эту каменную ловушку, воинам приходилось бросаться в воду в поисках гладкого дна и таким образом проводить суда между камнями. В особо опасных местах приходилось даже вытаскивали свои суда из реки и нести на плечах, при этом будучи готовым к отражению неприятеля в любое время.

Здесь нельзя не отметить еще один удачный и своевременный дипломатический договор, который, по всей видимости, Олег заключил с Болгарией царя Симеона I Великого либо в конце IX, либо в самом начале X века.

С чего я сделал этот вывод? Всё очень просто. Чтобы пройти без потерь до стен Царьграда, русскому войску предстояло двигаться через земли болгар, ведь, как вы помните, русское войско двигалось «на конех и на кораблех». Значит, и по суше, и по воде. Следовательно, часть войска прошла по западному берегу Черного моря, форсировала Южный Буг, Днестр, Дунай и вышла к Константинополю через болгарскую территорию.

Болгария в период правления царя Симеона достигла большого могущества, она сама не так давно прилично пощипала Византию и собиралась сделать это вновь. Она неумолимо теснила Империю, ведя нескончаемые войны с ней, и прочно контролировала Подунавье, пути, ведущие к Константинополю по ее территории.

Но к моменту похода Олега на греков Болгария и Византия после долгой, кровопролитной войны находились в состоянии мира, заключённого в 904 году. Но этот такой ценой подписанный мир, судя по всему, ничего не значил в глазах обоих глав государств. Они просто переводили дух. Каждый при этом пытался, как мог, подточить или вовсе уничтожить могущество потенциального противника чужими руками. Поход Олега пришёлся как нельзя вовремя. Болгары не встали на пути русского войска. Они решили нанести смертельный удар Византии руками Вещего Олега. Зря Лев Философ рассчитывал на то, что болгары живым щитом встанут на пути русской армии, зря рассчитывал на то, что, потеряв в этих сражениях много бойцов, и те и другие ослабнут настолько, что надолго забудут дорогу на Царьград. И Олег, и Симеон I оказались куда умнее, чем рассчитывал византийский император.

Ещё одна блестящая дипломатическая победа Вещего Олега сберегла множество жизней и дала русскому войску практически беспрепятственно добраться до стен богатейшего города Европы.

Греки сопротивления не оказывали. Что неудивительно. Слишком велика была сила, валом катившая на них. А ведь русы – это не болгары! Узнав о грозящей стране опасности, император Лев, приняв королевскую позу, раскатисто зарычал на весь тронный зал, удивляя придворных своей необузданной яростью: «Пусть эти русы только посмеют вторгнуться в пределы нашей славной державы! Я с ними расправлюсь так, что у них навсегда пропадёт желание нападать на нас!» Этим рыком, собственно, и закончилось. Вся беда была в том, что глава государства Лев Философ умел лишь давать наставления, а не сражаться, ну а уж если дошло до сражения, то лучше не с русами, а с церковными служителями. По крайней мере, это безопаснее. Лучшая атака – это оборона, а ещё лучше – глухая оборона. Так мудро решил Лев. Поэтому русское войско уверенно и без потерь продвигалось прямо к Константинополю. Момент для атаки был выбран удачно. Императору, как вы помните, хватало забот. И эта война была, скорее всего, не последней, поэтому сейчас Лев должен был дорожить каждым солдатом. Олег учитывал все эти обстоятельства. Даже когда русское войско подошло вплотную к городу, Лев не рискнул выйти ему навстречу.

Когда русские корабли появились пред Константинополем, говорит предание, то греки замкнули гавань, заперли город. Это было самое действенное и смелое из того, на что был сейчас способен философски настроенный Лев. Перегородив цепями гавань, он надеялся поставить перед Олегом и его войском неразрешимую задачу. «Греки же замкнули Суд, а город затворили».

Суд – это старорусское название гавани Золотой Рог в Константинополе, отделявшей столицу от её предместья Галаты. На берегах бухты стояли мощные каменные башни, между которыми в случае надвигающейся опасности и натягивалась огромная железная цепь, наглухо закрывавшая вход в гавань. В мирное время эта цепь, похожая на огромного ленивого морского змея, покоилась на дне моря и спокойно дремала до того случая, пока в ней не возникала необходимость, тогда она неспешно и тяжело поднималась из морских пучин и преграждала врагу дорогу. Если кто-то считает такое препятствие смешным, то глубоко ошибается. Преодолеть сопротивление такого монстра судам Олега было не под силу, нечего было и пытаться, поэтому логичнее было попытаться её обойти.

Её не сумели разрушить даже турки, осаждавшие и завоевавшие Константинополь в 1453 году. Когда османский султан Мехмед II пытался прорваться со своим флотом в гавань Золотой Рог, вход перегородила всё та же самая, знакомая ещё Вещему Олегу цепь. Прорваться сквозь неё турецкие корабли так и не смогли. Чтобы преодолеть это грозное препятствие, турки перетащили волоком по сухопутной дороге целую эскадру.

Долгое время, до самого начала ХХ века, фрагменты этой устрашающей цепи хранились в оружейном музее Стамбула как напоминание. Это простое и в то же время надёжное защитное сооружение было создано ориентировочно в конце VII – начале VIII века. Один из византийских источников упоминает о нём под 717 годом. О громадной цепи, защищавшей Константинополь от любого вражеского флота, упоминает и древнеисландская сага, воспевающая подвиги Гаральда Сурового, зятя Ярослава Мудрого.

То, что эта самая легендарная цепь и по сей день вызывает столько разговоров, отнюдь не случайность. С суши столица Византии ограждалась двойной высокой крепостной стеной, она была практически недоступна для осаждающих город «варваров». Цепь охраняла самую уязвимую точку города. По мнению Грюмеля, в VII веке Константинополь не имел стен вдоль берега Золотого Рога: вплоть до арабских нападений VIII века никто не угрожал столице с моря, и в такой стене не было надобности. А то, что построили позже, всё равно не добавило надёжности. Если цепь преодолеть, то городу можно сделать с этого направления очень больно. Но цепь, какая бы мощная, верная и надёжная она ни была, всего лишь неодушевлённое препятствие. Она не могла полностью решить все проблемы византийцев и уж тем более отвести надолго угрозу. Цепь лишь создавала определённые неудобства для противника, которые приходилось преодолевать. Олег же был из тех, кого такие препятствия надолго не могли остановить. Убедившись лично, что вход в гавань Золотой Рог надёжно перегорожен цепью и его флоту не прорваться, князь нисколько не смутился.

Олег, не тратя времени даром, нанёс удар в другом месте. Там, где его могла остановить только армия, и туда, где он не ожидал упорного сопротивления. Прямого штурма Константинополя он не планировал вовсе.

– Незачем нам тратить силы на взятие города, – говорил Олег своим воеводам. – Не сумасшедшие же они, чтобы надеяться выстоять. Иначе мы разрушим всё вокруг столицы. Я думаю, совсем скоро мы с ними договоримся.

Олег разделил своё войско на две части, у каждой из которых была своя цель. Первая, возможно бóльшая часть войска, под его личным предводительством, опустошала окрестности города. Целое полчище злобных демонов обрушилось на мирные постройки. Делали они это жестоко и беспощадно, о чём и говорит летопись. Олегу нужно было хорошо припугнуть заморских ехидн, показав силу своего войска, его агрессивный настрой и, возможно даже, его жажду крови и наживы. С этой задачей его бойцы прекрасно справились. Кроме задачи напугать, Олег решил для себя ещё одну задачу за счёт всё тех же византийских жителей. Он знал, зачем и для чего большая часть людей, оказавшихся под стенами Царьгорода, пошли с ним в поход. Потенциальная добыча манила их. Они столько слышали о богатствах Византии, что не могли просто устоять перед такой заманчивой приманкой. Олег же знал, что жажда наживы мотивировала людей куда лучше присяг о личной верности и рассказов о чувстве долга. Сейчас Олег дал возможность бойцам, проделавшим с ним такой тяжёлый путь, утолить это чувство. Сбить голодный налёт. Притом что делалось всё это с пользой для дела. Самый опасный пункт данного мероприятия был в том, что безнаказанность для русского войска была полная, а значит, возникала опасность потери контроля над ситуацией. Но Олег во всём знал меру и, спустив с цепи псов войны, из поля зрения их не выпускал.

Серьёзных военных столкновений действительно не было, ибо не с кем русским воинам было сталкиваться. Это было опустошение. Война подняла своё чёрное знамя. «Пусть трепещет Империя и да помогут нам боги! Поджигайте все!» – провозглашает Олег. Зацвели вокруг столицы весёлые огни, оставляя после себя выжженные кварталы. В тучах серого дыма и пепла рушились дома. Груды развалин оставались там, где прошли русские дружины. Угостили русские греков кровавой баней. Теперь густой запах гари обнимал цветущую столицу, а по небу медленно текли реки чёрной пыли. У византийцев не было ни единой возможности бороться с этим адом. Отовсюду валил едкий дым, и не было от него спасения ни ночью ни днём. И не было видно людским страданиям конца. Летописец не замалчивает «подвиги» воинов Олега, он их просто перечисляет, как бы подводя этим философский итог: война, она и есть война.

«Олег вышел беспрепятственно на берег, корабли были выволочены, ратные рассеялись по окрестностям Царя-града и начали опустошать их: много побили греков, много палат разбили и церквей пожгли; пленных секли мечами, других мучили, расстреливали, бросали в море» (С.М. Соловьёв).

ПВЛ добавляет красок, рассказывая о деяниях, совершённых бойцами Олега: «Вышел Олег на берег, и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги» (ПВЛ).

«Они плавали в крови несчастных, терзали пленников, бросали живых и мертвых в море», – продолжает это жуткое повествование Н.М. Карамзин. Изголодались по красной кровушке налитые гневом бойцы. Они всей своей силой кромсали пригород. Мольбы о пощаде не трогали сердца русских воинов. В этом году несчастье обрушилось на Империю ещё сильнее, чем обычно. Дрожь объяла византийские земли. Возможно, это было наказание за невоздержанное поведение императора. Жители Царьграда могли со стен наблюдать весь этот ужас, но поделать ничего не могли. Как говорит всё тот же Карамзин, горожане «сидели в стенах Константинополя и смотрели на ужасы опустошения вокруг столицы; но Князь Российский привел в трепет и самый город». Оставалось лишь броситься со стен от тоски. Русы своими «зверствами горы вгоняли в дрожь». Людям было видно, как мелкие, почти одинаковые фигуры бесконечными массами двигались возле самых городских стен, возвышавшихся отвесно над ними. Казалось, что они перемещаются в каком-то своём, только им понятном ритме. Светотень от пылающих зданий выхватывала их из мрака своими яркими, лихорадочно сменяющимися пятнами. Войска так и не проявили свою храбрость и не показали своё мужество за стенами столицы. Стража, как ей и положено, отсиживалась по подвалам. Единственное, на что были способны жители, – это осыпать славян проклятиями со стен, оставаясь при этом на почтительном расстоянии и не выходя за ворота. Но ни византийская брань, ни строгий укоризненный взгляд древних икон не мог остановить русские дружины. Золотые глаза соборов безутешно лили страдальческие слёзы. А за стенами бушевало красное пламя, где было видно ангелов сквозь дым… за стенами тёк жар. Мир рушился на глазах. Казалось, небо сгорает в огне и близится конец света.

Людям было страшно, тщетно возносили они молитвы, зря они призывали императора, ибо тот безмолвствовал. Лев Философ сам был сейчас раздражён и испуган, а цари не любят, когда их пугают, поэтому вместо того, чтобы попытаться хоть как-то решить проблему, он заперся в своих покоях. А люди ждали действий именно от него. Они надеялись, что император встретится с вождём этой чудовищной армии, уничтожающей всё в округе, и, возможно, найдёт решение, при котором этот кошмар прекратится.

Но никакой встречи предводителей пока не предусматривалось. Император Лев не желал в глазах народа показывать свою зависимость от варяжского конунга, хоть и называвшего себя каганом. Даже несмотря на катастрофически складывающуюся ситуацию, византиец равным себе Олега ещё признать не мог и не хотел. Слишком уж большой урон в таком случае был бы нанесён государственному престижу. Он лишь надеялся на свою громадную цепь и то, что армия варваров, разрушив всё вокруг, поймет тщетность попыток взять саму столицу и сама удалится, пусть и с огромной добычей. Лев был готов пожертвовать всем, кроме собственной гордыни. Но дела складывались всё хуже.

Это было страшно, но ещё не катастрофа, ибо ладьи Олега под стенами города ещё не появились. Значит, цепь добросовестно и неподкупно держит их, и вреда с этой стороны ожидать не приходится. А на стену пойти штурмом русам не под силу. Олег предвидел это. Поэтому вторая часть войска занималась привычным для русов и славян делом. Им нужно было перетащить всё огромное количество своих судов волоком по суше. Просто обогнуть не идущую ни на какой компромисс цепь. Но и это вопрос решаемый. Предание рассказывает, что Олег велел поставить лодки свои на колеса и флот при попутном ветре двинулся на парусах по суше к Константинополю. Говоря просто, Олег приготовился к осаде города.

На Руси издавна перевозили на катках лёгкие суда через водоразделы между большими и малыми реками. Даже на главном водном пути «из варяг во греки» было немало волоков, то есть участков суши, на которых суда приходилось тащить на катках или просто на руках. Поэтому Новгородская I летопись младшего извода, сохранившая более древний летописный текст, нежели Повесть временных лет, довольно буднично сообщает, что сначала Олег повелел вытащить суда на берег, подразумевая, что это сделано для того, чтобы волоком перетянуть их в обход цепи. Суда у варягов и славян были лёгкими, не зря на них и находилось не более 40 человек. Это не греческие дромоны. В арабском труде «Табаи аль-Хайа-ван», принадлежащем Марвази (написанном около 1120 года), есть ссылка, что, по преданию, несмотря на поставленные в заливе цепи, русские достигли Константинополя, обойдя их посуху, а вот под парусами или без таковых, учёный араб не уточнил.

Что касается парусов и колёс на них, то и здесь всё не так однозначно, как кажется на первый взгляд.

Олегу не было нужды ставить разом на колёса всю свою флотилию. Для этого действительно колёс не напасёшься. Ему лишь требовалось перевозить их постепенно, наращивая давление на врага. Дорога была рядом, возможно, та же самая, которой много лет спустя воспользуются и турки. Колёса могли значительно облегчить тяжёлый труд. То же самое можно сказать и о парусах. Зная тягу Олега к красивым рисованным поступкам, это вполне могло и быть, пусть и не на всех судах. Корабли, плывущие по суши, как по морю, пусть и на катках, но зато под парусами, должны были впечатлить врага. А это было сейчас именно то, что нужно Олегу.

Ладьи на колёсах и под парусами не такая уж диковина, как кажется на первый взгляд. Способом, сходным с переправкой волоком, воспользовался, по свидетельству Анны Комнины, ее отец император Алексей при осаде Никеи греками и крестоносцами: он велел погрузить легкие суда на повозки и доставить их таким образом к озеру близ города, на котором эти суда и пошли в действие. Может быть, не так изящно, как у Вещего Олега, но это тоже корабли на колёсах. Если взять эпоху, о которой повествует летопись, то такое применение корабля могло в одинаковой мере представляться и скандинавским викингам, и восточным славянам как усовершенствование способа передвижения волоком – техники транспортировки, хорошо знакомой им на практике. У датского хрониста ХIII века Саксона Грамматика в описании подвигов такого же легендарного, как и сам Олег, героя Рагнара Лодброка, или, как его ещё называли, Рагнара Кожаные Штаны, тоже встречаются корабли на колёсах. Правда, тоже без парусов. Его они не сильно удивляют и не кажутся чем-то нереальным и фантастическим. Возможно, он уже встречал аналогичный поступок в русской летописи, а возможно, что он просто позаимствовал из неё красивый образ. Но, скорее всего, это предание, сложившееся на Руси и использованное летописцем для эффектной картины наступления Олега на Царьград, было занесено дружинниками-скандинавами себе на родину и отразилось в эпизоде с Рагнаром у Саксона. Обвинить русского летописца в том, что он одолжил у скандинавов понравившийся ему яркий и образный кусок, нельзя, в пользу первоначальности русского варианта совершенно явно свидетельствует его логичность и ясность.

Но вернёмся к осаде. Тяжёлый труд не пропал даром. Теперь тревоги Константинополя усугубились новой бедой. Со стороны пролива Босфор и бухты Золотой Рог, оттуда, откуда не ждали и где стена была совсем невысока, теперь высадились и господствовали русы.

Вся бесчисленная русская флотилия занимала бухту и угрожала городу со стороны моря. Унять рассвирепевших варягов у Византии не было сил. Напряжение всё нарастало и готово было перерасти в открытый бунт. Паника затрясла византийские сердца. Над Царьградом нависло отчаяние. Бесспорно, Константинополь в те дни подвергал себя немалому риску. Богатейший город давно не находился в таком бедственном положении. И уж совсем неприемлемой казалась жителям мысль об осаде, штурме и последующем разграблении города. Дела пошли уже совсем плохо. Оставалось лишь надеяться на сделку с варваром. Не желая давать императору слишком много времени на размышления, киевский князь передвинул свою армию вплотную к городским стенам.

Действия Олега всерьёз встревожили императора Льва, ибо показывали, что дело идёт всерьёз и может не ограничиться простым грабительским набегом. «Греки испугались и послали сказать ему: „Не губи город, мы беремся давать тебе дань, какую хочешь“».

Перепуганный насмерть Император через глашатая сообщил киевскому конунгу о том, что он соблаговолит принять посланцев его, чтобы решить в рабочем порядке интересующие их обоих вопросы.

В знак своей покорности они выслали русскому войску съестные припасы и вино. «Князь отвергнул то и другое, боясь отравы, ибо храбрый считает малодушного коварным. Олег догадался о коварстве и не коснулся присланного и что тогда греки в испуге говорили: „Это не Олег, но святый Димитрий, посланный на нас богом“» (С.М. Соловьёв). Насколько верно оказалось это предположение, источники умалчивают. Такая попытка если и была предпринята, то выглядела бы чрезвычайно глупо.

Хотя отверг продовольственные дары византийцев и сам не поехал подписывать договор с императором Олег отнюдь не случайно. Он был непревзойдённый мастер ловушек, засад и прочих подобных каверз. Этого он ожидал и от ромеев. И надо сказать, было с чего. Пример – перед глазами. Тёзка и один из недавних предшественников нынешнего императора Лев Армянин был в прямом смысле прижат к стене болгарским ханом Крумом. Тогда император изобразил готовность заключить мир, но для этого потребовал личной встречи с Крумом, которого намеревался убить прямо во время переговоров. Лучники уже были спрятаны в определённом месте и только ждали знака, по которому они должны были изрешетить хана. Крум до последнего момента ничего не подозревал и верил на слово ромею. Спасли его лишь прирождённая реакция, обострённое чувство опасности и быстроногий конь. Хоть византийским лучникам удалось попасть в него, но они даже не сумели нанести ему ран. Хитрость не удалась. Последнее лукавство византийцев стало последней каплей для Крума: разъяренный хан опустошил окрестности столицы. Кульминацией его ярости стало взятие Адрианополя, население которого он переселил.

Так что Олегу было чего опасаться. Византийские императоры, за редким своим исключением, были верны данному ими слову, особенно в том случае, если оно было дано язычнику. От слабого Льва Философа можно было ожидать и неразумных действий. Олег свёл ненужный риск к минимуму. Вещий киевский князь, он до определённого возраста всегда был расчетлив и осторожен. Излишний риск он не любил, даже в мелочах. Киевский князь вполне прекрасно обходился и без византийских деликатесов. Походный, притом совсем не скудный паёк его вполне устраивал. Сейчас Вещего Олега куда больше интересовали не продукты, а деньги. Те, которые он получал сейчас, и те, которые должен был получать в перспективе. Если Византия принимала его условия, он сам на радостях готов был накормить любвеобильного базилевса.

Ещё одной странностью выглядит сравнение язычника Олега со святым Дмитрием. Но к нему мы ещё вернёмся.

Требования, при выполнении которых наступал долгожданный мир, сильно напоминали ультиматум. Император хотел было отклонить жёсткие условия, выдвигаемые киевским князем, но Вещий Олег тактично напомнил повелителю Византии, что подобное упорство, когда под стенами столицы стоит многотысячная армия, послушная его воле, неуместно. Император с самого начала избрал неверную линию поведения в разговоре с Олегом, ибо попытался выторговать у него уступки, не располагая силой для обеспечения своих аргументов. Давить же на киевского князя собственным авторитетом было бессмысленно и бестолково. Олег заставил императора разговаривать с ним на равных. Не с мольбой просителей на устах пришли его посланцы. Они не нищие, чтобы милостыню просить. Они встали горой мускулатуры и потребовали своё. Дипломатическую вежливость послы дополнили своим видом, просто, грубо и резко. Могучие варвары Севера хмурили гордые брови. В блеске их глаз сверкала сталь мечей. Они победители! Пусть их и считают варварами. Прижатый к стенке Лев согласился на условия, выдвинутые киевским каганом. Теперь Империя жаждала одного: поскорее избавиться от опасного соседства и спровадить варваров обратно к себе на родину. Именно поэтому все спорные проблемы удалось уладить довольно быстро.

Для фактического подписания юридических бумаг Олег отправляет в Царьград своих ближайших вельмож и соратников, чьи имена летопись сохранила до наших дней: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид. Хочется отметить, что среди самых доверенных лиц, которым Олег доверил принимать эту почётную капитуляцию Империи, – два славянина и три варяга. Киевский князь, в отличие от Рюрика, допускает в своё окружение славян, ставя на ключевые позиции и их. Их пока намного меньше, чем варягов, но они уже есть. Напомню, сильные славянские кланы находились при власти и до Олега, не зря он с ними породнился, и расставаться с ней они и не собирались. В случае чего они могли напомнить Олегу, кто способствовал его приходу к власти.

Дальше, как и положено, договор был с обеих сторон скреплён клятвами. Со стороны Руси он был скреплён клятвой, принесённой славянским богам – Велесу и Перуну. Военный бог Перун и торговый Велес – вот кто главные боги для Олега и его дружины.

Согласно договору Олег теперь должен был защищать Империю от любых внешних врагов. А таковых у неё за последнее время накопилось в избытке. Русь, как союзница, должна была остудить их желания и претензии и охладить одним своим именем их бранный пыл.

Сам император, переживший множество тревог и невзгод и чудом избежавший смертельной опасности, был уж очень щедр, по поводу чего армянский историк Асохик восторженно писал: «Сын Василия Лев был человек миролюбивый, пекущийся о благе целого государства, щедрый на дары, при раздаче которых он не походил на скаредного грека, у которого на языке нет даже слова „щедрость“, но, как сын армянина, он превзошел всякого армянина таровитостью». Когда угроза прошла мимо и Лев понял, что худшее уже позади, а сама «унизительная» капитуляция может сослужить ему в дальнейшем хорошую службу, он перестал хитрить по мелочам. Успокоившись, он понял, что всё это может послужить началом хорошей дружбы. Он же был Философ и, как никто, мог себя утешить в неудачах. Согласно ПВЛ после победы Олег заключил договор на очень выгодных условиях: «Греки уже издавна осыпали золотом так называемых варваров, чтобы они дикою храбростию своею ужасали не Константинополь, а врагов его» (Н.М. Карамзин). Именно к Византии можно отнести формулу, которую высказал по близкому поводу персидский шах Хосров I: «Тот, кто просит мира, должен платить дань».

Груды добра сносятся на корабли. Тонкий восточный шелк и парча спихиваются в сундуки на палубе, Монеты золотым дождём ссыпаются в ларцы. Жемчуга и драгоценные каменья вперемешку с одеждой запихиваются в походные мешки.

Сам Олег в кольчуге и шлеме, на белом коне в окружении группы викингов едет вдоль берега. Конь идёт шагом. Не торопясь. Наслаждаясь своей победой. Олег едет с торжествующим лицом, он сделал то, чего так хотел. Фантазия стала явью.

– Да хранит тебя твоя удача и Один, – приветственно кричат своему вождю воины-норманны. Сейчас они горды и счастливы. Глаза их сияли. Сейчас они готовы пойти за ним хоть в преисподнюю.

– Я вижу, князь, что никто не сможет переломить твою удачу, – говорит Олегу возбуждённый этим зрелищем Рулав.

Олег останавливает коня, спешивается. Втыкает в землю свой богато украшенный меч, о котором могли петь скальды в героических поэмах, и вешает на рукоять свой шлем. Ветер раздувает его редеющие светлые волосы. Он делает несколько шагов вперед и смотрит поверх крыш на поверженный город. Жёсткая улыбка трогает губы Олега, в уголках рта затаились морщины, но он доволен. Даже запах копоти нравится ему. Сейчас это запах победы. Столица мира лежит у его ног. А ведь совсем недавно император Лев и не подозревал о его существовании. А теперь византийский лев не осмеливается рычать в присутствии послов киевского князя и ведёт себя как котёнок. Поистине Империя признает только силу, а не условия договоров. Лишь мечом можно заставить ее почитать Русь и сейчас, и впредь.

В этот раз византийцы разовой выплатой не отделались. Всё было намного серьёзнее, но при этом и Царьград не оказался в проигрыше, несмотря на большой размер контрибуции. Олег умел предложить, главное, знал что и кому. Заключённый между Русью и Империей договор ставил славян в положение равное Византии – первому государству мира.

Весь текст договора я здесь приводить не буду, он довольно объёмен, и к тому же его легко можно найти почти в любом труде наиболее известных и заслуженных историков. Выделим из него лишь некоторые пункты.

Начнём с выгод материальных, предметных и осязаемых мгновенно. То есть с того богатства, что Олеговы бойцы увезли с собой домой.

Согласно договору Олег получил с побеждённой стороны выкуп из расчета «по 12 гривен за каждую уключину». Это не значит, что все, что до этого бойцы Олега добыли сами, у них отобрали. Это не значит, что конные дружинники или кто-то ещё из воинов остался без награды, это усреднённое число, чтобы удобнее было считать. И всё. И не нужно лезть в дебри. Что такое гривна, вы уже себе должны представлять. Если учесть, что на каждой уключине было не по одному гребцу, а сразу по нескольку, то вся эта сумма делилась в равных пропорциях на каждого.

Дальше началось главное, то есть то, чего ради и затевался весь этот поход. Во-первых, на Константинополь наложена постоянная дань, кроме этого он должен был осуществить отдельные выплаты не только в пользу великого князя Киева, но князей Чернигова, Переяславля, Полоцка, Ростова, Любеча. Новгород не вошёл в список городов, но это объясняется тем, что владыкой и Новгорода, и Киева являлся один человек. А именно Вещий Олег. Это уже не разовая добыча, какой бы она ни была, это стабильный доход.

Кроме того, договор, заключённый Олегом, обеспечивал свободу торговли русским купцам в Византии. Приходящие в город русские фактически находились на содержании византийских властей и не платили пошлин. Говоря современным языком, Олег создал для торговли условия наибольшего благоприятствования, что не было обычной практикой Средневековья. Учитывая число русских купцов в Византии, это гигантские суммы, недополученные византийской казной, и огромные прибыли, полученные казной русской. Ведь купцы платили пошлины дома, и от этого их никто не освобождал. То, что Византия не могла заплатить Олегу сейчас, с лихвой перекрывали выплаты русских купцов в его казну. А такой доход был подконтролен и постоянен. А это ещё одна блестящая победа русской дипломатии. Ведь на тот момент именно торговля была двигателем прогресса. Не зря именно за обладание торговыми путями отчаянно боролись и купеческая Хазария, и суровый Север, и снобистская Византия. После этого похода и изменения русско-хазарских границ Русь могла выйти в этом споре на лидирующие позиции.

Казалось бы, что же из всего этого выиграла Византия. А выиграла она, как это ни покажется странным, совсем немало. Символом этого выигрыша и стал тот самый легендарный щит, прибитый Олегом к воротам Царьграда. Олег, как всегда, в своём репертуаре. Он не может без красивых жестов. Он создаёт себе ту славу, о которой должны петь все скальды.

Прибитый к воротам щит пусть и позёрство со стороны русского князя, но он не означал унижение Византии, скорее наоборот. Щит, оставленный Олегом по прозванию Вещий, был символом, который гарантировал защиту союзного ему государства, именуемого Византией. Отныне все враги её автоматически становятся врагами Руси.

«Первым словом да умиримся с вами, Греки! Да любим друг друга от всей души и не дадим никому из сущих под рукою наших Светлых Князей обижать вас». Таковы слова приводит в тексте договора Н.М. Карамзин.

Этот самый щит одним своим видом на долгое время успокоил воинственных болгар. Симеон Великий был обманут в своих ожиданиях. Пропустив войско Олега через свои земли, он надеялся нагрянуть в Константинополь после ухода оттуда славян. Но вместо ослабленного и униженного врага он получал в случае нападения на Империю Льва Философа себе в противники набравшего огромную мощь и влияние киевского князя. А это было ему совсем ни к чему. Симеон понял, что в дипломатии Олег его переиграл, но вступать в борьбу с Вещим Олегом не стал. Он проглотил обиду и без всяческих эксцессов пропустил отягощённое добычей русское войско беспрепятственно к своему дому в Киев. Даже понимая, что Вещий Олег их перехитрил, войска Симеона не преградили своими щитами киевскому князю путь домой. Стороны вновь избежали кровопролития.

Олегу удалось задуманное, его щит вошел в вечность.

Но вернёмся к Византии. Византийская дипломатия после таких набегов всегда проявляла чудеса выдержки, не разрывая при этом взаимовыгодных торговых отношений, что и увеличивало её богатства, она лишь принимала меры для сдерживания особо буйных характером варягов. И здесь она оказалась на высоте, несмотря на очевидный проигрыш.

После кошмарного для Византии происшествия дела её во внешней политике начинают идти на лад. С этого времени славяно-русские войска участвуют в пограничных византийских войнах с арабами, на Сицилии и в других местах.

908 год. Разгром византийским полководцем Имерием флота арабов в Эгейском море. Это первая ласточка. Другой смертельный и не держащий своего слова агрессивный болгарский царь Симеон I Великий, пытаясь расширить свои владения, в 910–911 годах собирается вновь начать войну с Византией, но начнет её лишь в 913 году. До этого не осмелится. Щит Олега сдерживает его. Только смерть Олега развяжет ему руки. С начала X века Русь выступает в греческих текстах как союзник Византии. Вернувшийся из опалы патриарх Николай Мистик открыто угрожает Болгарии русским вторжением. Флот русов византийцы используют и по отношению к болгарам в качестве одного из сдерживающих факторов. После знакомства с дружиной Аскольда болгары не спешат ещё раз испытать на себе мощь русского оружия.

В 911 году 700 русских наёмников принимали участие в неудачной византийской экспедиции на Крит.

Чем ещё может заинтересовать нас договор 907 года и последующий 911-го, его подтвердивший?

Например, из него мы можем узнать, кто же стоял во главе войска, которое привёл в Византию Вещий Олег? Кто был в ближнем круге его людей, которых он рассадил по подчинённым им городам, и кто вёл в бой дружины?

Четырнадцать из этих доверенных киевскому князю людей, принимавших непосредственное участие в процессе подписания документов и посольствах, известны нам по именам: Карл, Фарлаф, Вельмуд, Рулав, Стемид; послы 911 года – те же плюс Инегельд, Гуды, Руальд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост. Ещё раз отмечу, что большого представительства славян среди них найти будет довольно сложно. Лишь два имени из этого большого перечня могут быть славянскими, это всё те же: Вельмуд и Стемид, представлявшие Русь в Царьграде, остальные двенадцать явно скандинавского происхождения. Но что характерно, оба славянина присутствуют в обоих посольствах.

Кроме этого в договоре Руси с Византией хочется выделить ещё несколько интересных моментов, наглядно отражающих отношение между двумя державами. «Послы, отправляемые Князем Русским в Царьград, будут там всем довольствованы из казны Императорской. Русским гостям или торговым людям, которые приедут в Грецию, Император обязан на шесть месяцев давать хлеба, вина, мяса, рыбы и плодов; они имеют также свободный вход в народные бани и получают на возвратный путь съестные припасы, якоря, снасти, паруса и все нужное» (Н.М. Карамзин).

Византия готова не только давать возможность беспошлинно торговать русским купцам, но ещё, отправляясь домой, бесплатно запасаться в дорогу всем необходимым, может даже с запасом. Для купцов это было большим подспорьем.

«Греки с своей стороны предложили такие условия: Да запретит Князь Послам своим делать жителям обиду в областях и в селах Греческих. – III. Россияне могут жить только у Св. Мамы, и должны уведомлять о своем прибытии городское начальство, которое запишет их имена и выдаст им месячное содержание: Киевским, Черниговским, Переяславским и другим гражданам» (Н.М. Карамзин).

Следующий пункт, вставленный византийскими дипломатами в договор, как нельзя лучше говорит о восприятии греками русских и отношении к ним: «Пусть запретит русский князь указом своим приходящим сюда русским творить бесчинства в селах и в стране нашей. И пусть входят в город только через одни ворота в сопровождении царского мужа, без оружия, по 50 человек…»

Эти пункты договора, подписанные главами государств, должны обеспечить безопасность мирному византийскому населению и уберечь его от выходок буйных русских гостей, которых они явно побаиваются. Поэтому с оружием в город им входить вообще нельзя, они им и без оружия опасны, они и так могут дел наворотить. Привыкшим к более праздной жизни византийцам с ними не сладить. Сил не хватит. Поэтому и число их ограничивается, и царский муж к ним приставлен. За ними глаз да глаз. Иначе беда горожанам.

Но самое интересное в тексте договора – это то, что Игорь не в одном из двух договоров с Византией даже не упомянут. Послы обозначают себя так: «Мы от рода русского… ибо посланы от Олега, Великого князя русского». А уж кому, как не им знать, кто их послал и кому они служат. Это лишь говорит о том, что на данный момент Олег никакой не опекун Игоря, а полноправный хозяин своего государства. Если бы было хоть как-то иначе, без имени Игоря на документе договор не мог бы быть не только составлен, но и подписан. В те далёкие времена этикет строго соблюдался. Да и Византия была в курсе дел на Руси и знала, кто и на что имеет право. Так что Игорь пока всего лишь потенциальный наследник Вещего Олега без права подписи.

Расставание двух царственных особ было отмечено всеми признаками взаимного уважения.

Возвращение русов из победного похода к родным берегам, вновь картинно. Но совершенно в духе киевского князя. Покидая Царьград, князь приказал грекам сшить паруса: для руси из паволок (златотканый шёлк), славянам из коприны (простой шёлк). «Под именем руси здесь должно принимать не варягов вообще, но дружину княжескую, под славянами – остальных ратных людей из разных племен» (С.М. Соловьёв). Шик должен быть во всём, но и разделение по сословиям тоже. Его родная дружина, столько для него повоевавшая и состоящая в первую очередь из варягов, возвращалась в родные пенаты под золотыми парусами «После сего Олег велел паруса искать руси поволочаные, славянам крапивные, а варягам толстинные. И повесил Олег на вратах Цареграда щит свой во изъявление победы, пошел от Цареграда, подняв паруса. Но вскоре у руссов ветер паруса парчовые изодрал, а также и у славян; что они видя, сказали: „Возьмем лучше обыкновенные холщовые паруса, ибо ветер не знает, что дорого, но знает, что крепко“. И сделали так немедленно. Так Олег возвратился к Киеву со множеством злата, серебра, парчи и драгоценных вещей. „Народ же, слыша таковую его храбрость и хитрость, чрез что великое богатство и славу у всех приобрел, нарекли его волхвом предведающим, поскольку люди были неведающие учения, но во тьме суеверия утоплены, веровали о волхвах, якобы те чрез диавола могут все творить“» (В.Н. Татищев).

Всё, что касается парусов, было сделано не из практицизма. Порвались эти паруса или нет, тоже не важно. Просто отплытие победоносного войска домой должно было выглядеть впечатляюще. Чтобы запомнилось надолго. Навсегда. Может, это была и дурновкусица, но для Олега важно было показать свою удачу, сопутствующую ему во всех его начинаниях. Что заморский поход закончился успешно и что все герои вернулись с богатой добычей. Народ Киева ждал зрелища. Он всегда до него был охоч. Олег знал это, и он его предоставил. Это немного напоминает парады, которые после своих побед устраивали римские полководцы, для того чтобы лучше продемонстрировать свою силу, свою удачу да и иные разные диковины показать. И ничего невозможного в этом нет. К тому же летописец делает и из этой истории вывод. А куда же без него! Не суйся со свиным рылом в калашный ряд. Пока то, что по рангу и по чину варягам, славянам большей своей частью недоступно. То же самое, только другими словами, отражено в соотношении среди ближних людей князя Олега варягов и славян. Преобладание первых до сих пор сильно заметно.

И ещё. В поход на Византию уходило войско, а вернулись из него герои. Все в лучах славы и достатка. Каждый! Теперь, вернувшись по своим домам, по городам и весям, они по всей Руси, до самых глухих закоулков, разнесли рассказы об уме, хитрости, а также удачливости и добычливости киевского князя.

«…И пришел Олег к Киеву и привез много добра полянам и русам, и раздал дары мужам и женам, и детям русским, и воеводы его вернулись к себе с дарами и добычей огромной для своих родов…» Так заканчивает свой рассказ о походе на Царьград Аскольдова летопись.

Кто не знает о несметных сокровищах Вещего Олега? Кто не слышал о славе Вещего Олега? У кого на Руси удачи больше, чем у Вещего Олега?

Лучшей рекламы для себя не смог бы сделать никто!

«И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными». Вещий. Именно по возвращении в Киев с богатой добычей народ прозвал так Олега. И прозвище это пристало к князю не за склонность к волховству и чародейству, не за какие-то магические и религиозные вещи. И даже не за мудрость. А за предвидение. За то, что всё умел просчитать наперёд, как будто мог приоткрыть завесу судьбы и в будущее заглянуть.

«Великие дела и польза государственная не извиняют ли властолюбия Олегова?» (Н.М. Карамзин). Такой вопрос задаёт Н.М. Карамзин. Сам он отвечает на него утвердительно. Вопрос его не случаен. Вещий князь, совершив череду успешных военных мероприятий, довольно быстро перешагнул даже могущество Аскольда, встав в один ряд с самыми сильными людьми мира. Делить свою власть с кем бы то ни было он не собирался. Здесь я намекаю на «законного наследника Рюрика» Игоря, который по-прежнему не указывается ни в одном официальном документе. Договор, продлевающий мирные соглашения с Византией, лишнее тому подтверждение. После перечисления имён послов, а их в этот раз в столицу Византии было отправлено изрядно, стоят такие строки: «Посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, которые есть под рукою его, светлых и великих князей и его великих бояр к вам». А заканчивается эта тирада практически дословно дублирующими предыдущую цитату словами: «На подтверждение и извещение от многих лет между греками и Русью бывшую любовь по желанию нашего великого князя и по велению всех, которые есть под рукою его». Послы, как и император, знают, о ком конкретно идёт речь. Великий князь русский – это Олег. Все остальные под его рукой. Он один правит на Русской земле, он один отдаёт приказы.

Теперь ему не было нужды воевать, совершать утомительные переходы, махать мечом. Он достиг всего, чего хотел. Да и возраст был уже не тот, чтобы проводить дни и ночи в седле. Возраст Вещего Олега перевалил за шестьдесят. Всего, чего он хотел, о чём мечтал, он практически достиг. Да, судя по всему, Олег был ещё довольно бодр, но воинственный свой пыл он подрастратил, да и не было сейчас в этом никакой нужды.

Как описывает этот этап жизни Вещего Олега Карамзин, «сей Герой, смиренный летами, хотел уже тишины и наслаждался всеобщим миром. Никто из соседей не дерзал прервать его спокойствия».

Русь отдыхала от войн. Жила миром. Насильно загнанные в новый славянский рай племена не бунтовали и терпели, ибо знали, что с Олегом шутки плохи. Лучше понапрасну его не дразнить. Хазария не нападала, теперь Русь стала совсем не по зубам каганату. Государство процветало. Казна исправно пополнялась. Всё шло хорошо.

Значит, отойдя от дел в политике внешней и внутренней, мы можем немного поговорить и о делах духовных. Казалось бы, эти вещи куда менее заметны, они не на виду, но зачастую именно они играют в жизни людей самую важную роль. В данный момент из всех духовных вопросов нас больше всего интересует всё, что касается религии. Вещий Олег жил и правил на Руси в тот самый момент, когда религиозные вопросы во всех странах и государствах выходили на передний план. Веротерпимость сдавала свои позиции. Интересы религий всё больше сталкивались и пересекались. В некоторых странах доходило до гражданских войн. Религия стала величиной государственной и принималась и выбиралась на государственном уровне высшими руководителями страны. После чего она шла в народ. Уклонистов от неё быть практически не могло. После утверждения на высоком уровне все в стране как один верили лишь в одного бога и поклонялись лишь ему. Эпоха демократии в выборе веры закончилась. Хазарию религиозные перемены поставили на грань катастрофы. Болгария, тоже прошедшая через религиозные столкновения и принятие государственной веры, наоборот, окрепла и сделала значительный шаг на пути к могуществу и прогрессу. На Руси первой жертвой будущих религиозных разногласий стал князь Аскольд. На первый взгляд язычество было ещё крепко на Руси, но это совсем не так. На самом деле с момента принятия крещения князем Аскольдом до момента крещения Руси князем Владимиром Святым язычество на Руси агонизировало, как бы кому это ни печально было услышать, а тем более согласиться. Ярый язычник, Святослав был лишь тем, кто продлил эту агонию. Он, в отличие от всех остальных языческих князей, выступил с оружием в руках против христианской религии, нанеся ей существенный урон. Но даже это ничего уже не могло изменить. Это была минутная победа. Русь целеустремлённо двигалась в направлении принятия ею христианства. Понимаю, что и эта фраза понравится далеко не всем, но попробую доказать, что она совсем не голословна. И совсем не зависит от моего лично отношения или попытки очернить язычество, как, собственно, и любую другую религию. Мы будем оперировать лишь фактами. Будет недостаточно, подключим логику и знание. Поверьте, убедительные доводы найдутся. Только не нужно всё воспринимать резко в штыки. Сначала выслушайте.

Стереотипы. Штампы. Очень часто мы находимся у них в плену. Собственно, ничего страшного в этом нет. Они не мешают нам жить, но нередко при ближайшем рассмотрении имеют мало общего с реальной действительностью. В случае с Вещим Олегом такое случается на каждом шагу. Война Вещего Олега с Хазарией – лучшая тому иллюстрация. Вроде как и на зубах у всех навязла, а приглядишься внимательнее, то это вовсе и не война, а фикция. Развеялись как дым хазарские полчища, а их место заняли славянские племена, сменившие одну власть на другую. И всё – и никаких страстей, никаких подвигов. Если это и можно назвать войной, то бескровной. Скорее простой демонстрацией силы с успешным исходом.

Другой похожий миф, застрявший в нашем сознании, – это то, что Вещий Олег – волхв, колдун или чародей. С чего это взялось? Откуда такая уверенность? А всё просто, её мы черпаем из тех же самых источников, что рассказывают нам про хазарскую войну. Но для нас привычно считать Олега не просто язычником, а язычником пылким, можно сказать, ортодоксальным, забывая при этом один небольшой нюанс. Что Олег, он хоть и язычник, но верил он не в наших славянских богов – Перуна и Велеса, в своих, родных ему ещё с самого детства – Одина и Тора. Дети Одина не поклоняются Перуну. Это совершенно разные культы, совершенно неродные и непересекающиеся. Для язычника, который верит лишь в Одина, все остальные религии одинаково далеки. При этом люди, верящие во Христа и Маниту, а заодно Перуна, Осириса и Будду, равнозначно чужды. Язычество более многообразно, чем христианство. И для Олега, как для настоящего вождя и викинга, есть только Один и Тор. К иным богам он должен относиться с уважением, и не более того. Наше, славянское, язычество Олегу чуждо. И нигде, ни в каком источнике нет информации, что Олег, забыв родных ему богов, перешёл в веру славянскую. Единственный раз имена грозных славянских богов упоминаются под текстом договора 907 года между Русью и Византией, но это клятва не самого Вещего Олега.

Вот что странно. В русских летописях именно Олег меньше всех из русских князей напрямую привязан летописцем к какой бы то ни было религии. Религиозный акцент в разговорах о нём хронистами не расставлен. Вещий Олег – волхв. Этим всё сказано. С одной стороны, действительно так, что ещё нужно? Но с другой стороны, кроме обозначения должности – ничего. Всё остальное лишь подразумевается. Поясню. Аскольд – христианин, за что и погиб, и в древних текстах это изложено точно и внятно. Привязка ясна. Дочь Олега – Ольга – христианка, и об этом тоже немало написано. Игорь – язычник все его религиозные взгляды в летописях ясно изложены. Святослав – ревностный язычник, он рушит христианские храмы, и даже убивает своего брата – христианина. Владимир сначала характеризуется язычником страшнее отца, то есть Святослава, дальше смена веры и насаждение христианства на Руси. С Олегом всё не так просто, как кажется на первый взгляд. То, что он язычник, сомнений не вызывает, но вот всё остальное…

Попробую объяснить.

В отличие от славян, у которых посредниками между богами и остальным народом выступали волхвы, в языческой Скандинавии отдельной духовной должности не существовало. Роль священников выполняли светские лидеры: конунги, ярлы, хёвдинги и т. д. Духовные функции лидеров являлись неотъемлемой частью их светской власти. Поэтому Олег, как истинный урманский, или норвежский, конунг должен быть волхвом. Это непреложная истина. Именно отсюда, из этих традиций, мы точно знаем, что Олег был волхвом. Больше никаких подтверждений этого факта нет, да они и не нужны. Довольствуемся этим знанием, как аксиомой. Вряд ли Олег пытался избежать сложившихся традиций. Но… Скандинавы и славяне, хоть и язычники, поклоняются разным богам, и у них совершенно разные традиции. У славян всё иначе. У них есть целый религиозный клан, каста служителей культа. Светской власти они не касаются никак. Когда Олега называют волхвом, чародеем и особенно язычником, совершенно выпускают из виду, что он не сторонник и не поборник привычных нам славянских богов. Я специально заостряю на этом внимание. И в борьбе язычество против христианства на Руси его дело сторона. Обратите внимание. Из всех князей русских Олег выступает самым веротерпимым. Пример с убийством Аскольда наиболее показателен. Христианин, князь Аскольд, приняв лютую смерть, стал первым из славян христианским мучеником. Он погиб только из-за своей веры. И что дальше? Олег обещал сохранить для киевлян веру их предков. Это больше политический жест, чем религиозный. Тут о собственной вере или о каких-то иных предпочтениях речи не идёт. Лишь трезвый расчет и выгода. Оцените сами поведение нового киевского князя с чисто религиозной точки зрения. Он взял единоличную власть в свои руки, убил противоборствующего ему князя-христианина. Теперь, казалось бы, нужно сделать следующий, вполне прогнозируемый шаг – уничтожить в столице все ростки и зачатки христианства. Это не просто ожидаемо, а так и должно было бы быть, будь Олег горячим язычником. Именно у язычников, а не у христиан должны были и тогда, и сейчас возникнуть вопросы. Почему он не пошёл дальше? Захватив власть, Олег, как Святослав, рушит христианские церкви на правах победителя или высшего служителя победившего культа? Нет. Казалось, именно князь-волхв мог задушить христианство у славян на правах победителя просто на корню. Выкорчевать, как веру пагубную, вредную, принадлежащую опасным врагам. Запретить государственным декретом. Казалось бы, сейчас всё в твоих руках. Сделай только шаг – и опасность уйдёт надолго. Но нет. Вещий Олег не спешит, не стремится добить веру во Христа. Почему, пусть каждый объяснит себе сам. А волхвы? Славянские волхвы тоже не проявили дальновидности, не оценили всей серьёзности угрозы, надеялись, что смертью Аскольда всё завершится. Дальше? Дальше Олег занимается делами светскими, оставляя славянскую религию в руках славянских волхвов и не допуская розжига религиозных страстей. К чему, надо сказать, все были готовы. Церкви при нём остаются, даже появляются новые, что говорит о том, что к христианству Олег относится с уважением.

Мало того, в несколько раз цитируемом мной Будинском изборнике, или, как его ещё называют, «Сборнике славянской ереси», есть такой удивительный пункт: «В тот же год 883-й ушел в Крым настоятель Киевской обители из греков, праведный Феофан, потому что очень старый стал, и ушел в Сурож, и князь Олег послал с ним охрану для защиты старца в дороге и содержание назначил для пропитания».

Я не говорю, что в это надо обязательно верить, но в некоторых моментах этот одиозный сборник совершенно не противоречит признанным официальным источникам. Да и, как вы заметили, не на него я делаю в своём рассказе упор. Не он служит фундаментом для нашей истории. Но иногда в нем попадаются моменты, которые даже если и не являются истиной, то показывают, в каком направлении мыслил тот, кто его составлял. Что его волновало. И в этом случае, как вы поняли, речь идёт о христианском священнике, которому Олег оказывает помощь. Он поощряет, пусть и не открыто, развитие христианства. Об этом говорит и ряд других его поступков.

«Цари и Патриархи Греческие старались умножать число Христиан в Киеве и вывести самого Князя из тьмы идолопоклонства; но Олег, принимая, может быть, Священников и Патриарха и дары от Императора, верил более всего мечу своему, довольствовался мирным союзом с Греками и терпимостию Христианства» (Н.М. Карамзин). И это всё происходит не при ком-нибудь, а при князе, самолично исполняющем языческие обряды. При князе-волхве. На кого рассчитаны эти визиты? У Карамзина чётко ответ прописан в тексте – вывести Олега из идолопоклонства. Могли ли такие визиты происходить без дозволения самого князя? Нет. Карамзин так и пишет, что он принимал их и вёл с ними беседы. О чём? Вот вопрос.

Если бы киевский князь не хотел встречаться со служителями чуждого ему культа, он бы просто рявкнул в голос: «Не пущать их ко мне больше!» А он этого не делал. Встречался, слушал, вопросы, наверное, сам задавал. Если это пустая трата времени, то что, ему поговорить больше не с кем было? Культурного общения не хватало? Но и это ещё не всё. Наступает время продления договора с Византией. Прошло почти пять лет, пора его обновлять, или, как принято сейчас говорить, пролонгировать. Олег шлёт своих послов в Константинополь с ответственной миссией. Хотя, честно говоря, трудностей в этом деле не предвидится. Обе стороны исправно соблюдают условия договора и заинтересованы в сотрудничестве не меньше, чем раньше. Византия, получив такого сильного, честного и выгодного союзника, не думала от него отказываться. Наоборот, хотела крепче его привязать к себе. Религия – отличный инструмент. Так вот, представляя отчёт о пребывании русского посольства за границей, Татищев пишет: «Царь же Леон, почтив послов русских дарами, златом, парчой и одеждами и приставив к ним мужей своих, повелев показать им церковную красоту, палаты казенные, в них бывшие богатства, злата много, камни драгоценные и страсти Господни – венец, гвоздь и хламиду (одежду) багряную, и мощи святых, уча их вере христианской; и после сего отпустил их обратно с честию великою и богатством». Подобные отчёты есть не только у него, но и во многих источниках.

Посещение храма Господня «сильнее умственных доказательств могло представить воображению грубых людей величие Бога Христианского», – добавляет Н.М. Карамзин. Про злато, парчу и одежды можно опустить. Лев проявляет щедрость и радушие к русским послам. Это понятно, а вот дальше. Послы, они хоть люди ближние и доверенные, но отнюдь не своевольные. Если Вещий волхв Олег, завзятый и последовательный язычник, запретил им «экскурсии» по зарубежным церковным храмам, то никуда бы они не пошли. Чужая религия, пусть и богато украшенная, не была им интересна для расширения кругозора, как нынешним туристам. Никакой инициативы с их стороны проявлено быть не могло. Не велено и всё. А уж приглашает их император или нет, вопрос второй. Любое такое приглашение можно вежливо отклонить. Но раз они идут, значит, дозволение свыше получено. Значит, у верховного правителя Руси есть интерес. В прошлый свой визит ни послы, ни сам Вещий Олег ни один храм не посетили, даже из любопытства. А те из их людей, кто до этих церквей добирался, наносил им жестокий урон, попросту говоря, сжигал, и уничтожал, и разрушал, оставляя после себя лишь руины. Убивая священников. Сдирал золото с окладов на иконах. Воинов интересовали христианские храмы только в плане добычи. В этот раз всё было иначе.

Этот случай заставляет меня серьёзно сомневаться в пламенном и безоговорочном приверженстве язычеству киевского князя Олега на склоне его лет. Прямых доказательств нет, но все поступки Вещего Олега заставляют задуматься, не склонялся ли он последнее время к тому, чтобы пойти по стопам князя Аскольда и принять христианство. Иначе что «грубым и ортодоксальным язычникам» делать в соборе Христа, особенно ближним и доверенным.

Понимаю, что сама постановка вопроса довольно непривычна, потому что именно Вещий Олег выступает у нас одним из основных символов язычества. Но кирпичик за кирпичиком выстраиваются аргументы в пользу такой непривычной теории. Отмахнуться от поступков Вещего Олега нельзя, они задокументированы. Можно попытаться объяснить их какими-то иными мотивами. Но это уж выбирайте сами. Время и обстоятельства меняют людей. И Аскольд, и Владимир Красное Солнышко были, как это сейчас принято говорить, ярыми язычниками. Никто даже поверить не мог бы, что именно Владимир крестит всю Русь, а Аскольд умрёт за веру христианскую.

Но продолжим. Высокопоставленные священники прибывали на Русь не только для разговоров с одним лишь киевским князем. Да, у них была в Киеве своя паства, число которой хотелось бы увеличить. Но это лишь две крайности. Что-то должно лежать ещё и посередине. Кто ещё мог быть целью этих бесед и проповедей, кроме самого обременённого государственными делами князя и простого народа? С кем ещё могли вести такие беседы христианские проповедники? Этот вопрос, напрашивается следом. Ответ на поверхности. Но на него можно будет ответить и без Карамзина. Ближайшее окружение и родственники владыки – вот следующие цели. Работа этих богоугодных людей не пропала даром. Дочь Олега, княгиня Ольга, приняла христианство. Беседы с умными и красноречивыми проповедниками глубоко западают в душу, особенно в юную и бесхитростную. А византийские священники и патриарх бывали в Киеве как раз в период взросления княжны. Именно тогда, после этих самых разговоров, юная княгиня и сделала свой осознанный выбор. Да, крестилась она много позже. Но выбор был сделан ею явно раньше, а не в последний момент. При отце, неистовом язычнике, такое просто невозможно. Ольга может этот выбор сделать лишь при одном условии: она знает, что отец в любом случае поощрил бы её выбор. По крайней мере, понял.

Дочь вождя делает сознательный шаг по смене веры, такой, на который отважится не каждый князь-мужчина, а она женщина, и к тому же делает она этот шаг открыто. Пока был жив её муж Игорь, она этого сделать не могла, но после его смерти киевская княгиня, первое на тот момент лицо в стране, принимает христианство. И не важно, в Киеве она его приняла или в Константинополе. Важно совсем иное. Характер у святой Ольги крепче, чем у её мужа, и она знает, на что идёт. Христианство делает ещё один шаг к своей победе и укрепляется на Руси. Но, несмотря на характер, она все же женщина, а женщины не правят единолично и тем более долго. А уж сделать христианство государственной религией ей вообще не по плечу, поэтому она идёт к этой цели длинным путём. Для этого ей нужен сын, князь, который будет править и при этом будет христианином, как и она. Этим её Бог не обидел. Дети у неё есть, мальчики. Многие историки говорят, что Ольга и Святослава хотела воспитать христианином. Вот это был бы решающий шаг к крещению страны и победе христианства над язычеством. Но тут она промахнулась. Святослав был из иной породы людей. Он был истинным воином, он понимал и оценивал экономику, но в политике, по сравнению с Аскольдом и Олегом, был слаб. Это была обратная сторона его характера. Вся политика Святослава находилась на острие его меча. Пока он был силён, он не хотел с кем бы то ни было договариваться. В итоге его любовь к воинской славе и политическая близорукость приведут его к гибели. Почему? Тут даже объяснять не нужно. За всю свою военную и государственную карьеру можно по пальцам руки пересчитать его правильные политические решения. Почему же столь воинственный князь отверг христианство и считается сейчас символом язычества? Казалось бы, риторический вопрос, но при желании можно очень просто ответить и на него. Воинская карьера Святослава началась практически в младенческом возрасте. В четыре года маленький Святослав ходил в свой первый поход на врага. Как и полагается князю, он открыл сражение. Четырёхлетний Святослав бросил «копьём в древлян, и копьё пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав ещё дитя. И сказали Свенельд и Асмуд: „Князь уже начал; последуем, дружина, за князем“». Это было значимое событие. Святослав, пусть и номинально, вёл своих воинов отмстить за погибшего отца. Такие ощущения не забываются. Именно с этого момента Святослав осознаёт себя воином, и никем иным. Он с юности в походах, и, как у всякого восторженного юнца, у него свои кумиры. Это не его мать, для него она всего лишь слабая женщина, пусть и обладающая властью. Его кумиры – это настоящие воины, бойцы, изведавшие немало битв, совершившие много подвигов. Им есть что поведать своему воспитаннику и князю. Это кормилец Святослава Асмунд и воевода его дружины Свенельд. Эти люди не политики, они настоящие бойцы, и юный князь хочет быть на них похожим. У двоих этих людей нет сомнений по части религии вообще. Они язычники, их стихия – война. Они внушают маленькому князю лишь одну мысль. Христианство – излишняя роскошь для воина. Для язычника война – это его мир. По-своему они правы. Не случайно на все попытки матери крестить юного княжича он отвечает отказом, поясняя, что христианин не будет пользоваться авторитетом у дружины.

Со Святославом у Ольги не получилось. Святослав предпочёл слушать других людей и брать пример не с женщины, пусть даже она его мать, а с мужчин, которые добывают себе славу с оружием в руках. Для мальчика такой выбор вполне естествен. Правда, другой её сын пошёл по стопам матери, приняв веру христианскую, за что тоже поплатился жизнью. Святослав не только не выбрал христианство, но и повернул против него своё оружие. Он был единственным из князей этого периода, кто увидел в нём опасность, оценил её и начал гонения на Церковь и христиан. Но даже такой яркий боец лишь отодвинул поражение язычества. Но мы уходим в сторону. Вернёмся к Олегу. То есть за всё время его правления никаких гонений ни на какую религию не замечено. Варяги молятся своим богам, славяне своим, христиане своему. Но при этом количество церквей в Киеве растёт. Аскольд похоронен со всеми почестями. Единственный раз летопись упоминает об исполнении Вещим Олегом своих прямых религиозных обязанностей в тот момент, когда случились странные и необъяснимые природные явления «Сей же зимой горело небо, и столпы огненные ходили от Руси ко Греции». Предзнаменования странные, даже пугающие. Олег, как и положено норманнскому хёвдингу, выступает как духовный лидер: он творит религиозный обряд для своей дружины, сплошь состоящей из варягов, либо участвует в каких-либо языческих обрядах для славян. «Олег же принес жертвы многие, умилостивляя богов своих нечистых» (В.Н. Татищев). Ещё раз повторюсь. Это единственное упоминание. Но даже здесь Олег выполняет обязанности, которые положены ему по рангу. Как принято в Скандинавии. Светский лидер, вождь, он же исполнитель культа. Так что и это не показатель. В противовес этому сообщению можно поставить другое, взятое из летописи, где мы можем найти описание не слишком почтительного отношения Олега к волхвам. «Воистину солгали мне волхвы наши, да придя в Киев побью волхвов» (Архангелогородский летописец). И правильно, кто они ему, киевскому князю, да ещё поклоннику Одина. Какое право они вообще смеют ему на что-то указывать? Это один из немногих случаев, зафиксированных летописцами, где князь, пусть даже в припадке ярости, открыто угрожает славянским служителям культа. «Он только однажды волхвов вспомянул, / И то – саркастически хмыкнул» (В.С. Высоцкий). Как такое вообще можно услышать из уст свирепого язычника? Это просто кощунство. Но летописец пишет об этом довольно обыденно. Его не удивляет, что князь Олег открыто угрожает волхвам. При посторонних. Он не сильно церемонится. Эта же строка показывает, что отношения между властью и служителями древних богов становились натянуты. Казалось бы, с чего?

Ещё одна небольшая странность по отношению к Вещему Олегу просматривается в описании русскими летописцами осады Царьграда, притом вложена она в уста врагов. Выглядит это так. Когда Вещий Олег разгромил греков под Константинополем (907), как сообщает летопись, «убоялись греки и говорили: это не Олег, но святой Димитрий послан на нас от Бога». Очень странное сравнение. Почему византийцы сравнивают язычника Вещего Олега со святым великомучеником Димитрием Солунским. Почему именно его кандидатуру выдвинули коварные ромеи для сравнения с могучим язычником? Главная задача, возложенная в своё время на молодого стратега Димитрия, состояла в обороне города от варваров и истреблении христианства. Интересно, что среди угрожавших римлянам варваров важное место занимали именно славяне. Вместо того чтобы открыто казнить христиан, он стал учить жителей города христианской вере и искоренять языческие обычаи и идолопоклонство. Итог был печален: Димитрий был брошен в подземную темницу, и на рассвете 26 октября 306 года воины пронзили его копьями. На свитках обычно писали молитву, с которой святой Димитрий обращался к Богу о спасении родной Солуни: «Господи, не погуби град и людей. Если град спасешь и людей – с ними и я спасен буду, если погубишь – с ними и я погибну». А память святого Димитрия Солунского издревле связывалась на Руси с воинским подвигом, патриотизмом и защитой Отечества. Святой изображался на иконах в виде воина в пернатых доспехах, с копьем и мечом в руках.

Оправдать всё лишь ошибкой летописцев не получится. Они писали свои тексты во времена победы христианства. Они не торопились, знали, о чём идёт речь. Притом это единственный такой случай, когда языческого князя приравнивают к христианскому великомученику. Ни с Игорем, ни со Святославом, ни с Кием или Гостомыслом и Рюриком – ни с кем иным ничего подобного не происходило. Такое сравнение с Вещим Олегом могло оказаться совсем не случайным. Я уже говорил, что в летописях можно найти довольно много неточностей, ошибок, а порой столкнуться и с откровенной фальсификацией. Но есть вещи, в которых хронисты не ошибаются никогда или практически никогда. Этот случай как раз из ряда таких. Да и выбор не случаен.

У Кедрина Димитрий помогает грекам и спасает город Салоники от осады болгарами в 1040 году. Похожие рассказы есть в скандинавских сагах о Харальде и его старшем брате, конунге Олаве Святом (ум. в 1030 году), только в них Димитрий уже заменен норвежским святым Олавом, который чудесным образом является на белом коне и помогает византийским варягам одержать победу. Ещё одна странная параллель. Димитрий сравнивается с двумя великими князьями, только Олав Святой стал христианином, а Олег Вещий Киевский христианство не принимал. Но невольная параллель идёт и между ними. Это тоже случайность?

Вообще-то Олег, как человек трезвого ума и прагматичный, а главное, размышляющий, после похода на Царьград смог в полной мере понять и оценить, почему вдруг Аскольд решил изменить не только свою веру, но и веру государства в целом. Олег сам осознал, как можно много полезного перенять у Византии из того, что пойдёт Русскому государству и ему лишь на пользу. Христианская религия открывала огромные возможности для политика, каким и являлся Олег. Заметьте, все крупные войны между Русью и Византией происходили именно тогда, когда на троне в Киеве сидел не просто язычник, а человек неприемлющий вообще христианскую религию на дух. Как только находились компромиссы, как это было с Аскольдом, Олегом и Владимиром, так сразу же Византия выполняла все условия своих договоров и поводов к войне не было. И Вещий Олег в этом списке стоит в одном ряду с князьями, как и он сам, ходившими на Царьград, добившимися успеха и после этого сменившими веру для себя и замыслившими изменить веру для всего славянского государства. Олег веру не менял, но, судя по всему, был близок к этому.

«Послы, возвратясь в Киев, донесли весь приказ царей Олегу, и на чем мир учинили, и договор между греками и Русскою землею положили, и с клятвою утвердили не преступить ни грекам, ни русичам» (В.Н. Татищев).

Во всем договоре Олега с ромеями, как считает большинство историков, написанном именно в Киеве и отправленном в Царьград на подпись, в отличие от предыдущего, не нашлось места даже для упоминания о русских языческих богах. Обойдены они и в клятве послов, где тактично заявлено, что русские послы клянутся «по вере и по обычаю нашим».

В тексте договора, который приводит В.Н. Татищев, есть совсем уж странные строки: «Мы же клянемся царю вашему именем князя нашего пресветлого, который от Бога сущий, как Божие здание по закону нашему и по закону народа нашего не преступить нам никому от страны нашей от уставленных глав мира и любви. И таковое написание дано царству вашему на утверждение и на извещение промеж нами уставленного мира. Месяца сентября второе, неделя 15-я, год от создания мира 6420». Не он же сам это выдумал. В этом же договоре, в отличие от договора предыдущего, попадается ещё одно неоднозначно трактуемое место: «Наша светлость более иных хотящих о Боге утвердить и изъявить такую любовь между христианами и Русью, какую всегда желали, и прежде словесно и писанием с ротою (клятвою) на оружии своем утвердили и изъявили по вере и по закону нашему, обещая в следующих статьях, что и ныне утверждаем» (В.Н. Татищев). В своих примечаниях к тексту Василий Никитич ничего по данному тексту не отмечает. Нечего отмечать. Взял текст договора и разместил, как пример или образец документа. Если вы сомневаетесь, что такой текст в документе существует, проверьте сами, при нынешнем техническом прогрессе это совсем не сложно. Именно на основе этих вставок некоторые историки пытаются доказать, что уже к моменту подписания второго договора с Византией Вещий Олег принял крещение. Что вряд ли возможно. Если бы киевский князь принял христианство, то есть крестился, это было бы обязательно отмечено если не славянскими, то ромейскими источниками. Они бы уж точно сей факт не упустили. Скорее всего, это могли быть уже позднейшие изменения, внесённые в текст летописцем. Именно они кружат головы и вводят в заблуждение. Однако нельзя не признать в очередной раз, что, значит, какая-то доля истины в этом есть. Все эти мелочи, собранные воедино, не оставляют сомнений в том, какое направление принимали мысли киевского владыки.

Есть даже теория, что договор 912 года с его беспрецедентно выгодными для Руси условиями был предложен греками Олегу за данное им обещание креститься и крестить Русь. Поэтому в тексте много христианской направленности, а также торговых и политических уступок. Именно попыткой начать процедуру крещения Руси отдельные историки пытаются объяснять и последовавшую осенью поездку Олега в Ладогу. Такой вариант не исключён. Как очевидец, зная, что произошло с Аскольдом, в случае новой попытки крещения Руси Олег должен был понимать, что, прежде чем начать такую процедуру лучше самому на время покинуть столицу. В этом есть свой резон.

Возможно, на закате лет судьба сыграла с киевским князем злую шутку из тех, на которые лишь она и способна. Новый киевский князь практически повторил судьбу своего предшественника, им же коварно и убитого. Доказать здесь ничего нельзя.

Но, подводя краткий итог нашего религиозного экскурса, можно смело утверждать одно: Вещий Олег имел и удобный момент, и силу для того, чтобы надолго закрыть дорогу христианству на Русь, но единственное, чего он не имел, – это желания сделать это. Во время его правления христианство прочнее обосновалось на Руси, и Олег, если и не делал откровенных шагов навстречу новой религии, то как минимум пассивно наблюдал за тем, как она увеличивает число своих последователей и союзников даже в своём ближайшем окружении. Олег создал христианству тепличные условия в Киеве, особенно это проявилось после победного похода на Царьград. Теперь это уже должно было волновать волхвов. Союз с Византией и императором становился для Олега ближе их былых договорённостей. Возможно, поэтому их отношения становились всё более натянутыми. У волхвов теперь был лишь один козырь – Игорь. Олег был умён и прозорлив. Так что выставлять его противником христианства, основываясь только на обещании, данном волхвам и заговорщикам много лет назад, ещё перед захватом Киева, – сохранить прежнюю религию, право дело, чудно. Вещий Олег был не глупее Аскольда. Он видел, куда идёт дело. Поэтому выступать противником христианства не спешил. Он уже тогда предвидел, не случайно его прозвали Вещим, что всё одно за христианством будет будущее. Остановить ход истории не дано никому, но иногда его можно предсказать. Пока киевский князь выступал в роли наблюдателя, но события, происходящие вокруг, поневоле подталкивали его к выбору.

Смерть Вещего Олега – одно из самых известных, узнаваемых, но в то же самое время одно из самых загадочных событий, произошедших в истории Древней Руси. Тёмная это история. Что случилось на самом деле, до сих пор никому не ясно. Есть только версии и догадки. А.С. Пушкин в своей «Песни о Вещем Олеге» классически опоэтизировал смерть князя, обессмертив её, что она просто стала его визитной карточкой. Актёр и поэт В.С. Высоцкий подошёл к делу с иной стороны, но его вариант легенды о киевском князе оказался не менее запоминающимся. Как и положено гениям, своё вдохновение они черпали в национальных легендах.

Повесть временных лет сохранила для нас довольно жуткую легенду о смерти Вещего Олега. Она практически всем известна, и, кажется, ничего нового отыскать в ней уже нельзя, однако приведу её полностью и в том самом виде, что чаще всего встречается в летописи. Тем более для дальнейшего разбора случившегося с Вещим Олегом несчастья она нам всё одно будет нужна. Как художественное произведение, этот небольшой рассказ в летописи заслуживает высокой оценки.

«Когда же приблизилась осень, помянул Олег о коне своем, которого поставил кормить и не садиться на него, так как прежде похода его на греков спрашивал волхвов, от чего ему смерть случится. И сказал ему один волхв: „Князь, конь, которого ты любишь и ездишь на нем, от него смерть примешь“. Олег же утвердил в уме своем: „Никогда же сяду на него, ни увижу его“. И повелел кормить и не водить его пред себя. И прошло таким образом несколько лет, не видел его Олег. Вернулся же от греков к Киеву и пребывал там четыре лета, на пятое лето вспомнил о коне том, от которого сказали волхвы умереть ему, призвал старейшину конюхов и спросил, где конь тот, которого поставил кормить и блюсти. Он же отвечал, что умер давно. Олег же, рассмеявшись, укорил ворожбу, говоря так: „Неправду говорят волхвы, и вот ложь есть, конь умер, а я жив“. И повелел оседлать коня, желая ехать в поле видеть кости оного. И когда пришел на место, где лежали кости его голы и лоб гол, сошел с коня, посмеявшись, сказал: „От сего ли лба смерть было взять мне?“ И вступил ногою на лоб. Тогда вылезла змия из лба того и укусила в ногу его, и от этого укуса, разболевшись, Олег умер».

У разных народов есть свои многочисленные сказки, истории и легенды на общую и издавна волнующую всех тему о предсказаниях и пророчествах. Суть их сводится к одному: если герой или героиня получили предсказание из «компетентных источников» о том, что им суждена гибель от определенного животного или предмета, то оно обязательно исполнится, несмотря на все принятые меры предосторожности. Или, коротко говоря, от судьбы не уйти.

К этой конкретно легенде даже следует особое пояснение (со ссылкой на греческий источник), что иногда «от волхвованиа собывается чародЪйство». Возможно, что вся история смерти легендарного князя была написана именно для того, чтобы подчеркнуть эту нехитрую истину. Вещий Олег, как никто лучше, подходит для этого дела. Уж казалось бы, князь Волхв сам видит будущее, не зря прозван в народе Вещим, но и ему не уйти от судьбы, предсказанной славянскими кудесниками. Уж если суждено, то, будь ты хоть трижды Вещий, не уйдёшь от неё, от судьбы, и не обманешь её. В каждой истории должно быть нравоучение для будущих поколений.

Но если допустить, что вся эта история не выдумана? Что Олег действительно погиб от укуса змеи, а сам случай, чтобы такая колоритная история не пропадала даром, был дополнен в назидание потомкам целой историей, предшествующей этому несчастью. Сочинено было удачно, история вошла в века. В таком виде она передавалась из поколения в поколение, пока не была занесена в скрижали истории, откуда слово и топором уже не вырубишь. Каждый видел в этом рассказе своё, близкое ему. Для одних это, возможно, было иносказание о том, как близкий человек может в одночасье превратиться в смертельного врага и ужалить, неся гибель. И для Вещего Олега, который и есть сам легенда, иносказание есть лучший вариант. Возможно, оно передавало суть произошедшего с легендарным князем. Для других в этой истории была важна «мораль», то есть вывод, об этом я уже говорил. Третьим было просто интересно послушать страшную историю из жизни великих героев. А истории, особенно интересные, в те времена ценились, как и люди, умевшие их рассказать. Тут ведь тоже особый талант нужен. Поэтому умелыми рассказчиками передавались они из поколения в поколения, а самые популярные сюжеты даже использовались другими народами. Те же самые викинги, возвращаясь из Руси на родину, много славянских легенд унесли с собой, а потом они были адаптированы на местный лад. История с Вещим Олегом и его конём была одной из таких.

Исландская сага о викинге Орваре Одде один в один повторяет легенду о смерти Вещего Олега. Орвар Одд – герой приключенческой саги, созданной на основе устных преданий не ранее XIII века. Он трагически погиб от укуса змеи в Норвегии, куда возвратился после своих подвигов на Руси. Так же как и Вещий Олег, он был смертельно ужален змеёй на могиле своего любимого коня. Скорее всего, обстоятельства гибели легендарного урманского конунга Олега послужили источником для создания саги о не менее легендарном исландском викинге. Родство древнерусской и древнескандинавской легенд уже давно не вызывает сомнений, только обычно большинство предпочитает считать, что это славяне заимствовали у викингов их истории. Хотя зачастую, как и в данном конкретном случае, дело обстоит как раз наоборот. Этот сюжет был занесён в Скандинавию из Руси теми норманнами, которые возвращались на родину после службы в дружинах у русских князей. Это, видимо, было одно из дружинных «варяжских» сказаний, которые отражали культурные и религиозные традиции скандинавов, но формировались в условиях древнерусской действительности. Рассказ удачно прижился в среде, где мотивы отведения проклятия, борьбы со злыми духами и пророчествами были понятны и актуальны, поэтому сохранился в целостном виде. Издатель и исследователь саги об Орваре Одде Р. Бур утверждает, что русское летописное предание точнее передает это сказание в его более первоначальном виде. Один из самых вредных предрассудков, созданных старой норманской школой, как раз и заключался в трактовке древнерусских преданий, близких к скандинавским, исключительно как заимствований из скандинавского источника. За последние 20 лет у всё большего числа западноевропейских исследователей уже сформировалась и закрепилась мысль о влиянии не столько скандинавов на восточных славян, сколько влиянии обратном, с востока на запад и север.

То есть исландская сага в очередной раз опирается на славянские мотивы, а не наоборот. И это понятно. Победоносные походы князя широко обсуждались дружинниками, обрастали подробностями, трансформировались в сказания. Для скандинавов – носителей воинского, дружинного этноса – одним из важнейших концептов была личная удача правителя. Поэтому именно истории о Вещем Олеге, неординарном и удачливом князе, были популярны среди дружинников. Но их, как вы понимаете, больше интересовал художественный смысл. На большее они не претендовали. Мы сейчас подходим по-иному к сагам и древним легендам, мы придирчиво оцениваем их. Нашим предкам была важна сама история, мы жаждем правды, истины, поэтому оцениваем, критически выискивая нестыковки и несуразицы. Мы развиваем остроту ума и упражняемся в наблюдательности. Это неплохо. Тем более когда есть в этих рассказах нюансы, сразу бросающиеся в глаза и не подающиеся никакому логическому объяснению. Ответная реакция часто выражается в сарказме. В легенде о Вещем Олеге есть одно такое место, которое поневоле вызывает сомнения и вопросы, а порой даже неуместную иронию. Змея, неспешно выползшая из черепа коня, укусила Вещего Олега за ногу. Воспринимать в любом смысле, кроме иносказательного, этот момент тяжело. Наверное, именно поэтому появилось довольно много различных фельетонов, опусов и других карикатур, где змея, чтобы добиться нужного результата либо усердно тренируется в прыжках, либо точит зубы, чтобы прогрызть княжеский сапог. Босиком князья даже в ту пору не хаживали.

Возможен ли вообще такой печальный инцидент? Вполне. В те времена ещё и не такое случалось. Происходили вещи куда более нелепые и невероятные.

Архангелогородский летописец даёт иной вариант развития сюжета. Что это? Он имеет больше информации или просто хочет устранить определённую нелепость, описанную в трудах своих собратьев по перу? В нем чётко прописано, что Олег взял череп коня в руки и ошарашенная от испуга змея, потревоженная князем, укусила его от испуга в руку. От чего он и скончался. Так что вгрызаться с остервенением в княжеские сапоги, чтобы добраться до тела, ей не пришлось. Как, собственно, и подпрыгивать. Так что совсем исключать реальность произошедшего нельзя.

Опять же вариации, вариации, вариации. Однозначного ответа нет и быть уже не может.

Пока просто отметим для себя как факт, что сказание о смерти киевского князя от своего коня – одно из самых древних и ставших самым популярных славянских преданий. Но есть ещё старинная русская пословица «Сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок». То есть перейдём к следующему варианту, или приёму, который изначально был положен за основу всей легенды, – иносказанию.

Напомню, славянские волхвы предсказывают своему коллеге, князю Волхву, который видит будущее и который носит прозвище Вещий, неприятную перспективу. «Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, – от него тебе и умереть!» Пророчество неприятное. Даже кажется, что в нём сквозит то ли неприкрытая угроза, то ли предупреждение. «Волхвы не боятся могучих владык, / А княжеский дар им не нужен» (А.С. Пушкин). Скорее всего, уже в этом высказывании кудесника заложен скрытый смысл, говорящий о том, что виновником смерти будет не враг, а тот, кому Олег доверяет. Вспомните, ни волхвы, ни оракулы никогда не дают чёткого определённого ответа. Все их предсказания всегда зашифрованы.

Конская голова по верованиям многих народов имеет магическое значение как предмет защитный, благоприятный, приносящий счастье. Здесь же она, наоборот, приносит смерть владельцу коня. Это напоминает известные нам у Саксона примеры смерти его героев от собственного меча; смерть постигает владельца меча как наказание, как месть за совершенное им убийство. Смерть от своего коня не лучше смерти от своего меча. Возможно, это запоздалая месть за убийство Аскольда.

К тому же ритуал жертвоприношения коня перекликается с распространенным в Скандинавии и у скандинавов на Руси погребальным обрядом: захоронением воина с конем. Но это может лишь подчёркивать принадлежность Вещего Олега к скандинавам. Правда, и в этом можно углядеть дополнительный смысл. Скандинавских воинов часто хоронили со своим конём. Конь был для воина ближайшим и верным другом. Смерть от своего коня выглядит довольно странно, подозрительно. Это лишнее напоминание о том, что предсказание волхвов предупреждает Олега о ком-то из тех, кому он безоговорочно доверяет. Князь погибнет от предательства. То есть говоря словами В.С. Высоцкого: «Волхвы-то сказали с того и с сего, что примет он смерть от коня своего!»

Давайте коротко изложим легенду на новый лад.

Главные действующие лица легенды об Олеге для того времени вполне типичны и образны: князь, волхвы, конь и змея. Конь практически во всех былинах и легендах обозначает верного друга, которому можно довериться, который не предаст. Змея почти всегда враг или опасность.

Волхвы изначально предупреждают киевского князя, что если он забудет, кому он обязан своей победой и своей властью, то потеряет всё, и причиной тому станет его близкий друг, родственник или тот, кому он доверяет. Одним словом, Олег сам пригрел на груди змею, от укуса которой и погиб. Вот и вся метафора. Змея появилась практически из коня, из его черепа. Угроза волхвов сбылась. Олег в своём самомнении не увидел угрозы у себя под носом. Написать о таком прямо никто бы не рискнул. И вот почему. Слишком много усилий было потрачено на привязку Рюрика к Игорю и создание ощущения большой дружной семьи, где Олег выступает просто дружелюбным и верным дядькой-пестуном. Получается, что Игорь ответил злом за предобрейшее. Ведь хронисты сами старательно выводили тот образ опекуна, который в трудный час взял на себя заботу о младенце, расширил размеры его государства до неузнаваемости, растряс Великую империю на выгодный договор, и всё это для него, для малолетнего родственника. Даже дочь за него свою замуж выдал, и вдруг такая неблагодарность. Чёрная. Тут опять вовек не отмыться. Кем бы был Игорь после такого случая?

Вы уже наверняка заметили, что именно с Игорем у хронистов сплошные проблемы. Одна большая, но необходимая ложь потянула за собой много других исправлений, без которых уже было не обойтись, а это, в свою очередь, заметно добавило работы хронистам. У них головы трещали от забот. Как совместить? Как укрыть? Как связать? Как объяснить? Работу свою они делали со старанием, но не всегда у них это хорошо получалось. Тем более что иногда это было действительно непросто.

Академик Б.А. Рыбаков выдвигает версию, что, пока Олег отсутствовал, в Киеве созрел заговор против него. Но это отнюдь не означает, что этот самый заговор созрел тогда, когда Олег был в походе на Византию. Это как раз исключено. Слишком уж долго бы он тогда зрел. А так долго не один заговор жить не может. Он или сам по себе умрёт, или его раскроют. Скорее всего, он и начал зреть именно после возвращения из Византии второго посольства, продлившего договор с Византией, даже улучшивший условия для Руси. Казалось бы, всё идёт для Киева как нельзя лучше. Всё, кроме одного – это странное движение Вещего Олега в сторону христианской церкви. Его любознательность не могла не насторожить волхвов. И не только их, вопрос язычества везде вставал всё острее на повестке дня. Киевскому конунгу на этот момент было около шестидесяти трёх лет. Возраст для тех времён уже солидный. Однако возраст – дело всё же индивидуальное, и бюллетеней о состоянии здоровья Олега на тот момент у нас нет, как нет и его лечебной карты из поликлиники по месту жительства. С одной стороны, Олег уже слишком стар для таких переворотов в жизни, государстве и общественном сознании. Для таких дел нужен не только характер, чтобы довести дело до конца, но и здоровье. Начать перемены и не довести их до конца – это значит устроить междоусобицу и разрушить могущество государства, которое он создавал с таким трудом. Делать всё нужно было решительно и быстро. Олег всё это понимал, опыт соседей был оценен неоднократно. С другой стороны, можно найти немало примеров, когда государственные деятели только в этом самом возрасте приходили к власти, и не только для того, чтобы её просто за собой удержать и ею в старости насладиться. Чаще всего, несмотря на возраст, эти царственные пенсионеры были очень активны и работоспособны, им хотелось оставить по себе память, а то и вовсе изменить мир. Они не чувствовали себя загнанными временем в ловушку, и, возможно, именно сейчас мысли о переменах всё больше одолевали Вещего Олега. Судя по всему, время его не сломило, он был стар, но не дряхл. К тому же Олег понимал, что этот шаг всё равно придётся предпринимать хотя бы для того, чтобы на Руси ценили не только физическую мощь её отважных воинов, а чтобы считались с ней как с полноправным партнёром. Киевский князь, применив силу, добился успеха, закрепив его дипломатией. Он в очередной раз одержал победу. И в этот раз стало ясно, как никогда, что торговля и сотрудничество приносят гораздо больше прибыли и выгоды, чем даже самый удачный набег. Европа менялась. Руси предстояло сделать то же самое. Олег своими действиями заметно влиял на то, что там происходит. Вещий Олег – один из немногих русских князей, чьи политические действия и решения существенно меняли обстановку в Европе.

Сейчас он был на вершине могущества. И уж если было затевать перемены, то именно сейчас. Олег знал, что его действия будут многим не по душе, но он переоценивал себя, размышляя, что его политические противники, как и соратники, многое ему простят, потому что он отличный правитель. Это он, князь Олег, сплотил воедино соперничавших до сего времени два противоположных конца русской земли – Киев и Новгород, затем присоединил к Руси множество находившихся доселе под чужой властью славянских племен. Это он, вещий князь, встал под стенами Константинополя с непобедимыми дружинами русичей и вырвал у могущественной Империи выгодные для Руси договоры о торговле и дружбе. Он навёл порядок в новой стране, он сделал так, что русским купцам в Константинополе лучше, чем всем иным приезжим, а приезжим в Киев так хорошо, что они не променяют его на любой другой город. Вместе с ростом государства множились заботы и трудности. Олег никогда не уклонялся от решения проблем, в том числе и тех, что касались подчинённых городов и народов. Решал он их быстро, толково и беспристрастно, если это было возможно, то довольно гуманно. Лишние распри внутри государства ему были ни к чему. Он ввёл такие суровые законы против преступности, что жизнь в Киеве стала безопаснее и спокойнее, а любому обывателю нравится знать, что убийца или вор получат достойное наказание и будут казнены хотя бы потому, что преступников настигнет справедливое возмездие и после этого им не удастся ни украсть, ни убить. В конце концов, сейчас он приносит все жертвы, которые от него требуются, и участвует во всех языческих праздниках.

Он понимал, что потенциальный наследник подрос и все его подвиги могут оказаться враз забыты, поэтому проявлял осторожность, возможно даже кажущуюся излишней. На каждого сильного в конце концов найдётся сильнейший или хитрейший. Он не забыл судьбу Аскольда. Пока он служит народу и государству, в их интересах беречь государя. Однако старый тиран проявил неведомое доселе легкомыслие, игнорируя очевидные предостережения, полагаясь на силу своего авторитета. Ослепло недремлющее око.

И действительно, местная знать была кровно заинтересована во всех военно-торговых мероприятиях, проводимых вещим князем, но возможности вернуть себе самостоятельность от варяга она бы не упустила, если бы таковой случай представился. Что бы Олег для них ни сделал, какие бы чудеса ни совершил, для славян он до сих пор остаётся чужаком, инородцем, варягом, захватившим власть. А чужая кровь, она не забывается, местные князья, особенно славянские, по-прежнему стремились вернуть независимость. И это не только древляне и уличи, которые взбунтовались бы и подняли оружие против своих угнетателей при первом же известии о смерти Олега или о его изгнании, что вернее всего. Такие люди находились и в самом Киеве, и их было немало.

Теперь вопрос: кто мог позволить себе покуситься на власть совсем ещё недавно одержавшего две блистательные победы (военную и дипломатическую) над самой Византией князем? Кто мог осмелиться поднять на него руку?

Вече среди полян не имело такой силы, какое имело у древлян. Да и действовало ли оно вообще в Киеве X века, источники молчат. Значит, беда пришла не оттуда.

Кандидатов в заговорщики приходит на ум немного. Первыми стоят те, у кого уже готова законная замена старому князю. Замена, которая не может вызвать нареканий. То есть за этими людьми должен стоять молодой князь Игорь. Или вместе с ними. Истинный, исконный славянский князь. Кровь от крови, плоть от плоти. И преданный вере, возможно, даже больше, чем Олег.

Тут же возникает следующий законный вопрос: почему? Какие причины были у заговорщиков для такого решительного шага? Ведь всё идёт хорошо. Тишь, благолепие, страна процветает. На троне сильная личность, которая крепко держит в узде все покорённые народы. И вдруг. Таких причин действительно не может быть много. По пальцам одной руки пересчитать.

1) Варяг, как ни крути, он и есть варяг. Славянам нужны независимость и свой, славянский князь. То есть это свержение варяжского ига.

2) Олег, как и Аскольд, стал задумываться о смене веры и постройке христианских храмов. Стал притеснять волхвов. Отсюда и заговор.

3) Вытекает из первой, вполне возможно, что по изначальной договорённости Олег должен был править до тех пор, пока его преемник не войдёт в нужный возраст. Вряд ли Олег мог собственноручно скрепить такой договор, но, допустим, скрепил. Скрепил, а потом забыл, ибо от власти так просто никто не уходит.

4) Олег передумал делать своим преемником Игоря и решил передать власть в иные руки.

Иных причин быть не может. Как говорится, сколько ни думай, а больше всё равно не придумаешь.

Первые две причины мы уже подробно рассмотрели, что касается третьей, то тут и объяснять ничего не нужно. Поэтому давайте подробнее остановимся на четвёртой.

О личной жизни Вещего Олега нам известно мало что. Практически ничего не известно. Даже об этой стороне жизни Рюрика мы знаем куда больше. Можно даже сказать, это самое главное, что мы о нём и знаем. С Олегом всё обстоит иначе. Знаем, что у него была жена, знаем, что была дочь. И всё? Одна была жена или несколько? Сколько детей было у князя? Не скажешь, что источники молчат, как воды в рот набрали, но и полного ответа не дают. Видимо, с женщинами у князя Олега всё было довольно просто, видимо, мало он ими интересовался. Бог с ними. В жизни Олега мы на любовные страсти не отвлекаемся. Кстати, практически единственного из князей. А вот дети. С этим сложнее. В данный момент будем опираться на польские источники, точнее, на информацию, которую они дают. Хочу в очередной раз заметить, что вся информация, касающаяся истории Древней Руси, изложена в них довольно путано и часто ошибочно. Поляки всё путают. Как бы сказал В.С. Высоцкий, «от них сплошные недоразуменья / Они всё путают – и имя, и названья / И ты бы, Ваня, у них был – „Ванья“». Западнославянские средневековые историки плохо ориентировались в княжеской генеалогии Киевской Руси. Поэтому относиться к их работам нужно очень аккуратно. Но встречаются в работах польских историков такие вещи, что просто так рукой не отмахнёшься. Сейчас как раз именно такой момент. На передний план нашего повествования, пусть и ненадолго, выходит фигура Олега Моравского. Что в ней примечательного, спросите вы. И какое он имеет отношение к нашему повествованию о Вещем Олеге? Достаточно прямое, скажу я вам. По утверждениям польских историков, легендарный русский князь, правивший в Моравии с 940 по 949 год, Олег Моравский назван братом княгини Ольги и сыном Вещего Олега. Вот так! Откуда взялась у поляков такая информация? Источники по истории последнего короля Моравии остались неизвестны. Бартош Папроцкий ссылался на польские анналы. Более полные сведения о русском князе Олеге содержались в генеалогическом труде чешского историка Яна Амоса Коменского, который имел в распоряжении некую древнюю рукописьиз архивов Жеротинов. И всё.

По рассказу чешского историка Томаша Пешины, Олег стал князем Моравии в 940 году, когда страна представляла собой лишь небольшую территорию, избежавшую натиска венгров. Которых отправил в Европу не кто иной, как Вещий Олег. Моравы хотели «иметь собственного князя, которым стал князь из рода русских князей, по имени Олег (Olgo), Ольги брат, которая была женой Игоря». Польский историк Бартоломей Папроцкий дополняет свои сообщения о князе такой интересной деталью, что Олег имел прозвище «враг» и прозвание всего его рода «враговский», откуда легко уловить древнерусское «варяг, от рода варяжского».

Олег Моравский встал во главе борьбы славянского народа, моравов, в борьбе за свою независимость. Как говорят польские историки, ему долгое время удавалось противостоять венгерской агрессии, в том числе и потому, что он получал поддержку от своих родственников из Руси. Но для Олега и моравов всё закончилось довольно печально. В сражении при Брюнне в 949 году венгры использовали привычную для степняков тактику, обратившись в притворное бегство, они заманили увлечённое верой в скорую победу войско Олега на засаду, а затем полностью разбили его. Самому князю с горсткой уцелевших воинов удалось уйти.

«В год 967. Олег, последний король Моравии, некогда ставший изгнанником в России, сломленный возрастом и заботами, там же окончил свои дни…» (Т. Стредовский).

Так вот, к чему я рассказываю всю эту историю. Олег Моравский – фигура отнюдь не вымышленная. Для моравов он действительно легенда. Время его появления в тех краях вполне может подойти для человека, в результате междоусобицы бежавшего в Моравию со своей родины. Для изгнанника. То, что он выпал из русской истории, тоже не удивляет. Такое случалось не раз и не два. Например, умирает великий князь и власть переходит по наследству ни к его сыновьям, а к младшим братьям, идущим в табеле о рангах после него. Всё. О детях этого умершего князя в большинстве случаев мы уже можем не услышать и вовсе. Они как будто исчезают с летописных страниц. За всеми не уследишь. Хронисту интересны лишь те, кто при власти. За это им и платят.

Вот тут мы и возвращаемся вновь к началу. А заодно и к последней нашей причине. Предположим, что у Вещего Олега действительно родился сын. По возрасту он явно уступал и Игорю, и Ольге, но… Это был сын Вещего Олега, князя Киевского, могущественного владыки всей Руси, продолжатель его династии по мужской линии. Мог Вещий Олег в этом случае изменить своё решение и задуматься над тем, чтобы передать всю свою власть не мужу дочери и потенциальному внуку, а своему собственному сыну. Тогда у славянской знати появлялся ещё один железный повод для расправы над своим князем. Нужно было бы срочно предпринимать меры, пока убелённый сединами киевский князь не предпринял попытку посадить на власть своего собственного сына вместо славянского ставленника. В противном случае все их мечты, все надежды, все планы рассыпались в прах, а все принесённые ради этого жертвы были напрасны.

Это всего лишь гипотеза, она не поддерживается многими историками, но существует как вероятное предположение. Также в её минус можно сказать, что передача отцом своего имени сыну противоречила бы древнерусским и скандинавским семейным традициям, такие факты отмечены как редкие исключения. Но раз такая версия существует, я не мог пройти мимо нее, не упомянув ни словом.

Как видите, хоть это на первый взгляд и кажется довольно странным, но для заговора против Вещего Олега у его подданных имелось довольно много причин.

Заговор – штука опасная, но при этом и действенная. Если посмотреть на действия первых русских князей, то заметно, как растёт их подозрительность и какие решительные меры принимают они при первом же опасении, что их власти и жизни что-то угрожает. Чем дальше, тем меньше времени они раздумывают. Беспощадно расправляются они с теми, на кого падает лишь тень измены. Если Аскольд был доверчив, то действия Святослава немного напоминают паранойю. Он не щадит даже родного брата. Но ведь его опасливость откуда-то взялась? Не на ровном же месте князь-барс стал бояться удара из-за угла. Он знал, что случалось с теми князьями, его предшественниками, кто оказался слишком доверчив. По крайней мере, выходит так, что все три первых русских князя погибли в результате простого и банального предательства. Измены. Святослав хотел этой участи избежать, но и ему это не удалось. Последним в череде князей, испытавших на себе предательство самых доверенных людей, был Ярополк Святославич. Он тоже поплатился за свою доверчивость жизнью. С момента прихода к власти князя Владимира эта печальная традиция пресеклась. Владимир Красное Солнышко был всегда начеку, и какова бы ни была его жизнь, какие бы опасные реформы он ни осуществлял, какие бы неудобные для других решения ни принимал, но к себе близко не подпускал никого. А уж кому верил, те его доверие оправдали. Но мы ушли немного в сторону. Вывод же простой: любая смена власти в Киеве происходила после внезапной или, наоборот, хорошо рассчитанной смерти действующего правителя. Вещий Олег – лишь одно из звеньев в этой цепи печальной закономерности.

Нет более деликатной процедуры в государственном механизме, чем процедура передачи власти. Часто наследники хотят получить её из рук предшественников гораздо раньше, чем те готовы её передать или с ней расстаться сами.

Те, кому не нравится подобная интерпретация, могут верить басне в различных вариантах, изложенных в подобном вот виде: «Вне всяких сомнений, великий князь Русский Олег по собственной воле оставляет стольный град Киев и отдает Русь под управление Игоря, своего воспитанника». Только ни капли этот пассаж не соответствует ни действительности, ни суровым реалиям времени. Кстати, ни один из русских князей из тех, кто её реально добился, не был замечен в добровольной её передаче. Что не удивляет. Сами понимаете, что по доброй воле Олег уйти в Старую Ладогу не мог. Не тот был человек. Он с юности боролся за трон совсем не для того, чтобы добровольно от него отречься. Поэтому претендентам и наследникам оставалось надеяться только на счастливую случайность или переходить к решительным действиям. Вернуться к истокам Олег мог только в том случае, если он был изгнан из Киева.

Сила, которая могла его оттуда вытеснить, была только за Игорем и его людьми. Что касается самого Игоря, то он, в отличие от Олега, легко поддавался давлению и влиянию, противопоставлять себя коллективу было не в его правилах, он редко брал ответственность целиком на себя, но, когда это делал, всегда выходила несуразица. Так что в необходимости смены власти его не так и трудно было убедить, тем более что именно ему доставался в этом случае трон, а Олег ему самому не родня. Главное, обставить всё красиво. Этому Игорю у Олега можно было научиться.

Получается, как ни крути, но если это был не несчастный случай, то тогда все нити ведут к Игорю. Возникает справедливый вопрос: почему тонко разбирающийся в людях Олег просмотрел измену, или, если хотите, угрозу, прямо у себя под носом? Он же викинг, а у них принято не то что друзьям, родственникам не всегда верить. Как же такое случилось? На самом деле всё очень просто. Олега сгубило то, что он очень точно оценил своего преемника и зятя. Олег видел и знал его характер, его слабости и поэтому трезво расценивал тот факт, что Игорь по всем показателям, кроме, разумеется, возраста, не идёт с ним ни в какое сравнение. Он явно ему уступает. Кстати, дальнейшая история это предположение старого князя подтвердила. Игорь – фигура совсем иного масштаба, чем Вещий Олег. Князь-волхв видел, что его молодой преемник недальновиден, жаден и несамостоятелен, поэтому он не рассматривал его всерьёз. А зря. Как раз потому, что Игорь слишком легко поддавался любому влиянию и не умел отстоять собственное мнение, он и был опасен – и для себя, и для страны. Кстати, лучшее, что смог сделать за всё время своего правления наречённый сын Сокола, – это с большим трудом и некоторыми потерями сохранить завоевания своего мудрого предшественника. Страна не сделала шага вперёд, она застыла в ожидании, готовая в любой момент развалиться на куски. Только жёсткие и непопулярные меры спасли от этого Русь. Когда речь идёт о князе Игоре, то первое, что приходит на ум в виде синонима, – это слово жадность. Этим он и прославил себя. Игорь был не самый сильный человек и не самый сильный правитель, и политика его была такая же. Вместо цельности, которая присуща времени Олега, Игорь кидался из стороны в сторону, из крайности в крайность. Он был как колокол, только звонил в него кто попало. Но давайте вернёмся к вариациям гибели князя-волхва.

Есть ещё одно, последнее, предположение. Полюдье, то есть сбор дани с подчинённых твоей воле народов. Наиболее полное описание полюдья, к тому же очень раннее (середина X века), сохранилось у Константина Багрянородного. Вот что писал просвещенный император: «Зимний же суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья) выходят со всеми росами из Киева и отправляются в полюдье, что означает „кружение“, а именно в земли славян древлян, дреговичей, кривичей, северян и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они затем, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киев. Потом, взяв свои моноксилы (небольшие лодки), они оснащают их и отправляются в Романию (Византию)».

В походы Олег был ходить уже стар, да и не было в этом никакой необходимости, противники либо были повержены, либо договоры и дипломатия сдерживали их. Степняки тоже пока на Русь не совались, так чем же было занять свою деятельную натуру князю. Полюдье – это традиция, а пополнение казны – дело приятное, нужное и не такое уж обременительное. Да и поразмыслить вдали от столицы не грех. За её стенами мозги только лучше работают. Обстоятельства смерти Вещего Олега противоречивы, как и почти всех первых древнерусских князей. Олег мог сам выехать на полюдье, по местам былой боевой славы, может, тоска по северным землям замучила, может, по жене соскучился, а может, и с ней чего приключилось. Или за сыном поехал, чтобы в столицу его перевезти, к себе поближе. Или старый варяг отправился в северные земли, чтобы оттуда начать процедуру крещения страны, что было бы для него лично безопаснее. Но не всё просчитал. И его опередили.

Одним словом, пришлось князю вернуться в свои первоначальные владения, а там его и «уклюкнули» те, кому он уже стоял поперёк власти. А то, что это случилось в Новгородских владениях, тоже сомнения не вызывает. Там такое покушение было провести много проще. Меч, он ужалит не хуже змеи и с теми же последствиями. Процедура не хитрая, всё то же самое, что и с Аскольдом. Прямо по шаблону. Выманить подальше из города, вырвать из привычной, надёжной среды. А засада, или политическое убийство, – даже по тем временам одно из лучших решений всех проблем. В крайнем случае можно всё свалить на группу очумевших от пьянства варягов. И всё – и никакой гражданской войны. И сплошной траур, все в чёрном и концов не найти. Кто виноват в случившемся? Улица разбитых фонарей.

Очевидцев не осталось, свидетели промолчали, нам осталось лишь то, что осталось. Иной правды, уже не будет, поэтому выбирайте на вкус: несчастный случай на работе или политическое убийство с целью смены власти.

Отсутствие всякой конкретики лишь разжигает воображение. А неясности продолжаются, наслаиваясь одна на другую.

В Новгородской и Нестеровской летописях даты смерти Олега не совпадают. По Нестору, Олег умер в лето 6420 (912 год), а согласно Новгородской летописи младшего извода, в лето 6430 (922 год). Разница в 10 лет. По одним сведениям, Олег был похоронен в Киеве на горе Щековице, по другим – в Ладоге. В Повести временных лет князь, как и предсказывали ему волхвы, умирает от укуса змеи, выползшей из черепа его коня. Хоронят Олега на горе Щековице близ Киева. По Новгородской I летописи: «Иде Олегъ к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущу ему за море и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыла его в Ладозе». Змея по-прежнему присутствует, но география действия меняется значительно. «Было предание, что перед смертью Олег ходил на север, в Новгород и Ладогу; в этом предании нет ничего невероятного, оно же прибавляет, что Олег и похоронен в Ладоге» (С.М. Соловьёв). Точное местоположение, где находится могила Вещего Олега, как вы поняли, тоже неизвестно. Никому! И вновь каждый выбирает легенду по душе и туда несёт цветы.

Мнение профессионалов на эту тему тоже разошлись. Профессор А.А. Шахматов резонно подметил, что 912 год является также годом смерти византийского императора Льва VI – противника и делового партнёра киевского князя. Это интересная деталь. Скорее всего, летописец, не имея точных сведений о смерти Вещего Олега либо возможности объяснить, что случилось с князем, по сложившейся традиции нашёл в византийских свитках наиболее подходящую такому случаю дату, дату смерти императора, с которым Олег имел много общих дел, и поставил её как дату смерти Олега. Ничего удивительного. В главе о летописании я уже объяснял, почему происходили подобные вещи и хронисты использовали новообретённую привычку в любых сложных и неопределённых случаях. Поэтому некоторые даты древней истории и выглядят для нас сейчас несколько странно. Аналогичное подозрительное совпадение – 945-й – и между датами смерти Игоря и свержения с престола его современника, византийского императора Романа I. К тому же продолжительность княжения Олега и Игоря составляет по 33 года, что вызывает подозрение в правдивости источника, представившего эти сведения. Как ни крути, а Новгородская летопись, относящая смерть Олега к 922 году, выглядит более убедительно. Дата же 912-й становится всё более сомнительной. По А.А. Шахматову, текст Новгородской летописи читался иначе в Начальном своде 1090-х годов и представлял он собой распространение – на основе местных преданий – текста Древнейшего Киевского свода 1030-х годов, который Шахматов реконструирует так: «Иде Олег к Новугороду и оттуда в Ладогу и тамо умре, есть могыла его в Ладозе». Академик Шахматов относит составление этого сказания в его первоначальном виде к первой половине XI века и считает его новгородским по происхождению. В основу новгородской записи положены народные предания, может быть, и исторические песни. Так что отмахиваться от него и попросту причислять его к сказке или простому заимствованию не будем. Татищев тоже считает, что Олег умер позже 912 года, «но скорее, думаю, вместо месяцев четырех годы указаны или имеется в виду 4 года от провещания волхвов». По его расчетам, получается дата смерти Олега – год 916-й.

Однако Вещий Олег умер. Что он оставил после себя? Начнём с субъективного, то есть с эмоций. Не экономики, не политики, а такой простой и довольно непрочной вещи, как память народная. Что по этому поводу говорят корифеи. Н.М. Карамзин выразился предельно ясно, ссылаясь на мнение хрониста: «Летописец повествует о следствиях кончины Олеговой: народ стенал и проливал слезы». Татищев продолжает панегирик: «И плакали по нему люди все плачем великим». Как вы видите, мнение мэтров в данном вопросе сходится.

«Что можно сказать сильнее и разительнее в похвалу Государя умершего?» – утирая слезу, вопрошает Н.М. Карамзин. И на самом деле, что? Но возражения есть. Ну не может народ стенать и плакать по тому, кто неизвестно когда умер и непонятно где похоронен. Не бывает такого. Все эти разговоры о народном плаче есть не что иное, как просто красивая придумка автора. Сама история опровергает фантазии о народной любви. Если киевский люд любил и ценил Аскольда, то он и похоронен практически в центре города, всем и каждому известно, где его могила и кто его убийца. Как погибли Игорь и Святослав тоже всем известно, и так, кого не возьми. И только два легендарных персонажа Олег и Рюрик, оба варяжского происхождения, неизвестно где нашли свой последний приют. А ведь наверняка должны были быть похоронены торжественно, даже, возможно, со своими конями, а то и наложницами. Но нет, нет на карте этих могильных курганов. О каких слезах можно вести речь, если горожанам и горожанкам и слёзы лить было не над чем. Чего им было стенать, если они даже не выяснили, куда нести цветы на могилу и в какой вообще волости она находится. Если вы верите в стенания и слёзы народа, так же как и во всеобщую народную любовь, после того, что узнали, то я крайне удивлён. Чудес не бывает. Незнание объясняет и отношение. Умер и умер, или, как говорили раньше, «король умер, да здравствует король!». Подданные восприняли «уход» своего князя совершенно спокойно, можно сказать, философически. И всё. Забыли. Был варяг, и нет варяга, даже родная дочь по каким-то совершенно неизвестным и непонятным для нас причинам не установила место захоронения отца. Видимо, не всё так просто было.

Большинство жителей Киева были искренне рады, что теперь у них есть настоящий славянский князь, сильный, молодой, притом не имеющий в прошлом никаких грехов и преступлений. О многом они просто не догадывались. Но в этот раз это их и не беспокоило. Недовольными остались лишь варяги, но они вовремя сообразили, что путь к киевскому трону им закрыт навсегда, и вовремя с этой мыслью смирились. Великий князь Олег Вещий опирался в первую очередь на дружину, которая при его преемниках была значительно расширена за счет местной коренной знати. В договоре Игоря с греками есть имена скандинавские, славянские, болгарские, иранские, финские и даже тюркские. Наконец, великий князь все больше обязан был считаться со знатью Киева и его земли. Теперь удел варягов был только в исправной службе и теневом влиянии. Возможно, что, обмозговав последствия, дружина просто напилась с горя.

Однако нельзя не признать тот очевидный факт, что смерть Олега чуть было не стала катастрофой для молодого государства, которое он не так давно построил и гордо назвал Русью. Как только весть о его безвременной и скоропостижной кончине разлетелась, так тут же страна стала погружаться в хаос и разлезаться на куски. Границы трещали по швам. Все племена, покорённые Вещим Олегом и терпевшие его, то есть смирившиеся перед ним, перед его величиной и значимостью, почуяли запах свободы и, не желая более подчиняться никому, а уж тем более молодому безвестному властителю, у которого едва молоко на губах обсохло, гордо подняли голову и достали припрятанные до времени мечи. Началась борьба за независимость. Лишь Новгород и Смоленск оставались верны старой присяге, но и это понятно почему. Только сила могла вновь заставить их вернуться в лоно общеславянского государства. Уведав о трагических изменениях, Византия тоже прекратила соблюдение своих обязанностей, указанных в договоре с Олегом. Игорь был не тот человек, с которым они о чём-то договаривались, да и вообще он был не тот, кто им был нужен. Русь сделала в своём развитий шаг назад. Необходимо было вернуть всё, что собрал и создал Вещий Олег. А Олег создал основу для устойчивой власти. Он образец для подражания, того, что мог сделать или предпринять государь, занявший трон не по праву наследования. Игорю и его наследникам предстояло много трудиться, чтобы приблизиться к тому величию, которое, казалось бы, без всякого особого труда завоевал себе князь, прозванный Вещим.

Олег вышел из легенды и в легенду ушёл.

«Присоединив к Державе своей лучшие, богатейшие страны нынешней России, сей Князь был истинным основателем ее величия» (Н.М. Карамзин).

Олег оставил после себя новую великую страну, раскинувшую свои границы на 1500 километров от Ладоги до Переяславля и от Полоцка до Ростова. В это государство включены были не только славянские племена. Что ни говори, а именно он создал Русь!

Вместо эпитафии могут прекрасно подойти слова Н.М. Карамзина: «Древняя Россия славится не одним героем: никто из них не мог сравняться с Олегом в завоеваниях, которые утвердили ее бытие могущественное».