© Визель М.Я., Солонович Е.М.

© ООО “Издательство АСТ”

В декабре 2022 года я в очередной раз пришёл в гости к Евгению Солоновичу. Невозможно сосчитать, сколько раз за тридцать лет, прошедшие с того момента, когда Евгений Михайлович стал моим мастером в Литинституте, я приходил в эту комнату, заставленную со всех сторон до потолка русскими и итальянскими книгами, и садился в глубокое бархатное кресло перед письменным столом. Сначала – смущённым студентом, потом – начинающим журналистом, и, наконец, – младшим коллегой, пришедшим посоветоваться по вопросам перевода…

Но этот визит – особенный. Мы встречаемся с Евгением Михайловичем на пороге его девяностолетия, чтобы поговорить не только о тонкостях итальянского стихосложения и трудностях перевода, но в первую очередь – о переводчике, то есть о нём самом. И затем превратить эти наши разговоры – в книгу. Я включаю диктофон.

МИХАИЛ ВИЗЕЛЬ [М.В.]. Итак, родились “тогда-то и там-то, а точнее – в татарском Крыму”. Что же туда занесло Улисса?

ЕВГЕНИЙ СОЛОНОВИЧ [Е.С.]. Надо сказать, что “татарским” Крым был скорее в том детском моём восприятии. Родители мои рано развелись, а мачеха была учительницей русского языка и преподавала в татарской школе в Евпатории – и постоянно на какие-то экскурсии меня брала с собой, а ещё, поскольку она была классным руководителем, то мы часто с ней ходили по домам (и, надо сказать, нас прекрасно принимали: татары – очень гостеприимный народ). Благодаря всему этому я много общался с татарчатами-сверстниками. А так Евпатория тех лет – это был обыкновенный русский город; точнее, он был многонациональным. Не только летом становился многонациональным, когда приезжали курортники, – но оставался им всегда.

В Крым же занесло не столько меня, сколько моего отца. Корней крымских у нас нет, но папа был военный – и получил назначение в Симферополь, в III Крымскую стрелковую дивизию. Он родился в 1900 году в Старицком уезде Тверской губернии, окончил в Ленинграде медицинский факультет университета и ещё институт физкультуры, был призван в армию и стал военный врач. Прослужил в армии двадцать восемь лет и вышел в отставку в звании полковника медицинской службы.[1]

Е.С. Родился я в Симферополе, но, когда мне было около года, отец получил следующее назначение – в Евпаторию, в детский костно-туберкулёзный санаторий РККА, то есть Рабоче-крестьянской Красной армии. Так что хоть Симферополь для меня формально и родной город, но я его, собственно, и не знаю.

Но и Евпаторию я тоже узнал не сразу: едва я пошёл в школу, началась война – и я уехал в Москву, где жила бабушка, папина мама. Причём можно сказать, что я – восьмилетний мальчик – сам решил туда поехать.

Вышло это так. Летом 1941 года бабушка и папин брат – дядя Лёва, врач-гинеколог, – гостили у нас в Евпатории. И когда грянула война, дядя Лёва сказал сразу, что он должен ехать в Москву, в военкомат, потому что он прошёл финскую кампанию. И мы в тот же день поехали вечером их провожать. Купили билет до Москвы бабушке и дяде, и заодно сестре моей старшей, Гале. А на вокзале я начал капризничать: “Хочу тоже в Москву, хочу тоже в Москву!”. Ну и мне тоже купили билет, и с ними вместе отправили.

Из Москвы мы, впрочем, скоро уехали – и переезжали потом всё дальше и дальше в эвакуацию. Сначала нас отправили под Рязань – вместе со школой, в которой училась моя сестра Галя; меня тоже присобачили туда, к её классу. Она была старше меня всего на пять лет, но, когда мы были в эвакуации там, вместе с её школой, её называли “маленькая мама” – потому что она очень за мной ухаживала. Позднее мачеха моя забрала нас с сестрой оттуда и увезла на реку Хопёр, куда эвакуировали из Крыма санаторий отца. Но и там мы недолго просидели – нас повезли дальше на восток, в Кемеровскую область. Ехали мы довольно долго: санитарный поезд, перевозивший больных детей, шёл медленно.

В Сибири прожили мы два-три года. Места – очень красивые, тайга. Я научился там на лыжах кататься. Местные дети к нам, приезжим более-менее ровесникам, обращались с просьбой: “Скажи «кукуруза»”. Их интересовала картавость. Ну, на это мы особого внимания не обращали, и говорили “кукуруза” кто как может.

Там мы оставались вплоть до освобождения Крыма, и в сорок четвёртом, тоже санитарными поездами, вернулись в Евпаторию – которую, собственно, до этого я почти не знал; не успел как-то врасти в неё. А вот потом – после нашего возвращения – Евпатория для меня и стала родным городом; я там жил до самого окончания школы, и уехал в Москву – уже поступать в институт.

М.В. Поступать, стало быть, на переводческий факультет. Почему именно такой выбор? Вам уже в детстве языки легко давались?

Е.С. Я бы не сказал, что мне языки “легко давались”. А может, в школе – с английским – мне просто не хватало усидчивости. Или же – сам язык был не интересен.

Да и не то что бы меня тянуло к иностранным языкам вообще – скорее, меня в тот момент интересовал конкретно испанский.

В Крыму был первый или один из первых испанских детских домов. Когда в 1937–1938 годах, на фоне разгоревшейся в Испании гражданской войны, в Советский Союз эвакуировали местных детей, то один из пароходов с ними пришёл как раз в Евпаторию.

В итоге у нас там была большая колония испанцев. Они жили несколько особняком, и у них были свои воспитатели, но учились они – в наших школах. Поэтому у меня было много знакомых испанцев. У нас была мужская школа, напротив – женская.

Вернувшись из школы, они, естественно, говорили по-испански. Я не видел и не слышал ни одного, который говорил бы без акцента по-русски, потому что они всё время продолжали общаться на своём родном языке.

И одна девушка, испанка, – она старше меня была, – мне очень понравилась. И я – совершенно платонически! – любовался ей. Звали её Консуэло.

Так что, когда после школы я решил ехать учиться в Москву, то подумал: буду учить испанский.

Я хотел подавать документы в МГУ, но меня стали отговаривать: в МГУ поступить трудно, трата-та, зачем тебе… У меня жила в Москве тётя, Роза Александровна Тугендхольд (1894–1971). Она из очень известной семьи искусствоведов – её старший брат, Яков Александрович Тугендхольд, писал о живописи ещё с дореволюционных времён, и, кстати, именно он посоветовал Ивану Щукину обратить внимание на постимпрессионистов… Тётя моя преподавала французский в Инязе, и она мне сказала: ты в МГУ не поступишь, иди к нам в Иняз. Я пришёл в Иняз – и увидел, что там набирают итальянский. И я думаю: “Нафиг мне нужен испанский, когда я люблю – итальянский?”.

И я неоднократно говорил: не было и минуты, чтобы я пожалел о своём выборе. Я тогда не ошибся – и готов это повторять всю жизнь.

М.В. А откуда вы, советский крымский мальчик, так уверенно знали уже тогда, что “любите итальянский”?

Е.С. А всё очень просто. По радио – вот та самая чёрная тарелка, и трансляция одна на всю страну, – не могли же с утра до вечера говорить только о достижениях в промышленности и в сельском хозяйстве; чем-то должны были перемежать. А чем? Музыкой, конечно. Но – не джазовой, потому что джаз уже был под запретом. А классику, арии из итальянских опер, неаполитанские песни – это было можно. Ну и вот таким образом музыка меня привела к итальянскому языку.

А про итальянскую литературу, естественно, я тогда ещё ничего не знал – только музыка, и всё.

М.В. Сейчас, зная ваши дальнейшие занятия, большой соблазн уподобить ваше крымское детство тому, что описано Феллини в фильме “Амаркорд”. Сталинский Крым как муссолиниевский Римини: где-то далеко идут великие стройки, там авторитарный режим, а здесь – маленькая патриархальная жизнь, все друг друга знают. Насколько такое уподобление правомочно?

Е.С. Мне трудно сказать… Ну, может быть.

После нашего возвращения из эвакуации некоторое время ещё продолжалась война, потом – послевоенное время, тоже тяжёлое…

У нас были завтраки в школе – кусочек чёрного хлеба, который посы́пали сахарным песком. Позднее нам ещё стали давать такие талончики – УДП, “усиленное детское питание”, в евпаторийский ресторан, и мы один раз в день ходили туда обедать; но их мы быстренько переименовали – и называли “умрёшь днём позже”.

Сейчас, сравнительно недавно, ко мне обратился Яков Фоменко, один из главных специалистов по Борису Балтеру – автору повести “До свидания, мальчики”. Балтер, оказывается, кончал мою школу – только десятью с лишним годами раньше. Когда в “Тарусских страницах” была опубликована глава из этой его будущей книги[2], я читал это – и по всем топонимам сразу узнал, что это была Евпатория, хотя она там нигде не называется. И когда мы с Балтером познакомились, я сразу ему сказал, что вот, я читал, я тоже евпаториец. Так вот, сейчас Фоменко, который занимается Балтером и собирается памятник в Евпатории ставить ему, рассказал мне, что моя евпаторийская школа готовит книгу о своих известных выпускниках. Мне тоже прислали какие-то вопросы. А в этой школе до сих пор преподаёт мой одноклассник. У него тоже взяли интервью, в том числе спросили про меня. И он им рассказал, что Солонович-де написал выпускное сочинение в стихах на тему “Сталин – наша слава боевая”. Ничего подобного, разумеется, не было. То есть – итоговое сочинения я действительно написал в стихах, да! И его не только приняли, но и поставили мне за него пятёрку! Но – никакого “Сталин, наша слава боевая”. Я писал – о том, что хочу стать… поэтом.

М.В. Итак, вы приехали поступать в Иняз. В 1951 году – получается, учились там в самые годы борьбы с космополитизмом. Сейчас, глядя из сегодняшнего времени, как это всё отразилось на вашей учёбе и жизни?

Е.С. В одном из моих стихотворений были такие строчки: “После школы иняз был московский, куда / я, по паспорту русский, попал без труда”. Вот это вам всё объясняет про то время.

М.В. А что из себя тогда представлял Иняз? Страна находилась за железным занавесом. Для чего вы были нужны? Из вас готовили военных переводчиков?

Е.С. Нет, готовили просто переводчиков – широкого профиля. Институт военного перевода уже тогда был отдельно.

И потом, кстати, в какой-то момент наверху решили, что слишком много развелось этих самых, с иностранными языками, и решили их проредить… Вот и нашу итальянскую группу – её не убирали совсем, нет, но как-то сокращали, и на втором курсе я как раз “попал под сокращение”: меня должны были перевести на французский. И я помню, что рассказал эту историю своему дяде, посетовал ему. А у дяди моего фронтовой товарищ работал в Министерстве просвещения, или как оно тогда называлось, высшего образования? И благодаря их вмешательству – дядиному и его – меня восстановили на итальянском.

Что любопытно, в ваше время, в том литинститутском семинаре, где я у вас преподавал, вы были единственный мальчик, а в нашей той итальянской группе – напротив, были одни мальчики.

М.В. А вот это очень интересно. Потому что для меня сейчас Иняз ассоциируется исключительно с институтом благородных девиц. Сплошные девочки. А в ваше время, получается, было иначе.

Е.С. В наше время “одни девочки” были в основном на педагогических факультетах.

И в Инязе, кстати, тоже был как педагогический факультет, так и переводческий. Но на педагогическом не было итальянского отделения, поэтому я поступил – на переводческий. И вот у нас на переводческом факультете, напротив, девочек почти не было.

Но из моих однокурсников почти никто “в профессии” не остался и не стал чем-то известен; на поприще художественного перевода, по крайней мере. Разве что один из них, кажется, потом что-то переводил – не стихи, а прозу, но довольно средне.

Ещё один мой однокурсник – Виталий Бондаренко – поехал работать на таможню куда-то; жаль, я потом с ним связь потерял. Он был большой алкаш! И меня, кстати говоря, тоже спаивал. А ещё он был – бывший фронтовик. У меня было два таких однокурсника, которые успели повоевать.

Большинство же из наших получили распределение кто в КГБ, кто в армию. Так что к литературе они отношения не имеют. Ну, а я – ни туда, ни сюда не годился. По известным причинам.

М.В. Так по паспорту же вроде не было причин?

Е.С. По паспорту – нет. Но, как известно, бьют не по паспорту, а по морде.

Е.С. Ещё надо сказать, что к моменту поступления в Иняз в Евпатории я был уже довольно известным человеком, потому что я играл в баскетбол, и моя школьная команда была чемпионом Крыма среди школ. И даже потом – когда приезжал из Москвы, уже студентом, на каникулы в Евпаторию, – меня там “ангажировали” во взрослую баскетбольную команду, и я ездил на соревнования в Симферополь. Я уже играл, конечно, на другом уровне – потому что в Москве у меня был прекрасный тренер.

Тогда ещё не было этой моды, что все баскетболисты непременно должны быть двухметровые, это потом уже распространилось. Поэтому я совершенно спокойно играл.

Я помню, что, когда я приехал в Москву и думал поступать в МГУ, я первым делом спросил: “А у вас есть баскетбольная команда?”

А когда я поступал в Иняз и сдавал вступительный экзамен по английскому языку, принимала его замдекана. Она преподавала английский, но при этом была ещё и спортсменка, волейболистка. Я пришёл на экзамен со значком – первый взрослый разряд! И она, естественно, значок мой заметила – и спросила: “А по каким видам спорта у вас разряд?” – “По баскетболу и по волейболу”. И, возможно, это мне помогло сдать экзамен, потому что ей мой ответ явно понравился: она сразу подумала о команде института. Я не помню уже, насколько хорошо я тот экзамен сдал, но, во всяком случае, я получил проходной балл.

Во время моей учёбы от Института иностранных языков выступали на первенстве вузов Москвы три команды, и наша была, в общем, довольно сильная, мы очень хорошо выступали. Ну а я сам со временем стал капитаном.

А уже после института мне даже случилось поработать тренером женской баскетбольной команды…

М.В. А как так вышло, что вас, молодого перворазрядника, даже не мастера спорта, поставили в тренеры?

Е.С. Это было в пятидесятых, когда я ездил в Воронеж, куда перевели отца. Туда приехала – на какие-то сборы или соревнования – женская баскетбольная команда, а тренера их отозвали в Москву. И мне сказали: если хочешь, иди к ним тренером. Я играл тогда в Москве – за “Пищевик”, а отец одной из девушек в команде был тренером как раз в “Пищевике”.

Я игроком-то был – хорошим, поэтому на своём примере показывал им, как мяч в кольцо забрасывать. Затем – надо было распределить, кому где стоять, как защищаться… Столба поставить, кто повыше. Я с ними потом даже ездил на соревнования в Саратов. Но сыграли плохо.

М.В. Баскетбол – это прекрасно. А как тогда учили в Инязе? Я имею в виду – технически. Ведь не было, очевидно, никакого видео. Не уверен даже, были ли тогда в аудиториях магнитофоны…

Е.С. Нет, не было никакой картинки, вообще ничего не было. Я помню, как мы сидели перед зеркалом, фонетикой занимались. Язык туда, язык сюда.

Но преподаватели были – замечательные. Особенно я благодарен Лидии Ильиничне Грейзбард, которая потом эмигрировала (она же – Лидия Ильинична Лидина: её учебники выходили именно под этой фамилией; и это, кстати говоря, тоже способствовало её переезду – потому что она обижалась очень…).

Так что у нас в Инязе не было никаких пластинок, ничего такого. Была какая-то техника, когда нас пытались научить синхронному переводу, наушники на нас надевали. И всё. Ну, меня не научили. Видимо, у меня реакция не та.

При этом с разговорным языком у меня всегда было всё в порядке – и тогда, и сейчас мой итальянский совершенно свободный. И в Италии по моему произношению никто не скажет обо мне, что я иностранец; единственный вопрос, который у них возникает, когда меня итальянец слышит, – откуда, из какого региона Италии этот человек. На севере по акценту меня обычно принимают за южанина, на юге – наоборот, за северянина, то есть просто воспринимают как неместного, но не как иностранца.

М.В. Давайте вернёмся чуть назад – и поговорим о начале вашей собственно переводческой (ещё не поэтической) деятельности. Это конец пятидесятых, да? Вы поступили в 1951-м, значит, закончили в 1956-м, аккурат в год XX съезда. Куда вы получили распределение как выпускник Иняза?

Е.С. У меня было свободное распределение – и я после окончания института несколько лет работал со всякими делегациями, пополняя свой багаж итальянского языка – например, обучаясь нецензурной лексике, которой меня мои преподавательницы, разумеется, не учили. Песни всякие пел вместе с ними…

У меня второй язык был английский, и в дипломе моём написано “преподаватель английского языка средней школы”, – но я английский не знал и до сих пор не знаю. Слава богу, что меня не отправили никуда учить школьников…

И когда делегации эти приезжали – я с ними ехал, допустим, в Ленинград или в Киев. В общем, путешествовал с ними по стране. Это по линии ВЦСПС было. Раза два или три были спортивные делегации, но в основном – профсоюзные. В том числе был такой профсоюз бумажников и tipografi – то есть печатников, например.

И среди них встречались разные люди, но в основном, конечно, там были “прогрессивные”, то есть какие-то профсоюзные деятели левой ориентации. Поэтому с итальянскими левыми я часто сталкивался в то время, работая с этими делегациями профсоюзов. И я не скажу, что, общаясь с ними, я как-то “политически” развивалcя, – нет; но, тем не менее, человеческие отношения складывались у нас сразу хорошие, дружеские. И мы говорили – на любые темы.

Но прежде всего, конечно, о литературе. Я тог-да уже старался следить за итальянской поэзией – и поэтому много расспрашивал их про современных итальянских поэтов. А поскольку я в то время уже потихоньку переводил стихи “для себя” (ну, скажем так, пытался переводить), то, когда они меня спрашивали, что́ мне в подарок прислать, – я, конечно, просил книжку какую-нибудь поэтическую. Таким вот образом и начала складываться моя библиотека.

М.В. То есть профсоюзные деятели были в состоянии поддержать разговор о современной поэзии? Это, видимо, связано с общим уровнем культуры в итальянском обществе. Или с тем местом, которое занимала в нём поэзия.

Е.С. Дело в том, что был неореализм. В основном он проявлялся в прозе и в кино, конечно… Но в любом случае, собеседники были у меня подкованные. Они, конечно, прежде всего были профессионалами в своём деле, по своей специальности, – но они же что-то ещё и читали, кто-то что-то знал… Так что многие могли о поэзии говорить, да.

В какой-то из этих поездок по линии ВЦСПС, в Бресте, я познакомился с печатником, с которым тоже всё время обсуждал поэтов. И он сказал – так вот, просто, между делом, – “А я знаком с Монтале”. Оказалось, что поэт Эудженио Монтале, о котором мы с ним, конечно, тоже говорили, был в то время одним из редакторов газеты “Corriere della Sera”, а мой собеседник работал там линотипистом. И он, когда вернулся обратно в Италию, рассказал Монтале обо мне, о том, что его поэзией горячо интересуются в СССР, – а потом ещё и прислал мне книжку с автографом Монтале!

И своей первой переводческой книжкой с итальянского я тоже обязан вот такому знакомству. С одним из членов очередной делегации, который был секретарём левого профсоюза на Сицилии, мы тоже про поэзию говорили. И он мне рассказал, что вот есть у них такой сицилийский поэт, Иньяцио Буттитта, который пишет на сицилийском диалекте, и потом прислал мне его книгу. Эта книга называлась на диалекте “Lu pani si chiama pani”.[25] Это было двуязычное издание, там был параллельный текст – оригинальный сопровождался переводом на итальянский авторства Сальваторе Квазимодо.

И я подумал: а почему бы не попробовать? Я, естественно, переводил с итальянского варианта, а не с диалекта; диалект я лишь потом уже немножко освоил, в процессе.

Я довольно много его текстов тогда перевёл – а потом, спустя годы, побывал по приглашению Буттитты на Сицилии, жил у него, мы даже подружились.

М.В. Получается, кроме таких вот личных неформальных знакомств, каких-то более институционализированных каналов – не было?! Нельзя было прийти, скажем, в “Иностранку”…

Е.С. В Библиотеку иностранной литературы я приходил, конечно. Там можно было взять какие-то книжки. Кроме того, выдавали и газеты, в которых тоже были литературные части, и я что-то там себе переписывал… В них многие стихи, конечно, были прокоммунистические, но – совсем не обязательно, не всегда.

Вот, например, широко известный у нас сейчас Тонино Гуэрра (тогда, впрочем, он именовался ещё не Тонино, а Антонио) – именно там, в библиотеке, в газете “L’Unità” я нашёл его стихотворение, которое мне очень понравилось. Так вот и вышло, что его первым переводчиком на русский – стал я. И я это стихотворение не просто перевёл, но даже напечатал его в сборнике “Из итальянских поэтов”.

Я и прозу тогда пробовал переводить поначалу. Тоже там, в “Иностранке”, в какой-то итальянской газете я нашёл рассказ, который мне показался очень актуальным, – и я его перевёл и отнёс в “Знамя”, его напечатали.[26]

М.В. Тогда, естественно, о каких-то зарубежных авторских правах, о копирайтах иностранных авторов никто даже не задумывался…

Е.С. Нет, никаких копирайтов тогда не было.

Но зато потом я посчитал, сколько мне должны были заплатить за перевод этого рассказа – потому что я уже знал приблизительные гонорарные расценки. Я посчитал, и вышло, что мне заплатили гораздо меньше. Я пошёл протестовать. А мне говорят: “Ваш перевод нужно было редактировать. Пришлось поделить гонорары между вами и редактором”. Оказывается, у этого рассказа перед публикацией был итальянский редактор. Ну, как – “итальянский”… Знающий итальянский язык. Что он там наредактировал, я не знаю, – я потом не сравнивал свой вариант с итоговым.

М.В. Давайте тогда ещё про деньги: можно ли сказать, что вы, когда сопровождали делегации в качестве фрилансера, могли на это нормально жить?

Е.С. Конечно. Платили хорошо, платили подённо.

Потом – хорошая гостиница, кормёжка и стирка… Когда я отправлялся в командировку с профсоюзной делегацией, я полный чемодан грязного белья набивал – и в какой-нибудь шикарной гостинице, допустим, в “Европейской” в Ленинграде, я отдавал в стирку это всё, и мне возвращали постиранное и поглаженное. Так что я ещё и пользовался этим…

М.В. А когда вы из сопровождающего профсоюзных делегаций перешли в статус переводчика поэзии? В какой момент почувствовали, что вы больше не толмач, а вы теперь – поэт-переводчик?

Е.С. Пожалуй, когда вышла вот эта, упомянутая выше, книжка – “Из итальянских поэтов”. Это 1958 год; примерно за год до “Поэтов Далмации”. Эта книжка[27] родилась так.

Десять наших поэтов, по приглашению общества “Италия – СССР”, в 1957 году отправились в Италию – для встречи с итальянскими коллегами и круглого стола с ними на тему “будущее поэзии”; они там участвовали в дискуссии о современной поэзии и о её перспективах.

М.В. Да-да, сразу десять человек! Первый (или один из первых) официальных визитов советских писателей в Италию.

Мне из той их поездки весьма примечательным показался каламбур, приписываемый Заболоцкому:

Доподлинно неизвестно, кто автор этих строк[28], но как раз Заболоцкий – после своего опыта лагеря и ссылки – меньше всего мог надеяться оказаться на этом знаменитом мосту. Так сказать, из барака – в барокко. И эту растерянность он вполне мог выразить в этом дурашливом двустишьи.

Е.С. Я вот не уверен, что он автор этих строк. Мне кажется, что это кто-то другой из той их компании. Может быть, Слуцкий.

Они оба были в той делегации – и Слуцкий, и Заболоцкий, и они даже ехали вместе, потому что врачи запретили Заболоцкому лететь. И тог-да Слуцкий – из уважения к Заболоцкому, чтобы тому не ехать одному, – сказал: я тоже поеду поездом.

…Так вот, на следующий год итальянские поэты должны были совершить ответный визит – и, действительно, приехали. Их, правда, было меньше десяти, но зато – во главе с Квази́модо[29]. Которого, кстати, по дороге хватил инфаркт, он лежал в Боткинской больнице, и я к нему ходил каждый день – помогал общаться с врачами, а заодно – пользовался возможностью попросить его прокомментировать мне какие-то строчки: я тогда начинал переводить уже и его тоже.

И вот – в том числе по следам той их поездки в СССР – и родился сборник “Из итальянских поэтов”. В этой книге есть и Джанни Родари, и Эудженио Монтале… Составлял эту книгу Георгий Самсонович Брейтбурд (царство ему небесное) – консультант Союза писателей по итальянской литературе.

А у меня уже были до этого переводы Умберто Сабы, два-три стихотворения, – и я предложил их Брейтбурду для этого сборника. Но он мои переводы… передал Заболоцкому. Впрочем, тут надо отдать должное слуху Георгия Самсоновича: Умберто Саба во многом и правда созвучен позднему Заболоцкому.

Однако Заболоцкий сказал, что он не будет “переводить” – с уже переведённого ранее. Мол, это – не подстрочник, а полноценный перевод.

И тогда, в общем, эти мои переводы не стали печатать, а мне сказали, что надо сделать для Заболоцкого подстрочник нескольких стихотворений.

Е.С. Я сделал, конечно, – и Заболоцкий меня потом благодарил за этот подстрочник.

И, надо сказать, у него тогда получились замечательные стихи. “Три улицы” Сабы в его переводе – на мой взгляд, вообще один из лучших переводов итальянской поэзии на русский язык.

Е.С. А через десять лет, в конце шестидесятых, я составлял сборник Умберто Сабы (где были как мои, так и чужие переводы) и писал к нему предисловие. И с этой книгой связана крайне любопытная история.

Дело в том, что там есть переводы Бродского – но под другой фамилией, Котрелев. Потому что Бродский тогда только что, совсем недавно, уехал, а книжка долго готовилась, и мне сказали: “Никаких Бродских в Худлите – не будет”.

И эта история долгое время оставалась никому не известной, я сохранял её в тайне. Потому что я считал, во-первых, что это не моя тайна, а главное – боялся подвести и редактора, и себя как составителя. И рассказал я обо всём этом подробно только после того, как об этом упомянул сам Бродский – в “Набережной неисцелимых”, где он в самом начале пишет, что “в предыдущей жизни я переводил стихотворения Сабы”, и цитирует первую строчку: “В глубине Адриатики дикой…”. Я об этом впервые написал для русской газеты, которая выходила во Франции, а потом это перепечатали уже здесь, у нас, – в “Новом Литературном Обозрении”.

Е.С. Когда в январе 2023 года музей Герцена организовал мне “навстречу юбилею” творческий вечер, и для него готовили афишу, то перечисляли там всякие мои достижения. В том числе там было написано: “Делал подстрочники для Заболоцкого и для Бродского”. Хотя какое это имеет значение…

М.В. В контексте истории русской литературы, филиалом музея которой является музей Герцена на Сивцевом Вражке, – очень даже имеет. А тогда, когда вы работали с Бродским, – чувствовался масштаб? Будущая Нобелевская премия и т. д. Так сказать, по когтю – льва?

Е.С. Трудно сказать… Но перевод его был очень даже ничего.

А вот подстрочник для Бродского – для его Сабы – делал не я, а редактор книги, Ошеров; рискуя, естественно, потому что если бы его поймали на этом – то, конечно, у него тоже были бы неприятности.

М.В. Есть две точки зрения на двуязычные поэтические книги. Одни категорически против таких книг, говоря, что переведённое стихотворение должно быть фактом литературы того языка, на который оно переведено. Другие столь же категорически заявляют, что оценить переведённое стихотворение могут, только видя оригинальный текст.

Е.С. Оценка перевода – дело очень спорное, очень сложное.

Один из критериев такой оценки, существующий до сих пор, – “переводное стихотворение должно быть фактом русской поэзии”.

Этой формулой очень долго умело манипулировали при приёме, например, в Союз писателей. При этом совершенно не учитывалось, шла ли речь о классическом сонете – или о современном верлибре.

Ну, как мог 20–30 лет назад верлибр стать “фактом русской поэзии”, если хорошие русские верлибры в то время можно было пересчитать по пальцам?

М.В. Так, может быть, именно поэтому стать “фактом русской поэзии” переводному верлибру было легче?

Е.С. Скорее, в такой ситуации это было просто невозможно.

М.В. Вы переводили и сонеты, и верлибры. Из того же ли самого сора растут сонеты и верлибры? Или это разные материи?

Е.С. Из того же, несомненно. И материя, безусловно, у них одна; скорее, разнится материал, в который облечена эта материя.

Знаете, я в своей работе не мог долго переводить подряд одну лишь классику. После порции классики мне обязательно надо было перейти к современной поэзии; не скажу “вдохнуть свежего воздуха”, классика для меня – тоже свежий воздух, – но обратиться к другому материалу.

М.В. А вы помните тот момент, когда вы впервые принесли – в “Худлит” или в “Иностранку” – для публикации переводы таких стихов, которые были не в размер и не в рифму?

Е.С. В журнал “Иностранная литература”, в конце пятидесятых или, скорее, в начале шестидесятых. Это ещё не был Монтале или Квазимодо – они были сильно позже; нет, поначалу это были какие-то второстепенные поэты.

Заведующий там отделом поэзии Борис Исаакович Розенцвейг говорил, что может такие стихи за ночь выгонять 1000 строк – “при помощи ножной машины”, говорил он, имея в виду швейную машинку.

М.В. На эти первые публикации итальянских верлибров в вашем переводе была какая-то реакция? Скандал, “пощёчина общественному вкусу” – или, наоборот, “наконец-то что-то современное!”, может быть?

И как вы всё же сумели убедить Розенцвейга, что это не “ножная машина”, а всё-таки – поэзия?

Е.С. “Наконец-то кто-то там сподобился!..” – скорее, такая реакция была.

Что до Розенцвейга… Ну, я же был не единственным, кто работал с этой “швейной машинкой”. Был Павел Грушко, был Андрей Сергеев, чуть позже появился Анатолий Гелескул…

Так что Розенцвейгу просто деваться было некуда: он же должен был публиковать стихи современных европейских поэтов, а они в основном именно таким образом и писали. Никуда не денешься, таков уж был тогдашний язык итальянской поэзии.

А потом и у нас это пошло. Евгений Винокуров, например, стал тоже верлибром баловаться – причём он-то никаких языков не знал (в прямом смысле), поэтому он ничего не переводил, но зато стал писать свои верлибры. И не только он… Таким вот образом создавалось это влияние перевода уже на русскую поэзию.

М.В. И даже Евтушенко начал разбивать свои ритмические строки так, чтобы это казалось верлибром. А потом и просто перешел к верлибрам. Но это было уже позже.

Е.С. Да-да. И он тоже – Евгений, что любопытно.

Что же до Евтушенко, то с ним я был хорошо знаком с молодости, и даже пересекался в Италии. А с его стихами я познакомился в Бресте. Меня отправили туда раньше ВЦСПС, и у меня был там свободный день или два. Я бродил по городу, в крепость сходил, ну и зашёл в книжный магазин. И увидел там книжку какого-то неизвестного мне поэта. Это был сборник стихов Евтушенко. Одна из первых его книг, кажется; такая, с велосипедом на обложке.[31] Я её купил, и спустя много лет, на каком-то поэтическом фестивале в Италии, где Евтушенко получал очередную премию за вклад в литературу, я сидел вместе с ним, и когда потребовалось выступить и сказать несколько слов о нём – рассказал эту историю; и тут же сделал автограф. Потом я эту книгу с автографом во время похорон Евтушенко в ЦДЛ подарил его вдове и детям.

М.В. А почему главенствующей поэтической системой в Италии в XX веке стала система верлибрическая?

Е.С. Потому что менялись времена. И Италия в данном случае пошла на поводу у французов.

В конце XIX века итальянская поэзия начинает – вслед за французской – отказываться от традиционных форм, всё больше отдавая предпочтение белому стиху и верлибру. Так из поэзии на языке, в котором, по замечанию Мандельштама, всё рифмуется со всем, исчезает рифма.

Но занятно, впрочем, что итальянские поэты нового времени (пусть и лишь некоторые) стали снова возвращаться к рифме.[32]

М.В. Когда переводишь стихи регулярные, это во многом – вопрос версификационной техники: словарь рифм, обратные словари, подсчёт слогов и расстановка цезуры. А когда переводишь верлибры – это как?

Е.С. Переводить верлибры не легче, чем переводить ритмизованную поэзию. Всё равно ведь какой-то ритмический рисунок, хоть это и верлибр, там есть. Стихи с рифмой, может, и сложнее, но и верлибры – тоже сложно.

Потому что, Миша, там всё дело – в ухе. Не только поэтическое, но и читательское ухо очень скоро привыкает воспринимать рифмованные стихи как “filastrocche” – стихотворения для детей или детские считалки, не делая разницы между стихами оригинальными и переводными. В этих условиях рифма способна дискредитировать содержательную основу поэтического произведения, теша разве что “нетренированный” слух, воспринимающий отсутствие рифмы как отсутствие поэзии.

М.В. А вы застали какие-то дискуссии о том, как вообще переводить стихи? Для меня, советского школьника, который в восьмидесятых знакомился с мировой поэзией, само собой тогда подразумевалось, что стихи переводятся – в размер и в рифму. А сейчас я понимаю, что это далеко не единственная возможная конвенция поэтического перевода.

И когда Михаил Гаспаров представил своего верлибрического “Неистового Роланда”, все ахнули: вот, оказывается, как можно! И учёный, академик уверяет, что это – тоже перевод.

Да и в той же Италии русские стихи переводят в свою систему. Я прекрасно помню, как меня возмутил итальянский перевод “Левого марша”. Он же весь построен на том, что Маяковский подыскивает экзотические или просто придуманные рифмы к слову “левой”: “Евой”, “лев вой” и даже “леевой”. А итальянцы переводят без рифмы – и весь смысл теряется…

Е.С. О манере итальянцев (а также французов, англичан, немцев, испанцев и “прочих шведов”) отказываться от рифмы при переводе рифмованных стихов мы с вами говорим уже очень давно, ещё со времён вашей учёбы…

Но дело в том, что верлибровые переводы русских поэтов на итальянский – это вовсе не подстрочники, а полноценные поэтические переводы, просто вписанные в рамки другой поэтической системы: то есть той же самой, в какой существуют оригинальные стихи на итальянском языке.

При переводе стихотворной речи ведь важнее всего то, чтобы она не просто переводилась с одного языка на другой (в данном случае с русского на итальянский), но переводилась с одного поэтического языка – на другой поэтический язык (в данном случае с русского поэтического на итальянский поэтический).

И лично я привык оценивать переводы своих итальянских коллег – исходя не из того, чего в этих переводах нет, а из того, что́ в них есть.

М.В. В шестидесятых в СССР вернулся целый ряд носителей громких русских фамилий: Кутузовы, Толстые… Андрей Волконский, композитор-авангардист, прямой потомок декабриста, вернулся. И вот сейчас, глядя из нынешнего времени, я нахожу некоторую параллель между шестидесятыми и моими собственными девяностыми. Как вам видится – насколько это моё уподобление правомочно? Вы же можете сравнить.

Е.С. Миша, ну конечно, это было золотое время. Которое нашло отражение и в моих собственных стихах – например, в одном из стихотворений я пишу про то, как нам глушили все радиостанции.

Е.С. Но вот, кстати сказать, в Доме творчества – под Рузой, в Малеевке, – мы могли их слушать: туда глушилка не доставала, глушили-то в основном Москву. И вот там вечером идёшь по коридору – а из-за каждой двери слышны “голоса”.

И я помню, как Александр Бек, отец Тани Бек[33], входя в столовую утром, громко задавал вопрос – то ли в пустоту, то ли всем сразу: “Ну, что слышно?”. Хотя из-за двери его номера вечером тоже слышны были все “голоса”.

М.В. При том, что сам Александр Бек – отнюдь не диссидент, вполне себе советский писатель. Так что там было такого? Почему все так дружно слушали эти самые “голоса”?

Е.С. Информация-то какая-то нужна была – вот и Бек тоже слушал, и другие, вовсе не обязательно инакомыслящие. Потому что, Миша, они нам говорили то, о чём мы не знали. Я помню, когда на даче я слушал Би-Би-Си про Чехословакию, это был единственный источник информации. Но это уже было позже.

М.В. Да, в 1968-м. Когда, собственно, и закончилось то, что мы знаем как “шестидесятничество”.

Но ещё осенью 1956-го, после того как СССР подавил восстание в Венгрии, когда Венгрия попыталась сойти с социалистического пути, очень многие итальянские коммунисты разочаровались в своём выборе. Поняли, что ошиблись. Раскол итальянских коммунистов произошёл именно после этого. Вы на своей деятельности – на своих контактах с теми же профсоюзами левых – как-то это ощутили?

Е.С. Пожалуй, нет. Ну, наверное, я просто не обсуждал с ними это. Поздно уже было Венгрию обсуждать… Но я помню, когда один из моих коллег по университетскому баскетболу уже был в армии, и его в Венгрию отправляли, – мы на него косо смотрели.

М.В. В 1966 году вас приняли в Союз писателей – в секцию художественного перевода. Насколько я понимаю – это очень большая веха. Какие-то привилегии у вас наверняка появились…

Е.С. Меня часто спрашивают, когда было лучше, до перестройки или после, – и я всегда отвечаю на этот вопрос так: если говорить о том, что я потерял, то потерял я очень много: я потерял дома творчества, я потерял поликлинику писательскую…

Но это всё компенсируется тем, что́ я приобрёл. Свободу.

М.В. Для меня – человека, не заставшего пятидесятые и шестидесятые, – символом отношения в СССР к Италии в то время стала маленькая сценка из фильма “Берегись автомобиля”. Помните, там герой Андрея Миронова, жучила из комиссионки, который умеет “доставать” качественные импортные вещи, заламывает клиентке (Галине Волчек), пришедшей к нему по рекомендации, какую-то несусветную цену за импортный магнитофон? Та в изумлении снимает солнцезащитные очки – а он берёт у неё эти очки, вертит в руках и, возвращая, говорит со значением: “Италия!..”. “Да!” – гордо подтверждает та… и соглашается. Смысл диалога – понятен: я же вижу, что вы смогли заплатить за настоящие итальянские очки, – значит, сможете заплатить и за настоящий американский магнитофон. Италия! Недостижимая фирмá!

Но это – 1966 год. А сейчас, в XXI веке, если я говорю, что перевожу с итальянского, – мои собеседники сразу оживляются и называют десятки городов, в которых бывали не раз, любимые блюда в итальянских ресторанах, любимые итальянские вина, любимые марки итальянской одежды… В общем, Италия стала нам близкая и родная. Но это сейчас, когда можно съездить в любой город, купить любое вино. А когда в то время вы говорили, что переводите с итальянского, – какая была реакция у людей?

Е.С. Миша, я в основном общался в кругу коллег. Так что не было, пожалуй, никакой реакции; по крайней мере, у них.

Тем более, что я был в этом нашем кругу далеко не единственным итальянистом. Хотя, может быть, одним из немногих, кто переводил – стихи; это потом уже появилось больше переводчиков итальянской поэзии.

Да я их, собственно говоря, сам к этому и привлекал. Скажем, Алёшу Парина, который переводил Петрарку для меня, когда я составлял очередную книгу.

Первая моя книжка Петрарки вышла в Детгизе. Причём в первом издании был только Петрарка, а потом, спустя какое-то время, была вторая книжка, “двуспальная” – Петрарка и Данте.

М.В. А вот я давно хочу задать вам наивный вопрос про Петрарку. Его воспринимают в Италии как общенационального поэта? Его строками выражают свои чувства? В России в солнечный зимний день невозможно не вспомнить пушкинское “мороз и солнце, день чудесный” – а как в Италии с Петраркой?

Е.С. Однажды я переводил рассказ Томмазо Ландольфи “Слепая всевидящая богиня”[42]. И он там весь построен на том, что некий графоман “сочиняет” стихи с помощью картотеки, в которую заносит “поэтические”, как ему кажется, слова. И вытаскивает их – в случайном порядке. И вот он садится “сочинять”… и вытаскивает начальную строчку сонета Петрарки! И на этом месте итальянский читатель начинает хохотать. Но мне, чтобы сохранить этот эффект, пришлось заменить строчку на “Я помню чудное мгновенье”. Однако дело сейчас не в моём переводческом решении, а в том, что узнаваемость у Петрарки в Италии по-прежнему – абсолютная.

М.В. Давайте снова, говоря словами как раз Пушкина (кстати, по поводу как раз итальянского поэта), с высоты поэзии вдруг упадём под лавку конторщика. В 1966 году вы вступили в Союз писателей, в секцию перевода; сопровождение делегаций к этому времени вы уже оставили – и жили, получается, только на литературные работы. Вы были литературным работником – и на это можно было жить?

Е.С. На это можно было жить, потому что авторское право было очень чётким. По отношению к своим авторам и переводчикам – не зарубежным, разумеется.

Это потом уже, после Перестройки, когда пошли новые времена, издатели сами решали, какие кому платить гонорары. И не стало, в общем, уже никакой тарифной сетки. А тогда – было: строчка – столько-то, от и до. Конечно, всё равно были разные ставки, в зависимости от ранга, заслуг, регалий и т. д. Но, в общем, так или иначе на это можно было жить.

Так вот и я жил – на переводы. В масле никак не катался, но, тем не менее, хватало на жизнь и себе, и семье.

М.В. А как был устроен ваш год в смысле доходов? Вы же сидели на гонорарах, да? Заключая договор, получали аванс… А были в СССР роялти? Потиражные?

Е.С. Ну, аванс был относительный… Поэтому все старались быстро работать, чтобы получить итоговый гонорар.

А вот роялти потиражных – нет, не было. При том, что книги выходили многотысячными тиражами… Получаешь аванс, затем гонорар – и всё.

Возможно, были потиражные – у поэтов оригинальных; этого я не помню, потому что я тогда ещё был только переводчиком, а поэтом оригинальным я стал гораздо позже.

Точно получали роялти – поэты-песенники; за каждое исполнение. Скажем, Расул Гамзатов за своих прекрасных “Журавлей”… И он, и Наум Гребнев, и другие.

Кстати говоря, вспомнил: у меня тоже такое было. Если в каком-то концерте чтецы исполняли сонеты Петрарки или ещё что-то подобное, то мне тоже шли денежки. И потом ещё, когда я перевёл пьесу Де Филиппо – там то же самое, там я получал что-то за каждый спектакль, всё время стриг купоны.

М.В. Я помню, вы рассказывали, что у вас дома не было телевизора, и когда ваш сын Никола[43] обмолвился об этом в классе, на него все странно посмотрели: твои родители что, амиши, что ли? Или бедные настолько?

Е.С. Да, было дело… Но немного не так. Никола играл во дворе в футбол, и все побежали домой смотреть вторую серию “Труффальдино из Бергамо”, – а он один не понимал, о чём речь идёт. И к тому же ещё упорно говорил Бéргамо – он-то знал, как правильно. А все дети говорили: “нет, Бергáмо”. Почти до слёз его доводили.

А почему у меня не было телевизора… Я не знаю. Потому что! Телевизор был, кстати, у бабушки моей когда-то. Ещё тот самый первый, с линзой. Так что я не то чтобы чурался… Но вот почему-то не было, и всё.

М.В. Но зато была (и есть) дача от Союза писателей на Николиной горе. По нынешним временам это просто фантастика! За поэтические переводы – недвижимость, которая сейчас стоит миллионы. Квартира опять же вот эта – от Союза писателей…

Е.С. Квартира? Нет, эта квартира – результат семейных обменов. Когда я уже был женат и в перспективе был ребёнок, я вступил в кооператив от Союза писателей. И мне там сказали – мол, вам можно только однокомнатную квартиру, вас ведь двое (а сына ещё не было). А я им говорил: нет, дорогие мои, мне нужна квартира – трёхкомнатная, потому что, во-первых, у меня будет сын, а во-вторых, ко мне ходят иностранцы.

М.В. А разве каждому члену Союза писателей не была положена отдельная комната под кабинет? Когда, в моём детстве, наша семья тщетно пыталась “улучшить жилищные условия”, мои родители напирали во всяких исполкомах как раз на то, что кандидатам наук по советскому закону положена дополнительная площадь.

Е.С. Нет, я не знал об этой привилегии… В результате мне разрешили построить трёхкомнатную, но – на “Юго-Западной”. При том что это не был писательский кооператив – это был кооператив какой-то авиационный… Мой тесть, отец покойной жены моей, был инженером-строителем, военным; он строил в Шереметьево первый международный аэродром. И потом мы ещё несколько раз совершали обмены и переезжали, прежде чем оказаться здесь, в этой квартире.

М.В. Давайте наконец перейдём к вопросу, который я заранее наметил как один из основных в нашем разговоре. Итак, советская школа художественного перевода.

Чуть ранее я назвал – помимо, собственно, вашего – имена Грушко и Сергеева; можно вспомнить Владимира Микушевича, тоже вашего здравствующего сверстника, поэта, философа и великого германиста, человека с таким сумрачным германским гением, который я порой не понимаю. Можно также – с величайшим почтением – вспомнить и Михаила Леоновича Гаспарова, человека тоже вашего поколения, но совершенно отдельного.

Глядя из нашего нынешнего времени, всё-таки видится некая общая стилистическая целостность – вас с вашими сверстниками и коллегами. А тогда вы это воспринимали как некую шеренгу, фалангу? Было ощущение, что вы делаете общее дело, основываетесь на общих принципах? Вы это как-то между собой обсуждали, были у вас семинары – формальные или неформальные, – ну или, скорее, симпозиумы (отталкиваясь от изначального значения этого слова), – на которых обсуждались бы эти вопросы?

Е.С. Переводческие семинары при Союзе писателей были, но уже потом, позже, и – для начинающих. Нам, состоявшимся профессионалам, они, конечно, были не нужны.

А что касается, Миша, вашего утверждения о советской школе художественного перевода, то я должен сказать так: я считаю, что никакой советской школы художественного перевода нет – а есть школа русского перевода. Унаследованная. Я всегда говорил, что мы – наследники великих русских поэтов, которые были одновременно и переводчиками.

“Советскими” мы были просто по времени, по периоду историческому.

М.В. Я тогда поясню. Я понимаю, что слово “советское” звучит скорее негативно… Но – нет, не просто по времени, в том-то и дело! Я об этом давно писал.

М.В. И когда я говорю “советская школа перевода”, я имею в виду, конечно, не членство в Союзе писателей – а то, что советская школа перевода основывалась на совершенно иных принципах, нежели переводы Вячеслава Иванова или Валерия Брюсова. Не говоря уж о Батюшкове с Жуковским. Основывалась на том посыле, чтобы делать свои тексты, русские тексты – максимально доступными широким массам. Именно поэтому переводили сразу полными собраниями. Анненский, Брюсов и другие – они ведь переводили очень выборочно, переводили то, что у них “на сердце лежало”. Точно так же, как Пушкин и Лермонтов. А в советское время заключали договора – и сразу полными собраниями. Полный Байрон Георгия Шенгелия, полный корпус “Книги песен” Петрарки… Вот в этом, мне кажется, и есть отличие советской школы перевода.

Но это – мой взгляд, естественно, уже снаружи.

Е.С. До Петрарки дошло уже поздно дело, потому что постепенно копилось.

Но, Миша, когда заходит разговор о советской школе художественного перевода, существование которой (самого этого названия!) я всё же отрицаю, – я всегда вспоминаю Асара Эппеля, замечательного переводчика с польского и прекрасного писателя. Он очень хорошо однажды сформулировал насчёт определения “поэт-переводчик” – которое, кстати, родилось как раз во времена так называемой советской школы художественного перевода. Так вот, он говорил так: “«Поэт-переводчик» звучит как «вор-рецидивист»”.

М.В. В каком-то смысле я понимаю эту шутку. Асар Исаевич был очень чувствителен к мельчайшим оттенкам смысла.

Е.С. Шутка, да. Тем не менее, я всегда помню эти слова.

И когда пишут, что “состоится творческий вечер поэта-переводчика Евгения Солоновича”, я говорю: “Нет-нет-нет – поэта и переводчика”.

А ещё лучше – просто “творческий вечер Евгения Солоновича”, потому что, хотя долгое время я переводил только стихи, но потом стал переводить ещё и прозу. Пусть и значительно позже.

И должен сказать, Миша, что переводить прозу нисколько не легче, чем переводить стихи. Потому что отношение к слову переводческое требует вообще очень большого внимания, большой работы. И если раньше я работал, переводя с итальянского прозу, с итальянско-русским словарём, ну и со словарями, конечно, русского языка, – то потом я стал работать уже со словарями синонимов, итальянскими и русскими; они стали главной опорой моей.

Прозаические переводы я начал с уже упомянутого Джузеппе Д’Агата. Причём вышел на него – совершенно случайно. Я, естественно, общался с корреспондентами газеты “L’Unitá”, и в гостях у одного из них однажды встретил незнакомого человека, которого мне представили как итальянского писателя. Это и был Джузеппе Д’Агата…

Потом, спустя годы, он стал президентом Итальянского синдиката писателей – и тогда уже начал ездить в СССР довольно часто, а в тот раз я и не помню, каким образом он здесь оказался. В 1966 году то наше знакомство состоялось, кажется.

И он мне тогда, сразу после знакомства, говорит: “А вот у меня книжка есть. Может быть, она вас заинтересует? Приходите ко мне”.

Я к нему пришёл в гостиницу “Украина”, он мне эту книгу подарил. По-итальянски она называлась “Il medico della mutua”, то есть “Врач страховой кассы”. Но давать книге неизвестного русским читателям автора такое название – это заранее обрекать книгу на полную неудачу! Я стал с ним советоваться: а как ещё можно было бы её назвать по-русски? Он говорит: “У неё было название, которое я предложил сразу, довольно оригинальное, но издатель сказал: «Нет!»”. Ну и какое же, спрашиваю. “Дети Гиппократа”![57]

М.В. Вот вы рассказываете так легко: мол, пришли в Москве в гости к корреспонденту “L’Unitá” (по-видимому, итальянцу), а там случайно оказался ещё и итальянский писатель…

Между тем, как я представляю себе, в семидесятых, а тем более в шестидесятых, итальянцы в Москве были – наперечёт. Это сейчас, если в ресторане шеф-повар – итальянец, это в порядке вещей и уже никого не удивляет. А тогда ведь – такого не было? И потому, наверное, все друг друга знали, и это была какая-то одна тусовка… Или я идеализирую?

Е.С. Ну, какая-то “тусовка” была, пожалуй. Было общество “СССР – Италия”, во главе которого стоял Лёва Капалет; потом он работал культурным атташе советского посольства в Риме. Были преподаватели, какие-то коллеги, те же журналисты…

Но большой тусовки – а тем более литературной – не было, нет.

М.В. Как вы пришли к преподаванию?

Е.С. Когда в девяностых появились новые издательства, они очень плохо платили за переводы. И Павел Грушко, который тогда в Литинституте уже преподавал, мне предложил: “Давай попробуем и тебя туда определить?”. И это действительно оказалось очень кстати, потому что зарплата там была приличная.

Вот так в сентябре 1993 года я набрал свою первую группу в Литинституте, первый переводческий семинар, – а Вы, Миша, в него поступили.

И от преподавательской работы я отказался только в 2018 году, когда стало трудно уже совмещать её с переводческой. Ну, и немножко мне уже надоело, потому что, в общем-то, это довольно однообразное мероприятие.

На работу меня принимал завкафедрой – Роберт Иванович Винонен; он меня и представил ректору, Сергею Николаевичу Есину. Мне устроили такую пробную лекцию – собрали все семинары, со всех языков, чтобы я там чего-то им рассказал. Им всё понравилось – и меня приняли, я стал вести семинар по переводу с итальянского языка на русский.

А когда позднее Винонен уехал в Финляндию, то мне Есин предлагал возглавить кафедру. Но я ему сказал: “Если вы хотите погубить не только кафедру, но и весь институт, то лучшей кандидатуры вы не найдёте”. Я чувствовал, что не гожусь в заведующие кафедрой… И завкафедрой стал Модестов. Он учебник даже написал[77], и я был рецензентом этого учебника, что для него было важно. Но на учебник, в общем-то, я не опирался, потому что учебник у меня сидел – вот здесь, в голове.

М.В. А когда вас принимали на работу, в отделе кадров не было вопросов? Вы же не были ни профессором, ни доцентом, ни доктором…

Е.С. Нет-нет-нет, абсолютно никем я не был. Переводчик. И всё. Ну, известный переводчик. Но, в общем, корочки Союза писателей оказалось достаточно для отдела кадров. И даже когда меня спросили, нужна ли мне запись в трудовой книжке, я сказал: “Зачем она мне? Я член Союза писателей. Стаж идёт”. И отказался.

М.В. И с тех пор вас везде стали звать professore, так? Или же – maestro, как в Италии называют школьного учителя?

Е.С. Нет-нет, никакого маэстро. “Maestro” – это мы можем так сказать.

Professore, да. Но дело в том, что “professore” – это преподаватель вообще, то есть и школьный учитель тоже.

А вообще в Италии, кто в белой рубашке, да ещё и при галстуке, – он обязательно или dottore, или professore.

Но когда, не знаю, где-нибудь на стоянке машину тебе помогают поставить, – там называют тебя dottore, если ты в белой рубашке. Рrofessore, пожалуй, всё-таки нет. Dottore. Ну, и меня тоже так часто называли. И даже когда кто-нибудь из незнакомых мне итальянских авторов, узнав мой адрес и желая мне книжечку послать, отправлял письмо – они тоже писали dottore. “Доктору Солоновичу”.

М.В. А с какого момента незнакомые итальянские авторы стали присылать вам книжечки?

Е.С. С тех пор, как в Италии стало известно – от моих же авторов, которых я переводил, – что вот есть в России такой Солонович, который переводит стихи. И мне стали присылать книжки.

И до сих пор мои итальянские коллеги и друзья, когда у них там выходит какая-то интересная, с их точки зрения, поэтическая книга, стараются её купить и мне прислать. Или у себя держать, пока я не приеду.

Порой среди этих отложенных книжек попадаются весьма любопытные вещи. Валерио Магрелли, например, которого я переводил и печатал. У него есть замечательная книга, до которой я пока ещё не добрался (мне хотелось какие-то фрагменты перевести для журнала), называется этот сборник – “Il commissario Magrelli”. Он, конечно, в полиции не служит, нет, – это игра слов: Maigret – Magrelli; он там описывает разные ситуации, в которых он бы выступил как следователь.

М.В. Литинститут с 1993 года – это был ваш первый опыт преподавания? Или вы до этого уже вели какие-то семинары? Может быть, при Доме писателя?

Е.С. Да, были такие семинары, в основном поэтического перевода. Их устраивало московское отделение Союза писателей, секция перевода. Происходило всё это в ЦДЛ на Большой Никитской, то есть в то время – на Герцена. Но итальянского семинара среди них – не было. Поэтому я не участвовал в этом никак.

Всё это было довольно интересно, потому что они потом ещё устраивали какие-то литературные вечера, где слушатели этих семинаров читали свои переводы и свои стихи. Там я впервые услышал переводы и стихи Юнны Мориц…

А потом их начали постепенно преследовать и прижимать – потому что эти семинары превратились в то, что люди читали там какие-то свои – оригинальные, не переводные – и при этом очень смелые стихи. Ну, и в итоге семинары эти довольно быстро прикрыли. Кто-то настучал, дал сигнал, что там читают крамолу…

М.В. Давайте вернёмся к литинститутскому семинару. Я помню вашу формулу: “Переводу нельзя научить, но можно научиться”…

Е.С. Да, именно так.

Я сам – переводчик-самоучка, меня никто не учил переводить. Но мне помогали мои редакторы – Илья Николаевич Голенищев-Кутузов и Сергей Васильевич Шервинский, – которые, что важно, и сами были переводчиками.

Можно ли научить художественному и поэтическому переводу? Мой опыт преподавания показывает, что научить этому – нельзя. Но можно помочь научиться – на практике, в процессе работы.

Когда я начинал – у меня не было опыта преподавания никакого; я начинал на голом месте. И потом, за годы работы, никаких особых приёмов у меня так и не появилось, – кроме одного: непосредственная работа с текстом и дальнейшее коллективное обсуждение. И моё участие в этом обсуждении, непременно – на равных со студентами. Вот и всё.

Семинарская работа со студентами у меня всегда состояла в том, что на каждую нашу встречу они приносят перевод, который задавался им на дом. И дальше идёт обсуждение этого перевода. В этом обсуждении принимал участие и я – со своими вариантами. И я всегда очень радовался, когда перевод кого-то из студентов или студенток оказывался удачнее, чем мой собственный.

Я горжусь тем, что из моего семинара вышли активно работающие в переводе Яна Арькова, Екатерина Степанцова и вы, Миша.

М.В. Но давайте посчитаем: с 1993-го по 2018-й – это пять выпусков, примерно 40 человек. А “задержались” в профессии – всего лишь трое… Ну и ещё некоторые выпустили по паре переводческих работ.

Да и у нас, вами отмеченных, есть какая-то другая деятельность, помимо художественного перевода. Я – журналист и куратор книжной серии, Яна – театральный администратор, у Кати – своя школа итальянского языка…

Е.С. Но не забывайте, что, помимо Литинститута, ещё и на Высших литературных курсах в какой-то момент ввели семинар по переводу, в том числе и с итальянского. И эти Высшие курсы у меня успешно закончили Ирина Боченкова, Наталья Симонова и Ксения Жёлудева (последняя сейчас не столько переводит, сколько редактирует переводы; Анна Владиславовна Ямпольская[78], сменившая меня в качестве руководителя семинара, не полагается на издательских редакторов – она просит Ксению её редактировать, и Ксения везде значится как редактор).

М.В. С Ирой Боченковой я не так давно встретился недалеко от Вероны, где она нынче обитает. У меня как раз тогда вышла книга пьес Джанни Родари[79] – а Ира мне рассказала, что много лет назад к ней в школу в Рыбинске приезжал Родари, и она его видела. Я был просто поражён.

Е.С. Что интересно, когда я работал с итальянскими делегациями, и мы приходили куда-нибудь в школу или в детский сад, – то первый вопрос, который итальянцам задавали, – это: “Как поживает Джанни Родари?”. А итальянцы тогда ещё толком и не знали, кто такой этот Джанни Родари, потому что у нас он был широко известен благодаря Маршаку – а в Италии он был просто редактором коммунистической газеты, “L’Unitá”.[80]

Ну, а потом времена изменились – и дети стали спрашивать, как там поживает Адриано Челентано. Но это уже без меня.

М.В. И вот сейчас – выпустив пять групп – как вы можете свой педагогический опыт просуммировать?

Е.С. Я могу лишь радоваться тому, что среди моих выпускников есть действующие, работающие переводчики. Это – самое главное.

М.В. У вас висят на стене расписные стенки кароццы, деревенской повозки. Они же не из Рима, они из Сицилии, верно? А что вас связывает с Сицилией, кроме них? Вы их вообще с каким-то значением повесили – или просто потому, что красивые?

Е.С. Нет, просто как образцы искусства. За красоту.

Что же до того, чтó меня связывает с Сицилией, то – я переводил Иньяцио Буттитту, потом Леонардо Шашу. Андреа Камиллери, разумеется…

М.В. Все они писали, активно используя местный диалект. А вы его понимаете, бегло на нём читаете?

Е.С. Сейчас я его уже читаю, да. Но, когда я переводил Буттитту, первую книжку его – “Lu pani si chiamo pani”, “Хлеб называется хлебом”, – там был перевод Сальваторе Квазимодо на итальянский. И, как я уже говорил, конечно, я заглядывал в тот перевод. Но потом стал немножко разбираться в диалекте – и даже устную речь на нём понимал, когда бывал на Сицилии (или в Сицилии, как я продолжаю говорить). И даже чего-то такое пытался говорить, но с этим всё же не очень пошло… Ну вот разве что песни на диалекте научился петь.

М.В. По вашей оценке, какое соотношение сейчас в Италии поэзии на языке литературном и поэзии на диалектах?

Е.С. На диалектах поэзия сохранилась, конечно. Литературы, то есть прозы, на диалектах пожалуй что нет, а вот поэзия – есть.

Известнейший пример – Пазолини, который писал стихи на своём родном фриульском, на фриулано. Причём он писал на деревенском наречии не потому, что сам был такая деревенщина, не знающая литературы, – а ровно наоборот: столичный интеллектуал, который решил вернуться к своим корням.

Были и другие поэты, из современных, писавшие на диалектах; некоторых из них я переводил.

М.В. Например, венецианец Дзандзотто? Он писал на венето.

Е.С. Дзандзотто – само собой! Дзандзотто – это фигура.

Но я бы обратил ваше внимание на Иньяцио Буттитту. Он такой, местного значения, но очень интересный поэт. Я сначала из любопытства одно-два стихотворения его попробовал перевести, а потом уже довольно много его перевёл, и с большим удовольствием. В Италии его хорошо знают. В нём всё интересно, от начала до конца.

М.В. Насколько я понимаю, диалекты сыграли большую роль в том, что Италия смогла быстро освободиться от влияния фашизма. Италию, в отличие от Германии, фашизм так глубоко не затронул именно потому, что в Италии развитая система диалектов. То есть по радио из Рима бухтят одно на “правильном” официальном языке, а дома говорят на другом языке, и это вещи не смешивающиеся. Но это лишь моё собственное предположение. А как по вашему ощущению – имеет эта версия право на существование?

Е.С. Да-да, это очень возможно.

И диалектальная поэзия имеет гораздо большее значение в Италии, чем в России. Они же на диалекты даже переводят мировую поэтическую классику! И такие примеры я знаю. Вот, в частности, на фриулано есть переводы Лорки, кого-то ещё…

М.В. Банальный вопрос, но не могу не спросить: ваш любимый город в Италии?

Е.С. Я много преподавал в Сиене – и полюбил этот город. Ну а в Риме у меня очень много друзей. Пожалуй, вот эти два.

М.В. Да, нежная Сиена, проигравшая оборотистой Флоренции…

Но вообще Италия невероятно разнообразна. От Сицилии, бывшей греческой колонии, – до Альто Адидже, где большинство говорит по-немецки. Что их держит вместе, что не даёт расползтись?

Е.С. Так исторически сложилось. Диалекты разные – а страна одна. И все вместе встают при исполнении гимна. Ну-ка, давайте:

Почему вы не встаёте, Миша?

М.В. (встаёт) Scusi, commendatore!

М.В. Commendatore, расскажите про ваше рыцарское достоинство. Когда вы стали командором ордена Солидарности Итальянской республики, там было какое-то уточнение, за что именно? Возможно, там Белли фигурирует, или, может быть, Монтале? Например, когда Хемингуэй получил Нобелевскую премию, все понимали, что это за “Старика и море”.

Е.С. Где-то у меня лежит эта грамота… Но там никто не фигурирует конкретно. Я думаю, что просто по совокупности, “за заслуги”.

Но за этим, в общем-то, ничего не воспоследовало. Орден вот в петличку вдеваю, когда иду в посольство, вот и всё. Дело в том, что commendatore – это просто такое почётное звание. Не обязательно быть орденоносцем. Это звание дают, когда хотят польстить человеку. Как dottore, только commendatore. Ещё eсть cavaliere. У нас такой кавалер – Геннадий Киселёв.[85]

Я получил этот орден вместе с Галиной Муравьёвой, по представлению Института культуры. Посольство поддержало, приехал министр культуры, и всё это вручали нам здесь, в посольстве.

М.В. И что вам это звание даёт? Ну, какие-то элементарные бытовые вещи – упрощённое получение итальянской визы, например?

Е.С. Да ничего не даёт. Ну, иду с этим значком в петлице – итальянцы видят и сразу понимают, что с этим человеком можно иметь дело.

А получение итальянской визы не зависит от этого ордена. Просто если хорошее приглашение было, от университета или другой уважаемой организации, то визу всегда давали легко. Когда я получал последнюю визу, я попросил Даниелу Рицци[86], она договорилась с новым консулом (прежний, с которым я дружил, уехал в Молдавию), чтобы он меня принял. Oн прочитал приглашение – и ляпнул мне визу сразу на пять лет. Правда, когда я писал заявление, прося консула меня принять, – я подписывался commendatore dell’Ordine della Stella della Solidarietá Italliana, и так далее.

М.В. Я знаю, что вы регулярно ездите в Италию читать лекции.

Е.С. Сейчас уже нет – а раньше часто ездил, да.

Читал лекции о переводе. Приводил конкретные примеры, то-сё, итальянцы слушали с интересом. Я был нарасхват – кочевал с севера на юг, с юга на север.

В Бергамо есть летние курсы русского языка, и там тоже ввели перевод; я несколько лет подряд ездил туда летом на месяц – на два, и там преподавал им перевод на курсах для изучающих русский язык. В сущности, занимался тем же самым, что и со студентами в Литинституте: выбирал произведения и переводил. Естественно, уже в обратном направлении – на итальянский с русского. Мы с ними разбирали переводы на итальянский, и это была хорошая школа поэтическая и для меня тоже. Галина Муравьёва там тоже что-то такое преподавала одновременно со мной…

У меня сохранились хорошие воспоминания об этой школе в Бергамо. Там был ещё один профессор из России – и мы с ним даже давали урок, как пить водку, как пить граппу. Солёный огурец… И вот мы демонстрировали это вместе с ним. Такой, говоря языком академическим, элемент страноведения.

Но в первую очередь, конечно, я с ними разбирал переводы и русские тексты. Современников в основном, но и классиков тоже.

Например, когда я вёл семинар в университете Сиены, где я почётный профессор, я с ними разбирал ни много ни мало Зощенко. Сложнее всего было объяснять итальянцам реалии России того времени. Зощенко же весь построен на реалиях…

И среди выпускников моих есть одна выпускница, которая теперь работает здесь, в Москве, преподаёт итальянский язык – и переводит Марину Цветаеву и современных поэтов, Марину Вишневецкую, в частности.

М.В. Зощенко – пример для разбора переводов хороший, но коварный… Он же весь построен на несобственно-прямой речи.

Е.С. Да, и переводить его очень сложно. Не только из-за реалий, но, вы правы, и вообще язык у него сложный. Тем не менее, успехи были на этом семинаре. Были хорошие переводы.

Помимо, разумеется, Евгения Михайловича, терпеливо отвечавшего на мои порой бесцеремонные вопросы, я хотел бы поблагодарить за неоценимую помощь в работе над книгой:

• Валерию ГРИШКО, тщательно расшифровавшую аудиозаписи, не пропустив ни единого слова, русского и итальянского;

• Игоря ПОЛЯКОВА, оцифровавшего фотоархивы EM и предоставившего к ним доступ;

• Марианну СИЛИ (Marianna Sili), любезно разрешившую цитировать фрагменты изданной ею книги «Intervista a Evgenij Solonovič» (Queen Kristianka Edizioni, 2023);

• Николая СОЛОНОВИЧА, предоставившего семейные фотографии и оказывавшего содействие в работе;

• Веру ФЕДОРУК, взявшую на себя нелёгкий труд вычитать первую черновую версию рукописи.

Отдельной строкой я должен поблагодарить нашего редактора Алексея Портнова, без которого этой книги – просто не было бы.

Шестнадцатилетний Женя Солонович с отцом, полковником медицинской службы Михаилом Генриховичем, и старшей сестрой Галиной. Евпатория, 1949.

“Я всегда, во всех командах, играл под номером 8. Это – мой номер!” В команде чемпионов Крыма по баскетболу среди школьных команд 1951 года.

На соревнованиях в институтские годы.

Первенство Москвы по баскетболу среди вузов; на этот раз Солонович – не игрок, а судья матча. Слева – заведующий кафедрой физкультуры Иняза.

Будущий поэт и переводчик рядом с маститыми спортсменами. С Робером Гилленом, игроком сборной Франции по баскетболу, прибывшим в Москву на чемпионат Европы 1953 года.

С легкоатлеткой Еленой Горчаковой, бронзовым призёром Олимпийских игр в метании копья. Москва, 1953.

На съёмках фильма Михаила Ромма “Адмирал Ушаков”. 1953. “…они пригласили в массовку студентов Иняза со знанием итальянского языка, чтобы те изображали итальянских матросов; так я и оказался в кино”.

В родном Крыму во время студенческих каникул.

1950-е гг.

Делегация посетителей к поэту Квазимодо в Боткинской больнице. “Я к нему ходил каждый день – помогал общаться с врачами, а заодно пользовался возможностью попросить его прокомментировать мне какие-то строчки: я тогда начинал его переводить”.

Одна из первых поездок в Италию.

Первые публикации поэтических переводов – в коллективных сборниках “Из итальянских поэтов” (1958) и “Поэты Далмации” (1959).

Переводчик советской делегации профсоюзов в Италии.

Пиза, начало 1960-х.

На ступеньках во Флоренции рядом с Солоновичем – руководитель Общества Данте, итальянский литературовед и филолог Джанфранко Контини и поэт, переводчик, литературный критик Сергей Бобров.

“Посередине Понте Веккьо / Стоит советский человекьо”. Флоренция, 1960-е.

Сицилия, май 1966 г. В гостях у сицилийского поэта Иньяцио Буттитты, в коммуне Багерия.

В порту Палермо с Анджелой Фаис.

Фото Александра Лесса.

1970-е гг.

С женой Еленой.

С сыном Николой и Ниной Дмитриевой, сестрой жены.

Николай Борисович Томашевский, Е. Солонович, Джованни Джудичи, Георгий Самсонович Брейтбурд.

Е. Солонович с Чингизом Айтматовым и его итальянской издательницей Джанкарлой Ре Мурсия. Милан.

Дом творчества писателей в Дубулты (Юрмала). Е. Солонович, писатель Асар Эппель и драматург Валентин Азерников.

Писатель Джузеппе Д'Агата с женой и Е. Солонович с сыном Николой.

Вечер переводчиков в Политехе. Ноябрь 1997 г.

С президентом Италии Луиджи Скальфаро в Квиринальском дворце. Рим, март 1997 г.

На присуждении звания почётного доктора университета Сапиенца, одного из старейших университетов мира. Рядом – Клаудиа Скандура, русист и профессор кафедры русского языка и литературы в том же университете. Рим, 21.02.2013.

На Сицилии, в коммуне Багерия. Фото Анджело Рестиво.

В резиденции Габриэле д’Аннунцио на озере Гарда; отправленный Муссолини в почётную ссылку, в этой роскошной усадьбе поэт-трибун жил с 1922-го по 1938 год.

В Риме, у мемориальной доски Джузеппе Джоакино Белли.

“Для Заболоцкого я делал подстрочники Умберто Сабы – и он меня потом благодарил за них”. На фото – с сыном поэта, Никитой Николаевичем. 1999.

С Андреем Вознесенским. 1998.

С Беллой Ахмадуллиной на премии Леричи-Пеа, одной из старейших литературных наград Италии. 2008. Фото Вивиан Ламарк.

Сергей Гандлевский, Юлий Гуголев, Клаудиа Скандура, Е. Солонович, Джованни Перрино.

С Тонино Гуэрра. Фото Михаила Пазия.

С итальянской поэтессой Вивиан Ламарк.

С преподавателем итальянского языка кафедры романской филологии, переводчицей Бьянкой Марией Балестра.

С поэтом и журналистом Мело Френи и сыном Николой. Сицилия, июль 1991.

С женой Еленой Дмитриевой и Клаудией Скандура.

С внучкой Кристиной.

Мастер со своими студентами во дворике Литинститута: Евгения Титунова, Екатерина Степанцова, Марина Бобылёва и соавтор этой книги Михаил Визель.

Вера Сергеева, Анна Ямпольская, Екатерина Степанцова и её муж Пётр в гостях у Елены и Евгения Солоновичей.

С переводчицей Анной Ямпольской на вручении литературной премии “Мастер” за лучший перевод. Декабрь 2007 г. Фото М. Визеля.

Семинар в Литинституте. В гостях – переводчик Алессандро Ньеро. Сентябрь 2012 г.

Март 2012 г.

Авторы этой книги – М. Визель и Е. Солонович. Преподаватель и студент. 1995.

В Доме Ростовых на вечере в честь 90-летия Евгения Солоновича. 21.02.2023.

Фото Елены Шубиной, 2023.

https://1418museum.ru/heroes/42237053.

В 1961 году, под названием “Трое из одного города”.

Е.Солонович. По ту сторону. М.: Воймега, 2020.

Нина Елина (1916–2007) окончила в 1940 году литературный факультет ИФЛИ, в 1944 году защитила кандидатскую диссертацию по английским народным балладам, а в 1974-м – докторскую диссертацию о малых произведениях Данте. Была профессором Иняза и МГУ до 1991 года, в 1992-м переехала в Израиль, где издала две книги.

Джозуэ Кардуччи. Избранное / сост. И.Поступальский. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958.

Рисорджименто (ит. il risorgimento – обновление) – процесс объединения Италии в середине XIX века, приведший в 1861 году к провозглашению королевства Италия, территория которого распространилась на весь Апеннинский полуостров в 1870 году.

1906 год.

С корейского.

Giancarlo Vigorelli (1913–2005), влиятельный литературный критик, создатель журнала “L’Europa letteraria” (1960–1965). Выполнял обязанности генерального секретаря Европейского сообщества писателей (Comunità europea degli Scrittori) в 1958–1968 годах.

Ахматова получила премию “Этна-Таормина” в декабре 1964 года.

“Ад” в переводе Михаила Лозинского был опубликован в 1940 году, целиком же “Божественная комедия” в его переводе и с его примечаниями впервые вышла в 1950 году.

1904–1969.

https://www.vekperevoda.com/1900/igolenischev.htm.

Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича. М: Радуга, 2002 (двуязычное издание).

1892–1991.

Круг земной: стихи зарубежных поэтов в переводе С.Шервинского / пер. с разн. яз.; предисл. Е.Витковского. М.: Радуга, 1985.

https://www.vekperevoda.com/1887/shervin.htm.

Поэты Далмации эпохи Возрождения XV–XVI веков / сост. Илья Голенищев-Кутузов. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959.

Из западноармянской поэзии. Ереван, 1979.

Армянские поэты нового времени. Л. О. изд-ва “Советский писатель”, 1983.

Мхитаристы – армянский католический монашеский орден, основанный в 1712 году Мхитаром Севастийским, бежавшим вместе с группой последователей от турецкого преследования и отдавшимся под покровительство папы римского. Орден с 1717 года обосновался на острове Св. Лазаря (Сан-Ладзаро дельи Армени) в венецианской лагуне. Мхитар Севастийский получил этот остров от венецианских правителей “на вечное пользование”. Главное направление деятельности ордена – культурное развитие армянского народа, сохранение языка и памятников древнеармянской письменности, проповедническая деятельность в странах Ближнего Востока.

1983.

https://www.greekmos.ru/sofia_ilinskaya.

“Иностранная литература”. 1995. № 12.

“Хлеб зовется хлебом” – сицилийский диалект; по-итальянски – “Il pane si chiama pane”.

Карло Монтэлла. Воскресная прогулка / пер. с ит. Е.Солоновича // Знамя. 1956. № 1.

Из итальянских поэтов / пер. с ит.; предисл. А.Суркова. М.: Изд-во иностр. лит., 1958.

Цитируя это шутливое двустишье, я был уверен, что читал его в начале девяностых в каком-то мемуаре с “припиской” к Заболоцкому. Но сейчас его первоисточник не находится. Всё, что выдают поисковики, – строфу из книжки 1991 года Владимира Вишневского: “…О, я на флорентийском Понте-Веккьо / подумал о советском человекьо: / такое оглушение контрастом, / такое столкновение с прекрасным / рифмуются единственно с «опасным»”.

Сам Владимир Вишневский заверил меня, что сочинил его безо всякой связи с Заболоцким. Так что вопрос о его происхождении остаётся открытым.

Сальваторе Квази`модо (1901–1968) в 1959 году – который он встретил в СССР – получил Нобелевскую премию по литературе.

Е.Солонович. Под чужим именем. История публикации переводов Бродского из Сабы // НЛО. 2000. № 5. https://magazines.gorky.media/nlo/2000/5/pod-chuzhim-imenem.html.

“Шоссе Энтузиастов” (1956). Третий сборник Евгения Евтушенко.

Вот лишь несколько имен: Патриция Вальдуго, Тициано Скарпа, Нико Оренго.

Татьяна Александровна Бек (1949–2005) – поэт, руководительница поэтического семинара в Литературном институте.

Синявский был арестован 13 сентября 1965 года. По свидетельству присутствовавшего в зале критика первой волны эмиграции Марка Слонима, об этом объявил лично Вигорелли как председатель Европейского сообщества писателей, о съезде которого идёт речь. (См.: http://www.svidetel.su/audio/2675.)

Официальная резиденция советского, а ныне российского посла в Риме получила название в честь российского промышленника Семёна Абамелек-Лазарева, князя армянского происхождения, выкупившего её в начале XX века.

Intervista a Evgenij Solonovič. A cura di Paolo Grusovin e Marianna Sili. Prefazione di Claudia Scandurra. Queen Kristianka Edizioni, 2023.

Стихи и проза Эудженио Монтале неоднократно печатались в “ИЛ”: 1965, № 12; 1973, № 1; 1976, № 7; 1983, № 2; 1996, № 12 и др.

Динарская бабочка / пер. с ит. Е.Солоновича. М.: Река времен, 2010.

Эудженио Монтале. Из пяти книг / пер. с ит., примеч. и предисл. Е.Солоновича // Новый Мир. 2014. № 4.

Из книги “Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича”.

Эудженио Монтале. Стихи. К 100-летию со дня рождения / пер. с ит. и вступление Е.Солоновича // Иностранная литература. 1996. № 12. https://magazines.gorky.media/inostran/1996/12/stihi-31.html.

Вошёл в книгу: Томмазо Ландольфи. Жена Гоголя и другие истории. М.: Аграф, 1999.

Николай Солонович (р. 1970) – виолончелист, заслуженный артист России, доцент Московской консерватории.

Франческо Пикколо. Минуты будничных озарений. М.: АСТ: Corpus, 2023.

Опубликовано на сайте “Русские Латвии”: https://www.russkije.lv/ru/journalism/read/g-gailit-memoirs/gailit-memoirs-5.html.

Джузеппе Д’Агата. Америка о’кей / пер. с ит. Е.Дмитриевой, Е.Солоновича. М.: Радуга, 1987.

Елена Борисовна Дмитриева (1941–2009) перевела книги Примо Леви “Человек ли это?”, “Периодическая система”, “Передышка”, “Канувшие и спасённые”.

Примо Леви (1919–1987) – туринский химик и писатель, узник фашистского концлагеря, описавший свой лагерный опыт в автобиографической книге “Человек ли это?” (1947) – впервые, за десять лет до Эли Визеля, поднявшей в литературе тему Холокоста.

“Неистовый Роланд” Лудовико Ариосто – рыцарская поэма XVI века, оказавшая значительное влияние на дальнейшее развитие европейской литературы.

Новая Юность. 2022. № 2. https://magazines.gorky.media/nov_yun/2022/2/dubultskij-period-v-razvitii-sovetskoj-literatury.html.

“Серафим Полубес и другие жители Земли” (1983), режиссёр Виктор Прохоров.

Любовь, прости меня, верни мне жизнь, сердце грезит лишь о тебе.

Спектакль в постановке Марка Захарова (музыка – А.Рыбников, либретто – П.Грушко) шёл на сцене театра “Ленком” 17 сезонов и был показан 1050 раз.

“Сияние и смерть Хоакина Мурьеты, чилийского разбойника, убитого в Калифорнии 23 июля 1853 года”.

Е.Солонович. Моя Италия. Книга стихов. М.: ОГИ, 2024.

Господин Гоголь сказал мне… Римские сонеты Джузеппе Джоакино Белли // Октябрь. 2009. № 3.

Из рецензии на книгу: Строфы века-2: Антология мировой поэзии в русских переводах XX века / сост. Е.Витковский. М.: Полифакт, 1998.

Опубликована в “Русском журнале” 09.04.1999. (http://old.russ.ru/ist_sovr/99-04-09/viezel.htm)

Джузеппе Д’Агата. Дети Гиппократа / пер. с ит. Е.Солоновича; послесл. В.Аксёнова. М.: Прогресс, 1967.

Стёганый чехол из шерсти или ткани, набитой ватой, надеваемый на заварной чайник для сохранения температуры.

В 1967 году.

В романе Всеволода Кочетова “Чего же ты хочешь?” (опубликован в 1969 году в журнале “Октябрь”) под прозрачным псевдонимом и в крайне неприглядном виде представлен видный итальянский русист Витторио Страда (1929–2018) и его русская жена Клара Янович. Роман вызвал масштабную и скандальную полемику как в СССР, так и в Италии.

Премия министерства просвещения Италии за переводы из Данте, 1966 год.

Клара Страда-Янович. Фрагменты прошлого. Мой дальний Восток. М., 2015.

4 ноября 1969 года Солженицына исключили из Рязанской организации Союза писателей “за антиобщественное поведение, противоречащее целям и задачам Союза писателей СССР, за грубое нарушение основных положений устава СП СССР”. За это решение проголосовали все пятеро присутствующих, кроме исключаемого: Сергей Баранов, Василий Матушкин, Евгений Маркин, Николай Левченко и Николай Родин. Голосование проходило под надзором секретаря СП РСФСР Франца Таурина и секретаря Рязанского обкома Кожевникова.

I topi del regime // L’Espresso. 18.06.67. P. 11.

Новый мир. 1998. № 12.

“Новый мир”. 1998. № 12.

Прямые лысые мужья / Сидят, как выстрел из ружья (“Свадьба”, 1928).

Перевод с итальянского Михаила Визеля (1998).

La nuovissima poesia russa. Collezione di poesia. A cura di Mauro Martini. Torino: Einaudi, 2005.

Е.Солонович. И “Натюрморт” отринул перевод / Вопросы литературы. 2007. № 3. C. 122–128.

Данте Алигьери. Божественная комедия / пер. с ит., коммент. А.А.Илюшина; М.: Дрофа, 2008. https://cpcl.info/text/dante_bozhest– vennaya-komediya_2008/$p138.

Парадоксальным образом, самый популярный и “ушедший в народ” перевод Льва Гинзбурга (1921–1980) – не с немецкого, а с латыни: стихотворение “Hospita in Gallia” из сборника Carmina Burana, стaвшее с подачи Давида Тухманова песней “Во французской стороне…”.

У Солоновича – Орланд.

Иностранная литература. 1994. № 4.

М.: Престиж Букс, 2021.

М.: Наука, 1993.

В.Модестов. Художественный перевод: история, теория, практика. М.: Литературный институт имени А.М.Горького, 2006.

Перевела для “Редакции Елены Шубиной” книгу Курцио Малапарте “Бал в Кремле” (2019).

Театр Джанни Родари. М.: Белая ворона, 2019.

Родари с 1950 года был редактором “Il Pioniere dell’Unitá” – детского приложения к газете итальянских коммунистов. Самое известное его произведение – “Приключения Чиполлино” – появилось в русском переводе Златы Потаповой под редакцией Самуила Маршака в 1953 году, и сразу приобрело широчайшую популярность в СССР; на родине подобная известность “догнала” книгу про Чиполлино только в 1970 году – после того, как Родари получил премию Ханса Кристиана Андерсена.

Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича. М: Радуга, 2002 (двуязычное издание).

Италия по Солоновичу // Русский журнал. 2000. Июль.

Джованни Джудичи (1924–2011) – уроженец и патриот Лигурии, поэт, журналист, переводчик литературы разных языков, лауреат различных премий. Среди его многочисленных переводческих работ – полный стихотворный перевод “Евгения Онегина”.

Итальянские братья!

Италия пробудилась,

и шлемом Сципиона

чело увенчала. (ит.)

Автор текста современного гимна Италии – двадцатилетний офицер Гофредо Мамелли, погибший в 1849 году в неполные 22 года в ходе боёв за объединение Италии.

Командор – вторая из трёх степеней ордена “Звёзды итальянской солидарности”, вручавшегося гражданам Италии, проживающим за рубежом, и иностранцам за особые заслуги в развитии дружественных отношений и сотрудничества между Италией и другими странами. Е.М.Солонович получил награду в 2004 году, а в 2011 году орден был преобразован в Орден Звезды Италии, со схожим статутом. Переводчик Геннадий Киселёв в 2000 году стал кавалером ордена “За заслуги перед Итальянской Республикой”. Это низшая из шести степеней – но сам орден считается высшим в Италии.

Директор Итальянского института культуры.

Вестник Европы. 2002. № 5.

https://magazines.gorky.media/vestnik/2002/5/rimskie-sonety-2.html.

Папство Пия VIII (в миру – Франческо Саверио, граф Кастильони) продлилось с 31 марта 1829 года по 30 ноября 1830 года. Он умер, едва отметив 69-летие.

Учёные записки Новгородского государственного университета, 2019. (https://portal.novsu.ru/univer/press/eNotes1/i.1086055/?id=1574598)

Первое отдельное издание “Римских сонетов” вышло в 2012 году в Новом издательстве. К 2021 году вышло два переиздания, каждое – дополненное.