УИЛЛОУ

В зеркале заднего вида мелькали синие и красные огоньки, когда я въезжала в Нью-Хоуп¹, штат Колорадо, где, согласно указателю, проживает 5081 человек. Кто-то давно заменил тот, на котором кучка старшеклассников написала «надежды нет». Я не удивилась, поскольку в последний раз видела этот знак в зеркале заднего вида более десяти лет назад, будучи уверенной, что больше никогда его не увижу и что мое будущее безоблачно.

Теперь единственной яркой вещью были огни полицейской машины, которые отражались в зеркале, давая понять, насколько дерьмовы моя удача и жизнь.

— Да вы издеваетесь надо мной, — пробормотала я, сворачивая на обочину.

Я сделала последний глоток горького холодного кофе, который купила на заправке, пытаясь успокоиться. Не помогло, учитывая всю ситуацию… или дерьмовое шоу, иначе известное как моя жизнь. Особенно учитывая, что я на последние деньги купила этот дерьмовый кофе, не говоря уже о цене билета.

Я с тоской — и горечью — вспоминаю те времена, когда тратила больше десяти долларов на какой-нибудь латте или смузи в знаменитых кафе Лос-Анджелеса, и даже не задумывалась об этом дважды.

Горькое, холодное и дешевое — вот что ждет меня в обозримом будущем. Возможно, навсегда, учитывая, что я возвращаюсь домой, в город, в котором поклялась никогда больше не появляться.

И я не шутила.

Я опустилась на самое дно.

Я пальцами застучала по рулю, опустила стекло и услышала хруст подошв приближающегося полицейского по гравию на обочине.

Свежий ноябрьский воздух Колорадо ударил мне прямо в лицо. Я съежилась, почти сразу же перестав чувствовать шум в ушах. Холод сразу же проник внутрь после десятилетия теплой погоды в городе, где температура редко опускалась ниже пятнадцати градусов.

Загорелая мускулистая рука показалась возле открытого окна моей машины.

— Доброе утро, мэм, — протянул мужчина, наклонившись на уровень моих глаз. — У вас не работает стоп-сигнал. Обычно я бы не обратил внимания на этот участок дороги, учитывая, что он абсолютно прямой, сегодня суббота и не сезон охоты, так что в Нью-Хоуп никто не ездит, кроме нас с вами, — тон офицера был тихим, дружелюбным, почти дразнящим.

От этого все мое тело окаменело.

— Отсюда мое удивление, по поводу сбавления вами скорости при въезде в город в шесть утра, — продолжил он, очевидно, не заметив моего потрясения. — В любом случае, люди обычно спешат добраться до места назначения хотя бы для того, чтобы посидеть у теплого камина с чашечкой кофе.

Сочетание холодного воздуха, недосыпания и общего чувства отчаяния, которое повергло меня в шок и заставило на несколько мгновений замолчать с отвисшей челюстью.

Ну, дело было не только в этом.

Все это сочеталось с мужчиной в полицейской форме.

Я окончательно убедилась, что удача отвернулась от меня, когда увидела квадратную челюсть, загорелую кожу и, к сожалению, знакомые пронзительные карие глаза человека, которого ненавидела долгие годы. Конечно, я пыталась убедить себя, что забыла его и всех его приятелей. Но нельзя забыть людей, которые мучили вас на протяжении большей части взросления.

Конечно, он уже не мальчик. Он повзрослел. И похорошел. Я всегда думала, что он обрюхатит Салли Инглз, главную болельщицу, что они застрянут в этом городе, и сам он никогда не достигнет высот звездного квотербека, никогда не закончит колледж и будет топить свои печали в пиве, разжирев и облысев к тридцати годам.

Его плотно облегающая униформа демонстрировала отсутствие пивного живота, только мускулы, которые перекатывались под тканью. У него все еще была копна блестящих светло-каштановых волос, что только подчеркивало его черты. Густая щетина. Она выглядела неопрятно и грубо, но в то же время как-то подчеркивала его достоинства. И угловатый шрам, пересекавший его сильную бровь и обрамлявший медные глаза. Мне стало любопытно, кто оставил ему этот шрам и как узнать их адрес, чтобы отправить им корзину фруктов или что-то в этом роде.

Хотя, у меня нет на это денег.

— Ты? — пролепетала я, наконец обретя дар речи. — Ну конечно, — я ударила ладонью по рулю. — Конечно, вселенная еще не закончила надо мной издеваться. Подъехал сюда, с мигалками и фальшивым обаянием, чтобы выписать мне штраф, который я определенно не смогу оплатить.

Уступать было неразумно. Я не знала, насколько изменился Броди Адамс за полтора десятилетия, но догадывалась, что он не из тех мужчин, которым нравятся грубые женщины. На его безымянном пальце не было кольца, значит, он не нашел женщину, которая бы ему понравилась настолько, чтобы нажать на курок.

Кроме того, с моей стороны неразумно подчеркивать свое тяжелое финансовое положение. Нельзя показывать свои слабые места хулиганам. Но я устала. Я потерпела поражение и была зла.

Темные брови Броди поползли вверх от моих слов и очевидной ярости, но не от гнева, а от замешательства.

— Боюсь, ты поставила меня в затруднительное положение, — произнес он все таким же низким, рокочущим, почти теплым голосом.

У него даже пар изо рта не шел, несмотря на холод в воздухе.

Чертов дикарь.

— Похоже, ты знаешь меня, раз испытываешь неприязнь, и судя по всему, я где-то напортачил, — продолжил он.

У него хватило наглости блеснуть глазами и слегка ухмыльнуться.

— Ты меня не помнишь, — усмехнулась я.

Да, возможно, я выглядела немного по-другому, поскольку научилась укладывать свои непослушные волосы, так что они больше не торчали. Я перекрасила свои светло-рыжие волосы в рыже-каштановый и сделала много процедур, чтобы они стали блестящими.

Хотя теперь я не смогу позволить себе такой уход.

После окончания средней школы моя кожа стала намного чище, и многие веснушки поблекли под воздействием калифорнийского солнца, только на носу немного осталось. Еще я решилась на лазерную коррекцию зрения, тщательно взвесив все «за» и «против». Хотя некоторым людям не помогало, у меня все прошло успешно, так что мне больше не нужно носить очки.

Моя некогда бесформенная фигура наконец-то округлилась в нужных местах, хотя на ягодицах и бедрах прибавилось чуть больше веса, чем мне бы хотелось.

Короче говоря, я повзрослела. Я больше не тот типичный подросток. Хотя, те, кто играют подростков в сериалах на канале «CW» выглядят слишком потрясно.

Но, несмотря на то что я жила в Лос-Анджелесе, я не подвергалась никаким хирургическим вмешательствам, кроме коррекции зрения, и не меняла радикально внешность. Я по-прежнему была похожа на саму себя.

Так же, как Броди Адамс был похож на себя.

Да, в его щетине и волосах появилась седина, а еще этот шрам, мускулы и радостный блеск в глазах не исчез. Но в моем сознании он по-прежнему оставался капитаном футбольной команды и одним из моих главных буллеров.

— Я бы определенно запомнил тебя, если бы был в лучшей форме, когда мы встретились, а это явно не так, — продолжил он дружелюбным и извиняющимся тоном.

— У нас не было какой-то пьяной интрижки на одну ночь, если ты об этом, — огрызнулась я, догадываясь, на что он намекает.

— Знаю, — ответил он. — Я не сторонник случайных связей.

У него хватило наглости заявить, что он порядочный парень, уважающий женщин. Жаль, что у меня нет веских доказательств, опровергающих этот факт.

— Ох, пожалуйста, — пробормотала я.

Он еще больше продвинулся в мое открытое окно. Слишком близко.

— Я извиняюсь за все, что сделал, и могу отпустить, напоследок предупредив о стоп-сигнале?

Он по-прежнему изображает из себя милого, поддразнивающего, дружелюбного полицейского из маленького городка. С небольшой долей той пылкой, суровой мужской натуры, которая, вероятно, действует на многих женщин. По крайней мере, на тех, кто не учился с ним в старших классах.

— О, да. Это все исправит, — огрызнулась я. — Ты освободил меня от штрафа. Как любезно.

У меня возникло непреодолимое желание ударить его головой. Хотя я понятия не имею, как бить кого-то головой. Когда я переехала в Лос-Анджелес, я посещала занятия по самообороне, но это была катастрофа, потому что я не была ни спортивным, ни скоординированным человеком.

От удара, скорее всего, у меня разболелась бы голова и, скорее всего, меня обвинили бы в нападении на офицера полиции, поэтому я воздержалась.

Броди отшатнулся от моих слов и гнева, который за ними скрывался, очевидно, все еще удивленный, все еще пытаясь вспомнить меня.

Он снова открыл рот, вероятно, чтобы пустить в ход свое обаяние.

— И это все? — спросила я его, барабаня пальцами по рулю. — Я сказала, что вернусь сюда, когда ад замерзнет, и здесь правда очень холодно. Я была за рулем десять часов, и мне бы очень хотелось, чтобы это общение поскорее закончилось.

Я не думала, что его брови могли бы подняться выше, но они поднялись. И я ждала, что мальчик, которого я знала, проявится в этом мужчине. Потому что люди не меняются.

И ему, очевидно, была дана власть, а хулиганы не проявляют доброжелательности к власти. Поэтому я ждала перемены, когда он воспользуется этим значком и накажет меня за дерзость по отношению к нему.

Но этого не произошло.

Он отступил от машины.

— Обещаешь починить стоп-сигнал? — спросил он все таким же беззаботным тоном, но с напряженным выражением на лице. — Скоро зима, на дорогах небезопасно.

Я закатила глаза.

— Может меня здесь давно не было, но я многое знаю о здешних дорогах. Я тут выросла.

Я закрыла окно, но перед этим пробормотала «придурок» себе под нос так, чтобы он услышал.

Затем помчалась прочь. В направлении ада, который действительно начал замерзать.

БРОДИ

Я наблюдал, как «Тойота Приус» умчалась гораздо быстрее, чем ехала, когда я остановил ее. Когда она въезжала в город, вспыхнула одна фара стоп-сигнала. Это было похоже на «пошел ты», поскольку тормозить не было необходимости, а женщина за рулем явно ненавидела меня.

Я потер челюсть, когда «Приус» поворачивал за поворот, ведущий к Нью-Хоуп. Я думал, что у меня в городе довольно хорошая репутация и хорошая память. И я определенно считал себя хорошим мужчиной, и знал, что красивые женщины не могут без причины возненавидеть меня с первого взгляда.

У меня не было пьяных связей на одну ночь. И мне не нужно быть пьяным, чтобы переспать с этой женщиной на «Приусе». И уж точно это не закончилось бы одной ночью.

Я останавливал множество красивых женщин. Я взял за правило не заигрывать с ними, когда на мне форма. Прекрасно осознавал дисбаланс сил и то, насколько это проблематично.

И все же я был чертовски искушен, когда остановил рыжеволосую красавицу.

Особенно когда ее зеленые глаза загорелись жгучей ненавистью. Я не думал, что женщина может быть более сексуальной, когда разозлена.

Просто не хотел, чтобы именно она злилась на меня. Но она злилась. И я понятия не имел, кто она такая.

Легкий ветерок вырвал меня из мыслей. Это было что-то особенное. У нас уже выпал первый снег, и День благодарения становился началом зимы, а также предсказывалась метель. Не то чтобы я сильно разбирался в прогнозах погоды, особенно на неделю вперед.

Сейчас все изменилось в одночасье.

Я стряхнул с себя озноб и вернулся к своей машине.

— Ханна, — сказал я по рации. — Нужно, чтобы ты проверила номер… — я продиктовал номер машины.

— Поняла, — ответила Ханна дрожащим голосом.

— А я захвачу тебе кофе на обратном пути в участок, — сказал я с улыбкой.

— Эспрессо с четырьмя порциями, — попросила она.

— Принято.

Затем я поехал в том же направлении, что и потрясающая рыжеволосая, обратно в свой город. Тот, что я любил, а она ненавидела.

И меня тоже.

Странно.

Нужно с этим разобраться.

❆

— Уиллоу Уотсон, — произнес я вслух за обычной чашкой кофе, а не четверной порцией, как Ханна, потому что, хотя я и любил кофе, мне не нравилось учащенное сердцебиение. В местном кафе «Люк» подавали только эспрессо, от которого волосы встали дыбом. Владелица, Гретхен, по-видимому, была фанаткой «Девочек Гилмор», и название и фирменный стиль были одой этому. Хотя, я не смотрел этот сериал.

Уиллоу Уотсон.

Она местная. Выросла здесь. Видимо, мы ходили в одну школу. Она на год младше меня. Я искал в своих воспоминаниях рыжеволосую девушку с веснушками, очаровательными глазами и румянцем на щеках. Я бы ни за что не упустил ее из внимания. Как и многие подростки, я был незрелым засранцем и чертовски возбуждался, если в радиусе пятидесяти миль была такая сногсшибательная девушка, как она. Я бы обратил на нее внимание.

Не говоря уже о том дерьме, которое творилось у меня дома. Многое из того периода жизни я подавлял, в основном помню футбольные матчи, драки с отцом и пьяные ночи на пустыре с кучей людей, на которых я хотел произвести впечатление.

Но Уиллоу Уотсон не было в этих воспоминаниях. Как, черт возьми, это произошло, можно только догадываться.

Тем не менее, она помнила меня, и ее воспоминания были не из приятных. Я вздрогнул от этой мысли. В тот период своей жизни я был противным мудаком, пытался загладить свою вину за то дерьмо, которое творилось дома, пытался казаться сильным, когда на самом деле чувствовал себя слабым. Так что… да, я запирал малявок в шкафчиках, дразнил смельчаков, а сам вел себя как клоун.

Но у меня даже не осталось воспоминаний о том, как я вел себя с ней. Это плохо.

Плохо, что она ненавидит меня, потому что я не могу выбросить ее из своей гребаной головы. Почему она вернулась в город? Что заставило ее так сильно презирать Нью-Хоуп?

Из-за кого у нее эта боль в глазах? И почему, черт возьми, мне захотелось выследить их и убить?

УИЛЛОУ

Было больно ехать по обсаженной деревьями подъездной дорожке. Физически больно. Я стиснула зубы, чтобы сдержать слезы, которые наворачивались на глаза. Нельзя плакать. Я не плакала, когда потеряла свой бизнес, свой дом, свою репутацию, самоуважение. И сейчас не буду. Не буду думать о том, как училась водить машину по этой гравийной дороге, слушая терпеливые наставления отца, даже когда я путалась в передачах. Не вспомню его поцелуи на ободранных коленках, морщинки у его глаз, когда он улыбался мне, пока я бежала по дорожке, возвращаясь из школы, и не ожидала увидеть, что он ждет меня.

Несмотря на обещания самой себе, одинокая слезинка скатилась по моей щеке. Я сердито вытерла ее.

— Чертов Броди Адамс, — пробормотала я.

Он во всем виноват. Хотя я, конечно, была не в лучшей форме, когда возвращалась в город, у меня почти не осталось душевных сил. На самом деле, я в шоке, что хоть какие-то силенки остались, учитывая, что моя жизнь драматично рухнула. Но когда ты раздавлена, едешь домой, поджав хвост, и сталкиваешься с хулиганом, которого любила в детстве, все, как правило, превращается в дерьмо. Особенно когда тот, кого ты любила в детстве, не помнит тебя и хотел выписать штраф. Конечно, в итоге, он не выписал его, но это было похоже на жалость или будто он притворялся типичным дружелюбным полицейским из маленького городка.

Я не сомневалась, что он использовал свой авторитет для того, чтобы продемонстрировать силу. От одной только мысли о том, что он может иметь надо мной какую-то власть, у меня по спине побежали мурашки. Мне захотелось убежать. Очень. Но я не могла. Я и так сбежала ото всех сюда.

Это был последний вариант.

И кармическая шутка.

В дополнение к тому, что мне пришлось встретиться лицом к лицу с местом, куда я поклялась никогда не возвращаться, мне придется жить здесь под властью человека, который, в первую очередь, вынудил меня бежать.

Я припарковала машину рядом с маминым винтажным «Фольксваген-жук». На нем она ездит много лет. Он зеленого цвета с металлическим отливом. Скорость достигает всего 60 миль в час, и рев слышно за милю. Это еще одна особенность, которая отличает нашу семью от семей из Нью-Хоуп, принадлежащих к среднему классу и даже выше среднего, которые каждые три года обновляют свои автомобили.

Наверное, папин грузовик стоит в отдельном гараже. Прошло много лет… Может быть, она купила что-то другое. Что-то более новое, практичное, требующее меньшего ухода. Но я знала, что это не так. Старый «Форд» должен стоять там. Папа его восстановил сам. Вместо со мной и моим братом.

«Ты не будешь просто наблюдать, мышка», — сказал он, протягивая мне гаечный ключ. «Я воспитаю девочку, которая будет знать, как о себе позаботиться. Ты будешь знать, как делать все, что может сделать мужчина, и у тебя это получится лучше», — его карие глаза сощурились, он подмигнул, а затем поцеловал меня в макушку.

Я крепко зажмурилась при воспоминании об этом. Сейчас я не видела грузовик, но знала, что эта чертова штука там, как «Титаник», корабль-призрак, притаившийся и ждущий, у кого хватит глупости исследовать борт.

Я хотела на него посмотреть. Потому что «Жук» моей матери не подходил для зимней езды в Колорадо. Удивлена, что она ездит на нем в холодную погоду, но, возможно, считает, что еще выпало мало снега. Скоро… Скоро она сменит машину и сядет за руль грузовика.

На деревьях и кустах, окружающих дом, уже развешаны рождественские гирлянды. Никакого порядка и единообразия. Тут царил хаос, дикая необузданность. Мама любила Рождество и все религиозные праздники, несмотря на то что она не придерживалась какой-либо формы религии, только баловалась Виккой².

Вид разноцветных гирлянд, освещавших розовые ставни домика, вызвал у меня воспоминания обо всех Днях благодарения и Рождестве, которые я проводила в этом доме.

Костяшки моих пальцев побелели от того, с какой силой я сжала руль.

Я просидела в машине три минуты и тринадцать секунд после того, как припарковалась. Прошло бы больше времени, если бы дверь дома не открылась. Я удивилась, что у меня были эти пару минут. Несмотря на ранний час, мама уже встала. Она была жаворонком.

С детства помню, как она включала «Fleetwood Mac» на старом пыльном проигрывателе, когда всходило солнце.

Я больше не могла слушать Стиви Никс без содрогания, пытаясь избавиться от нежелательных воспоминаний о прошлом, которое я давно оставила позади.

Разноцветный халат развевался у нее за спиной, когда она выбежала за дверь в фиолетовых тапочках. Мама тащилась по фиолетовому.

Я на секунду закрыла глаза, пытаясь собраться с силами, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, с ее неизменным хорошим настроением и позитивом.

Но не нашла сил к тому времени, когда она распахнула дверцу машины.

— Ты здесь! — закричала она, протягивая руку, чтобы расстегнуть ремень безопасности. От нее пахло пачули. От этого запаха у меня внезапно заслезились глаза, и я позволила вытащить себя из машины в объятия матери. Я не знала, удивилась ли она тому, что я позволила ей обнять себя больше чем на минуту, но была уверена, что она рада. Моя мама от природы нежная. Она целовала нас в губы, пока мы не стали подростками, и делала бы это и по сей день, если бы мы не протестовали.

Не помню, когда начала избегать контакта с мамой и увеличивать дистанцию между нами; однако, она ни разу не возмутилась. Ни разу.

— Дай посмотреть на тебя!

Она отошла на шаг, рассматривая.

Я представила, что она видит.

Спортивная одежда в пятнах, к тому же дорогая, я купила ее, когда у меня были деньги. Леггинсы облегали мои прежние формы, но с тех пор, как все произошло, я сильно похудела. Моя кожа бледная, под глазами, наверное, мешки.

Она прищелкнула языком.

— Великолепно! — заявила она так, словно правда верила в это. — Но ты, должно быть, умираешь с голоду. Оставь сумки. Заберем позже, — она закрыла дверь и стала провожать меня до двери. — Я приготовила для тебя завтрак. И горячий чай. С ромашкой. Никакого кофе. Потому что после еды ты сразу ляжешь спать.

Мама, не колеблясь, включила режим заботы. Это в ее стиле.

Я усмехнулась.

— Мам, я не смогу заснуть, — несмотря на то, что усталость сковала меня до костей, в голове у меня слишком сильно гудело, ведь я переступила порог своего дома впервые после смерти отца.

— Ерунда, — отмахнулась от меня мама. — Сытый желудок творит чудеса с усталой душой, — она ежечасно извергала подобные утверждения в виде печенья с предсказаниями.

Я не пыталась с ней спорить. Я знала, что не получится.

Здесь слишком много призраков, чтобы я могла заснуть. С полным желудком или нет.

❆

Проснулась я с сухостью во рту и отрешенным сознанием. Мое сердцебиение участилось, когда я увидела странную обстановку.

Только она не была странной

Она была знакомой.

Слишком знакомой.

Книги Нэнси стояли на полке, постер «Сумерки» висел на стене, журналы, переполненные заметками, все еще лежали стопкой на моем комоде фиолетового цвета, на котором от руки были нарисованы полевые цветы.

Я здесь.

В Нью-Хоуп.

В своем доме.

Желание откинуть одеяло и проспать остаток дня было непреодолимым. Но я почувствовала запах готовящейся еды, и в животе у меня громко заурчало. Когда приехала, я попыталась съесть приготовленную мамой еду, но заснула прямо у тарелки. Она быстро отвела меня в спальню, где я даже не помнила, как заснула.

Когда я в последний раз ела? Пончик на заправке? Сто миль назад? И все?

Хотя я была очень подавлена, я не собиралась объявлять голодовку. Ведь голодала из-за нехватки средств, а не желания жить.

Я, прищурившись, оглядела комнату и вгляделась в темноту, видневшуюся сквозь щель в занавеске. Я проспала весь день.

Отлично. Если бы только я могла проспать здесь остаток своих дней, я была бы счастлива.

Я откинула одеяло и хмуро посмотрела на свой чемодан. Он был открыт. И пуст.

Здесь побывала мама. Она не просто смотрела, как я сплю, — как она регулярно делала, когда я была подростком, несмотря на мои постоянные протесты, — но и распаковала мои вещи.

Я проглотила комок в горле. Это нарушение личной жизни, но мама не верила в подобное. Кроме того, видимо, она поняла, что я останусь здесь на некоторое время. Потому что мне больше некуда идти.

Когда меня осенила эта мысль, мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы удержать себя на месте, но я справилась. Упав на колени от обиды, я ничего не добьюсь. Поэтому я сменила грязную одежду и прошлепала по коридору в носках.

В доме не чувствовалось холода с улицы. Здесь всегда тепло, всегда пахло домашней кухней, все было мягким, уютным и желанным, хотя и немного беспорядочным. Картины на стенах всегда были немного не в центре, всегда чуть перекошены. Коврики и подушки не подходили друг другу. Кристаллы были разбросаны по разным поверхностям, колода карт Таро валялась рядом с наполовину сгоревшей свечой или статуэткой обнаженной женщины.

Все это — моя мама.

Но от папы все равно кое-что осталось. Потрепанные биографии Эйба Линкольна и истории стран, например, Родезии. Его очки для чтения на кофейном столике, как будто он вот-вот пройдет мимо и возьмет их.

Моя мама не подавала признаков, что этот человек умер два года назад.

— О, как вовремя, — мама появилась из кухни, ее волосы прядями выбились из неряшливого пучка на макушке.

Она не придерживалась правил, согласно которым женщины определенного возраста должны внезапно коротко стричься и одеваться консервативно. У нее были длинные волосы, и она носила те же вещи, что и всегда. Сегодня на ней длинная, струящаяся юбка, ковбойские сапоги и плотная вязаная кофта — все разных оттенков фиолетового. С ее шеи свисали цепочки. Все сделанные мной.

Еще один удар в грудь.

— Я приготовила лазанью из баклажанов, — объявила она. — Она веганская. Если не считать сыра. И говядины, — она подмигнула.

Мама то и дело подумывала о том, чтобы стать веганкой, потому что, безусловно, разделяла все их принципы, но она уж очень любила стейк средней прожарки.

У меня заурчало в животе, когда я посмотрела на дымящееся блюдо на обеденном столе. Свечи были зажжены, освещая уютную обстановку. Длинный стол, сделанный из переработанного дерева, был окружен разными винтажными стульями. Здесь всегда все было заполнено.

За исключением этого момента. На столе стояли лишь две тарелки — конечно же, ручной работы моей мамы, — два бокала и бутылка вина в графине.

Еще один удар.

Мама проследила за моим взглядом, направленным на стол. Казалось, она угадала, о чем я думаю.

— Твой брат хотел приехать, — она поправила нож на столе. — Но он работает допоздна.

Это чушь собачья, и мы обе это знали. Я не разговаривала с Гарри два года, после того ужасного телефонного звонка. Он ненавидел меня. Наверное, это справедливо. Я смирилась с этим.

Или, лгала себе. У меня слегка защипало в горле, когда я увидела нашу фотографию в рамке, на которой мы намного моложе, обнимались и улыбались. Я едва узнала себя — вьющиеся волосы, очки, прыщи. Нет, это неправда. Я узнала себя слишком хорошо. До сих пор каждый день вижу эту девушку в зеркале.

— Все в порядке. Уверена, он занят, — я пожала плечами, продолжая разыгрывать шараду. Мама, возможно, была наивна во многих отношениях, но я уверена, что даже она понимала, какой раскол я создала и насколько он стал постоянным.

Ее глаза на мгновение заблестели, выдавая печаль. К счастью, мама не из тех, кто впадает в уныние.

— Садись, — она хлопнула в ладоши, выдвигая стул. — Ты выглядишь голодной, и твоя аура совсем потускнела… — на долю секунды во взгляде мамы промелькнула жалость. Но только на секунду, потом она скрыла это за нежной улыбкой. — Но все исправит хорошая еда и много вина, — она снова подмигнула мне.

Хотя мне на самом деле не хотелось этого, я улыбнулась ей в ответ. Потому что было невозможно не улыбаться рядом с такой, как она. Жизнь ее не сломила. Мама никогда не переставала любить. Даже если ты ее отталкиваешь.

Мое тело напряглось от чувства вины, настолько непреодолимого, что я чуть не закричала от боли. Я была так жестока к ней. Отгородилась от нее, не отвечала на звонки… бросила, когда она больше всего нуждалась во мне.

Я открыла рот, чтобы извиниться, но мои глаза наполнились слезами.

— Мам… — выдавила я из себя.

Мама потянулась, чтобы сжать мою руку.

— Ешь. Пей. Тебе нужны силы. С остальным разберемся позже. Вместе.

Я сжала ее руку в ответ, молча кивая, сдерживая слезы.

Затем, впервые за более чем десять лет, я села за семейный обеденный стол без отца.

❆

Можно подумать, что я плохо спала в ту ночь, раз уж проспала целый день. Но нет.

Особенно после двух порций лазаньи, приготовленной мамой, затем двух порций ее персикового пирога и половины бутылки вина.

Я рухнула обратно на свою двуспальную кровать, минуты три размышляла о том, на что теперь похожа моя жизнь, а потом, к счастью, отключилась.

Следующим утром, я услышала, как мама ходит по комнате. Запах кофе почти разбудил меня, потому что мама готовила лучший кофе, который я когда-либо пробовала. Она добавляла особую смесь специй с корицей, а осенью и зимой готовила тыквенно-пряный сироп, за который «Starbucks», вероятно, заплатил бы ей миллионы. Это очень вкусно.

Но даже ее кофе и тыквенного сиропа было недостаточно. Я снова зажмурила глаза и усилием воли погрузила себя в беспамятство. В отличие от моей матери и различных «гуру» в Лос-Анджелесе, я теперь не верила в силу желания изменить свою жизнь.

К тому времени, как я вышла из своей комнаты, в доме было тихо. Это означало, что мама ушла.

В доме никогда не было тихо, если в нем была Ферн Уотсон. Всегда играла музыка, и она напевала поп-песню, путая слова.

Тихий смех моего отца подчеркивал эти звуки. Его голос был тихий и нежный, всегда ласковый в присутствии мамы, хотя он был крупным мужчиной. Больше метр-восемьдесят, мускулистый от работы в кузнице, с брюшком, которое появилось благодаря маминой стряпне, что не умаляло его красоты.

Он родился и вырос в Нью-Хоуп. В душе он был горцем, носил клетчатую куртку, ботинки, не брил темную бороду, и с подросткового возраста у него всегда были мозоли на руках.

Мама была свободолюбивой натурой, она путешествовала с рюкзаком по всей стране, когда оказалась в Нью-Хоуп, и встретила моего папу. А остальное, как говорится, уже история.

Странные Уотсоны. Так называли нашу семью. Глупая и неоригинальная кликуха, конечно. Но ее придумали дети. А дети чертовски глупые. Что еще важнее, они жестоки. Особенно к тем, кто хотя бы немного отличается от них. А наша семья была совсем другая. Мама зарабатывала на жизнь гаданием, управляя единственным в городе «оккультным» магазином «Трикс-Оккультизм» для ярых религиозных фанатиков в городе. Она продавала кристаллы, свечи, книги и все «духовное», что только можно было придумать. Это было еще до того, как вошло в моду, и не приносило большого успеха, хотя, по-видимому, было достаточно, чтобы жить.

Мой отец превратил свое хобби — кузнечное дело — в настоящий бизнес. У него были магазинчики, где люди заказывали всевозможные товары, например для своих ферм. Если бы он захотел, то мог бы пойти дальше и повысить цены. Но мой отец был не таким.

Мы никогда не были богаты, но и я ни о чем не мечтала — разве что о нормальной жизни.

Если как настоящая миллениалка любишь холодный кофе со льдом, возьми в холодильнике.

В противном случае приготовь себе теплую кружку, устройся калачиком у окна и возьми какую-нибудь книгу в мягкой обложке, которые я положила рядом с кружкой. Чтение — это способ отвлечься, который помогает залечить все раны. Особенно, если в сюжете присутствует секс.

О, и еще есть кексы с шоколадной крошкой, испекла утром. Секс, шоколад и кофе — от такого сочетания невозможно грустить.

Бесконечно люблю тебя. В этой жизни и в следующей.

Ферн (Мама) ххх.

Записка, написанная маминым фирменным почерком, лежала на кофемашине для приготовления эспрессо. Рядом с ней стояла кружка с рисунком индейки и стопка любовных романов.

Я не хотела улыбаться. Нет повода. Но я улыбнулась. Потому что мама не изменилась за все эти годы. Она по-прежнему оставляла записки. Длинные записки. Подписывала их своим именем, а в скобках добавляла — «мама». Она все еще была собой, несмотря на горе, которое пережила, потеряв моего отца, своего лучшего друга.

Чувствуя оцепенение и не имея других дел, я последовала маминым указаниям. Сварила кофе. Съела кекс. Подошла к окну, намереваясь погрузиться в чтение любовного романа. Но потом совершила ошибку, выглянув наружу.

Наш дом стоял у подножия горы, вокруг которой раскинулся Нью-Хоуп. Со всех сторон нас окружали леса, а на заднем плане виднелись горы. Вокруг были разбросаны другие дома, но их огни были видны только ночью. В остальном — полное уединение. Мамин сад был утеплен, но на садовой мебели стояло множество скульптур. Феи, солнечные часы, кристаллы. Даже не знаю, какому божеству она поклоняется.

И среди всего этого было что-то еще. То, что пронзило меня насквозь.

Я уставилась на строение за домом. Все было таким же, как всегда: живые изгороди аккуратно подстрижены с обеих сторон, цветочные клумбы пусты. Но на фасаде не было следов облупления краски, стекла на окнах блестели, и я почти ожидала увидеть янтарный отблеск в кузнице.

Но ничего.

Я отбросила книгу в сторону.

Выхода нет.

Не в этой реальности с мертвым отцом, с которым я так и не смогла попрощаться, перед которым не смогла извиниться. Не в жизни, которая превратилась в ад. И не в том, что я застряла в ненавистном городе, где школьный хулиган стал местным шерифом.

БРОДИ

Был вечер пятницы.

В этот день мы пьем пиво в баре «Kelly's», где часто играет живая музыка. Группа, как правило, была никудышной, потому что у нас в Нью-Хоуп особо нет музыкальных талантов, и мы слишком далеко живем, к нам никто не заглядывал на гастроли.

Мы удостаивались «более-менее сносной» группой.

Сегодня вечером молодая светловолосая певица выступала в стиле кантри.

И она была более чем сносной. У нее чертовски хороший голос, и я подумал, какого черта она делает здесь, а не в Нэшвилле, подписывая контракт с каким-нибудь звукорежиссером.

К тому же она была хорошенькой. Очень хорошенькой. Хотя, на мой взгляд, слишком юной и худощавой.

Я люблю, когда у женщины есть за что ухватиться. И попроще. А с молодой светловолосой кантри-певицой проблем не огребешься. Десять лет в морской пехоте и три в качестве шерифа подарили способность читать людей.

К тому же, я думал о рыжеволосой девушке.

От которой уж точно одни неприятности.

И которая ненавидела меня по непонятным причинам.

— Я бы не стал выгонять ее из постели, — сказал Сэм у меня за спиной.

Я повернулся к своему старому школьному приятелю, который сидел на барном стуле. На стуле уже был отпечаток его задницы, судя по тому, как часто он здесь сидит. Я приходил в «Kelly's» каждую пятницу, потому что мне нравилась рутина, а это моя работа — показывать себя всему городу. Но я больше любил свое пиво, свою веранду на заднем дворе дома и одиночество.

А Сэм всегда был здесь, и со старших классов мы привыкли к старому распорядку пятничного дня.

Сэм остался таким же, только песочно-светлые волосы немного поредели, живот стал больше от употребления пива, и теперь он женат. На своей школьной возлюбленной Анджеле Харрис.

Несмотря на обручальное кольцо и двоих детей, он приходил сюда каждый вечер и в данный момент пялился на певицу так, что даже мне это не понравилось. Я начал понимать, что в моем приятеле мне много чего не нравилось.

Вовсе не потому, что он изменился. Он остался таким, каким был в старших классах. И мне стало чертовски стыдно за то, кем я был в старших классах, потому что раньше не понимал, каким придурком был он.

— Ты помнишь Уиллоу Уотсон из старших классов? — спросил я его, переводя разговор с кантри-певицы, которая, наверное, лишь недавно стала совершеннолетней, чтобы выступать в баре.

Сэм прищелкнул языком и усмехнулся, все еще искоса поглядывая на певицу.

— Чудачка Уотсон? — спросил он, допивая свое пиво и подавая знак принести еще.

— Чудачка Уотсон? — повторил я, и прозвище показалось мне до жути знакомым.

Он кивнул, вытирая пивную пену с верхней губы.

— Да, ее мама владеет ведьминским магазином или что-то в этом роде. Еще у нее есть брат. Который даже в футбол не играл, наверное, гей, — он улыбнулся сам себе, как будто посчитал, что это забавно. Я сердито посмотрел на друга, но не успел его перебить. — Она была на год младше нас, — он задумчиво потер подбородок. — Уродина просто до жути. Руки и ноги как палки, сисек нет. Очкастая. Вечно, блять, читала, — он сказал так, словно это было преступлением, а не признаком интеллигентного человека. — Ты должен помнить ее, братан. Ты ее часто задирал.

У меня свело живот.

В компании своего недалекого приятеля, под воздействием алкоголя и с полной концентрацией я вспомнил, как шел по пятам за сгорбившейся рыжеволосой девчонкой, которая шла по коридорам, как будто пыталась слиться со стенами.

Однако воспоминания были расплывчатыми, и я не мог вспомнить, что же такого сделал, раз вызвал у нее столько ненависти даже годы спустя.

Я потер рукой челюсть.

— Мы правда так плохо с ней обращались? — спросил я, ломая голову.

Сэм снова усмехнулся.

— Братан, мы вели себя как мудаки, — он пожал плечами. — Но мы были подростками и это было для нас нормой. И она была чертовски странной.

Я хмуро посмотрел на своего старейшего друга, мне не понравился его смешок. Это прозвучало подло. Жестоко.

— Мы были достаточно взрослыми, чтобы осознавать свои действия, — сказал я ему, испытывая непреодолимое желание надавать ему затрещин.

Улыбка исчезла с его лица, когда он понял, что я не собираюсь смеяться над тем, что мы терроризировали девочку.

— Конечно, — мрачно ответил он. — Мы все исправились, шериф, — он шутливо отдал мне честь. — Почему ты спрашиваешь о…? — он замолчал, и у него отвисла челюсть, когда он посмотрел на вход. — Кто это, черт возьми, такая, и не хочет ли она оседлать мои усы?

Моя рука крепче сжала кружку с пивом, и я принял твердое решение разорвать отношения со своим старым приятелем. С каждой неделей он, казалось, пил чаще, говорил больше глупостей и превращался в неандертальца.

Я не хотел поддаваться на его уговоры, но все равно повернулся, чтобы посмотреть, кто входит в дверь, хотя бы для того, чтобы мельком увидеть, кого мне придется защищать, если Сэм решит еще выпить и забудет о том, что женат.

И тут мои глаза округлились.

Это Уиллоу, мать ее, Уотсон.

УИЛЛОУ

Почему я решила пойти в бар, оставалось только гадать.

Ну, в этом не было ничего удивительного. Оставалось либо пойти, либо остаться дома на мамино «празднование» полнолуния. Я не хотела быть даже поблизости. Уже достаточно этих церемоний и ритуалов насмотрелась, запомнила на всю жизнь, особенно «вечеринку богини», которую она устроила, когда у меня начались первые месячные. Она сочла хорошей идеей пригласить всех моих «друзей».

У меня не было друзей. И мама, собрав всех девочек-подростков из моего класса, чтобы отпраздновать менструацию, сделала так, что у меня вообще больше не было возможности подружиться с кем-то.

Так что да, я пошла в бар по уважительной причине. Вроде как. Хорошо, что тут есть алкоголь. Это мне как раз и было нужно. Я бы предпочла пить в одиночестве в ванной, как любой уважающий себя человек, пребывающий в пучине отчаяния, но единственная доступная ванна была полна «лунной воды» и кристаллов.

В этом баре, как в маленьких городках, где все головы поворачиваются к новичку, входящему в дверь, подобного не было. И слава богу. В пятничные вечера в маленьком городке все собирались в местном баре, чтобы выпустить пар, выплеснуть свои печали или приударить за кем-нибудь. Городок вмещал в себя небольшое количество туристов, которые либо не могли позволить себе что-то подороже, либо использовали Нью-Хоуп как пит-стоп по пути.

Я подавила желание одернуть платье или поправить волосы, когда подошла к бару и почувствовала на себе множество любопытных взглядов.

Мне следовало одеться поприличнее. Следовало остаться в заляпанных спортивных штанах и потрепанной футболке, которые были моей униформой всю прошлую неделю. Но я сказала себе, что мне нужно перестать вести себя как жертва и, самое главное, не превращаться в девушку, которая раньше жила здесь.

Девушка, которая была слабой, чувствовала себя неуютно в собственной шкуре и позволяла другим определять ее ценность.

Конечно, федеральное правительство определило мою ценность как нулевую, но это было ни к чему.

В спешке покидая свою квартиру в Лос-Анджелесе, я успела прихватить кое-какую одежду. Скомкала ее в чемодане, как реликвию старой жизни, которая дразнила меня тем, какой я была в ней.

Мне пришлось продать большую часть своих сумочек и дорогой одежды, чтобы вернуться в Нью-Хоуп, но не все.

Оставила темно-оранжевое платье с высоким горлом, которое облегало каждый дюйм моего тела вплоть до икр. И изящные коричневые кожаные ботильоны на тонком каблуке. Еще темно-бордовое шерстяное пальто, которое идеально подходило к платью.

Я не слишком интересовалась модой, этикетками и брендами. Меня интересовала сила, которую давала мне одежда. Это был почти научный эксперимент. Если я комбинирую нужное количество вещей, подбираю оттенки — поняла, что монотонность выглядит лучше всего, и люди смотрят по-другому. Люди смотрят так, будто ты человек, у которого все в порядке с головой. Самое главное, они не смотрят на тебя как на легкую мишень.

Это также касалось прически, макияжа и украшений. Чтобы завершить образ, в нем должны присутствовать все компоненты. Поэтому я ухаживала за своими каштановыми волосами, подбирала лучшие средства, которые придавали им блеск и упругость. Я смотрела видеоролики о том, как наносить макияж, чтобы моя кожа не выглядела бледной. Придумала, как сделать, чтобы мой довольно маленький нос выглядел пропорционально относительно большим губам и глазам.

Макияж «кошачий глаз» придавал моему лицу проницательный и профессиональный вид, большинство мужчин воспринимали меня всерьез и в то же время находили привлекательной.

Еще один печальный факт, который я усвоила рано… Люди вели себя приятнее, если считали тебя привлекательной.

Особенно это заметно в Лос-Анджелесе.

В городе красивых людей, где многие готовы устраивать женщинам поверку, давая понять, что те ничего не будут стоить, если не «подправят» свой нос и не разгладят морщины. Вдобавок к тому, заставляли морить себя голодом.

Я никогда не понимала, как быть привлекательной. В старших классах я была, как говорят некоторые, гадким утенком. Поздно достигла половой зрелости, и это, конечно, сделало мою вечеринку по случаю менструации еще более унизительной, поскольку у всех остальных в моем классе месячные начались задолго до меня.

Так что, пока мои одноклассницы выбирали лифчики и открывали силу своей сексуальности, я была долговязой, носила очки и принимала «Аккутан», чтобы избавиться от прыщей.

Я «расцвела», как говорила мама, только перед самым поступлением в колледж. Как раз тогда, когда уехала из этого города. Возвращалась иногда на короткие каникулы, но даже тогда отсиживалась дома, ела мамину стряпню, зависала с отцом в кузнице, мастерила украшения — именно это занятие привело меня к недолговечному периоду славы и богатства в Лос-Анджелесе.

Я знала, что для тех, кто приезжает домой в свои маленькие городки на каникулы, это обычная практика — собираться в баре, встречаться друг с другом, вспоминать старые времена, хвастаться своей жизнью, видеть проблеск былой страсти, убеждаясь, что ты сделал правильный выбор, или напомнить себе о каком-то неправильном решении. По крайней мере, так рассказывали.

Опять же, у меня не было опыта с подобными явлениями в маленьком городке, но бар, в который я зашла за неделю до Дня благодарения создавал именно такую атмосферу.

Я окинула взглядом большое помещение. Никогда не была здесь раньше. Видела лишь с улицы бар с причудливой деревянной вывеской и матовыми окнами, через которые ничего не видно. Думала, что здесь будет темно, возможно, даже убого. Но внутри все хорошо освещено и красиво оформлено. В стиле горного Колорадо. Длинная деревянная барная стойка, все в естественных тонах. Никаких звериных голов на стенах. Только работы местных художников, которые я смогла заметить только потому, что моя мама тоже хранила работы местных художников и не раз позировала обнаженной.

Хотя не все головы повернулись при моем появлении, я заметила несколько любопытных взглядов. Я не отличалась уверенностью в себе, но в Лос-Анджелесе я усвоила один важный урок — «притворяйся, пока не добьешься успеха».

Я гордо подняла голову и шла так, словно мне было наплевать на все в этом мире, как будто я — хозяйка этого места и вообще не стеснялась идти в бар одна пятничным вечером.

К счастью, недалеко от двери был свободный стул, так что мне не пришлось долго плутать и встречаться с кем-то взглядом. По-любому встретила бы кого-нибудь, с кем училась.

Я устроилась на удобном стуле. Парочка слева от меня о чем-то горячо спорила, а мужчина справа — был поглощен игрой по телевизору, поэтому никто не подумал, что мое появление в баре означает, что я хочу завести друзей.

Идеально.

— Что тебе предложить?

Я вздрогнула от звука ее голоса, хрипловатого, словно она выкуривала по пачке сигарет в день. Обветренная, загорелая кожа барменши подтверждала эту теорию. Ее волосы были окрашены в светлый цвет, а из-под футболки с изображением мотоцикла «Harley Davidson» виднелись худые, мускулистые руки. На ней были джинсы, которые выглядели так, словно нарисованы. Она была симпатичной, но в своем роде резковатой.

Я пыталась вспомнить напиток, из-за которого меня бы зауважали.

— Виски. Неразбавленное, — раньше я никогда не произносила этих слов вслух.

Если я и пила — а это редко, — то только сладкое белое вино, охлажденное. Или красное вино с мамой.

Подведенные карандашом глаза барменши секунду рассматривали меня, оценивая взглядом знатока, который, как я полагаю, отточил ее мастерство. Я почувствовала себя неуютно под этим взглядом. Как будто меня взвешивали на прочность, которой как раз не хватает.

С другой стороны, моя закалка уже проявилась, я сидела здесь, в баре своего родного города, и мне было нечем похвастаться за годы, проведенные вдали от дома. Банально.

Я думала, она откажется обслуживать меня из-за того, что я неудачница. Но, конечно, нет. Она же барменша. Зарабатывает на жизнь. Поэтому она просто кивнула.

— Какое именно?

У меня пересохло во рту. Я не смогла бы придумать название виски, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— На твой выбор, — сказала я.

Снова испытующий взгляд, затем еще один кивок.

Через несколько секунд передо мной стоял стеклянный стакан с жидкостью янтарного цвета. Я рассматривала его долю секунды, затем схватила и сделала небольшой глоток.

Я изо всех сил старалась не закашлять и не захлебнуться, как подросток, впервые попробовавший дешевую выпивку.

Хотя я, будучи подростком, никогда не пробовала алкоголь. В нашем доме всегда было дорогое вино, и родители предлагали его с пятнадцати лет. Моя мама была «толерантна» в этом смысле.

Папа не употреблял крепкие спиртные напитки. Может быть, иногда немного вина. Но он не любил алкоголь, и я, как всегда, следовала примеру, желая заслужить его уважение, хотя он никогда не давал понять, что я должна что-то заслужить.

Несмотря на то, что папа редко пил, иногда выкуривал сигару по особым случаям, гулял в лесу и ел сытно, но полезно, он умер от сердечного приступа в шестьдесят лет.

С этой мыслью я допила остатки в бокале, морщась от жжения, но радуясь, что мои мысли перескочили в другое русло.

Только после того, как я допила напиток, мой взгляд скользнул по барной стойке. Осмелилась посмотреть, кто еще на местном водопое, нет ли знакомого лица.

Я никого не надеялась увидеть. Когда ты из маленького городка, учишься в маленькой школе и на тебя вешают ярлык персоны нон грата, даже «ботаники» не хотят видеть тебя в своей команде.

Но, как бы то ни было, я выжила, да?

Мое сердце замерло, когда блуждающий взгляд наткнулся на чужой, который, казалось, был прикован ко мне уже долго. От этого по спине побежали мурашки. И не совсем в плохом смысле.

Броди Адамс.

Он здесь.

Сидит за стойкой бара. К счастью, в другом конце, и бар длинный, но все равно близко.

Он не в форме.

На спинке стула висела кожаная куртка, а на самом мужчине была кофта «Хенли» с длинными рукавами. Она обтягивала его широкие плечи, плотно облегая мускулистые руки. Джинсы не совсем видно, но, готова поспорить, его задница в них тоже выглядела великолепно.

Именно тогда я поняла, что уже долгое время пялюсь на него, а он все еще пялится на меня. Он нахмурил брови, как будто пытался понять меня. Запомнить.

О да, потому что он забыл, кто я такая.

Я крепче сжала бокал и, прищурившись, перевела взгляд на мужчину рядом с ним.

Он был толще, старше и в целом выглядел потрепанным, но я тоже узнала его. Сэм Нортон. Еще один из моих мучителей. Он был особенно жесток.

И он смотрел так, что мне захотелось помыться.

Мой разъяренный взгляд встретился с взглядом Броди.

Его выбор собутыльника сказал то, что я и так знала: люди не меняются. Броди Адамс все еще был засранцем.

И, в отличие от своего приятеля, он не получил кармического возмездия в виде лысины и пивного живота.

Он тоже заслужил расплату за свои грехи. Если карма этого не сделает, придется мне.

УИЛЛОУ

Это была не самая лучшая моя идея. Даже близко нет. На самом деле, это худшая идея. Но я жаждала мести. К тому же я выпила довольно много виски. Оказалось, что виски делает меня безумной. И уверенной в себе.

Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным, а в Колорадо стояла зима, здесь всегда холодно.

К тому же я была пьяна.

И быстро приняла решение, когда увидела, что Броди направился в туалет. На мгновение мое сердце бешено заколотилось, когда он встал и посмотрел на меня. У меня мелькнула дикая мысль, что он собирается подойти ко мне. В его глазах была такая сила, что у меня внутри все сжалось.

Но нет, он был Броди Адамсом, а я — Чудачкой Уиллоу Уотсон. Он не стал бы разговаривать со мной в присутствии всех этих людей, особенно когда рядом с ним сидел его старый приятель.

Отсюда и родился мой план.

Я встала и последовала за ним.

В баре было многолюдно, и обычно это означало, что очереди в туалет длинные — в женский, а не в мужской, конечно, потому что мужчинам было проще почти во всех отношениях, — но по какой-то причине в этот момент я была единственным человеком в узком коридоре, который вел к уборным.

Я подождала, пока Броди выйдет, стараясь не встречаться взглядом с парой мужчин, которые прошли мимо меня обратно в бар.

Чуть не дала задний ход. Это глупый план. Но я чувствовала, что должна что-то сделать, поквитаться за прошлое, одержать хоть какую-то победу.

Прежде чем я успела передумать, из-за угла появился Броди. Он остановился как вкопанный, увидев, что я прислонилась к стене. Я оттолкнулась и, покачивая бедрами, направилась к нему.

— Уиллоу, — произнес он мое имя, растягивая буквы, его голос был глубоким и хрипловатым.

Никакого дружелюбного полицейского из маленького городка. Нет, сейчас это был другой человек.

— О, теперь ты меня вспомнил, — я старалась, чтобы это прозвучало дразняще и кокетливо, но получилось как раздражение.

На его лице появилось выражение, похожее на искреннее сожаление.

— Насчет этого, я должен…

— Ты ничего недолжен, — перебила я. — Прошлое осталось в прошлом, — я встала перед ним. — Я хочу поговорить о настоящем. О том, что ты пялился на меня весь вечер.

Я удивила даже саму себя. Эйвери, моя лучшая подруга из Лос-Анджелеса, начала бы хлопать в ладоши, увидев, как я себя веду.

Она всегда подталкивала меня к тому, чтобы я была более сексуальной, более уверенной в себе. И вот я здесь. Все, что для этого потребовалось, — это три порции виски и восемнадцать лет сдерживаемого гнева.

— Ты хочешь меня, — продолжила я, пытаясь превратить свой голос в страстное мурлыканье. Я не знала, удалось ли мне это, но не сдавалась. — Может, я и не очень хорошо разбираюсь в мире знакомств, особенно с такими мужчинами, как ты, но знаю, что все мужчины смотрят на женщин как-то по-особенному, если хотят их, — мне хватило смелости подойти немного ближе. — И мы можем сохранить все в секрете, заняться этим прямо здесь, чтобы никто не узнал. Ты падешь настолько низко, разделив со мной постель. То есть, туалет, — я кивнула головой в сторону дверей.

Когда я начала тираду, в выражении лица Броди был интерес, это дало мне надежду на то, что приманка сработала, пока я не произнесла последнюю часть. Его губы сжались, поза напряглась, он выглядел разозленным.

Сквозь пьяный туман зазвенели тревожные звоночки. Может, я неправильно поняла. Его сердитый взгляд именно это и показывал. Кем я себя возомнила? Я все та же чудачка, которую он наказал за проявленное сочувствие, даже несмотря на то, что у меня прыщи прошли, и я нашла классное средство для волос.

Он был уже не тот, что прежде, он стал опаснее, в нем чувствовалось что-то вроде «не связывайся со мной». А я стою и издеваюсь над ним.

Не успела я опомниться, как он двинулся вперед, а я отступила. Уперлась спиной в стену. Я не ударилась, но холодная твердая поверхность вызывала раздражение. У меня не было ни секунды, чтобы прийти в себя, потому что Броди был рядом, прямо здесь, положил ладонь на стену рядом с моей головой, прижавшись так близко, что я ощущала тепло его тела. Он наклонил голову, так что наши губы оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Его глаза все еще сверкали той опасной яростью.

Мое сердце бешено колотилось в груди — я внезапно протрезвела. Опять же, кем я себя возомнила? Я не готова справляться с подобными ситуациями и такими мужчинами.

Мне следовало забыть о прошлом.

— И каков был твой план? — спросил он, обдавая мое лицо горячим дыханием.

Хотя мое тело дрожало от страха и… чего-то еще, я не сводила с него глаз. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

— Ч-что?

— Твой план, — повторил он, наклоняясь еще ближе. — Когда я видел тебя в последний раз, ты чертовски ясно дала понять, что злишься. Ты производишь впечатление женщины, которая твердо стоит на своем. Я ранил тебя в прошлом. Довольно сильно, чтобы восемнадцать лет спустя твои глаза все еще горели гневом, — он потянулся, трогая прядь моих волос.

Мои губы задрожали. Да, ситуация вышла из-под контроля, и он сразу раскусил мою уловку.

Я молилась, чтобы, кто-нибудь подошел и помешал нам. Не может быть, чтобы в баре, полном пьяных людей, никто не хотел в туалет.

И все же мы были здесь одни. Хриплый голос кантри-певицы звучал лишь как бормотание на заднем плане.

— Если твое домогательство — это мое наказание, то я более чем готов, — пробормотал он. — Только думаю, что ты не этого хотела.

Я прикусила губу. Я не считала себя злым гением, но и не думала, что мой план будет настолько ясен. Это меня разозлило.

Я вздернула подбородок, не позволяя ему запугать меня своими размерами, авторитетом и сексуальной энергией.

— Может быть, я просто хочу тебя, — ответила я. — Может быть, хочу заняться сексом со злостью и ненавистью.

Только когда эти слова слетели с моих губ, я поняла, что мне, в общем-то, на самом деле хочется заняться сексом со злостью и ненавистью. Моя киска запульсировала при мысли об этом. Будь то выпивка, моя тяжелая ситуация или временное помешательство, я наклонилась вперед, так что наши губы почти соприкоснулись.

— Может, я просто хочу, чтобы ты отвел меня в кабинку туалета, развернул, задрал платье и жестко трахнул, — я пальцем зацепилась за петлю на его джинсах, притягивая ближе к себе. Настолько близко, что почувствовала твердый член сквозь одежду.

Моя киска снова запульсировала. Я забыла о мести, о том, что хотела соблазнить его, украсть одежду и заставить его пройти голым по переполненному бару. Это был глупый план.

С другой стороны, заставить его трахнуться казалось блестящей идеей.

Я могла бы сама кончить, а ему не позволить, прервав. Да, отличный план.

Мои прежние сомнения в том, хочет ли он меня, прошли. Его член был твердым, а глаза горели желанием. Я практически ощущала исходящую от него возбужденную энергию.

— Ох, я бы с радостью отвел тебя в уборную и трахнул так сильно, лишь бы ты забыла все грехи, которые я совершил в прошлом, чтобы в дальнейшем только поклоняться тебе, — прохрипел он глубоким голосом.

Мое тело задрожало.

Губы Броди задержались на моих, и я почувствовала запах пива, древесный аромат одеколона, а затем запах, который принадлежал только ему.

— Но… — пробормотал он, когда я уже собиралась закрыть глаза и позволить ему поцеловать меня. — Ты пьяна, — он откинулся назад, так что наши губы больше не соприкасались, и заправил прядь волос мне за ухо. — Ты пьяна и ненавидишь меня. Как бы сильно я тебя ни хотел, если отведу тебя в туалет и трахну, это лишь укрепит твое плохое мнение обо мне.

Дыхание сбилось, когда до меня дошли его слова.

— Я не плохой парень, Уиллоу, — прорычал он, прижимая меня к стене. — Я не буду использовать тебя в своих интересах. Я не настолько ужасен, чтобы сделать подобное. Но я жестко трахну тебя, как плохую девчонку, когда ты окажешься в моей постели, где сможешь кричать так громко, как захочешь, и бар, полный придурков, тебя не услышит.

Я медленно моргнула. Мое тело все еще дрожало от его присутствия, от нашего разговора. Мою сексуальную жизнь до этого можно было легко охарактеризовать как ванильную. Со своим давним бойфрендов я такое даже не обсуждала, что уж говорить о бывшем школьном хулигане.

Который сейчас пытался притвориться благородным человеком. Придя в себя, я подняла руку, положила ему на грудь и толкнула. Сильно.

Я высокая, но не мускулистая. Броди крупный мужчина, накаченный. Если бы он захотел, то смог бы сопротивляться моему толчку. Запросто. Но он этого не сделал. Он позволил мне оттолкнуть его.

— Пошел ты, Броди Адамс, — выплюнула я, не в силах придумать ничего более оригинального.

А потом развернулась на каблуках и умчалась прочь, борясь со слезами гнева и стыда.

В последнее время я нарушила много обещаний, данных самой себе, но до этого момента я никогда не нарушала обещания, которое дала в восемнадцать лет.

ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Хотя меня регулярно называли ботаником — видимо, они не могли придумать более оригинального оскорбления для девочки в очках, которая не была полной дурой и серьезно относилась к учебе, — у меня не было привычки задерживаться после школы из-за каких-либо внеклассных занятий. Я не любила внеклассные занятия. Несмотря на то, что это добавляло баллов для поступления в колледж.

Моих оценок хватало для приличного колледжа. У меня не было иллюзий относительно «Лиги Плюща», что, на мой взгляд, слишком дорого и бесполезно для будущего, которого я хотела. Я не очень-то желала учиться дальше, но папа хотел, чтобы я поступила, и это был самый быстрый способ покинуть Нью-Хоуп.

Поэтому я записалась на единственное внеклассное занятие, которое не требовало от меня какого-либо общения: шахматный клуб. Были только я и студент по обмену из Колумбии, Рико, и он присоединился случайно. Шахматный клуб долго не просуществовал.

Я не грустила из-за этого. Говорила себе: ну ты попыталась, просто не получилось.

Подавала заявления во все колледжи, в какие только могла, использовала все шансы.

Мне было плевать, куда поступать, главное выбраться отсюда.

Я шла в обход через футбольное поле, чтобы добраться до парковки. За мной должна была заехать мама. Хотя к тому времени занятия уже закончились, я не хотела, чтобы кто-нибудь случайно увидел, как она заезжает за мной на своей шумной, отвратительной машине, из-за этого у людей было бы больше поводов дразнить меня. У них и так было достаточно поводов.

— Ты позоришь меня! — громкий и сердитый голос разнесся по полю.

Я находилась за трибунами, вне поля зрения владельца голоса.

Он показался мне смутно знакомым. Я не из любопытных, но все равно старалась не выдать себя.

И потом увидела Броди и его отца, доктора Адамса. Броди совсем не походил на того самоуверенного засранца, который прогуливался по коридорам школы, обнимая за плечи чирлидершу, и с ухмылкой на лице, как будто ему принадлежал весь мир.

Нет, он сидел на трибуне, в позе эмбриона опустив голову между колен.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — потребовал доктор Адамс.

Я удивилась. Очень. Доктор Адамс был моим врачом. Он был врачом практически для всех. Это маленький городок, и его очень уважали. Он был добрым, всегда улыбался, с ним было комфортно. Хотя моя мама однажды пыталась проверить эту теорию… Придя со мной к нему, чтобы поговорить о таблетках от прыщей и обильных месячных, и в конце концов она спросила, как это повлияет на мое либидо.

Моя мама была против большинства современных лекарств и категорически против того, чтобы я «портила свои гормоны» таблетками. Я же была категорически против того, чтобы в свои почти восемнадцать лет ходить прыщавой. Мне потребовалось много времени, чтобы убедить маму проконсультироваться в этом вопросе; она годами твердила, что я перерасту, что это естественно, и я по-прежнему привлекательна.

Она ошибалась по всем пунктам.

И я была бесконечно благодарна доктору Адамсу за то, что он нашел способ обойти все вопросы и опасения моей матери и прописал то, что поможет.

Я никогда не видела его красивое лицо таким покрасневшим, таким сердитым, особенно по отношению к сыну. Не то чтобы я наблюдала за ними. По понятным причинам я не посещала футбольные матчи. Но, к сожалению, я жила в маленьком городке, и мне время от времени доводилось видеть их, когда мы ужинали с семьей, когда я ходила в кафе с мамой.

Доктор Адамс всегда улыбался, с теплотой относился к сыну, который, по моему мнению, не заслуживал такого хорошего отца, и я всегда считала, что добрый человек, воспитавший такого засранца, был отличным объяснением термина «против природы не попрешь».

Броди вскинул голову, услышав слова отца.

— Ты ленивый, — выплюнул доктор Адамс. — Ты слишком много времени проводишь на поле, думаешь, что ты самый крутой, важный такой. Но нет. Твои оценки ужасны, и ты далеко не так хорош в футболе, как тебе кажется. Такими темпами ты станешь страховым агентом, полысеешь, твоя жена будет жирной, и ты станешь разочарованием для меня и памяти своей матери.

Я моргнула, не в силах осознать, сколько яда этот человек выплескивает на собственного сына. На мгновение я забыла, что желала Броди Адамсу самого худшего. Хотя, это не он был главным зачинщиком буллинга, а его приятель Сэм Нортон, но он смеялся с остальными. Он воплощал в себе все плохое. Может быть, я злилась на него больше, чем на других, потому что всегда была немного влюблена в него. До тех пор, пока они с приятелями не придумали прозвище «Чудачка Уотсон».

— Пап…

Шлепок.

Звук эхом разнесся по футбольному полю. Я прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть, когда доктор Адамс ударил своего сына еще раз.

— Не смей мне перечить, — прошипел он, схватив Броди за воротник и потянув вверх. — Не возвращайся домой, пока не пробежишь еще двадцать кругов. Не могу даже смотреть на тебя, — он отпустил сына, который упал на сиденье трибуны.

— Да, сэр, — сказал Броди, опустив голову.

Доктор Адамс бросил на него последний неприязненный взгляд, прежде чем уйти, к счастью, в противоположном направлении от моего укрытия.

Я не знала, что заставило меня сделать то, что я сделала дальше. Временное помешательство? Внезапная волна сочувствия, которую я унаследовала от мамы? Голос отца в голове, который всегда твердил поступать правильно.

Вместо того, чтобы уйти и забыть увиденное, я подошла к Броди, который опустил голову на колени. Не говоря ни слова, я села рядом с ним.

Он резко выпрямился, очевидно, не заметив моего приближения.

Быстро потер покрасневшие глаза, пытаясь смахнуть слезы.

Я посмотрела в сторону футбольного поля, чтобы он не подумал, будто я пялюсь на него.

— Твой отец — мудак, — сказала я через несколько секунд.

Он повернул голову в мою сторону, но я по-прежнему не смотрела на него. Затаила дыхание, ожидая, что он пошлет «Чудачку Уотсон» к черту.

— Да, — согласился он.

Я повернулась. У него было робкое, смущенное и печальное выражение лица.

— Знаешь, он не прав, — сказала я ему, встретившись с ним взглядом. — Насчет того, что твоя мама разочаровалась бы в тебе. Я ее не знала, но моя мама знала. И она очень высокого мнения о ней. Думаю, она была из тех людей, которые всегда гордятся своим сыном, и единственное разочарование, которое она испытает, — это то, что оставила тебя разбираться с этим в одиночку.

Я кивнула в ту сторону, куда ушел его отец. А потом, не раздумывая, потянулась, чтобы сжать его руку.

Броди дернулся от прикосновения, и я тут же пожалела об этом, попытавшись отдернуть руку. Но он крепче сжал мою ладонь.

Он посмотрел на меня нежным взглядом, в котором не было того мальчишеского высокомерия, которое я видела раньше. Он выглядел как ребенок. Ранимым. Уголок его губ приподнялся в грустной улыбке, затем он открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Что здесь происходит?

Я вздрогнула, услышав этот голос, и Броди отдернул руку, когда Сэм Нортон и еще несколько парней из футбольной команды подошли к нам.

— Чудачка Уотсон пристает к тебе, братан? — Сэм усмехнулся.

Броди тоже.

— Нет, она просто испытывает судьбу, — он встал, повернувшись ко мне спиной. — Нельзя же винить ее за попытки. Даже если она заблуждается.

Мое лицо покраснело, когда остальные парни тоже рассмеялись.

— Ты думаешь, что Броди захочет быть рядом с тобой? — насмехался Сэм, глаза его горели жестокостью.

Я встала, забирая свою сумку, но в спешке споткнулась, уронив книги. Броди оглянулся, но не двинулся с места, чтобы помочь мне, не проявил доброту.

— Пошли, — сказал он Сэму. — Оставим ее наедине с книгами.

— Да, и оставь Адамса в покое, Чудачка, — прорычал Сэм.

— Оставь Адамса в покое, — скандировали несколько парней.

Я слышала, как они подкалывали его, когда уходили. Броди не оглянулся. Ни разу.

Но на этом все не закончилось. На следующий день уже ходили слухи о том, что я «подкатываю» к Броди. Я стала посмешищем для всей школы. Издевательства не прекращались… вплоть до окончания школы, когда я свалила нахрен оттуда.

И пообещала себе, что Броди Адамс больше никогда не причинит мне боль.

УИЛЛОУ

Стоя за прилавком маминого магазина, обслуживая покупателя за покупателем, я поняла, что еще глубже упала на дно. В старших классах я тоже работала здесь, и это было еще одним поводом для насмешек — люди называли меня «Гермиона», но не в качестве комплимента. Гермиона крутая, если хотите знать мое мнение.

Я ненавидела эту работу тогда и ненавижу сейчас.

Только вот дело было не в работе… А то, что это означало. Как низко я пала.

Мама, с другой стороны, вовсе не пала духом. Нет, ее когда-то скромный магазинчик достиг новых высот не только из-за увеличения потока туристов, но и из-за того, что в моду вошла новая волна спиритизма³, а не бахвальства⁴, как это было, когда я училась в школе.

Девушки моего возраста с набитыми кошельками и элегантными нарядами покупали кристаллы, мужчины с залысинами и в вязаных кардиганах — шалфей, подростки — книги по оккультизму.

Мама еще открыла магазин по соседству, светлый и просторный, там пахнет сосной и корицей.

Короче говоря, мама обошла меня по всем фронтам.

Я была безмерно горда за нее. И мне было очень стыдно за то, что я раньше стыдилась ее.

Купаясь в ненависти и сожалении к себе, я нацепила улыбку ради клиентов и мысленно подсчитала, сколько дней мне потребуется, чтобы заработать денег для того, чтобы уехать отсюда.

Несмотря на то, что мама платила мне слишком много, это все равно займет какое-то время.

Колокольчики над дверью не заставили меня поднять голову — я уже давно не обращала на это внимания из-за количества посетителей. К тому же, я пыталась убедить женщину, стоявшую передо мной, что кристалл, который она покупает, впитает в себя весь негатив, оставшийся от ее самовлюбленного бывшего, хотя сама в это не верила.

И кто я такая, чтобы судить? Если эта женщина верит, что кусок камня улучшит ее жизнь, и готова заплатить двадцать баксов, я не буду вставать у нее на пути.

Может, стоит взять что-нибудь для себя. Хуже не станет.

Упаковав кристалл, пожелав женщине приятного дня и обогнув прилавок, чтобы поправить кристаллы на витрине, я увидела, кто недавно вошел в магазин и теперь держал в руке колоду карт Таро «Камасутра».

Броди Адамс.

Выглядел он так же хорошо, как и прошлым вечером.

Даже лучше.

Его униформа словно сшита на заказ, а мужественная внешность в таком магазине определенно подходила женской энергетике. Его темные волосы на макушке были растрепаны, — на улице ветрено. Подбородок покрыт густой щетиной, а шрам над глазом казался более заметным на фоне загорелой кожи в свете магазина.

Я остановилась как вкопанная, когда его ореховые глаза скользнули по мне. Не могла сдержать дрожь, которую почувствовала под его взглядом, вспомнив слова в баре, и намек, прозвучавший в них.

Я выпрямила спину, отогнала воспоминания прочь. Ухватилась за прошлое, которое влияло на меня всю жизнь.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, скрестив руки на груди, втайне радуясь, что надела красный кашемировый свитер, который отлично подходил к цвету моего лица, и потрудилась нанести макияж.

Броди показал колоду карт.

— Покупаю.

— Мы закрыты, — резко сказала я ему, отказываясь реагировать на колоду, которую он держал в руках.

— Сейчас середина дня, — подметил он. — И они не думают, что вы закрыты, — он кивнул на пару подростков в книжном отделе.

— Тогда уточню, — я шагнула вперед, чтобы выхватить колоду из его рук. — Мы закрыты для тебя.

Я подошла достаточно близко, чтобы почувствовать его запах. От него пахло кедром, снегом и чем-то древесным. Наверное, дрова рубил.

Броди напрягся.

— Послушай, я пришел сюда, потому что хотел извиниться. Опять. За прошлое. За то, что не вспомнил тебя. За то, что дружил с такими придурками, как Сэм Нортон.

Он выглядел и говорил искренне. Это могло быть вполне вероятно. А могло и не быть. Мужчины — великие лжецы. Я поняла это на собственном горьком опыте.

— Ладно, успокоил совесть, теперь… уходи, — я оттолкнула его руками.

Броди остался на месте, не сводя с меня глаз.

Он не уходил. И молчал довольно долго. Ну, может, минуту. Это было слишком долгое время, чтобы молча смотреть на кого-то. Его взгляд был стойким, и я отказалась смотреть в сторону, хотя мне очень этого хотелось.

— Можешь хотя бы напомнить, что я тебе сделал? — в его голосе слышалась мольба.

И изрядная доля стыда. И сожаление.

Но этого было недостаточно.

Я ошеломленно моргнула. Боже. Он так и не вспомнил. Это событие укрепило мою ненависть к Нью-Хоуп, потребовало многих лет терапии, и все еще преследовало меня во снах, а он даже не может вспомнить.

Я вся покраснела.

— Напомнить? — повторила я. — Я очень рада, что ты можешь себе позволить роскошь никогда не общаться с девушками, которые проявили доброту к Броди Адамсу, — повторила я. — Очень рада, что ты имеешь роскошь забыть об этом.

Он выглядел искренне раскаивающимся. На самом деле, он был немного похож на того мальчика, чью руку я сжимала много лет назад.

— Ничего личного, — пробормотал он наконец. — Моя жизнь тогда была совсем не такой, как казалось. Ты говорила, что не хотела возвращаться сюда. Что ж, я тоже не хотел. Но после того, как прошел базовую подготовку, я был направлен на службу, повидал ужасы, о которых мне не хочется вспоминать, потом решил, что маленький городок в горах — это место, где я смогу обрести покой. И для того, чтобы обрести этот покой, мне пришлось забыть многое дерьмо из прошлого.

Я на мгновение остолбенела. Не ожидала, что он будет таким откровенным и уязвимым, особенно перед коллекцией фаллических статуй плодородия. Я ожидала высокомерия. Была к этому готова.

Но я взяла себя в руки.

— Я очень рада, что ты обрел покой, — ответила я, не зная, был это сарказм или нет. — Но я — нет. Только не сейчас, когда ты стоишь передо мной. Находишься рядом. Так что, будь добр, оставь меня, буду признательна.

Он смотрел на меня с сожалением, но в то же время с оттенком жгучего желания, как и вчера вечером. Я изо всех сил старалась не поддаваться. В Лос-Анджелесе мне всегда нравились более мягкие мужчины, у которых не было мозолей на руках, которые никогда в жизни не держали в руках топор и для уборки нанимали клининг. Не думала, что мне нравятся суровые горные мужики.

Особенно те, кто носят форму.

Особенно те, кого я ненавижу.

Но оказалось, что да.

Но я не стану рабом своих низменных инстинктов.

— Ты не можешь ненавидеть меня вечно, — сказал он наконец.

Я внимательно посмотрела на него, удивленная его словами и обрадованная, что он произнес их, напомнив, что он такой же зазнайка, каким и был всегда.

— Я могу делать все, что захочу, черт возьми. Я взрослая и самостоятельная женщина, так что буду продолжать ненавидеть тебя, ну, не знаю, до скончания веков.

Его ноздри раздулись, и я заметила, как он сжал кулаки.

— Я же извинился.

Я всплеснула руками.

— Ох, он извинился, — я посмотрела вверх, как будто обращалась к небу. — Что ж, это все меняет, — мои прищуренные глаза вернулись к нему. — Давай заплетем друг другу косички и поговорим о наших надеждах и мечтах.

— Господи, Уилл, я…

— Не смей, — огрызнулась я. — Только друзья называют меня так, а ты мой враг. Враги должны обращаться ко мне, называя полное имя или, если больше нравится, мисс Уотсон. Мне, например, нравится.

Он раздраженно провел рукой по подбородку. Этот жест мне не понравился.

Нисколечко.

— Я не хочу быть твоим гребаным врагом, мисс Уотсон, — разозлился он, шагнув вперед, прямо в мое личное пространство.

Я не отступила. Хотя следовало. Мне не нравилось, когда нарушали личное пространство. Я не тактильная. Что расстраивало моих немногочисленных романтических партнеров.

Мне не нравилось, когда люди стояли слишком близко ко мне в очереди в продуктовом магазине, в службе безопасности аэропорта, да вообще везде. И все же я позволила Броди Адамсу это сделать.

Я затаила дыхание, когда его запах стал сильнее. Более опьяняющим. Подойдя ближе, он возвышался надо мной, заставлял чувствовать себя маленькой, хрупкой, ранимой… покорной.

Мне не нравилось это. Я хотела быть высокой, не нуждаться в защите, и, конечно, не считала себя покорной. Хотя, от этого слова у меня намокли трусики.

Я сглотнула, глядя вниз.

Его рука коснулась моего подбородка, приподнимая.

Я могла бы зажмурить глаза, но это выглядело бы слишком по-детски, а я хотела доказать себе и ему, что могу поддерживать зрительный контакт, не проявляя никакой реакции.

Мое тело не было согласно. Щеки вспыхнули, а бедра сжались, когда наши взгляды встретились.

— Я не хочу, чтобы мы были врагами, мисс Уотсон, — повторил он. — Я хочу пригласить тебя на ужин. Потом просто отвезти домой.

Его голос, мягкий и теплый, снова поразил меня. В хорошем смысле. В очень хорошем смысле.

Пока слова не просочились сквозь бабочек в животе к местам, где обитает логика.

Мое тело напряглось.

— Как мило с твоей стороны, что ты пришел и сказал мне, чего хочешь, — парировала я приторно-сладким голосом. — А я хочу, чтобы Эдвард Руки-ножницы сделал мне мазок Папаниколау⁵, — я не отрывала от него взгляда. — А теперь убери от меня свою руку, пока я не подала на тебя в суд за сексуальное домогательство и не добилась твоего увольнения.

Я была совершенно уверена, что не смогу выполнить свою угрозу, но мне понравилось, как она прозвучала.

И это сработало. Спустя одну очень долгую секунду. И слава богу, поскольку моя решимость начала колебаться.

Это потому, что у меня долгое время не было секса. А хорошего секса еще дольше. Я находилась в присутствии привлекательного мужчины, от которого исходило сексуальное возбуждение. Это рефлекторная реакция. Вот и все.

Броди, к счастью, отступил назад. Я с усилием удержалась на ногах, надеясь, что мой взгляд был ледяным.

— Я не сдамся, — ответил он, стиснув зубы.

— Что ж, тогда увидимся в полицейском участке, когда я буду подавать на тебя заявление, — я пожала плечами.

— С нетерпением жду встречи с тобой, — его взгляд целеустремленно прошелся вверх и вниз по моему телу, обжигая.

Потом он повернулся и вышел за дверь.

Я не могла не смотреть ему вслед. Может, он и придурок, но задница у него отличная. И я, наверное, была в каком-то трансе, потому что чуть не вскрикнула, когда рядом со мной появилась мама.

— Какао, — предложила она, держа в руках дымящуюся кружку.

Я уже давно привыкла к тому, что она во время праздников готовит мне какао, а не горячий шоколад, как делают чужие мамы. И я очень любила этот напиток и всегда пила его в это время года.

Я взяла предложенную ею кружку и отхлебнула.

— Спасибо.

— У вас с шерифом, кажется… был напряженный разговор, — подметила мама, смотря поверх своей кружки.

Она была в форме двух больших женских грудей, дополненных детально оформленными ареолами.

Я отхлебнула из своей кружки, обычной. По крайней мере, такой обычной, какую можно купить в мамином магазине. Ничего не ответила, и это, конечно, еще больше заинтересовало маму.

— Хм, тут что-то есть, — сделала она вывод.

— Можно и так сказать, — пробормотала я.

Ее глаза загорелись.

— О, моя богиня, это так прекрасно. Как в романах со вторым шансом. Тогда был момент неподходящий, и теперь ты вернулась…

— Я не вернулась, — перебила я ее. И тут же почувствовала виноватой за свой резкий тон, когда свет в маминых глазах померк. — И это не роман второго шанса, — добавила я, на этот раз менее язвительно, но твердо. — Между нами никогда не было романтических отношений. Ты помнишь, как я выглядела раньше?

Мама потянулась, чтобы заправить прядь волос мне за ухо. Я позволила ей несмотря на то, что от этого жеста почувствовала себя десятилеткой.

— Я помню, что ты была неповторимой и лучезарной.

— Жирная, неухоженная кожа не придавала мне сияния, — закатила я глаза. — И, несмотря на твой жизнерадостный взгляд на жизнь, даже ты должна признать, что я не та девушка, с которой бывший капитан футбольной команды, — я кивнула в сторону, куда ушел Броди, — стал бы общаться. Если только не для того, чтобы подразнить меня.

Всегда радостный взгляд мамы стал суровым.

— Подразнить? О чем ты говоришь?

По понятным причинам мои родители не знали о травле, которой я подвергалась в старших классах. Мой брат тогда уже окончил школу, прежде чем травля достигла своего пика. Да, папа был человеком с мягкими манерами, а мама — миролюбивой хиппи, но они любили меня всей душой. И ни за что не остались бы в стороне и не позволили бы, чтобы надо мной издевались. Они бы вмешались, что, скорее всего, усугубило бы ситуацию.

Так что они оставались в неведении.

— Ничего такого, — я махнула рукой. — Забудь, что я сказала.

— Уиллоу Артемис Уотсон. Я никогда не забывала и никогда не забуду ни единого твоего слова, — фыркнула она. — Над тобой… издевались в школе? — в ее голосе звучало потрясение.

Я вздохнула, ненавидя выражение ее лица и желая защитить ее от прошлого.

— Нет, мам. Просто я не была королевой выпускного бала и не походила на крутых чирлидерш. Я была скорее… странноватой. Для таких людей, как Броди, я была слишком… не такой.

Мама прищелкнула языком, ее горящий взгляд был направлен на входную дверь магазина.

— Я хочу отправиться в офис шерифа и поговорить с ним.

Я расхохоталась.

— Мама, ты не можешь отчитывать шерифа за то, что он делал восемнадцать лет назад.

— Могу и сделаю, если это касается моей дочери.

Она была абсолютно серьезна.

— Мам, — снова вздохнула я. — После всего, что случилось, меньше всего я хочу, чтобы на меня обращали внимание. Из-за этого я уехала из Лос-Анджелеса. Я хочу жить здесь, не привлекая к себе внимания. Просто хочу… быть. Давай забудем?

То, как мама наклонила голову, заставило меня забеспокоиться, что она не уважит мои желания — впервые на моей памяти. Но, еще немного посмотрев на меня сердитым взглядом, она грустно улыбнулась.

— Да, детка, конечно, — она погладила меня по щеке. И снова я позволила ей. — Тебе нужно прийти в себя. И мы забудем о Броди Адамсе. Ему отныне запрещено заходить в магазин, и он больше не получит от меня рождественское печенье.

Я не стала с ней спорить по этому поводу. К тому же, в городе обожали мамину доставку печенья. Попасть в список получателей очень трудно.

— Поверь, мам, я забуду о Броди Адамсе.

Мой подбородок горел от его прикосновений до конца дня.

Я не позволяла себе думать об этом.

Но, в конце концов, он мне приснился.

БРОДИ

Было три часа ночи.

Десять минут назад я проснулся от резкого толчка.

На этот раз меня разбудил не кошмар, в котором я нес на себе тело своего мертвого товарища.

Нет, это было воспоминание о том, как я сидел на трибунах, о теплом и сухом рукопожатии, об утешении, в котором я нуждался в тот день, и который вычеркнул из головы.

Я не верил в подавленные воспоминания. Думал, что это чушь, которую несут психотерапевты, чтобы оправдать десять дополнительных сеансов за двести баксов в час. Но не было другого объяснения тому, почему я до сих пор не помнил об этом моменте с Уиллоу. Нет, я помнил, что какая-то застенчивая девушка проявила ко мне незаслуженную доброту. Но и не думал, что это была Уиллоу, и уж точно не помнил, какое дерьмо мы вытворяли с ней после этого.

Стыд покрыл меня, как горячее масло.

Отец часто бил меня. Ничего необычного. Это прекратилось только тогда, когда я вернулся в город и понял, что больше его не боюсь и это ему стоит бояться меня.

Нет, я не общался с этим человеком. Просто старался держаться от него подальше. К черту, что думали остальные. Мой отец, теперь уже пенсионер, по-прежнему пользовался безупречной репутацией, и единственным черным пятном против меня было то, что я не захотел заботиться о нем в старости.

Он этого не заслужил. Но когда придет время, я позабочусь о том, чтобы его поместили в какой-нибудь дом престарелых.

«Никогда не позволяй кому-то выводить тебя из себя».

Это одна из многих строк из письма, которое мама написала мне, когда была беременна. Как будто она знала, что не сможет дать мне такой совет лично. От нее мне осталось только это письмо, не считая фотографий, развешанных по всему дому, где она улыбалась, и забавных историй, которые говорили жители города. Они называли ее хорошей женщиной. Которая почему-то вышла замуж за кусок дерьма. Может быть, мой отец и не был куском дерьма, когда она была жива. Но я понял, что человек не может просто так испортиться, особенно когда его единственный ребенок растет без матери.

Я всегда считал, что мой отец плохой человек. Он просто скрывал это от мамы, или она предпочитала видеть в нем лучшее.

Я стремился никогда не стать таким, как он. Прошел через жестокие тренировки, смыл с себя все плохое из прошлого, чтобы создать нового человека. Кого-то получше.

Посильнее.

Потом вернулся сюда, чтобы подавить в себе еще больше воспоминаний и обрести покой. Возможно, завести семью. Хотя это маловероятно. Меня все еще преследовали мысли о том, что я видел, что делал. Я беспокоился, что характер отца таился во мне, как скрытая болезнь, готовая вспыхнуть в любой момент.

Уиллоу была воплощением моих страхов. Боль на ее лице, которую она несла в себе годами, отпечаталась на мне. И я хотел это исправить.

Но еще и трахнуть ее.

Очень.

Ее горящие глаза, краснеющие щечки, хриплый голос — все это заводило меня.

Она сидела за стойкой бара и пила виски, пытаясь скрыть гримасу, не замечая, что я пялился на нее добрых полчаса, пока ее изумрудные глаза не расширились, встретившись с моими, а пухлые губы не поджались.

Я не ожидал, что она последует за мной в туалет. Но знал, она пыталась соблазнить меня, чтобы потом сделать какую-то подлость. Это было чертовски сексуально. Но она была пьяна. И зла. Но все равно хотела меня. Я ясно видел это на ее лице, наблюдал, как она борется с гневом и желанием. Мне пришлось побороть свою животную натуру, чтобы не отвести ее в туалет и не трахнуть, как она и просила.

Хорошо, что я этого не сделал, теперь, вспомнив, за что она меня ненавидит. Ведь тогда я смог бы трахнуть ее только один раз.

А я хотел большего.

И что-то подсказывало мне, что я никогда не насыщусь ею.

УИЛЛОУ

Я так и не увидела своего брата, когда приехала домой. Мама продолжала придумывать отговорки о его рабочем графике, о том, что он заботится о своем трехмесячном ребенке, а затем заваливала меня бесчисленными фотографиями новорожденного. Я не против. Была даже рада увидеть свою очаровательную племянницу, даже если мне стало больно от того, что я не знаю ее.

Я не возвращалась домой из-за смерти отца или рождения племянницы. Понятно, почему брат не хочет видеть меня. Что непонятно, так это то, почему мама совсем не злилась на меня. У нее были все основания. Хотя, это не в ее стиле. Я ни разу не видела, чтобы она злилась. Ни на меня, ни на отца, ни на брата. И хотя я ставила папу на пьедестал, я знала, что этот мужчина не идеален, и у мамы было много поводов злиться на него из-за долгих поездок на охоту, из-за запаха сигар, из-за того, что он разбрасывал повсюду носки, и делал всякие типичные мужские вещи.

Но мама на меня не злилась.

В отличии от брата.

«Вау, папе было бы стыдно за тебя. Даже мне стыдно называть тебя своей сестрой».

Это были последние слова, которые он сказал мне перед тем, как повесить трубку во время нашего телефонного разговора на прошлое Рождество, впервые без папы. Я заслужила его гнев. И даже больше.

У меня все утро сводило желудок, когда я помогала маме готовить еду на День благодарения. Дел было много, так как она готовила еду для нескольких пенсионеров, которые жили в горах, и развозила ее до застолья. Ну, обычно так и происходило. Сегодня прогнозировали снежную бурю, и я думала, что доставка еды не состоится. Тем не менее, мы приготовили еду. Тыквенный пирог, запеканку из сладкого картофеля, индейку и Тофурки⁶, которое мама делала вид, что ест, и никто ее не упрекал.

Несмотря на то, что я пила мамин яблочный сидр, а на проигрывателе звучали песни Перри Комо, я все равно не могла перестать нервничать. Хотя, кого я обманываю? Именно из-за этого я не могла перестать нервничать. Ведь это были традиции празднования Дня благодарения, которые соблюдались на протяжении многих лет, даже несмотря на то, что меня не было дома на празднике.

Чего здесь не было, так это запаха сигар отца. И его звучного голоса, подпевающего песням, и его танцев на кухне с мамой.

Его присутствие было повсюду в моих воспоминаниях.

Все мое тело напряглось, когда звук проезжающей машины перекрыл звон пластинки, возвещая о прибытии брата.

— Они здесь! — объявила мама, хлопая в ладоши и роняя половник на сковороду, побежав к двери. — Они здесь!

Можно подумать, что она годами не видела своего сына или внучку. Хотя на самом деле она ездила к ним каждое утро, чтобы помочь жене Гарри, дать время сходить на пилатес, давала отдохнуть.

Мама предложила мне сходить к ней. Я слишком труслива, хотя умирала от желания познакомиться со своей племянницей.

Сегодня настал тот самый день.

— Боже мой, она стала еще милее, чем вчера! — воскликнула мама, стоя у входной двери.

Я поставила половник на подставку и вытерла руки о фартук, прежде чем сделать большой глоток сидра. И чуть не выплюнула обратно.

Я слышала, как они шуршат у двери, снимая пальто и ботинки, как мама суетится над ребенком.

Когда я вошла в гостиную, мама держала на руках того, кого объективно можно назвать самым милым младенцем на свете. Я сразу влюбилась. Она смотрела на меня темно-синими глазами и серьезным взглядом.

— Познакомься со своей тетей, — сказала мама, протягивая мне слюнявую, улыбающуюся малышку.

У меня не было опыта общения с детьми, я взяла ее, не понимая, как держать.

— Не обязательно поддерживать ее голову, дорогая, — сообщила мама. — Она сама умеет.

Я заглянула в широко раскрытые синие глаза малышки. Прямо как у моего отца.

— Привет, маленькая, — неловко сказала я.

В ответ получила слюнявую улыбку и агуканье.

— Сара, — поздоровалась я со своей невесткой.

Я не очень хорошо ее знала, приезжала на свадьбу, но не оставалась надолго, чтобы сблизиться. Но даже если бы была рядом, я не из тех людей, которые «сближаются» с другими.

Она тепло улыбнулась мне.

— У вас получилась очень милая малышка, — мягко сказала я ей.

Ее глаза загорелись.

— И правда, — она поцеловала ребенка, а затем, к удивлению, и меня в щеку, потом ушла на кухню.

— Гарри, — я повернулась к мужчине, снимавшему куртку.

У него волосы кофейного цвета, как у отца, темные брови и длинный нос.

На него было больно смотреть. Особенно больно, когда он не встретил меня теплой улыбкой, как его жена. Когда он меня увидел, на его лице появилось что-то похожее на хмурое выражение. Затем его рот открылся, и у меня возникло ощущение, что он собирается сказать что-то в тон этому хмурому выражению. Но его взгляд остановился на ребенке у меня на руках и переместился на маму, которая почему-то не замечала презрения на лице брата и улыбалась со слезами радости на глазах. Оба ее ребенка вместе, впервые с тех пор, как умер ее муж.

Гарри сжал губы, как будто его уговорили ангелы совести, затем кивнул мне.

— Уиллоу, — ответил он напряженным голосом.

В разговоре повисла долгая и неловкая пауза, на заднем плане Стиви Никс пел о том, что ему вот-вот исполнится семнадцать.

Но когда рядом мама, неловкости или натянутых разговоров не возникало.

— Мои дети дома, внучка — само совершенство, вино настаивается, а еда готовится. Чего еще я могу пожелать?

Мы с братом посмотрели друг на друга, заключая молчаливое перемирие, хотя бы ради мамы.

В конце концов, это День благодарения.

Семейная драма пусть подождет до десерта.

❆

Оказалось, что драма не могла подождать до десерта. Она разгоралась все сильнее, пока мама не переставала болтать. Я знала, что закуски вкусные, но почему-то кусок в горло не лез.

Невозможно было отрицать отношение брата ко мне, и ненависть, которую он не мог скрыть. Все игнорировали это, а его жена изо всех сил старалась завязать со мной разговор. Ребенок был единственным спасением, поскольку конфликт можно было приостановить, когда семья передавала из рук в руки маленького пухлого младенца, внимательно наблюдавшего за всеми нами.

Но, в конце концов, пришло время подавать ужин, малышка заснула, а взрослым пришлось сесть за стол с вкусными блюдами и своими обидами.

— Я хотела бы сказать тост, — мама подняла бокал с вином.

Вот только больше ни у кого не было шанса отсидеться в стороне.

— Простите, мы правда будем сидеть здесь, делая вид, что Уиллоу сидела за этим столом каждый год? — перебил Гарри, в его тоне слышалась ярость. — Притворяться, что она присутствовала при рождении Мэйбл и на похоронах отца? — прошипел он.

Слова были колкими, попали в цель.

— Гарри, пожалуйста, давай не будем? — взмолилась мама. — Уиллоу теперь дома, с нами, и только это важно.

— Нет, мам, это не важно, — раздраженно фыркнул Гарри. — Я ценю и обожаю твою способность прощать даже самые вопиющие поступки, но мы с тобой из разного теста, и я не собираюсь делать вид, что все хорошо и спускать ей все с рук, — он ткнул в меня пальцем через стол, и я вздрогнула.

— Гарри…

— Нет! — закричал он. — Не смей сейчас разговаривать. Ты должна была приехать домой и поговорить со мной, когда родилась моя дочь.

— Я отправила подарки, — прошептала я.

— О, хорошо, твои дорогие подарки загладили вину.

— Любимый, — Сара сжала руку мужа. — Может, дадим Уиллоу передышку, она через многое прошла.

Я была благодарна своей невестке за то, что она встала на мою защиту, особенно учитывая, что мы едва знаем друг друга.

— У Уиллоу было много срывов, — кипел Гарри. — Мы все придумывали ей оправдания, но я, черт возьми, устал. Где ты была, когда умер папа? Жила своей жизнью в Лос-Анджелесе, забыв о семье, о том, что действительно важно.

— Я никогда не забывала о тебе, — эмоции сдавили горло, и мой голос был едва слышен.

Он рассмеялся. Голос его был холодным и неприветливым.

— Да, ты меня всегда дурачила. И папу. Он верил в тебя до самой смерти, и я не знаю, нахрена.

— Гарри, — рявкнула мама, и голос ее был так близок к бешенству, как никогда в жизни. — Не смей так разговаривать со своей сестрой.

— Кто-то должен, — усмехнулся он. — Кто-то должен призвать ее к ответу за действия.

— О, золотой ребенок накинулся на меня, потому что я не осталась здесь, не вышла замуж и не завела семью, — ответила я, защищаясь, хотя все, что он говорил, было правдой.

— В нашей семье золотым ребенком была ты, — покачал головой Гарри. — А для папы — всегда самой лучшей. Он говорил об этом открыто, и меня это никогда не обижало. До того дня, когда мы похоронили его, а тебя не было рядом.

Мой стул заскрипел, когда я отодвинула его, не в силах больше ничего выслушивать.

— Ты прав! — закричала я. — Я облажалась. Я подвела его. Подвела тебя. Подвела маму. И я до конца дней буду ненавидеть себя за трусость. Но знаешь что? Меня настигла карма. Я потеряла все. Все, что у меня было, все, чего я достигла. Мужчину, которого думала, что любила. Всех людей, которых считала друзьями, за исключением одного человека. У меня больше ничего нет.

Слезы текли по моему лицу.

Лицо Гарри не смягчилось.

— У тебя ничего нет, значит? — тихо сказал он. — У тебя есть это, — он обвел рукой комнату. — Семья. Но тебе этого не было достаточно. Ты никогда этого не ценила.

Эти слова пронзили мою и без того слабую нервную систему, разорвавшись в комнате, как бомба. Мама даже не вмешалась, чтобы поспорить с Гарри по этому поводу, потому что он прав. Он абсолютно прав. Это короткое пребывание дома, встречи с Броди Адамсом, воспоминания о том, как относился к нему его отец… Все это напомнило о том, что у меня было, и я всегда имела и принимала как должное.

Я могла бы наладить отношения с мамой, но с братом задача неизмеримо сложнее. А папа? Этот шанс упущен, я так и не смогла сказать ему, как сильно его люблю, насколько он был важен для меня, какую роль он сыграл в становлении моей личности. Я так и не смогла попросить у него прощения.

Это уже настоящий предел.

Поэтому я сделала то, что у меня получалось лучше всего… сбежала.

БРОДИ

Работа в День благодарения не в тягость для меня. На самом деле, даже облегчение, поскольку мне негде праздновать. Мама была единственным ребенком в семье, и все родственники с ее стороны умерли. Родственники отца были разбросаны по стране, и никто из них не был мне близок. У меня нет приятных воспоминаний о праздниках. Это всегда был тихий ужин, за которым отец напивался, причитая, что я виноват в том, что жена не с ним.

Он либо вырубался, либо бил меня.

Да, воспоминания не из приятных. Так что лучше было остаться в участке. Обычно мы получали не так много звонков. Время от времени происходили несчастные случаи. К сожалению, иногда поступали и звонки о домашнем насилии. Во многих семьях — даже в Нью-Хоуп, где преобладает средний класс, — праздники бывали такие же, как и у меня раньше. Насилие в семье распространилось на все слои общества, независимо от уровня дохода.

К счастью, сегодня мы не получили ни одного из таких звонков.

Только звонок из дома Уотсонов. На который я поспешил ответить.

Я не особо знал Уиллоу, если не считать печальных воспоминаний о нашем школьном прошлом и недавней стычке, но она постоянно была в моих мыслях. Эта женщина что-то сделала со мной. И я не успокоюсь, пока не заслужу ее прощения, пока она не улыбнется мне. Пока она не согреет мою постель.

Мои чувства к ней были глубже, чем следовало бы, учитывая нашу историю и ее презрение к моей персоне. Поэтому я волновался, когда подъезжал к дому ее семьи. Ее мама была известна в городе как «чудачка», но еще как одна из самых добрых людей.

Ферн открыла дверь еще до того, как я постучал, и дом светился рождественскими гирляндами, сверкающими на фоне снега.

— Заходи, холодно, — пригласила она меня внутрь, сунув мне под нос дымящуюся кружку. — Вот, согрейся.

Я улыбнулся женщине, которая излучала материнскую энергию, хотя внешне она была совершенно не похожа на типичную маму.

Я с благодарностью отпил из кружки и закашлялся. Напиток был восхитительный, с привкусом яблока, корицы и спиртного.

Очень много спиртного.

— Как бы вкусно это ни было, я не могу пить на работе, мэм, — сказал я ей, сожалея, ведь было чертовски вкусно.

Она приложила ладонь ко лбу.

— Точно, — она забрала кружку обратно. — В наши дни к этому относятся неодобрительно.

— Да, верно, — ответил я, пряча улыбку. — Но я с удовольствием выпью чашечку этого напитка, когда у меня будет свободное время.

Ее дружелюбная улыбка внезапно исчезла.

— Я только с радостью. Обещаю, что не стану его отравлять, как только ты доставишь мою дочь домой в целости и сохранности и принесешь ей глубочайшие извинения за то, как обращался с ней в старшей школе.

Кровь отхлынула от моего лица, когда тепло от сидра рассеялось. Я много лет контактировал с Ферн, когда приходил по делам к ее мужу. Они всегда проявляли ко мне доброту и не намекали на то, что знают о моей истории с их дочерью.

Не думал, что Ферн способна на строгие взгляды или скрытые угрозы. И все же, вот она. Мать, которая безумно любит свою дочь и, очевидно, понимает, каким мудаком я был.

— Обещаю, что буду извиняться так часто, как она мне позволит, — я не опустил взгляд. — И знайте, что мне очень стыдно за то, каким я был раньше, и за то, как мои действия ранили вашу дочь.

Она одарила меня долгим, оценивающим, холодным взглядом, от которого меня даже слегка затрясло. Мне приходилось сталкиваться с жесткими, опасными и прямо-таки смертоносными мужиками, но ни один из них не нервировал меня так сильно, как взгляд низкорослой женщины, одетой в пять разных оттенков фиолетового.

После нескольких долгих мгновений, когда я слышал только стук своего сердца, этот холодный и расчетливый взгляд исчез. Ее лицо снова стало светлым и добрым.

— Я принимаю твои извинения, — сказала она. — Хорошо, что ты осознал свои глупые детские поступки, и теперь готов проявить сострадательность.

Я был поражен ее искренностью и легкостью прощать. Очевидно, у ее дочери другой темперамент. С другой стороны, Уиллоу имела полное право обижаться.

— Расскажите, что случилось, — сменил я тему, вернувшись к ошеломляющей новости.

Я прошел дальше в комнату, кивнув Гарри и его жене в знак приветствия.

— Она уехала примерно час назад, — Ферн заламывала руки. — Мы пытались дозвониться до нее, но попадали сразу на голосовую почту. Обычно я не стала бы волноваться — она вполне способна позаботиться о себе — но это на нее не похоже, и она уже много лет не ездила по таким дорогам.

Ферн выглядела обеспокоенной.

У нее было красивое лицо. Морщинки, которые она тщательно скрывала, глаза, носик как у дочери. В ее длинных волосах были заметны седые пряди, блестящие локоны спадали по спине. Ее миниатюрная фигурка была облачена в длинное фиолетовое бархатное платье, а на теле красовалась чертова уйма драгоценностей. Кристаллы и узоры. В моей памяти всплыли воспоминания о том, как хихикали ребята в школе, когда она привозила Уиллоу и целовала ее в губы.

«Чудачка», «уродка», «ведьма».

Хор оскорблений сопровождал раскрасневшуюся Уиллоу, когда она проходила мимо нас.

Я смеялся со своими друзьями.

Черт, я правда был таким уродом?

Из-за стыда образовался ком в горле.

— Это так на нее похоже, — возразил Гарри, возвращая меня в настоящее. — Опять убежала, — в его тоне слышался гнев.

Очень сильный. Но в то же время и беспокойство. Может, он и злился на свою сестру, но он любил ее. Очень сильно.

Что-то сжалось у меня в груди, когда я стоял в теплом, захламленном, но уютном доме, в котором жила семья. Возможно, разрушенная. Но не насовсем.

— Она уехала на своем «Приусе», — продолжила Ферн.

Когда я выглянул наружу, у меня внутри вспыхнула искра беспокойства. Погода дерьмовая, и казалось, станет еще хуже. Машина никак не справится с такими заснеженными дорогами.

— Уиллоу умная, понимает, что нельзя ездить по этим дорогам, — твердо заявил ее брат. — Она, наверное, где-нибудь притормозила и наслаждается горячим обедом в закусочной «Мэйн-стрит».

Я сохранял невозмутимое выражение лица, как и на протяжении всей своей карьеры шерифа. Но по какой-то причине это было намного сложнее сделать, ведь я начал беспокоиться за Уиллоу.

— Мэйн-стрит закрыты сегодня, — сказал я им. — А другие заведения, которые были открыты в День благодарения, закрылись из-за непогоды.

Я увидел, как вытянулись лица у обоих.

И тогда я сделал то, чего никогда не делал с тех пор, как начал работать.

Дал обещание.

— Не волнуйтесь. Я найду ее и привезу домой, обещаю.

— Я поеду на своем грузовике, — объявил Гарри, хватая свою куртку со спинки дивана.

Я похлопал его по плечу.

— Не сомневаюсь в твоей способности ориентироваться в такую погоду, но у тебя здесь свои обязанности, — я кивнул на его жену, маленького ребенка, а затем на его маму. — Я справлюсь.

Он выглядел так, словно собирался возразить. Я не очень хорошо знал Гарри, он был на год или два старше меня и не вращался в моих кругах. Он не играл в футбол, был тихим, но не изгоем. Окончил местный колледж, устроился на работу в местную юридическую фирму, так что я время от времени имел с ним дело, но он занимался только мелкими уголовными делами и только в том случае, если его босс Джозеф был болен или занят.

Я всегда считал его каким-то… мягкотелым. Он не ходил в бар, не делал ничего типичного для мужика. Но, с другой стороны, я и сам не знаю, что значить — быть типичным мужиком.

Но сейчас… он борется между долгом отца, брата и дурацкой маской мужественности. Именно тогда я понял, что он вовсе не был мягкотелым.

Гарри кивнул, его взгляд стал стальным, он подчинился мне на глазах у своей семьи.

И это мужественнее, чем спорить или пытаться защитить свое эго.

— Есть предположения, куда она могла пойти? — спросил я их.

Гарри покачал головой, схватившись за затылок, явно расстроенный своей неосведомленностью.

Я посмотрел на Ферн, которая прищелкнула языком.

— В этом городе не так много мест, с которыми у моей Уиллоу связаны приятные воспоминания, — в ее тоне слышалось сожаление.

У меня тоже была целая куча сожалений, плюс непреодолимое чувство стыда за то, что я приложил руку к тому, что Уиллоу не смогла найти счастья в этом месте.

— Что заставило ее уйти? — спросил я, изо всех сил стараясь сохранять самообладание и не забывать о своем долге.

— Мы поссорились, — ее брат провел рукой по волосам. — Это моя вина.

Его жена Сара, которая была на пару лет младше меня и которую я лишь смутно помнил, сидела тихо. Сэм называл ее фригидной, потому что она отказалась с ним встречаться. Она встала с дивана, чтобы обнять мужа.

— Это не твоя вина, — сказала она нежным голосом, но в то же время твердо отстаивая свою точку зрения.

Он посмотрел на свою жену с обожанием, кивнул, прежде чем поцеловать ее в макушку и прижать к себе.

Я почувствовал дискомфорт в области груди и подумал о своем пустом доме, пустой кровати и пустой гребаной жизни. Черт, я бы тоже хотел, чтобы кто-то смотрел на меня вот так.

И хотел бы, чтобы этим человеком была Уиллоу.

Эта мысль пришла мне в голову сама по себе, и я снова был поражен тем, насколько усилилась моя потребность в ней после нескольких коротких встреч. Но я что-то почувствовал к ней в тот день на трибунах, когда она нежно посмотрела на меня и успокаивающе обняла. Да, даже тогда я чувствовал к ней магнетическое влечение, которое не могу описать словами.

Но я оттолкнул эти чувства, чтобы сохранить свое место в школьной иерархии, думая, что это важнее.

— Это не твоя вина, — успокоил я Гарри.

Если уж на то пошло, то это моя вина. Разве не из-за меня она так сильно ненавидела это место?

— Я не вернусь, пока не найду ее живой и невредимой, — заявил я, собираясь уходить.

Я не вернусь без нее.

УИЛЛОУ

Если захотите уехать в снежную бурю после ссоры с семьей в День благодарения, лучше всего сделать это на автомобиле, подходящем для таких условий.

Эта мысль пронзила меня насквозь, когда колеса заскользили по обледенелой дороге в первый раз.

Я стиснула зубы, удерживая руль, стараясь, чтобы машину не занесло. Как учил отец.

Слезы усилились, когда я вспомнила уроки вождения по снегу, свою подростковую панику, сдержанное спокойствие папы, даже когда я несколько раз чуть не врезалась. А потом я все-таки въехала прямо в наш забор. Он не кричал, не стыдился. Лишь нежно и ободряюще сжал плечо.

«Иногда, несмотря на все усилия, мы терпим крах», — сказал папа. «Если повезет, то это послужит нам уроком, и потом мы будем знать, как избежать подобное в будущем. Это не неудача и не слабость, это часть урока».

Я стиснула зубы, когда услышала в голове голос отца, продолжая вести машину. Хотя, если бы он был жив, то мягко посоветовал бы съехать на обочину, взять себя в руки, а затем спокойно и осторожно поехать домой, чтобы обсудить все со своей семьей.

Но его не было рядом, чтобы сыграть роль посредника, помирить нас всех. На его месте была пустая зияющая пропасть, из-за которой у меня перед глазами заплясали черные точки, и я нажала на педаль сильнее. Машину снова занесло, но я решительно выровняла руль.

«Ты можешь делать все, что захочешь, Мышонок», — сказал он. «Ты способная».

К сожалению, слова отца не помогли мне управлять жестянкой, плохо приспособленной к снежной буре. Поэтому, обретя ложную уверенность, я слетела с дороги и врезалась в большой сугроб.

УИЛЛОУ

Я не пострадала.

Если не считать головной боли из-за срабатывания подушки безопасности и последовавшей за этим паники из-за того, что я подумала, будто задохнусь.

Никакого кровотечения. Кости не сломаны.

Физически я была в порядке.

Пока что.

Я врезалась на машине, уже смеркалось, на улице снежная буря. Поэтому, можно сказать, что пострадала.

— Блять! — я закричала, ударив руками по рулю, когда увидела, что меня окружает белая мгла.

Я реально погребена под сугробом. Несмотря ни на что, я попыталась открыть дверь. Она не поддавалась. Слишком много снега.

Меня охватила паника.

Я попыталась достать телефон из сумочки, лежавшей на пассажирском сиденье. Сигнал отсутствовал. Я понятия не имела, как, черт возьми, мы живем в мире, в котором до сих пор есть места без сигнала сотовой связи, несмотря на все спутники в атмосфере.

Я застряла. В сугробе. В метель. На дороге, по которой, вероятно, никто не поедет этой ночью. Никто не захочет навестить своих умерших родственников на кладбище, если только они не планировали присоединиться к ним.

Фары автомобиля все еще горели, но я не знала, как долго это продлится. Снегопад все еще продолжался, ночь быстро приближалась, а заряда аккумулятора на машине не хватит надолго.

И одета я не по погоде. На мне мягкий кашемировый свитер, тонкие леггинсы и угги. Я нарядилась к ужину в честь Дня благодарения, а не к ночи в машине на холоде. И поскольку моя машина из Лос-Анджелеса, у меня не было с собой никакого аварийного снаряжения, например, одеяла, сигнальных ракет или лопаты. Отец заботился о том, чтобы у меня были все необходимые вещи, когда я жила здесь.

Страх пронзил меня, когда холод проник из окон и дверей. Конечно, последние несколько недель я хандрила, но умирать то не хотела.

«Семья. Но тебе этого не было достаточно. Ты никогда этого не ценила».

Слова брата эхом отдавались в обледенелом салоне машины. Я подумала о нем. О маме. О нежной малышке. О любимых людях. И, несмотря на гнев брата, он правда любит меня. Это я знала.

Я была так полна решимости оставить Нью-Хоуп позади, и не понимала, что бросаю людей, которые были бы на моей стороне, несмотря ни на что.

И если я не выберусь из этой ситуации, то причиню им еще больше боли.

Сожаление жгло, как укус змеи.

Я должна выжить.

Вот и все.

Но для того, чтобы выжить, требовалось чудо. А разве такое не случается лишь в дурацких рождественских фильмах?

❆

Должно быть, я задремала. Последнее, что помню, — это то, что мне было очень холодно, и я была очень зла на себя за то, что умру в месте, которое поклялась покинуть навсегда.

По крайней мере, кладбище недалеко. Меня могут просто поднять и сразу бросить в яму. Но земля была слишком твердой, чтобы копать ямы. Так что мне пришлось бы провести некоторое время в холодильной камере морга. У нас вообще есть морг в городе?

В любом случае, для меня это не имело бы большого значения. Я была бы мертва, и никакой загробной жизни.

Но усомнилась в этом, когда, моя замерзшая, измученная и думающая о своей неизбежной кончине, туша зашевелилась и прижалась к чему-то теплому и приятно пахнущему. Пахло снегом, кедром и кожей. И чем-то еще. Чем-то древесным и успокаивающим.

Мои волосы убрали с лица.

— Уиллоу? Детка, очнись.

Детка?

Наверное, я все-таки попала в какую-то загробную жизнь, потому что никакая я не «детка».

БРОДИ

Я часто бывал в напряженных и пугающих ситуациях. Ситуациях, когда был уверен, что умру. Ситуациях, когда боялся, что умрут мои друзья. Я видел, как один из моих лучших друзей испустил последний вздох.

Страх был мне знаком.

Но ничто не подготовило меня к тому, что я почувствовал, когда увидел тусклый свет фар машины в сугробе, и бессознательное тело Уиллоу после того, как пролез по снегу, чтобы открыть дверь.

Ее кожа была ледяной на ощупь, конечности словно налились свинцом, когда я отнес ее к своему грузовику, включил обогрев на максимальную мощность, а затем накрыл одеялом, которое держал в машине для подобных ситуаций.

Я провел костяшками пальцев по фарфоровой щеке Уиллоу. Ее губы посинели, дыхание было неглубоким. Но слава богу, она дышала.

— Уиллоу? — пробормотал я, плотнее укутывая ее одеялом. — Детка, очнись, — я знал, что должен отвести ее в более теплое место.

Ей нужно переодеться и выпить чего-нибудь горячего. Если все не зашло слишком далеко. Тогда ей будет нужна серьезная медицинская помощь. Но я выбросил эту мысль из головы. Пока что.

Мне нужно разбудить ее и привести в чувства, разогреть ее тело и ускорить сердцебиение.

Ее веки затрепетали от моих слов, и мое сердце бешено заколотилось в груди.

Я продолжал растирать ее тело поверх одеяла, пока она пыталась открыть глаза. Она три раза моргнула.

Сначала она была сонной, в замешательстве, а затем, очень быстро разозлилась.

— Ты, — прохрипела она. — Ты не рыцарь в сияющих доспехах, так что даже не думай об этом.

Хотелось улыбнуться. Черт возьми, что за женщина. Борясь с переохлаждением, в ее теле все равно было полно огня.

— Да, это я, — ответил я, положив руку ей на лицо. — Продолжай злиться и согреешься.

— Не волнуйся, я и не собиралась прекращать на тебя злиться.

— Хорошо, — не раздумывая, я наклонился и поцеловал ее в лоб. — Тогда поехали.

Я пообещал ее матери, что отвезу ее домой.

Просто не сказал, в чей дом.

Возможно, я изменился с подростковых времен, но хорошим человеком точно не стал.

УИЛЛОУ

Я приходила в сознание и отключалась каждый час. А может, каждую минуту? Состояние похоже на то, когда днем ложишься на двадцатиминутный дневной сон, а потом просыпаешься в темноте, понятия не имея, какой сегодня день.

Я вспомнила порыв теплого воздуха в грузовике, одеяло, вибрацию двигателя.

Вспомнила, как была очень взбешена, увидев, что Броди Адамс смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах горело беспокойство, когда он назвал меня деткой. Что это было?

И еще, он нежно поцеловал меня в лоб?

Наверное, это была галлюцинация.

В одно мгновение я оказалась в грузовике, а затем снова в его объятиях, пока мы шли по теплому, уютному и незнакомому дому. Когда зажегся свет, послышался лай.

— Велма, лежать, — прогремел властный голос Броди.

Собачьи коготки застучали по деревянному полу, затем я увидела свернувшийся комочек шерсти на лежанке у камина.

Мы были в гостиной с уютными коричневыми диванами, окнами от пола до потолка, через которые был виден снег, в котором я недавно чуть не померла. Я не успела рассмотреть больше, потому что вскоре мы поднялись по лестнице, прошли по коридору и вошли в просторную ванную комнату. Здесь был выложен белый кафель, красовалась глубокая раковина, большое зеркало, душевая кабина и сама ванная.

Это комната моей мечты.

Посмотрев в зеркало, я поймала свое отражение, и сразу ужаснулась тем, какой бледной выглядела — губы синие, нос красный. Багровые круги под глазами показывали, насколько мне холодно.

Затем я перестала смотреть на себя и обратила внимание на владельца мускулистых рук, прижимавших меня к груди.

Броди Адамс.

Держал меня на руках.

В своей ванной.

После того, как спас мне жизнь.

Мы так и стояли, глядя друг на друга в зеркало, как будто застыли во времени.

Все это было настолько нереально, что я даже не знала, что сказать и что делать. Не могла контролировать свои мысли, мои зубы просто стучали друг о друга.

Броди дернулся.

— Надо снять с тебя эту одежду и погрузить в теплую воду, — сказал Броди, направляясь к ванне.

Его голос был твердым, глубоким, теплым. Тепло — это хорошо. Тепло сейчас очень заманчиво, ведь казалось, что даже мои кости замерзли.

— Ты можешь стоять? — он посмотрел на меня сверху вниз, его голос был мягким, нежным.

Я сглотнула от близости его лица, его губ. Чувствовала себя маленькой и уязвимой, и мне это не нравилось.

— Да, конечно, могу. Не нужно было меня так далеко тащить, — уверенно заявила я.

Или пыталась казаться уверенной. Мой голос звучал хрипло.

Броди с минуту озабоченно смотрел на меня, как будто собирался поспорить, но, к счастью, просто кивнул, и у меня не было сил на ругань. Я резко почувствовала сильную усталость.

Как будто я сделана из тонкого стекла, Броди осторожно поставил меня на ноги, поддерживая, пока разворачивал одеяло. За всю мою жизнь никто не обращался со мной так нежно.

— Ты в порядке? — пробормотал он, удерживая меня руками за бедра.

Я проглотила комок в горле.

— Конечно, — солгала я.

Его хватка на моих бедрах усилилась, и эти места горели.

Мое тело покачнулось, когда Броди отпустил меня, и он тут же дернулся, как будто собирался поймать.

— Я в порядке, — отрезала я, облокотившись на край ванны.

Броди поджал губы, явно недовольный, но оставил меня в покое. Он повернулся к крану, затем звуки льющейся воды заполнили тишину.

Несмотря на тепло в комнате, я вздрогнула, глядя на дымящуюся воду.

У Броди была широкая спина, мускулистые плечи. Я перевела взгляд с воды на его длинные, большие руки, когда он проверял температуру.

Я облизала губы.

Броди обернулся.

— Я принесу тебе кружку горячего какао и бутылку воды. Сейчас вернусь.

Прежде чем я успела что-либо сказать, он схватил меня за плечи и подтолкнул, не грубо, но твердо, на широкий бортик ванны, чтобы я села.

— Жди тут.

Наверное, мне следовало поспорить. Спросить, где мы — хотя я почти уверена, что это его дом, — потребовать, чтобы он отвез меня домой, но не было сил.

К тому же, дома я бы оказалась наедине с обеспокоенной и чрезмерно любящей мамой и все еще злым братом. Мне пришлось бы столкнуться с любовью, заботой, гневом.

Но заслужила я только последнее.

Поэтому не стала спорить с Броди. Я ни о чем не думала, наблюдая, как медленно наполняется большая ванна. Не думала о ругани, о словах, которые оказались правдой, о кладбище, где лежало тело моего отца. Я не думала о своей разрушенной жизни. Даже не думала о том факте, что я смотрю на ванну Броди Адамса.

Здесь мило.

Я подпрыгнула, когда крупная фигура двинулась рядом со мной, поставив дымящуюся кружку и бутылку воды рядом с уже наполненной ванной.

Броди закрыл кран, его карие глаза встретились с моими. И снова, они были напряженными, наполненными заботой… теплыми.

— Тебе помочь с одеждой? — спросил он.

Я моргнула. Затем нашла в себе гнев.

— Нет, мне не нужно, чтобы ты раздевал меня.

Броди поднял руки, сдаваясь, и, хотя он выглядел обеспокоенным, клянусь, что он прятал улыбку.

— Вон там халат, можешь надеть, — он кивнул на темно-зеленый клетчатый халат, висящий на обратной стороне двери. — Я оставлю для тебя свежую одежду.

Я поджала губы, удерживаясь от того, чтобы поблагодарить его за доброту. И удержалась от того, чтобы съязвить. Моя одежда не промокла, но казалось, что она вся в сосульках, поэтому я не хотела надевать ее обратно, после ванны.

Мы смотрели друг на друга, его глаза все еще светились теплотой.

Мой желудок скрутило.

— Оставишь меня? — спросила я, мой голос больше не хрипел.

— Я буду прямо за дверью, если понадоблюсь.

Я нахмурилась.

— Не понадобишься. Никогда.

— Посмотрим, — он поджал губы, прежде чем покинуть комнату.

Я уставилась на дверь, желая поспорить с ним. Не понимаю, почему я чувствовала себя возбужденной, ведь у меня, наверное, легкое переохлаждение. Я сказала себе, что горячая ванна и горячее какао согрели меня. А не тот взгляд, которым одарил меня Броди, выходя из комнаты.

УИЛЛОУ

Я долго оставалась в ванне, доливая воду каждый раз, когда она остывала, до такой степени, что уровень воды был опасно близок к тому, чтобы выплеснуться на кафельный пол. Какая-то мелочная часть меня хотела продолжать наполнять ванну, пока та не переполнится и оставить лужи по всему полу.

Но я не злая. Я бы чувствовала себя слишком виноватой, а потом мне пришлось бы убирать беспорядок. Мне и так слишком много чего разгребать надо. Поэтому, в конце концов, я заставила себя вылезти из ванны. Мышцы ныли, истощение охватило мое тело, так что даже простое вытирание показалось непосильным подвигом.

Я обернула чужой халат вокруг своего тела. Он был мягким от многократной стирки пах Броди и стиральным порошком. Я глубоко вдохнула ткань, и только потом поняла, что делаю.

Нюхать халат Броди Адамса — ненормальное поведение. С другой стороны, я чуть не погибла в сугробе, так что позволила себе немного расслабиться. Я даже не корила себя за то, что понюхала спортивные штаны, которые он оставил у двери.

Спортивки не сидели на мне, как на тех женщинах в фильмах, которые носят одежду своих парней. У меня пышные бедра и задница, и я высокая, так что его штаны не были смехотворно широкими. Но мне пришлось пару раз подвернуть их, чтобы закрепить на бедрах. Кофточка была свободная, кроме области груди. Я натянула сверху вязаный свитер и носки, а потом потратила время на то, чтобы высушить волосы полотенцем, насколько смогла.

Посмотрела на свое отражение. Хотя я все еще была бледна, на щеках появился румянец. Небольшие синяки под глазами остались, но я больше не выглядела так, будто вот-вот умру. Однако все еще чувствовала усталость, мои конечности казались свинцовыми.

Желание запереться в этой ванной на все оставшееся время было очень привлекательным, но, в конечном счете, не победило. Мне предстояло пройти через многое, прежде чем смогу найти способ уснуть сегодня. Сначала придется встретиться лицом к лицу с Броди, а потом со своей семьей. Поэтому, аккуратно сложив использованное полотенце, повесив коврик на ванну и вытерев все капельки воды, мне ничего не оставалось, как открыть дверь.

Она вела в длинный коридор, по которому Броди нес меня. Слева была еще пара дверей, одна в конце, наверное, там его спальня.

Дикое желание пойти налево и заглянуть в его комнату одолевало, пока звук справа не привел меня в чувство. Это был звон кастрюли, доносившийся снизу.

Мои ноги в носках протопали по коридору, а затем вниз по лестнице. Справа от лестницы находилась большая кухня, слева — гостиная с камином.

Собака, которую я слышала, оказалась шоколадным лабрадором, и она все еще отдыхала на лежанке, но ее голова была повернута ко мне, а хвост постукивал, виляя.

Я люблю собак.

Моя семья тоже.

Они всегда были у нас. По крайней мере, пока я не переехала. И наша последняя старая собака, Никс, черный лабрадор, умерла тогда. Папа перед смертью говорил о том, чтобы завести нового щенка.

Но потом уже и вовсе не хотелось.

Очередной звон из кухни привлек мое внимание. Там стоял Броди с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо.

В какой-то момент он сменил рабочую форму и теперь был одет в спортивные штаны и кофту Хенли, как та, что на мне.

На нем она сидела в обтяжку. Настолько, чтобы были видны скульптурные бицепсы, твердые, как скала, грудные мышцы и идеальный пресс, похожий на стиральную доску.

Я сглотнула, когда он поднял взгляд. Он все еще был обеспокоенным и напряженным.

Я вцепилась в перила лестницы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хорошо, — прохрипела я, потом прочистила горло. — Я в порядке. И готова отправиться домой.

Это была ложь. Я уж точно не готова отправиться домой. Но я не могла оставаться здесь. И мне больше некуда идти.

— Еда будет готова минут через десять, — ответил он. — Иди погрейся у камина, — он кивнул мне за спину.

— Я не говорила, что хочу погреться у камина, — я скрестила руки на груди. — Я сказала, что готова ехать домой.

Броди, похоже, не был встревожен моим гневом. Казалось, его это позабавило, что только еще больше разозлило меня.

— Подождем, пока буря стихнет, — он указал ложкой на панорамное окно. Было слишком темно, чтобы разглядеть, как падает снег.

Я прикусила губу. Обычно, я бы запаниковала, почувствовала себя в ловушке. Но вместо этого накатило облегчение. Веская причина не спорить. Даже если это означало, что я застряла в доме бывшего хулигана.

Какая-то сердитая часть меня была готова сбежать от Броди к семье, но эта часть была такой же уставшей, как и все остальные. Поэтому вместо того, чтобы спорить, я спустилась с последней ступеньки и пошла к камину.

БРОДИ

Я солгал.

Погода была довольно плохой. А условия ужасными. Опасными. Но я сотрудник правоохранительных органов. У меня есть машины, способные справиться с такой погодой. Я вырос в Нью-Хоуп… Такая погода никогда раньше не мешала мне куда-либо добраться.

Но раньше в моем доме не было рыжеволосой сногсшибательной красотки, которая носила бы мою одежду и плевалась в меня огнем.

Поэтому я использовал нынешние условия себе на пользу. Хорошо, что есть еще один помощник шерифа, который мог позаботиться о делах в городе. И я всегда мог прийти, если того требовал случай. Конечно, если бы это случилось, Уиллоу поняла бы, что я лгу.

Рискованная игра, на которую я был готов пойти.

Это было неправильно с моей стороны — воспользоваться погодой, праздниками, ситуацией в ее семье, чтобы провести с ней больше времени, попытаться завоевать ее расположение, но я начал понимать, что, возможно, Уиллоу права… Я не был хорошим парнем.

Увидев ее в своей одежде, я обомлел. Это еще одно доказательство того, что я не был хорошим парнем. Она только что чуть не умерла, черт возьми, в сугробе, а у меня встал, потому что мне нравилось видеть ее в своей одежде, нравилось знать, что она была голой в моей ванной.

Мое внимание было приковано к ее заднице, когда она, демонстративно не глядя на меня, направилась к дивану.

Велма тут же встала и запрыгнула прямо на нее.

Я открыл рот, чтобы закричать, но остановился, когда увидел, как она просияла.

Она погладила шерсть собаки, позволила ей облизнуть себя в лицо и что-то пробормотала ей.

Мой член запульсировал.

Еще меня затошнило. Увидев ее рядом с моей гребаной собакой, я возбудился.

Но что-то в этом казалось таким правильным. Я на кухне, готовлю нам ужин на День благодарения, Уиллоу только что вышла из ванны и уселась на диван с моей собакой.

За исключением того факта, что ей это казалось неправильным.

Я должен это изменить.

УИЛЛОУ

Возле камина было тепло. На самом деле, чудесно. Это не совсем помогло прогнать холод, который словно проник в мои кости, но зубы перестали стучать, и ко мне вернулась чувствительность во всех конечностях. Лабрадор, который уже приветствовал меня лизанием, казалось, был доволен, лежа на мне.

Я тоже была довольна.

Броди ушел на некоторое время. Но сначала несколько раз проверил меня, а потом пялился слишком пристально с беспокойством.

Как будто он реально волновался о моем самочувствии. Он также принес мне еще одну кружку какао. Это было восхитительно. Я не привыкла к сахару и зефиру, но мне очень понравилось.

Все это было слишком живописно… Огонь, снег, уютная одежда, собака, мускулистый мужчина на кухне. Как в каком-то дурацком праздничном фильме, где двое старых знакомых становятся любовниками.

За исключением того, что мы были старыми врагами. И мы ни за что не станем любовниками. Но внутри у меня все сжалось при этой мысли.

Словно желая прогнать эту мысль, я встала с дивана, схватила кружку с журнального столика, чтобы пойти помыть ее и спросить у хозяина дома, когда можно уезжать.

Собака, Велма — я была в шоке, что это ее кличка. И прямо как занудная девчонка из «Скуби Ду», собака последовала за мной, когда я встала с дивана, почти прижимаясь к моей ноге при ходьбе.

Когда я вошла на кухню, Броди расставлял дымящиеся тарелки на круглом обеденном столе, который располагался перед еще одним окном. Серые плюшевые шторы были отдернуты, открывая вид на горы и мерцающие огни города внизу.

Я изо всех сил пыталась понять, где именно мы находимся. Не помню, как долго мы ехали, чтобы добраться сюда, и в каком направлении вообще двигались. Большую часть того времени я была без сознания. Это могло занять пять минут, а могло и пятьдесят.

Но мы были где-то в горах, раз уж город был чуть ниже, и эта версия взрослого Броди Адамса казалась скорее горцем, чем школьным футболистом, поэтому я предположила, что у него есть какая-то своя территория здесь.

— Я помою кружку, потом мы можем идти, — заявила я.

Броди поставил две тарелки на стол с салфетками и свечами, потом взял кружку у меня из рук.

— Я сам, — его рука легла мне на поясницу, затем он подвел меня к столу.

Почему я позволила, можно было только догадываться. Запоздалый шок. Скорее всего.

Через секунду я уже сидела за столом, а передо мной стояло что-то похожее на суп с клецками.

— Вряд ли это так же вкусно, как готовит твоя мама, но зато ты согреешься, и утолишь голод.

Я посмотрела в тарелку. Пахло потрясающе. Видимо, он был у моей мамы, знал о нашем празднике в честь Дня благодарения.

Ну конечно она позвонила ему.

Неудивительно. Я уехала в метель без теплой одежды и на стремной машине.

Это неловко.

— Ешь, — приказал Броди.

— Я не собака, — я нахмурилась, поглаживая голову Велмы рядом со мной. — Ты не можешь командовать мною, как ею.

— Я не командую ею. Она вольная. Мне это нравится в женщинах.

Я закатила глаза.

Что за бред?

— О, думаешь, что ты такой забавный и обаятельный, прикидываешься феминистом, но помни, Броди Адамс, я училась с тобой в средней школе. Я точно знаю, кто ты.

Его взгляд стал грозным. Почти измученным.

— Я уже не тот человек, каким был в средней школе, Уилл, — тихо пробормотал он.

Я всплеснула руками, не потрудившись отчитать его за такое милое обращение.

— Может, да, а может, и нет. Я считаю, что люди не сильно меняются. Но даже если и так, мне плевать. Ты не убедишь меня в своей доброжелательности только потому, что носишь значок, спас меня от неминуемой смерти, приготовил еду, еще у тебя милая собачка и от тебя вкусно пахнет.

Черт, я не хотела говорить последнюю часть.

Глаза Броди блеснули, очевидно, я позабавила его. Это меня разозлило. Меня также разозлило, что он выглядел очень красивым с такими мерцающими глазами.

— Я не прошу тебя поверить в то, что я хороший парень. Просто прошу тебя поесть. Делать это или нет, полностью зависит от тебя, но я был у тебя дома, и на столе стоял нетронутый ужин на День благодарения, ты на несколько часов пропала, организм пытался согреться и вымотался. Тебе нужны калории.

Как по команде, мой желудок заурчал. Громко.

Броди поджал губы, как будто пытался не рассмеяться.

Хорошо, что он не рассмеялся. Я бы его ударила.

Я хотела отказаться от тарелки с горячей едой из принципа.

Но опять же, я была голодная, уставшая и вымотанная.

— Только потому, что я сама хочу, а не потому, что ты сказал, — я взяла ложку.

Лицо Броди было непроницаемым.

— Конечно.

И, конечно, это было лучшее, что я когда-либо пробовала.

Так я и оказалась на ужине в честь Дня благодарения с Броди Адамсом.

УИЛЛОУ

— Хорошо, я готова ехать, — я отложила вилку и уставилась на свою чистую тарелку, желая еще.

Был не только суп, но и пирог.

И я была зверски голодна.

От меня не ускользнуло, что у него дома больше никого нет. Броди не упоминал, что пропускает какое-нибудь застолье. Я хотела спросить, с кем он планировал провести праздник. Он был на дежурстве, и, если сейчас не вернулся на работу, и, похоже, у него не было никаких планов на этот вечер, кроме заранее купленного пирога.

Его отец все еще жил в городе, насколько я знала, но он не празднует с ним. Не удивительно, учитывая то, что я видела.

Я почувствовала укол жалости к Броди, сидящему здесь, в своем живописном доме, с собакой и без семьи.

Но быстро отогнала эту мысль.

Я ничего не знала о его жизни сейчас, но все равно не собиралась жалеть его. И я не собиралась задавать вопросы о его жизни. Я держала рот на замке, открывая его только для того, чтобы поесть. Как и Броди.

Неловкости не было. Мы сидели вместе, а между нами были годы паршивого прошлого, годы злости — с моей стороны, конечно. Он даже не вспомнил, что испортил мои подростковые годы. А еще я неудачно пыталась его соблазнит, давайте не будем об этом забывать.

Это самый нелепый в мире ужин на День благодарения. Но все же…

В колонках тихо играл Дин Мартин. У наших ног радостно пыхтела собака. За окном падал снег, на заднем плане потрескивал огонь. Столовое серебро звякало о тарелки. Каким-то образом все это заменило разговор, и ужин на самом деле был почти… приятным.

За исключением того, что все это время Броди не сводил с меня взгляд. Я ощущала его как тяжесть, сильную, неподатливую. Я отказывалась встречаться с ним взглядом, сосредоточившись на еде, на снегу за окном, на картинах в рамках на стенах. Я была готова даже считать плитки.

— Ты не сможешь, — ответил Броди на мое заявление.

Я нахмурилась, наконец посмотрев в его сторону.

Он закатал рукава, обнажив жилистые предплечья. Я попыталась не пялиться.

Раньше мне не нравились мускулистые мужчины. Мне нравились занудные дрищи, потому что так я не вспоминала о мальчиках, которые дразнили меня, изо всех сил стараясь проявить ядовитую мужественность.

И все же передо мной был тот самый парень, который дразнил меня, но его мужественность больше не была напоказ. От него веяло ею, как одеколон. И не пахло едко. Ни капельки.

— Могу, — вздохнула я. — Это свободная страна, и ты не можешь держать меня здесь.

Что-то изменилось в его лице, выражение, которое я не смогла определить.

— Я не держу тебя здесь. Погода удерживает, — он кивнул на улицу.

Я периодически выглядывала в окно, как какой-то сумасшедший, пялившийся в телевизор… но на самом деле не видя ничего.

Теперь я увидела, что снег падает быстро, и услышала свист усиливающегося ветра.

Это выглядело еще хуже, чем тогда, когда я вышла на улицу из дома.

— Но ты же горец, — воскликнула я. — У тебя есть грузовик.

— Да, но ты ценный груз, — его глаза быстро осмотрели меня с головы до ног, затем обратно. — В такую погоду можно совершать только экстренные поездки.

— Это экстренная поездка, — возразила я, игнорируя слова «ценный груз» и то, что я от этого ощутила.

На лице Броди мгновенно отразилось беспокойство.

— Почему? Что случилось? — он вскочил со стула и опустился на колени рядом со мной, как будто собирался осмотреть меня.

Я быстро вскочила, чтобы оказаться подальше от него.

— Со мной все в порядке… физически, — я подошла к окну, чтобы посмотреть на погоду. Все выглядело очень плохо. — Все из-за тебя! — я развернулась, чтобы начать расхаживать по комнате, как будто он виноват в погодных условиях.

— Уилл, ты не присядешь? — он наблюдал за мной, нахмурив брови.

Я проигнорировала это и продолжила топтать его уютный коврик в своих огромных и раздражающе теплых носках, глядя на падающий снаружи снег. Падение хлопьев приводило в бешенство. Возможно, это было бы успокаивающе, если бы я была тут наедине с горячим напитком, кучей печенья и стопкой книг.

А не с человеком, который мучил меня в старших классах, и которого я все еще ненавидела.

Мужчина, который слишком красив для своего же блага.

И спас меня от неминуемой смерти.

Затем одел меня в мягкую одежду, которая прогоняла холод из костей и приятно пахла.

— Зачем ты привел меня сюда? Почему ты не отвез меня домой после того, как нашел?

— До меня было ближе, — он приподнял плечо. — Погода ухудшалась. Нужно было обеспечить твою безопасность и отвезти в тепло. Сядь.

Я перестала расхаживать по комнате и сердито посмотрела на него.

— Буду делать, что захочу, ведь, очевидно, что я застряла здесь с тобой.

Уголок его рта приподнялся в игривой ухмылке.

— Я не кусаюсь.

Волна желания пронзила меня. Почему я думаю о его укусах? Или о его рте.

— Мне нужно вино, — заявила я, заметив винный шкаф рядом с книжной полкой.

Рывком открыв ящик в буфете и порывшись в нем, потом схватив штопор, я целеустремленно направилась к шкафу.

Взяла бутылку. На ней была французская этикетка.

— Дорогое? — спросила я Броди, который все еще наблюдал за мной. Не дав ему возможности ответить, я поставила вино на стол. — Надеюсь, что да, — сказала я, не глядя на него.

За стеклянной дверцей буфета в аккуратный ряд стояли бокалы для вина. Я рассеянно подумала о том, как организованно и красиво все выглядело, гадая, украсила ли это бывшая — или нынешняя — девушка. Не могла представить, чтобы Броди покупал бокалы для красного вина на длинной ножке и расставлял их.

Я плеснула вина в бокал, немного расплескав и не обращая на это внимания.

— Если ты выпьешь это, — он кивнул на вино, — мне придется следить за тобой всю ночь.

У меня пересохло во рту, и где-то еще стало влажно.

— О чем ты говоришь? — я фыркнула, сжимая ножку бокала.

— Возможно, у тебя легкое переохлаждение, — он подошел ко мне, доставая из шкафчика еще один бокал.

Телом слегка коснулся моего, его запах был ошеломляющим и опьяняющим.

Броди намеренно прижался своим торсом к моему, пальцы коснулись того места, где я все еще сжимала бутылку.

Я дернулась, ослабляя хватку, затем отступила назад, чтобы он мог налить себе вина.

— Не следует употреблять алкоголь, если у тебя переохлаждение, — продолжил он. — Но я могу только догадываться, чем закончилась бы моя попытка отобрать у тебя этот бокал.

Я крепче вцепилась в него. Я не была зависима от вина, но не собиралась позволять Броди указывать мне, что делать.

Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что он усмехнулся. Звук был приятным.

— Да, я так и думал, — пробормотал он с улыбкой. — Тогда выпьем вместе, и я пригляжу за тобой, — он кивнул в сторону гостиной. — Думаю, по телеку показывают рождественские фильмы, если ты их любишь, можем посмотреть. Твоя мама, вроде, не сторонница традиций, но не знаю, как ты к этому относишься, — в его тоне было еще больше теплоты.

Я не хотела улыбаться. Но ничего не могла с собой поделать. Он говорил о моей матери с нежностью, которая должна была меня выбесить. Он прав. Мама не похожа на человека, который любит соблюдать традиции на Рождество. И во многих отношениях она была, скорее, религиозной.

Но в чем-то она была традиционной. Как и я. Я любила рождественские фильмы. И в нашем доме мы всегда украшали елку после ужина в честь Дня благодарения под музыку и один из фильмов на заднем плане.

Я подумала о ненаряженной елке в нашей гостиной, о коробке с украшениями, которую мама поставила сегодня утром с широкой улыбкой на лице.

Что-то острое пронзило живот.

— Ладно, кино, — уступила я. — Но никаких разговоров. И по разные стороны дивана.

Броди сжал губы, как будто сдерживал улыбку.

— Окей, босс.

От этих слов у меня внутри все сжалось. Между ног.

Я хмуро посмотрела на него, обойдя стол, чтобы добраться до гостиной. Шла долгим путем, чтобы мне не пришлось приближаться к нему.

Вот только у меня не было выбора, кроме как быть рядом с Броди Адамсом. Я застряла с ним в этом доме. И он заводил меня все больше и больше.

УИЛЛОУ

Наступила ночь. Бутылка вина стояла на кофейном столике. В камине пылал огонь, собака свернулась калачиком на лежанке.

Фильм «Один дома» транслировался на плоском экране телевизора. Я заметила, что у Броди не украшен дом.

С другой стороны, это всего лишь День Благодарения. И он, вроде, живет один, вряд ли он украшает дом.

Я подумала о его отце, подумала, были в его доме рождественские традиции или нет.

Были ужины День благодарения?

Что-то подсказывало: не было.

Я уставилась в телевизор. Я не должна была думать о Броди, о его детстве, и уж точно не должна переживать за него.

Казалось, что мужчина на другом конце длинного дивана — недостаточно длинного, потому что его тело заняло все пространство, — думал о том же, что и я, поскольку он заговорил впервые с тех пор, как включил телевизор.

— Прости, — нарушил он тишину, поставив на паузу. — За то, что сделал с тобой, когда мы были детьми.

Мое сердце екнуло. Еще одно извинение. Простое. Тихое «прости» после спасения, теплой ванны, горячего какао, ужина, пирога, камина, милой собачки.

— Мы не будем говорить об этом, — твердо заявила я, уставившись в телевизор.

Маколей Калкин застыл на экране. Я уставилась на пульт в руке Броди.

— Включи, — потребовала я.

Броди не включил. Он бросил пульт на столик, вне пределов моей досягаемости, затем устроился на диване так, чтобы быть ближе и лицом ко мне.

— Клянусь Богом, Уилл, я не понимал всего, что происходило, — его тон был полон сожаления. — И это не оправдание. Я должен был думать о чувствах других. Я был глупым ребенком, полным гнева. И так поглощен собой, так старался стать лучше для него, хотя на самом деле был обычным хулиганом.

Было нетрудно догадаться, о ком он говорил. Мои мысли вернулись к тому дню, к тому ужасному дню. Я вспомнила звук пощечины, гримасу отвращения на лице его отца, слезы в глазах Броди.

— Отец ненавидел меня, — продолжил он. — Потому что я напоминал ему маму, наверное. Потому что я убил ее.

— О чем ты говоришь? — спросила я, забыв, что должна избегать душевных разговоров. — Твоя мама умерла при родах.

Я знала эту историю. Все в Нью-Хоуп знали эту историю. Трагичную историю. Его мама умерла при родах, и убитый горем отец растил его один. Он присутствовал на каждой его игре, был, по общему мнению, идеальным отцом для золотого мальчика.

Но все было не так, как казалось. Я знала это не понаслышке.

— Мама умерла, рожая меня. Следовательно, это моя вина.

Я открыла рот. Закрыла. В его голосе было так много печали. Грусть, которая пустила корни и с годами разрослась.

— Это безумие, — сказала я наконец. — Ты был ребенком. Ты не виноват в ее смерти.

Я не знала, почему утешала его, но у меня было непреодолимое желание унять его боль и пнуть его отца в голень, хотя тому уже за шестьдесят.

Броди пожал плечами.

— Я не поэтому тебе рассказываю. Просто даю понять, почему я тогда был куском дерьма. Хотя, многим людям было гораздо хуже, но все же им удалось превратиться в гораздо лучших людей.

— Я больше не хочу об этом говорить, — я поджала губы.

Мне не нравилось вспоминать тот период своей жизни. Не нравилось, что я начинала понимать Броди, прощать его. Ведь я не знала, кем буду без своих обид.

Он выглядел так, словно хотел настаивать, но затем кивнул.

— Тогда, о чем ты хочешь поговорить?

Я указала на выключенный телевизор.

— Я не хочу разговаривать. Хочу посмотреть фильм.

Когда он не сделал ни малейшего движения, я заставила себя посмотреть на него.

Глаза Броди горели азартом. Кончики моих пальцев покалывало, когда я сделала маленький глоток вина.

— Хочешь забрать пульт? — игриво предложил он.

Боже. Черт побери.

Я увидела все стороны Броди за одну ночь. Героический шериф. Неравнодушный человек. Сиделка. Повар. Папа собаки. Измученная душа. И теперь сексуально игривый горец.

Все это слишком.

— Хорошо, мы поговорим, — простонала я, наклоняясь вперед, чтобы наполнить свой бокал вином, все время чувствуя на себе взгляд Броди.

Я откинулась на спинку удобного дивана, внезапно осознав, что на мне нет лифчика и увидела стоячие соски.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросила я после молчания, которое было слишком долгим и слишком насыщенным сексуальным напряжением.

— Расскажи, где ты была последние восемнадцать лет?

— Я уверена, ты знаешь, что мой отец… был кузнецом, — поправилась я, затрудняясь думать о своем отце в прошедшем времени.

Дыра внутри меня пульсировала от осознания того, что папа существовал только в прошлом, в воспоминаниях, которые мне нужно было беречь, чтобы они не затуманивались, как сейчас.

— Да, знаю, — усмехнулся Броди. — Все подковы для моей лошади сделал он.

Я не знаю, что удивило меня больше — то, что у Броди есть лошадь, или то, что мой отец делал для нее подковы. В том, что у людей здесь есть лошади, не было ничего необычного, поэтому я не знала, почему удивилась. И папа всегда делал для них подковы.

— Твой отец был великим человеком, — добавил он.

У меня по спине пробежали мурашки от дискомфорта. Броди знал моего отца, и он ему нравился. Опять же, в этом не было ничего необычного. Мой отец был всеми любимым человеком. Его было почти невозможно не любить. Терпеливый, добрый, с чувством юмора, протягивал руку помощи всем, кто нуждался. Заслуживали они этого или нет.

Конечно, папа не знал, что Броди был одним из моих школьных мучителей. Папа вообще не знал, что меня мучили.

И если бы он узнал, что Броди плохо обращался со мной в школе, он бы не стал к нему плохо относиться. Мой отец был всепрощающим человеком, верил, что люди могут измениться.

Меня злило, что Броди знал его, и достаточно хорошо, говорил о нем с улыбкой, фамильярностью и печалью.

Папа был моим. И этот человек передо мной не заслуживал никаких теплых воспоминаний о нем.

«Полегче, Мышка», — прозвучал фантомный голос отца, когда я почувствовала, как во мне поднимается гнев.

Я изучала содержимое своего бокала с вином, заставляя себя сделать успокаивающий вдох. Я застряла здесь с Броди, и уже не единожды разозлилась из-за нашего прошлого. Не было смысла злиться еще из-за того, что он знал моего отца и любил его.

Нужно пережить бурю без каких-либо проблем. Я не должна рассказывать ему о своем прошлом, особенно о том, что привело меня сюда, но о чем еще говорить? О погоде?

— У него есть кузница на заднем дворе, — сказала я.

— Знаю, — кивнул Броди. — Бывал там.

Я сжала кулаки. Снова во мне вскипела ярость от этой фамильярности. Кузница только моя и папина.

Взгляд Броди метнулся к моим сжатым кулакам. Он понял этот жест, как настоящий коп, но ничего не сказал, просто восстановил зрительный контакт со мной.

Я сделала глубокий вдох.

— Он научил меня разбираться в металле, как придать форму, превратить его во что-то совершенно другое.

Мне стоило большого труда произнести эти слова и не потеряться в воспоминаниях.

— У меня был ювелирный бренд, — объяснила я. — В Лос-Анджелесе, — я проглотила вино, сопротивляясь желанию осушить бокал одним глотком.

Эта история будет намного приятнее, если я буду пьяна. Но если напьюсь, мои запреты станут слабее, и я совершу какую-нибудь глупость, например, поддамся своим низменным желаниям.

— Все начиналось медленно, — продолжила я. — Но шло хорошо. Думаю, слишком хорошо, — не знаю, почему преуменьшала.

Какое-то время мой ювелирный бренд был у всех на слуху. Украшения носили знаменитости. Возможно, говорить о том, как низко я пала, — чересчур.

— У меня был персонал. И мой, эм, парень… жених, точнее… Ну, бывший жених. бросил свою работу в компании из списка Fortune 500, чтобы занять должность финансового директора, поскольку бизнес так быстро разросся, а у меня не было опыта в этой сфере. По крайней мере, он так сказал, — усмехнулась я. — Что я должна позаботиться о творческой части, а он — обо всем остальном, — я покачала головой, думая о том, как глупо это прозвучало вслух. — Я доверяла ему, почему бы и нет? — я посмотрела на снег за окном. Сердце болело, думая обо всем, что я создала тогда. — Но я не должна была доверять ему. Он, э-э, он присвоил всю прибыль, заключил дерьмовые сделки с производителями, практически разорил компанию и обанкротил меня, — я не упомянула, что причина, по которой я обанкротилась, заключалась в том, что я предпочла выплатить всем сотрудникам компенсацию, а не спасать свою компанию. — Ничего интересного, — я развела руками. — Я просто еще одна миллениалка, которая вернулась домой, поджав хвост после того, как жизнь пожевала ее и выплюнула. Высший провал.

Спустя какое-то время я посмотрела на Броди. Все это время была сосредоточена на снегу. Я не могла смотреть в глаза своему школьному хулигану, когда рассказывала о своем падении. Это уже слишком.

Но теперь я не могла оторвать от него глаз. Он притягивал меня; все это время мое тело тянулось к нему ближе, я постоянно ощущала его дыхание, его тонкий аромат в воздухе. Краем глаза ловила каждое его движение. И я заметила, что он напрягся во время моего рассказа. Но не выглядел разъяренным.

— Это, блять, не провал, тебя просто обманули, — прорычал Броди.

Прорычал.

Словно дикий зверь.

Я просто моргнула. Он выглядел взбешенным. Броди разозлился. Не на меня. Наверное. Он разозлился из-за того, как со мной поступили.

Это было… странно. И успокаивающе. Хотя так не должно быть. Я никогда не видела, чтобы кто-то испытывал ярость из-за меня. Хотя мама один раз упомянула Джеффа, когда я приехала, но и то, она сказала «пусть все его мечты не сбудутся».

— Я сама виновата, — поправила я его. — Я дала ему власть и контроль над своей жизнью, думала, что могу доверять ему. Тяжелый урок, который нужно было усвоить, — я отхлебнула еще вина. — Здесь нет ничего необычного, Броди. Мужчины постоянно обманывают женщин. Женщины обманываю мужчин. Люди жестоки друг к другу. Мы оба хорошо это знаем.

Он вздрогнул, как будто я его ударила.

— Я не имела в виду…

— Нет, я заслужил это, — перебил он. — За то, что сделал с тобой. За то, что забыл об этом.

И снова в его голосе звучало крайнее раскаяние. Я хотела принять его извинения.

— Мы больше не говорим об этом, — напомнила я ему.

Он открыл рот, желая дальше обсудить эту проблему, но, видимо, передумал.

— Ублюдок, который не ценил данный шанс провести с тобой остаток жизни… Где он? — требовательно спросил он.

Я уставилась на него, сбитая с толку тем, как он описал Джеффа. В его голосе было столько страсти, гнева. И намек, что провести со мной всю жизнь — это подарок судьбы.

— Он, эм, не знаю, — пожала я плечами. — Правительство США тоже не знает. Он исчез, когда все начало разваливаться.

Я помнила это слишком отчетливо, но хотела бы, чтобы нанесенная травма затуманила воспоминания. Тогда я проснулась в пустой постели — в этом не было ничего необычного, поскольку Джефф обычно по утрам, перед работой, ходил в спортзал. Но он не брал с собой все вещи.

Я не плакала. Не расстроилась, когда стало ясно, что он меня бросил. Я вообще ничего не чувствовала. Это не нормально, когда человек, с которым ты должна была провести остаток жизни, покидает тебя, а ты не расстраиваешься. Впрочем, все, что происходило со мной после смерти отца, казалось уже не таким важным. И какое-то время я сомневалась в правильности наших отношений. Джефф был поглощен собой, не сочувствовал моему горю по поводу смерти отца и начал тонко, но колко высказываться по поводу моего веса.

Придурок.

Он сделал мне одолжение, сбежав, чтобы я не испытывала неловкости, связанной с расторжением помолвки. Но когда я приехала в свой офис, меня встретили люди в дешевых костюмах, которые допрашивали меня о нецелевом расходовании средств.

Тогда я поняла, что после смерти отца есть еще вещи, которые могли разрушить меня. Например, потеря компании. Друзья, которые не отвечали на звонки, когда я перестала быть дизайнером ювелирных украшений для звезд.

За исключением Эйвери.

Она была рядом. Помогла решить, как заплатить сотрудникам, как найти адвоката, чтобы не было никаких юридических последствий. Это было унизительно — куча людей видела, как я передала дело всей своей жизни какому-то уроду.

— Господи, Уилл. — Броди провел рукой по лицу. — Я даже не знал.

Я грустно улыбнулась.

— Что ж, я рада слышать, что эта новость не дошла до сюда. В Лос-Анджелесе это была довольно скандальная история. Пока я не уехала. И удалила все статьи Google с моим именем.

— Вот почему ты здесь, — сделал он вывод.

— Мне больше некуда идти, — призналась я. — Фигурально выражаясь, я вернулась только тогда, когда моя жизнь скатилась под откос, а не тогда, когда я была нужна своей семье.

Что-то промелькнуло в его глазах, сменив пылавшую ярость из-за разговора о Джеффе.

— Ссора, которая произошла между тобой и твоим братом…

— Произошла по моей вине, — закончила я за него. — Потому что я не вернулась домой, когда умер наш отец.

У меня сжалось горло. От горя. От стыда. Мне было все равно, что Броди думал обо мне. По крайней мере, так я говорила себе. Тем не менее, мой взгляд опустился вниз, а щеки вспыхнули.

— Я не смогла бы этого вынести, — прошептала я. — Дом без папы. Город без папы. У меня были… сложные отношения с мамой. И сам знаешь… сложные отношения со школьными сверстниками.

Броди поморщился и открыл рот, вероятно, чтобы снова извиниться. Я отмахнулась от него. Кто бы мог подумать, что я отмахнусь от извинений Броди Адамса? Кто бы мог подумать, что я застряну с ним в доме на День благодарения?

Жизнь забавная штука.

Если кому-то и понравилась бы эта ситуация, так это папе.

— Мой отец — единственная причина, по которой я вернулась в этот город, — вздохнула я. — Хотя, когда он был жив, я этого не делала. Я находила оправдания на каждый праздник, годовщину, день рождения, на каждую гребаную церемонию полнолуния, которую устраивала мама, — я закатила глаза, но почувствовала укол вины за отношение, которое проявляла к маме почти всю свою жизнь, и за неизменную любовь, терпение и принятие, с которыми она относилась ко мне.

— Они приехали навестить меня в Лос-Анджелес, — я проглотила ком в горле. — Когда в первом роскошном бутике появились мои украшения, они оба приехали. Мама носила каждую вещь, которую я создавала, даже те, которые не получались, когда еще училась, хотя я думала, что выбрасывала их.

Я улыбнулась при этом воспоминании, хотя в то время не улыбалась. Я была смущена, как всегда, из-за своей мамы. Но в Лос-Анджелес, месте, где невозможно быть «странной», моя мама отлично вписалась. Все на вечеринке по случаю открытия бренда думали, что она какая-то эксцентричная миллиардерша, и подлизывались к ней, а потом обращались ко мне с просьбой купить мои драгоценности, потому что мама только и делала, что пела мне дифирамбы. Ну, еще считывала их ауры.

— Они приложили усилия, чтобы увидеть меня, даже когда я этого не заслуживала, — я смахнула слезы. — Я не чувствовала вины из-за того, что не приезжала. И когда папа умер, я просто… — я замолчала, глядя на падающий снаружи снег. — Уже не смогла вернуться, — прошептала я. — Ведь раз уж я не приехала, не смотрела, как его кладут в землю, не переступила порог дома, в котором не слышно его смеха, я притворялась, что он все еще здесь… живой.

Я покачала головой.

— Это гребаное оправдание, я просто трусиха. Мой брат прав… Я потеряла все, чего добилась, и это моя карма.

Броди резко встал, со стуком поставил наши бокалы с вином на кофейный столик. Проделал все это плавными движениями, а потом его руки оказались у меня на шее.

— Прекрати сейчас же, — прорычал он, пригвоздив меня свирепым взглядом. — Ты не заслужила всего, что с тобой случилось, и я больше не хочу слышать, как ты пытаешься возложить вину на себя за то, как ты пыталась справиться со своим горем.

Я замерла, не зная, как реагировать на эмоции, прозвучавшие в его словах. На его руки на моей шее. Его хватка была крепкой и уверенной, а пальцы были шершавыми на ощупь.

Сердце забилось в груди словно птица в клетке.

Я хочу заняться сексом с Броди Адамсом. Не знаю точно, в какой момент я приняла это решение. Хотелось бы думать, что это произошло после выпитого вина, но я также хорошо умела врать себе. Но всякий раз, приняв решение, я его выполняла.

Сексуальное напряжение между нами нарастало с той ночи в баре. Да, я сказала себе, что хочу соблазнить его исключительно для того, чтобы отомстить, но у меня были и свои причины.

— Хватит болтать, — прошептала я, наши губы были в нескольких дюймах друг от друга. — Я хочу в постель.

Я говорила тем же соблазнительным тоном, что и в баре, но на этот раз он был более хриплым, пропитан истинным желанием.

— У меня есть комната для гостей, — пробормотал он, вены на его шее запульсировали.

Я видела, как он старается сохранить самообладание. Старается не замечать потайной смысл в моих словах.

Я облизнула губы, у которых был вкус красного вина и неверных решений.

— Не хочу спать в комнате для гостей, — прохрипела я. — На самом деле, вообще не планирую спать. Но хотела бы расшатать спинку твоей кровати.

УИЛЛОУ

Как только я произнесла эти слова, взгляд Броди устремился на меня с плотским голодом, который я ощутила между ног.

— Уилл… — он попытался отстраниться, но я схватила его за кофту. — Не смей говорить мне подобного дерьма, — предупредил он, когда я прижалась к нему. — Если ты несерьезно. Ты выпила, ты напугана, у тебя была семейная ссора… Я не собираюсь этим пользоваться.

— Нет, — я наклоняюсь вперед, крепче вцепившись в его кофту, вдыхая его запах и приподнимая голову так, чтобы наши губы касались. — Мне не нужен законопослушный шериф, который будет думать о мое состоянии. Мне нужен парень, который будет трахать меня до самозабвения, потому что он хотел этого с момента нашей встречи.

Мое дыхание коснулось его лица, и я почти поцеловала его. Но в последний момент отстранилась.

— Но если ты не тот парень…

Я откинулась на спинку дивана, отпустив его кофту, и сделала вид, что собираюсь встать.

Броди обхватил мою руку, и я почувствовала лёгкое покалывание на коже. Мне это понравилось. Затем он притянул меня к себе, и я оказалась на нем верхом.

Я невольно вскрикнула. Мы оба были одеты в лёгкие спортивные штаны, и его каменный член через ткань коснулся моего клитора.

Я непроизвольно начала тереться о него, возбуждаясь сильнее.

— Я тот самый парень, черт побери, — прорычал он мне в губы. — Я тот самый парень, который трахнет тебя так хорошо, что с этого момента ты будешь только моей.

Я открыла рот, чтобы дать ему понять, что никогда не буду принадлежать ни одному мужчине, и точно не ему, но не успела произнести ни слова, потому что он поцеловал меня.

Жёстко.

Это был не поцелуй, а нечто большее. Это было похоже на клеймо, которое выжигало мою душу.

Я терлась о него, как дикое животное, уже готовая взорваться от поцелуя и легкого прикосновения. Как будто я снова стала подростком.

Вот только в старшей школе я ни с кем не целовалась, не говоря уже о петтинге, а если бы и целовалась, то точно не с Броди Адамсом.

Вместо того чтобы усмирить свое жгучее желание, эти мысли только сильнее разжигали огонь. Ведь я сидела на Броди Адамсе, его член был тверд от желания, он хотел заклеймить меня своим поцелуем, хотел, чтобы я принадлежала ему.

А это означало, что вся власть в моих руках.

Я откинула голову назад, но очень хотела раствориться в поцелуе.

Взгляд Броди пылал от страсти, он был на грани безумия. Его тело было напряжено от вожделения, а руки крепко сжимали мою задницу.

— Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить, — сказала я ему.

Его глаза вспыхнули.

— Ох, я, блять, так и сделаю, детка.

Он наклонился, чтобы снова поцеловать меня, но я приложила палец к его губам.

— Нет, я хочу, чтобы ты встал на колени, зарылся лицом в мою киску и вылизывал меня, пока я не закричу.

Не понимаю, откуда это взялось. Я никогда раньше не разговаривала с мужчиной подобным образом. От грязных разговорчиков я чувствовала себя фальшивой и неуклюжей.

Но слова вырвались у меня сами собой, и я почувствовала удовлетворение, увидев, как лицо Броди вытянулось от удивления, а затем на нем появилась озорная улыбка.

— Ох, мне нравится эта идея, — произнёс он хриплым голосом. — Хочешь, чтобы я подчинился тебе, Уилл? Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?

Я кивнула, ощущая, как мои щёки заливает румянец.

Броди не медлил. Он встал с дивана, и я инстинктивно обхватила его ногами за талию. Он издал глубокий стон, когда я начала тереться своей киской о его твердый член.

Я даже хотела начать приказывать, чтобы он трахнул меня прямо здесь и сейчас.

— Об этом ты говорила тогда в баре? — он слегка прикусил мою нижнюю губу. — Ты думаешь, это было бы наказанием?

Он аккуратно усадил меня на диван, при этом одним ловким движением стянул с меня штаны с трусиками.

Теплый воздух коснулся моей кожи, и я мгновенно осознала, что наполовину голая, когда Броди опустился на колени у моих ног. Моя бравада быстро улетучилась, и я попыталась сомкнуть ноги, внезапно застеснявшись.

Руки Броди крепко сжали мои бёдра, настойчиво раздвигая их. В его взгляде полыхала страсть, готовая сжечь меня дотла.

— Не-а, я хочу видеть тебя, — произнёс он. — Хочу, чтобы ты показала мне свою киску, как в самых пошлых фантазиях.

По моей коже побежали мурашки, и я перестала стесняться. Не смотря на его пристальный взгляд и почти звериный голос. За его спиной пылал огонь, а на заднем плане падал снег. Я приподнялась на локтях, откинулась назад и широко расставила ноги, не отрывая взгляд от Броди.

Он посмотрел вниз и издал низкий рык.

Мое тело загорелось от его пристального взгляда направленного на самую интимную часть моего тела.

Броди провёл языком по губам.

Он убрал руку с моих бёдер, и провел по моей промежности. Мое тело задрожало от его прикосновения, и я чуть не кончила, когда он раздвинул мои ноги еще шире, чтобы поиграть с клитором.

Я задрожала, находясь на грани оргазма.

— Ты думаешь, это наказание?

Броди наклонился вперед, так что его рот оказался почти рядом с моей киской. Но вместо того, чтобы прижаться ко мне губами, он сделал долгий глубокий вдох, вбирая мой аромат. Там.

Я чувствовала, как жар разлился по моим жилам, подобно огню, пылающему в камине.

Он посмотрел вверх, и его дыхание коснулось моей киски, вызывая лёгкую дрожь наслаждения по всему телу.

— Если хочешь, чтобы я каялся стоя перед тобой на коленях и ласкал тебя языком, то я готов понести наказание, — сказал он хриплым голосом.

Я уставилась на него, разинув рот, не в силах ни говорить, ни думать.

Но у меня не было времени на раздумья. Потому что он стремительно бросился ко мне. Больше никаких игр, никаких произнесенных шепотом слов, сулящих вечность и заставляющих меня сомневаться во всем.

Нет. Это было истинное наслаждение, которое невозможно описать словами.

Его рот скользил по чувствительной киске с таким мастерством и свирепостью, каких я не испытывала никогда в жизни.

Мне показалось, что я кончила мгновенно, моё тело словно рассыпалось на тысячу осколков, а мир вокруг исчез. Остались только я, Броди и его губы.

Он не замедлился, когда я достигла кульминации, не дал мне возможности перевести дыхание. Напротив, его страстные атаки стали ещё более интенсивными. Я едва успела прийти в себя после сокрушительных первых волн удовольствия, как новый оргазм завладел моим телом.

Броди вцепился в меня с неистовой страстью, обхватив мои бёдра с такой силой, что на них остались следы от его пальцев, и прижался ко мне своими губам.

Я не была уверена, хочу ли, чтобы он прервался и дал мне возможность перевести дух и поразмыслить, или же хочу, чтобы он продолжал до конца, позволяя мне наслаждаться этим умопомрачительным моментом.

Когда он отстранился, я испытала смешанные чувства: облегчение и одновременно разочарование. Моё дыхание стало поверхностным, лёгкие горели, а тело словно наполнилось невесомостью и свинцовой тяжестью одновременно.

Взгляд Броди был пристальным и хищным, когда он смотрел на меня снизу вверх.

Он медленно провёл языком по губам, смакуя мой вкус.

Мои губы дрожали.

— Это не последний раз, когда я ощущаю вкус твоей киски на своих губах, — пообещал он хриплым голосом.

Он резко поднялся на ноги, и я каким-то образом оказалась рядом с ним. Не думала, что способна на это, но мои ноги словно сами нашли опору, и я обхватила его бёдра. И снова его напряженный член прижался к моему невероятно чувствительному центру.

Я вскрикнула.

Броди прильнул к моим губам в поцелуе.

— Хочешь попробовать свой вкус? — прошептал он мне в губы.

Хочу. И я не предполагала, что мне могут нравиться подобные вещи. Но это оказалось именно так.

Внезапно мы начали двигаться. С каждым шагом создавалось все большее трение. Мое тело изнывало от желания, хотя я не думала, что способна кончить снова.

Броди поднялся по лестнице с впечатляющей скоростью, а я отнюдь не пушинка.

Вскоре мы миновали коридор и оказались в спальне. Едва я успела осмотреться, как меня бросили на кровать.

Постельное белье было приятным на ощупь, пахло стиральным порошком и Броди.

Он стоял надо мной, излучая силу и решимость, его тело дрожало от возбуждения.

На шее отчётливо проступили вены, грудь вздымалась.

— Руки вверх, — приказал он.

Без колебаний я выполнила его требование.

Судя по выражению лица Броди, я думала, что он вот-вот начнёт срывать мою кофту.

Но нет.

Вместо этого он склонился надо мной и схватил за край одежды, а затем начал поднимать её с пугающей неторопливостью. Его губы касались каждого открывающегося участка кожи, обжигая с каждым поцелуем.

Наконец он оголил мою грудь, и я почувствовала, как его пальцы касаются моих чувствительных сосков. Он издал звук, похожий на шипение, и начал грубо сжимать их.

— Я хочу кончить на эти сиськи, — заявил он, поднимая глаза. — Если ты позволишь?

Когда я посмотрела в глаза Броди цвета охры, меня охватила дрожь. Я не думала, что мне такое нравится, но от одной мысли мои ноги сжались.

— Позволю.

Мой голос звучал слабо и хрипло.

Он лукаво улыбнулся, наклонившись, чтобы обхватить губами мой затвердевший сосок.

Моя спина выгнулась дугой, когда он пососал сосок, желание нарастало почти до предела, когда он проделал то же самое с другим.

Потом, едва сдерживая дикий голод, он сорвал с меня кофту.

Я лежала перед ним обнаженная, распростертая на кровати. Он откинулся назад, вставая, впиваясь в меня взглядом с той же страстью, с какой до этого целовал.

— Боже, — воскликнул он, потирая подбородок. — Не понимаю, почему, черт возьми, мне так повезло.

У меня всё внутри сжалось.

Никогда еще мужчина не смотрел на мое обнаженное тело с такой страстью. С таким голодом. С таким благоговением.

Никогда не думала, что мужчина способен на такое.

И уж тем более не Броди Адамс.

Без всяких церемоний он стянул кофту через голову, сбросив спортивные штаны, и оказался передо мной обнаженным.

И… просто охренеть.

Через одежду я видела, что он не щуплый. Но то, как он выглядел обнаженным… не передать словам.

Я приподнялась на локтях.

Его пресс словно высечен из мрамора. На идеально гладкой коже живота виднелись два неровных шрама. Грудные мышцы чётко очерчены и рельефны. Между ними виднелась тонкая полоска тёмных волос, которая спускалась вниз от груди до…

Самого великолепного члена, который я когда-либо видела.

Я не из тех, кто называет члены великолепными. Я всегда думала, что они как-то… нелепо выглядят.

Однако, надо признать, что член Броди, который был в полной боевой готовности… великолепен.

И он настолько велик, что я содрогалась от одной лишь мысли о нем внутри меня.

— Если ты продолжишь так смотреть на мой член, я не смогу сдерживаться ни секунды, — прорычал Броди.

Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах жажду.

Известна фраза «если бы внешность могла убивать». Но есть и другая: «если бы внешность могла заставить девушку испытать оргазм прямо здесь и сейчас». Именно так можно было описать выражение лица Броди.

— Я не хочу, чтобы ты сдерживался, — неожиданно для себя сказала я. — Более того, если ты не ляжешь сюда и не трахнешь меня грязно и грубо в ближайшие тридцать секунд, я уйду.

Я была поражена своими словами, и тем, как контролировала ситуацию. Но я ничего не могла поделать. Взгляд Броди говорил о том, что он полностью находится в моей власти. Он готов выполнить любое моё желание. Любой приказ.

Его тело дернулось, а член запульсировал в ответ на мои слова.

Он стремительно подошёл к тумбочке у кровати, чтобы взять презерватив. Раздался характерный звук разрыва упаковки, и он быстро раскатал его по члену.

Он схватил меня за бедра, притянул к краю кровати и прижался своим торсом к моему.

— Обычно я не люблю, когда мне указывают, что делать, но, черт возьми, женщина, от одних твоих слов я чуть не кончил.

Моё тело содрогнулось, когда его член прижался к моему влажному входу, дразня, а его губы коснулись моих.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не смей кончать, пока не заставишь меня кричать, — сказала я ему дрожащим голосом.

Его глаза расширились, а затем он наклонился и страстно поцеловал меня.

— О, скоро ты будешь кричать.

Не говоря больше ни слова, он ворвался в меня.

Грубо.

Превосходно.

Пиздец как идеально.

Когда он входил и выходил, не давая мне возможности расслабиться, я выгибала спину. Я балансировала на грани боли, когда его член наполнял меня. Но это боль сделала удовольствие ещё более ярким.

Я склонила голову набок, глядя на снег, падающий за окном спальни Броди, и ощущая себя вне тела.

Твердое давление на подбородок заставило меня снова посмотреть на него.

Лицо Броди находилось в нескольких сантиметрах от моего, а его глаза сверкали, словно медь.

— Нет, — скомандовал он, входя сильнее. — Смотри только на меня, когда мой член внутри тебя.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не испытывать напряжение и не получать удовольствие, но я была словно в плену его взгляда.

— Да-а, — протянул он, и жилка на его шее запульсировала. — Смотри в мои глаза и кончай для меня, Уиллоу.

— Я не смогу испытать оргазм по команде, — огрызнулась я. — Это нере…

Он снова погрузился в меня, попадая в идеальную точку, заставляя меня видеть звезды и испытывать оргазм по его команде.

Мои ногти впились в его спину, оставляя на ней следы. Он застонал — от боли или наслаждения, не знаю. Мне плевать.

Я едва осознавала, что Броди продолжает врезаться в меня, выражение его лица становилось все более ожесточенным, мышцы напрягались все сильнее и сильнее. Мой оргазм утих, и хватка на нем слегка ослабла. В следующее мгновение он с ревом вырвался из меня, презерватив исчез, и он кончил горячей струей мне на грудь.

Я испытывала восторг, от того, что акт, который должен был казаться унизительным, снова придал мне сил и уверенности в себе.

Броди скользил рукой по своему члену до тех пор, пока в нем ничего не осталось, и рухнул на кровать, наполовину придавил меня, тяжело дыша. Его губы коснулись моего влажного лба.

— Никогда прежде не испытывал такого удовольствия от секса, — пробормотал он, срывающимся голосом.

Я не могла говорить, но была согласна с ним, хотя и не стала бы это озвучивать.

В его взгляде всё ещё читалось сильное желание, но теперь оно было более спокойным. Я смотрела на него, мои веки закрывались, а тело было на грани изнеможения.

— Позволь я сначала приведу тебя в порядок, детка, пока ты не уснула, — он снова поцеловал меня в макушку.

Встал с кровати, и я посмотрела на его задницу, когда он уходил, предположительно в ванную.

Я чувствовала себя истощённой, но не хотела засыпать, пока на моей груди ещё ощущалось тепло от спермы Броди.

Но все равно заснула.

БРОДИ

Было четыре часа утра. Снег перестал идти. Буря прошла. Скоро дороги будут расчищены. И мне предстояло координировать большую часть этой работы. В должностные обязанности шерифа маленького городка входит многое. Особенно в это время года. Туристы, непривыкшие к дорогам, могут попасть в небольшие аварии — пробки после Дня благодарения обычное дело.

Мне пора вставать. Делать звонки. Строить планы. Следить, чтобы больше не было несчастных случаев. Но у меня на груди спала Уиллоу Уотсон.

Я посмотрел на нее сверху вниз. Она хмурилась даже во сне. Она хмурилась и в тот день, когда я остановил ее на въезде в город. Точнее было бы сказать, сердито смотрела. Особенно когда она узнала меня.

Я вздрогнул при воспоминании. Тогда я не знал, почему эта потрясающая женщина возненавидела меня с первого взгляда. Конечно, по отношению к копам у некоторых людей срабатывает чувство неприязни, но с Уиллоу это казалось гораздо более личным.

Так оно и было.

Я аккуратно убрал волосы с её лица и провёл большим пальцем по морщинке между бровями, стараясь разгладить её. Убрать её тревоги. Стереть прошлое.

При всем желании, я не мог этого сделать.

Я хотел выследить ее дерьмового бывшего и убить его голыми руками, и это желание было настолько сильным, что я не мог ему противиться. Я убеждал себя, что оставил эту жестокость на другом континенте, спрятал вместе с медалями, которые, как мне казалось, я не заслуживал.

Однако во мне всё ещё жил и здравствовал убийца, который жаждал возмездия за любой вред, нанесённый моей женщине.

От этой мысли моя рука задрожала. Я взял прядь рыжеватых волос и стал перебирать её между пальцами, наслаждаясь мягкостью.

Моя женщина.

Да, я правда так считал.

Ее история, черт возьми, потрясла меня. Я полагал, что причина, по которой она вернулась домой, когда было совершенно очевидно, что ей здесь не нравится, не очень хорошая, но… блять.

Я случайно сжал ее волосы в кулаке, и она слегка дернулась.

Я заставил свое тело расслабиться, не желая, чтобы она проснулась и опять разозлилась на меня. По крайней мере, пока что. Я понимал, что для нее обида еще никуда не делась.

Она подчинилась мне прошлой ночью, но сделала это с яростью, со всем пылом. И, черт возьми, она приказала мне встать на колени.

Мой член затвердел при одной только мысли об этом.

Я провел рукой по голой спине Уиллоу — кожа была нежной и белой, как снег на улице.

Смерть отца стала для неё тяжёлым ударом. Я видел это в её глазах, когда она рассказывала о нём, словно он умер только вчера, а не два года назад. Груз вины за то, что она не приехала сюда, был слишком тяжёл для неё.

Я ненавидел это. Но у нее был отец, которого она любила и сильно горевала.

Ей оказалась намного сложнее, чем я предполагал. И когда я приблизился к ней в тот день, я осознал, что она сама непроста, по одному лишь её хмурому взгляду. Я хотел понять её. Хотел, чтобы она стала моей. Хотел, чтобы она захотела быть моей не только на одну ночь.

При этой мысли я скользнул рукой вниз по ее спине к великолепной попке, обхватил ее, помял, а затем я перевернул девушку на спину.

Глаза Уиллоу резко распахнулись, и в ее взгляде сна, как небывало. Щеки её порозовели, а тело напряглось.

Прежде чем она успела открыть рот и притвориться, что все еще ненавидит меня, моя рука опустилась ей между ног, где ее киска уже была влажной.

Ее тело расслабилось, мгновенно отдаваясь мне.

Я прижался к ее губам, завладев ее ртом.

Она без колебаний ответила на мой поцелуй.

— Я еще не закончил с тобой, — прошептал я ей в губы, погружая пальцы в ее бархатное тепло.

Она издала стон удовольствия, и мой член запульсировал.

Да, я никогда не закончу с Уиллоу Уотсон.

УИЛЛОУ

Прошлой ночью у меня был секс с Броди Адамсом.

Блять.

У меня был секс с Броди Адамсом.

Я была под кайфом?

Во-первых, он полицейский, так что, хотя марихуана и разрешена законом, не думаю, что он из тех, кто ее употребляет, так что нет.

Я была пьяна?

Два бокала вина вызывали у меня лёгкое опьянение, которое компенсировалось сытостью после ужина, приготовленного Броди.

Я сошла с ума?

Учитывая события последнего месяца… возможно.

Это единственная причина, которой можно было объяснить, что прошлой ночью мы занимались с ним сексом.

А сегодня утром?

Я была такой отдохнувшей, как никогда в жизни, и больше не испытывала эмоциональных потрясений от ссоры с семьей. Я уже оправилась после небольшой автомобильной аварии. И все же я переспала с ним. Второй раз.

Это был самый потрясающий секс в моей жизни.

И вместо того, чтобы убежать, как только секс закончился, я сделала немыслимое… Я послушалась его мягкого приказа: «Спи», а затем позволила ему поцеловать меня в лоб, после чего укуталась в мягкое одеяло, пахнущее им, и снова заснула.

Было уже больше десяти утра, а я валялась в постели Броди Адамса. В его домике у леса. А его очаровательная собака лежала у меня на ногах.

— Черт, — прошептала я.

Я хотела натянуть одеяло на голову и попытаться телепортироваться обратно в свою двуспальную кровать в мамином доме. Но у моего мочевого пузыря были другие планы.

Поэтому я встала с кровати. Осознав, что у меня нет выбора, я стащила фланелевую рубашку со спинки кресла в углу комнаты, чтобы прикрыть свое обнаженное тело. На дворе зима, черт побери. Неважно, что в доме уютно и тепло. Я вдыхала запах Броди с рубашки, как будто не ощущала его на себе. Я чувствовала его по всему телу.

Пока я делала свои дела, мое тело приятно ныло, как будто я провела тренировку. Я не занималась спортом. Однажды я сходила в модный тренажерный зал, который посещал Джефф, где на меня осуждающе смотрели худые женщины в леггинсах, и больше я туда не возвращалась.

Но на следующий день у меня болело тело.

Это был единственный раз за все время наших отношений с Джеффом, когда мое тело болело от физической нагрузки. У нас не было такого интенсивного и умопомрачительного секса, чтобы на следующий день у меня болели мышцы. Наша интимная жизнь была спокойной, и я редко достигала оргазма.

Так происходило с каждым мужчиной, с которым я встречалась.

Мне казалось, что это обычное явление. Я думала, что секс слишком разрекламирован телевидением и книгами, написанными мужчинами, чтобы заставить женщин чувствовать себя виноватыми за то, что они не чувствуют того, что должны, и поэтому вынуждены притворяться перед мужчинами, которые не проявляют инициативы, а лишь стремятся получить удовольствие.

Оказалось, что такой секс существует. Без шуток. Броди постарался на славу. Мои щеки раскраснелись, когда я смотрела на себя в зеркало ванной, вспоминая произошедшее.

Комната была безукоризненно чистой и современной. Ещё одна копия ванной комнаты, в которой я принимала душ прошлой ночью, но с более просторной душевой кабиной, которая выглядела превосходно. Очевидно, здесь был проведён ремонт, поскольку дом выглядел старинным, но кухня и ванные комнаты были современными и выглядели дорого.

Мне было интересно, откуда у него деньги. Шерифу маленького городка платили мало. Он упоминал, что пошел в армию после окончания школы. Я задумалась об этом. Я считала своим долгом не интересоваться Броди Адамсом, но мне было любопытно.

Я размышляла об этом, пока чистила зубы пальцем. Зубная щетка Броди аккуратно лежала рядом с раковиной, и у меня возникло странное желание воспользоваться ею вместо пальца. Несмотря на то, что он был во мне, использование его зубной щетки казалось слишком интимным.

Душ манил, но я не хотела смывать с себя запах Броди. Еще нет. Но я должна была хотеть.

На зеркале комода, которое я не заметила раньше, лежала записка, а рядом — стопка моей одежды. Выстиранная и сложенная, судя по всему. Когда, черт возьми, Броди успел постирать мою одежду, аккуратно сложить ее, а потом разложить на комоде? И как я все это проспала?

Ах да, я сильно поругалась с братом, чуть не погибла в сугробе, а потом у меня был лучший секс в моей жизни. Это утомляет.

Его почерк был аккуратным, записка написана заглавными буквами. Не потому, что он кричал на меня, а потому, что у него такая манера письма. Его почерк был выразительным, смелым.

ОДЕЖДА ЧИСТАЯ. Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПОКИДАЛА ДОМ ДО МОЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ. ТЫ, КОНЕЧНО ЖЕ, НЕ СТАНЕШЬ МЕНЯ СЛУШАТЬ И ВСЁ РАВНО УЙДЁШЬ. ПОЭТОМУ, КОГДА БУДЕШЬ УХОДИТЬ, НАДЕНЬ МОЮ КУРТКУ. НА УЛИЦЕ СЛИШКОМ ХОЛОДНО.

Я сделала паузу, сжимая пальцами записку и не в силах подавить улыбку. Как только прочитала приказ оставаться в доме, я поняла, что уйду при первой же возможности. И, судя по всему, Броди тоже это знал. Мой взгляд метнулся к куртке, лежащей рядом с моей одеждой. Она была тяжелой и слишком большой. И в ней будет тепло. Потому что на улице слишком холодно для той одежды, в которой я вчера вышла из дома.

Неужели это было только вчера?

Мне казалось, что я пробыла здесь несколько дней.

Я продолжила читать записку.

КОФЕ ГОТОВ, В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЕСТЬ ПРОДУКТЫ, В ТОМ ЧИСЛЕ ОСТАТКИ ТЫКВЕННОГО ПИРОГА, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ ЕГО НА ЗАВТРАК. У МЕНЯ НЕ ТАК МНОГО ТРАДИЦИЙ, НО ОДНА ИЗ НИХ — ЭТО ЕСТЬ ТЫКВЕННЫЙ ПИРОГ НА ЗАВТРАК ПОСЛЕ ДНЯ БЛАГОДАРЕНИЯ.

Вот оно. Маленькая частичка его самого. Праздничная традиция, хотя он говорил, что у него их нет. Я подумала о парне, который ест холодный тыквенный пирог в холодном одиноком доме.

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ОПЯТЬ ВСТРЕТИТЬСЯ С ТОБОЙ БУДЕТ НЕПРОСТО. НО ЗНАЙ, ЧТО Я ГОТОВ БОРОТЬСЯ ЗА ТЕБЯ, УИЛЛОУ. ДАЖЕ СЕЙЧАС, КОГДА ПИШУ ЭТИ СТРОКИ, Я ВСЁ ЕЩЁ ЧУВСТВУЮ ВКУС ТВОЕЙ КИСКИ НА СВОИХ ГУБАХ, И МОГУ СКАЗАТЬ, ЧТО ЕЩЁ НЕ УТОЛИЛ СВОЮ ЖАЖДУ.

От последней строки у меня задрожали колени. Я хотела скомкать листок и выбросить его — а вместе с ним и свои чувства к Броди — но быстро одумалась и разгладила записку. Затем оделась и положила записку в карман куртки Броди.

Я спустилась по лестнице. При дневном свете дом выглядел по-другому. Он был таким же красивым, во все окна светило солнце. Оно всегда сверкает ярче на следующий день после бури. Мне этого не хватало. Я и не осознавала, насколько сильно.

Аромат зимнего воздуха. Чашка горячего шоколада в холодные вечера. Звук шагов по хрустящему снегу. Я любовалась видом из окна, рассматривая окрестности. Невозможно было не восхититься красотой моего родного города.

Снег лежал на земле, и больше не падал. Это означало, что дороги уже достаточно безопасны для езды. Но моя машина в сугробе.

В доме было тихо, если не считать цоканья собачьих когтей по деревянному полу.

— Привет, девочка, — нежно поприветствовала я Велму, когда она послушно подняла голову, чтобы ее погладили.

Было приятно, что меня встретила взволнованная собака. Мое сердце снова сжалось от боли, когда я подумала о доме, в котором всегда жила собака, пока не умер мой отец.

Боль смешалась с паникой, когда я подумала о доме, а именно о том, как туда добраться. У меня не было машины, и я не смогу дойти пешком, даже если бы немного сориентировалась. Броди жил на той же стороне горы, что и мы, только дальше. Он солгал, когда вчера вечером сказал, что его дом ближе.

Наши дома находились примерно на равном расстоянии от того места, где я попала в аварию.

Но он привез меня сюда.

Это меня разозлило.

Я хотела продолжать злиться, но записка словно прожигала мой карман. Моя сумочка лежала на гранитном кухонном столике.

Я порылась в ней в поисках телефона, надеясь, что батарея не разрядилась и наконец-то появился сигнал. И мои надежды оправдались: и с батареей, и со связью. А ещё я обнаружила около сотни пропущенных вызовов от мамы.

Я поморщилась.

Она, должно быть, ужасно волновалась.

Я надеялась, что у Броди хотя бы хватило здравого смысла позвонить ей вчера вечером и сообщить, что я жива.

— Уилл, — ответила она бодрым и спокойным голосом.

Видимо, Броди позвонил ей.

— Мама, — я съежилась от того, как робко это прозвучало. — Я, эм… — я пыталась придумать, что бы такое сказать. Надо принести ей около тысячи извинений, но точно не по телефону. — Ты можешь приехать и забрать меня? — спросила я вместо этого.

— Конечно, звездочка моя, — согласилась она без колебаний. — Я буду через десять минут. Люблю тебя.

Каким бы долгим ни был разговор, как бы недавно мы ни виделись, моя мама всегда заканчивала телефонные звонки словами: Люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — ответила я, не колеблясь, как это было раньше.

Буря помогла мне осознать некоторые вещи, в том числе то, что я долгое время вела себя как сука по отношению к своей матери.

Пришло время повзрослеть.

❆

Мама приехала в течение обещанных десяти минут.

Она выскочила из машины прежде, чем я успела закрыть входную дверь в дом Броди, и обняла меня крепко-крепко, пока я куталась в громоздкую куртку Броди.

— Я так рада, что с тобой все в порядке.

Она поцеловала меня в щеку.

Я позволила ей, вспомнив о том, как испортила День благодарения.

— Прости, мам.

Она отстранилась и поцеловала меня в губы, после чего отпустила меня и оглянулась.

— У Броди такой прекрасный дом. Я никогда не была внутри. Можно заглянуть в его ящик с трусами?

Мама говорила серьезно. Конечно, она была серьезна.

— Мам, я хочу пойти домой, ты не против?

Вся игривость исчезла из ее глаз. В них было столько нежности, что я чуть не расплакалась.

— Конечно, — пробормотала она. — Ты всегда можешь вернуться домой.

К счастью, прежде чем я успела расплакаться, она усадила меня в грузовик — грузовик моего отца — и мы поехали.

Некоторое время я молчала, чтобы прийти в себя. В машине все еще витал его аромат. Кожа на сиденьях была потертой, консоль — чистой, как всегда. Радио все еще работало с небольшими помехами.

Мой отец все еще существовал в этом грузовике, но его отсутствие было невыносимо. Я смотрела в окно на проплывающие мимо нас заснеженные деревья.

— Почему ты не завела другую собаку? — проболтала я, переводя взгляд от окна на мамин профиль лица. — Он говорил об этом прямо п-перед… — я тяжело вздохнула. — Конечно, я знаю, почему ты не сделала этого сразу, но я думала, ты сделаешь это потом. Почему ты не завела собаку?

Мама перевела взгляд с дороги на меня, в ее глазах была такая же нежность, как и всегда. Но в них была и печаль. Глубокая печаль, которую либо она скрывала, либо я игнорировала.

— Я хотела, — сказала она. — Но у меня пока не хватило духу.

У моей матери не хватило духу… Это немыслимо.

Не колеблясь, я коснулась её бедра и сжала его.

На лице мамы на мгновение отразилось изумление, после чего она, оторвала одну руку от руля, накрыла ею мою и сжала.

Мама никогда не отказывала мне в ласке. Ни тогда, когда я в ней нуждалась, ни тогда, когда я ее не заслуживала.

— Ты меня ненавидишь, — сказала я матери, и в горле у меня внезапно пересохло. — Ты должна меня ненавидеть. За то, что меня так долго не было. За то, что не возвращалась.

Мама подняла наши руки, чтобы поцеловать тыльную сторону моей ладони.

— Милая пчелка, ты мое солнце, моя луна, мои звезды… Я очень сильно люблю тебя. Я никогда не смогу тебя ненавидеть.

Слезы навернулись мне на глаза.

— Но меня не было рядом. Когда папа… умер. Меня не было. Я подвела его.

— Отец в тебе души не чаял, моя дорогая девочка, — мама снова отвернулась от дороги и посмотрела на меня слезящимися глазами. — Ни один твой поступок он бы никогда не осудил.

— Но похороны…

— Похороны — для живых, — перебила меня мама. — Тем, кто ушел из жизни, они не нужны, хотя я уверена, что им нравится наблюдать сверху, — она подмигнула. — Ты знаешь свои пределы. С чем ты можешь справиться. С чем нет. Какую боль можешь вынести. Я знала, что ты не сможешь смотреть, как твоего отца закапывать в землю. Он знал это. И он никогда бы не обиделся на тебя.

Моя мама всегда готова понять, простить и поддержать меня, что бы я ни натворила.

— Но ты нуждалась во мне, — возразила я, не желая все упрощать для себя.

— Возможно, — ответила она. — Мне было эгоистично необходимо твоё присутствие. Но в тот момент, когда ты появилась на свет, я осознала, что в материнстве нет места эгоизму. Твои нужды, твои стремления, вся твоя жизнь всегда будет важнее моих потребностей. Несмотря ни на что.

Я начала испытывать раздражение по отношению к маме, которая была так добра ко мне, хотя я заслуживала некоторого проявления строгости.

— Но ты учила меня заботиться о себе, наполнять свою чашу, прежде чем пытаться наполнить чью-то ещё.

Она улыбнулась.

— О, так и есть. Но в материнстве нет понятия «полная чаша», если только чаша детей не переполнена.

Она посмотрела на меня, когда мы добрались до нашей подъездной дорожки.

— И, если ты не возражаешь, я замечу, моя дорогая, что твоя чаша, похоже, переполнена. По крайней мере, в кое-каком смысле.

Мои щёки запылали. Мама всегда проницательна, когда дело касалось меня, и она сразу поняла, что я лишилась девственности, как только увидела меня в день, когда это произошло. Неудивительно, что эта женщина не была скромной в вопросах секса, она совершенно раскрепощена в этом, и ни разу не вызвала у меня смущения за своё тело или его желания.

Однако, несмотря на это, я не собиралась обсуждать это с матерью.

— У тебя с нашим шерифом был потрясающий примирительный секс? — спросила она. — Я знаю, что между вами что-то было в прошлом, но иногда прошлое может сделать секс ещё более страстным.

Эта женщина права.

— Это был не секс по взаимному согласию, — поправила я. — Это был секс на почве ненависти.

Последовало долгое молчание. Я смотрела прямо перед собой, чтобы не видеть взгляда матери.

— Что ж, даже если это был секс на почве ненависти, похоже, он пошел тебе на пользу.

Я поджала губы, не желая соглашаться с ней. По крайней мере, вслух.

Мама протянула руку и сжала мое плечо.

— Я очень рада, что ты дома, Кролик, — сказала она, используя мое детское прозвище, потому что я родилась в год кролика.

Я уставилась на дом после того, как мама припарковала грузовик. Мне всё ещё было больно смотреть на него, но впервые я не воспринимала его как тюрьму. Я воспринимала его как начало новой жизни.

Я взглянула на маму.

— Я тоже рада, — тихо произнесла я.

Ее глаза наполнились слезами.

— И я рада, что ты хорошенько потрахалась, — добавила она.

Я издала нечто среднее между всхлипом и смехом.

— Полагаю, Броди Адамс присоединится к нам за рождественским ужином?

— Ни в коем случае, — возразила я. — Я больше не собираюсь встречаться с Броди Адамсом.

УИЛЛОУ

— Так, значит, ты не только хранишь полное радиомолчание, но и живешь как в праздничном фильме на канале «Hallmark» и ни черта мне не рассказываешь, — обвинила меня лучшая подруга.

Впервые с тех пор, как вернулась домой, я перезвонила ей. Она была единственной, кто остался со мной, когда я была изгоем в Лос-Анджелесе, она доказала свою преданную дружбу. Скорее всего, из-за этого я ее игнорировала.

Помимо того, что я сообщила ей, что жива и здорова, я рассказала ей о своем приключении на День благодарения — если это можно так назвать.

— Это точно не фильм, — возразила я. — Во-первых, «Hallmark» — максимум для подростков, а у меня все было для взрослой аудитории.

Эйвери издала визг восторга, но я заговорила прежде, чем она успела слишком возбудиться.

— И в отличие от фильмов «Hallmark», у нас не будет счастливого конца. Это был финал нашей истории.

Когда я произносила эти слова, у меня во рту появился кислый привкус.

— Мне кажется, ты врешь, — проворчала Эйвери, но, будучи настоящей подругой, не стала продолжать спор. — По крайней мере, у тебя был секс, и Джефф не последний мужчина, с которым ты трахалась… Прочистка труб полезна для души и киски.

Я улыбнулась от грубости подруги, но она права. Мне точно нужно было взбодриться. Вот только меня беспокоило, что Броди теперь испортил меня для всех остальных мужчин.

Я постаралась не думать об этом.

— Я звоню не по этому поводу, — прочистила я горло. — Хочу сообщить, что у меня всё хорошо, узнать, как твои дела, и поделиться новостью о том, что снова начала заниматься дизайном.

Я сказала последнее предложение робко, но моя подруга была отнюдь не из робкого десятка.

Она снова издала пронзительный крик.

До того, как мы стали друзьями, она занималась продвижением моего бренда. Она была одним из лучших пиарщиков в нашем городе. Она делала всё возможное, чтобы обо мне говорили в позитивном ключе, и удваивала усилия, когда обо мне говорили что-то негативное.

Какой бы могущественной ни была Эйвери, даже она не смогла остановить бурю, которая обрушилась на меня. Но она пыталась убедить меня остаться с ней, не отказываться от своего бренда, продолжать идти вперед. Она верила в меня, когда я потеряла веру в себя.

Суть в том, что я потеряла интерес к своему делу задолго до того, как обанкротилась моя компания. После смерти отца я утратила вдохновение и страсть к творчеству. Каждый раз, когда пыталась что-то создать, я вспоминала, как отец работал с металлом, и понимала, что не смогу достичь его мастерства.

Затем мой отец умер в той самой кузнице, которая открыла мне путь к той жизни, которую я построила в Лос-Анджелесе.

Я утратила вдохновение, источник своего творчества.

— В действительности, возможно, это и не так, — уклончиво ответила я. — Однако я занимаюсь дизайном и сегодня планирую посетить кузницу.

Я услышал, как Эйвери тяжело вздохнула. Она понимала, что значила для меня эта кузница и кем был мой отец.

— Тогда я начну готовить пресс-релиз о возвращении «WWW», — с энтузиазмом сообщила она.

— Нет, — почти прокричала я в трубку. — Нет, — ответила я уже более спокойно. — Пока нет. Я ещё не готова вернуться. Просто начала заниматься дизайном.

Наступила тишина, а затем послышалось клацанье клавиш ноутбука.

— Угу, да. Конечно, детка, — сказала она, но её слова не звучали убедительно.

— Я серьезно, Эйвери.

— Знаю, и полностью разделяю твою точку зрения.

Снова клацанье клавиш.

Я подавила улыбку.

— Я просто счастлива, что ты снова занимаешься тем, что любишь, Уиллоу, — сказала она тихо и более серьезно.

— Я тоже.

Два последних года я ощущала себя как во сне, словно меня несёт по течению, и я тону в своём горе. И не было у меня возможности вырваться из этого состояния, я не чувствовала себя живой.

И вот теперь, я это сделала.

— «WWW» вернется, — провозгласила Эйвери.

— Возможно.

Я прикусила губу, не желая давать волю надеждам.

«WWW».

Логотип моего бренда представляет собой буквы, которые соединяются в изысканный и элегантный шрифт. Одним из элементов фирменного стиля стало утончённое колье с логотипом, выполненным в виде переплетения различных металлов.

Никто не мог понять значение третьей буквы в моём бренде. Меня звали Уиллоу Уотсон, и первые две буквы имели смысл, а третья — нет.

Невозможно понять значения третьей буквы, если не ходил со мной в старшую школу.

Чудачка Уиллоу Уотсон⁷.

Кличка, которую я получила в школе, стала определяющим фактором и в моей дальнейшей жизни.

Но в третий раз я переосмыслила все.

Мне нужно было понять, что это означает.

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Я избегала Броди.

Все шло неплохо, поскольку у него была ответственная работа, это было самое напряженное время года для Нью-Хоуп, а я отсеивала звонки, проводя все свободное время в кузнице или за рисованием эскизов. В последние недели меня посетило вдохновение.

Вдохновение, которое не имело ничего общего с той жаркой ночью, которую я провела с Броди Адамсом.

Абсолютно ничего.

Мои новые творения — жесткие грани, гладкий и кованый металл, находящиеся как бы в противостоянии. Золото и серебро вступают в противоборство, словно в танце.

Широкие кольца, одновременно нежные и прочные. Я вставила в них несколько кристаллов из маминого магазина. Камни цвета жженой меди — отличный цвет для работы. Это было просто совпадением, что они были цвета глаз, Броди.

А еще совпало, что, когда я впервые переступила порог отцовской кузницы, на мне была куртка Броди — та самая, которую я так и не успела вернуть. С тех пор я надевала её всякий раз, когда приходила туда.

Я пила кофе. Просто пила кофе. Занималась своими делами. Мне нужен был кофе, потому что я работала без перерыва и почти не спала.

К тому же мама сообщила мне, что здешние шоколадные кексы заставят меня продать душу дьяволу.

Я была в прекрасном настроении и планировала купить что-нибудь для мамы. Отношения между нами налаживались. Не то чтобы они были плохими с ее точки зрения. Но теперь я позволяла ей войти в число близких людей. Позволила ей быть моей мамой.

Моим другом.

Это было приятно.

С братом это заняло бы чуть больше времени. После злополучного ужина в День благодарения мы стали чаще ужинать и обедать. Он всё ещё был холоден со мной, но большая часть его обиды прошла. Он не мог долго злиться, ведь он был сыном своей матери.

В целом, моя жизнь начала налаживаться. Конечно, я все еще была на мели и отказалась работать в мамином магазине, потому что была слишком занята изготовлением украшений. К тому же вероятность того, что Броди найдет меня там, была слишком высока.

Я всё ещё обитала в своей детской комнате, всё ещё оставалась владелицей бренда, который когда-то был успешным, но затем потерпел крах, но я не теряю надежды.

Рождественская музыка, звучавшая в кофейне, поднимала мне настроение. Я обожала праздники. Любила в обнимку с отцом смотреть наши любимые фильмы: «Отпуск по обмену», «Реальная любовь», «Привет семье!». Моя семья с удовольствием погружалась в атмосферу романтики. Весь месяц мы слушали пластинки, я пекла вместе с мамой. Город был украшен к празднику, и снег покрывал всё вокруг.

Уже много лет у меня не было снежного Рождества. В праздники я работала и не могла приобщиться к семейным традициям, находясь вдали от родных.

Мне было больно, чертовски больно встречать праздник дома без отца, но я решила, что он был бы рад моему приезду.

Я была настолько погружена в свои мысли, что не замечала его, пока он не оказался рядом. Словно материализовался из воздуха. Он схватил меня за бедра и резко притянул к себе.

— Что ты…

Я не успела договорить, не успела как следует разглядеть Броди в форме, с щетиной больше похожей на бороду. Нет, я увидела все это мельком, прежде чем его губы прижались к моим, а руки скользнули вниз. К моей заднице.

Он прижал меня к себе и завладел моим ртом. Посреди кофейни. В очень оживленной кофейне.

Мы не разговаривали несколько недель. Я все еще ненавидела его. Разве не так?

За исключением того, что я всегда носила с собой его записку. Я надевала его куртку, когда работала в кузнице. Мне снилось, что он был внутри меня. Как он дразнил меня, когда мы сидели на его диване.

Я забыла обо всем этом, когда расслабилась в его объятиях и ответила на поцелуй. С энтузиазмом. Моё тело оживало от его прикосновений, просыпаясь от прикосновений и вспоминая все, что он делал со мной в ночь на День благодарения. Внезапно я почувствовала, что изголодалась по нему. Чертовски умирала от жажды. Я была готова вцепиться в его одежду, сорвать ее прямо здесь и сейчас, чтобы почувствовать его кожу на своей, ощутить его член внутри себя.

Но как только я была готова отбросить все свои запреты, Броди прервал поцелуй. Но не отпустил меня. Его руки все еще обнимали меня, его ладонь лежала на моей заднице, а лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Его пристальный взгляд блуждал по мне, впитывая в себя. Нет, он наслаждался мной. Он смотрел на меня так, будто мы не виделись долгие годы, будто изголодался, а я была для него желанным пиршеством.

Мои колени дрожали от напряжения, которое приходилось прилагать, чтобы стоять.

Но я не удерживала свой вес.

Броди держал меня.

И тут меня осенило… Броди только что зацеловал меня средь бела дня. В переполненной кофейне.

А я должна его ненавидеть.

Я открыла рот.

Броди вновь накрыл мои губы своими, заставляя замолчать.

Для человека, который должен был ненавидеть его, я, разумеется, поцеловала его в ответ. Во второй раз.

Его взгляд был ленивым, когда он снова отстранился.

— Если хочешь накричать на меня, можешь сделать это сегодня вечером, — пробурчал он, прежде чем я успела заговорить. — Я заеду за тобой в восемь. Ты поедешь ко мне. Я приготовлю для тебя ужин, мы поедим перед камином, а потом я снова уложу тебя в кровать.

Он говорил тихо, достаточно тихо, чтобы никто не услышал его слов.

И тем не менее… Люди не обсуждают то, что будут срывать друг с друга одежду в переполненных кофейнях.

Однако это происходит сейчас.

Он говорит об этом.

И мне это вроде как понравилось.

Он лукаво ухмыльнулся, как будто знал наверняка, что только что намочил мои трусики. Он поцеловал меня крепко, быстро и не разжимая губ, отпустил меня и вышел за дверь, прежде чем я успела затеять ссору.

С отвисшей челюстью я следила за тем, как он исчезает из виду.

Придя в себя, я оглядела кофейню. Большинство глаз было устремлено на меня. Мои щеки раскраснелись, когда я встретилась взглядом с женщиной чуть моложе меня. На ней были наушники, большое пальто и дорогая сумочка.

— Девочка, это было потрясающе, — усмехнулась она.

Я открыла рот, чтобы возразить.

Но не смогла.

Это было охуенно.

БРОДИ

В маленьких городках слухи распространяются быстро. Особенно, когда ты шериф и целуешь свою женщину в самой оживленной кофейне города в самое оживленное время суток.

Я сделал это намеренно.

Уиллоу избегала меня. Чего я отчасти ожидал. Она все еще хотела ненавидеть меня. В этом был смысл. У нее была сильная воля. И секс, даже если это был лучший секс в ее жизни — и, безусловно, лучший в моей, — не мог стереть прошлое.

Я позволил ей избегать меня. Это было частью моего плана. Я хотел застать её врасплох.

И я это сделал.

И, черт возьми, мой член стал твёрдым, когда я увидел, как её глаза сначала наполнились желанием, а затем вспыхнули от осознания того, что произошло.

Вот она… злючка. Моя злючка.

И, несмотря на её возражения, она придёт ко мне сегодня вечером. Ведь я чувствовал, что она испытывает то же самое. Что бы, черт возьми, ни происходило, между нами, я знал, что она не сможет сопротивляться. Она ответила на мой поцелуй. Она бы позволила мне трахнуть ее прямо на прилавке кофейни, если бы мы продолжили в том же духе. Я бы сделал это, если бы это не было противозаконно.

Я не мог делать такие вещи, будучи шерифом. И я не хотел, чтобы кто-то видел, как кончает моя женщина. Это было для меня и только для меня.

Я зашел в «Kelly's» скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине. Мне нужно было скоротать время перед тем, как отправиться за Уиллоу. У меня вошло в привычку приходить сюда выпить пива после работы. Но это было тогда, когда дома меня ждала только Велма.

Мне нравилась мысль о том, что Уиллоу будет ждать меня дома.

Вот только, она сказала, что ей не нравится в Нью-Хоуп, и она планирует уехать, как только представится возможность. От этого у меня голова шла кругом. Один трах — и я стал зависимым. Нет, я был зависим и до этого. Мысль о том, что Уиллоу уедет, наполняла меня ужасом.

Я был настолько погружен в свои мысли, что, подойдя к бару, не сразу понял, кто находится рядом со мной. Мой старый школьный приятель, которого я избегал последние несколько недель.

— Блять, братан, иди сюда! — Сэм похабно ухмыльнулся, подняв мясистую ладонь в жесте «дай пять». — Ты трахался с чкдачкой. Ну и как? Держу пари, в постели она просто охренительная, странные всегда такие.

Я не считал себя импульсивным человеком. Напротив, я был сдержанным и рассудительным. Меня учили быть таким. Если бы я действовал под влиянием эмоций, это означало бы смерть для меня или одного из моих братьев.

И теперь, став городским шерифом, я должен был не поддаваться желанию разбить нос засранцу, даже если мне этого очень хотелось или он этого заслуживал. Я должен был быть более хладнокровным.

В тот момент, когда я с размаху впечатал кулак в лицо идиота, которого когда-то считал близким другом, я не был хладнокровен.

Он корчился на полу, стонал, из его носа текла кровь.

— Какого хрена, м-мужик? — брызжа слюной заорал он.

Помня об аудитории, но не сожалея о своих действиях, я посмотрел на него сверху вниз.

— Еще хоть одно поганое слово скажешь о моей женщине, и я тебя прикончу.

Решив, что пора сменить обстановку, я повернулся и пошел в сторону двери, не обращая внимания на одобрительные возгласы окружающих.

— Я выдвигаю обвинения! — прокричал он мне вслед.

— Ага, удачи, — пробормотал я, направляясь к двери.

Я больше не собирался валять дурака. Я заберу свою женщину.

УИЛЛОУ

Я сказала себе, что не буду ждать Броди сегодня вечером. Я поеду кататься на своей, к счастью, найденной машине. Заселюсь в мотель. Или же просто скажу маме, чтобы она не обращала внимания, если он появится на пороге.

Но, к сожалению, мотель был мне не по карману.

Метели не было, так что технически я могла бы покататься. Но я этого не сделала.

И уж точно моя мама не стала бы игнорировать Броди Адамса у двери. Она больше не упоминала о нем, но я знала, что она надеется на какие-то отношения между нами.

Я твердо решила, что никаких отношений не будет.

Вот почему я ждала у двери в восемь. Для уверенности я надела красное кружевное белье. Также я надела обтягивающие джинсы и ярко-красную водолазку, которая подчеркивал мои формы и приоткрывала живот.

Я уложила свои непослушные и длинные волосы феном в стиле 90-х, мой макияж был легким, но я приложила немало усилий, чтобы его нанести.

Я сделала это по той же причине, по которой надела красивое нижнее белье.

Для уверенности.

У меня в животе запорхали бабочки, когда на подъездной дорожке послышался грохот грузовика. Я выглянула в окно и увидела, что он паркуется.

— Пока, мам! — крикнула я, открывая дверь, прежде чем он успел постучать, и мама пригласила его войти.

Нам это было ни к чему.

Броди был уже на полпути ко входу, когда я захлопнула дверь. Он выглядел гораздо лучше, чем должен был, — в черной шапке, объемной куртке с флисовой подкладкой, выцветших джинсах и ботинках.

Он сразу же перевел взгляд на меня, на мой наряд, пожирая меня взглядом, а затем нахмурил брови.

— Тебе нужно надеть что-нибудь еще, — проворчал он. — Температура ниже нуля.

Когда я увидела взгляд человека, который, казалось, был на грани голода, а затем начал проявлять беспокойство за меня, я замедлила шаг.

— Я не собираюсь долго оставаться на улице.

Я схватила его за руку, пытаясь потащить в сторону грузовика. Но он уперся. Я была не настолько сильна, чтобы тащить куда-то девяносто килограммов сплошных мышц.

Он притянул меня к себе, пока наши тела не оказались прижаты друг к другу. Его губы прильнули к моим, затем он расстегнул куртку и обернул ее вокруг меня, продолжая целовать. С языком. Перед нашим домом. На виду у моей матери, которая, без сомнения, наблюдала за происходящим из окна.

Как и в кофейне, я не смогла устоять перед его поцелуем. Я полностью отдалась его объятиям и теплу.

— Первое, что ты делаешь, когда видишь меня, это целуешь, — проворчал он мне в губы.

— Нет, ничего подобного, — отрезала я. — И мы должны поговорить обо всех этих поцелуях без разрешения. Моя мама смотрит и все неправильно понимает.

Я не двигалась. Только потому, что было холодно, а в его объятиях — тепло.

Глаза Броди метнулись в сторону дома, затем вернулись ко мне.

— Мне казалось, ты не возражала, — сказал он, вернув свое внимание ко мне. — И, если твоя мама увидела, как я тебя целую, она правильно все поняла.

Я открыла рот, чтобы возразить, но было холодно, а мама была не особо терпелива, чтобы молча наблюдать за происходящим и ничего не делать.

— Грузовик. Твой дом. Быстро. Больше никаких разговоров.

Взгляд Броди загорелся, затем его руки опустились ниже. К моей заднице. Он сжал ее.

— Мне нравится, когда ты мной командуешь. Еще больше это мне понравится, когда мы будем обнаженными.

Мои пальцы в ботинках подогнулись.

— Мы не будем раздеваться, — я закатила глаза. — Мы просто едем к тебе, чтобы все обсудить, — я высвободилась из его объятий, чувствуя, как меня пронизывает холод. — А теперь пойдем. Больше никаких поцелуев. И никаких разговоров.

Броди ухмыльнулся и отступил назад.

— Вперед.

Я нахмурилась и потопала к его машине, пообещав себе, что моя решимость останется непоколебимой.

❆

До спальни мы не добрались.

Мы едва успели переступить порог.

Набросились друг на друга, словно дикие звери, срывая одежду. Вещи остались лежать позади нас, когда мы сняли только самое необходимое, чтобы получить то, что нам было нужно: член Броди внутри меня.

Мои джинсы спущены до лодыжек, ладони прижаты к ковру, я стояла на четвереньках, а Броди входил в меня сзади. Он крепко держал меня за волосы, оттягивая назад, и это причиняло мне сладкую боль, которая усиливала наслаждение от того, что он был внутри меня.

Мы достигли оргазма одновременно, он кончил в презерватив внутри меня.

После этого я как бы отключилась.

Мы начали раздевать друг друга. И тут Броди вдруг нахмурился.

— Ты была на улице слишком долго, — сказал он. — Ты одета не по погоде. Тебе должно быть холодно.

Он нежно коснулся кончиком пальца моего затвердевшего соска.

Я задрожала от восторга.

— Нужно тебя согреть, — игриво прорычал он, поднимая меня.

Вот так мы и занялись сексом в душе.

Я согрелась.

Хотя, мне не было холодно.

❆

— Ты расскажешь мне о том, что случилось с тобой после окончания школы? — спросила я Броди, лежа на нем сверху.

Мы добрались до постели, у нас обоих были еще влажные после душа волосы. От меня пахло гелем для душа Броди. Мне это очень нравилось. Он отсутствовал довольно долго, успев сделать нам бутерброды и принести вино.

Он сообщил мне, что планировал какой-то шикарный ужин, но для этого нам придется покинуть постель на длительное время.

— И, детка, я не допущу, чтобы ты покинула мою постель, пока не вырубишься от усталости с моим членом внутри, — грубо сообщил он мне.

С этим я не спорила.

Так что пришлось довольствоваться бутербродами. Они были восхитительны. Он умел готовить, даже если это был обычный бутерброд на тосте французского хлеба с нарезанной индейкой, майонезом и сыром.

Броди наклонился к прикроватной тумбочке, чтобы поставить свой и мой бокалы с вином, прежде чем снова обнять меня. Он медленно провел пальцами вверх и вниз по моей спине.

— Почему тебе это интересно?

— Мне любопытно узнать, каков ты на самом деле, — сказала я. — Ведь ты не просто капитан футбольной команды и задира. Мне кажется, это не похоже на тебя.

Я не знала, как прошла путь от уверенности в том, что все еще ненавижу Броди, до полной оргазмической капитуляции. Может, виной всему оргазм номер пять. Или его беспокойство о том, что я замерзла. Может, все изменилось тогда, в баре, когда он отказал мне, потому что не хотел, чтобы я сделала что-то, о чем потом пожалею. Или в тот момент, когда он спас мне жизнь. Или назвал свою собаку в честь девочки-ботаника из мультфильма.

В его глазах промелькнуло волнение, затем его взгляд стал таким нежным, благоговейным, что мне захотелось зажмуриться.

Никто еще не смотрел на меня так.

Словно не в силах сдержаться, Броди наклонился и нежно поцеловал меня в губы.

— Я был недостаточно хорош для получения футбольной стипендии в Лиге Плюща, к большому неудовольствию отца, — сказал Броди, после чего надолго прильнул к моим губам в поцелуе.

Мои руки сжались в кулаки при упоминании его отца.

Броди заметил это, приподняв их и прикоснувшись к ним губами.

— Обожаю смотреть на этот пыл, детка, — пробормотал он. — Но не стоит растрачивать его на него.

— Я могу растрачивать свой пыл на того, кого сочту нужным, — поджала я губы.

Броди рассмеялся. Его смех стал одним из моих любимых звуков.

— Как пожелаешь, — он поцеловал меня в макушку.

— Будь добр, поведай мне свою историю, — попросил я.

Он вздохнул.

— Это не самая счастливая история.

— Как и моя.

До этой минуты, — вот что я не добавила.

Он погладил меня по рукам.

— То, что я не получил стипендию, оказалось к лучшему. Я всё равно стремился к чему-то большему. Хотел совершить что-то значимое. Хотел доказать, что я настоящий мужчина, кто-то более значимый, чем видел мой отец. — Он пожал плечами. — Это довольно банально — идти в армию, когда ты хочешь именно этого, но я был обычным, злым парнем. Однако я достаточно быстро стал мужчиной, пройдя базовую подготовку.

Сразу было понятно, что он служил. Его поведение и внешний вид выдавали в нём человека, который прошёл через многое. Казалось, что за его плечами скрывается нечто большее, чем просто участие в футбольных матчах и девушки из группы поддержки.

— Война оказалась совсем не такой, как я ожидал, — продолжил он. — Никакой славы. Черт, и никакого восторга, — он провел рукой по волосам. — Большую часть времени нам было до чертиков скучно, — он посмотрел вдаль, словно погрузившись в воспоминания. — Но потом всё изменилось, — его голос стал тише. — Я провёл там десять лет. Ушёл, когда мне пришлось передать награды моего друга его вдове.

Мое сердце замерло от боли, прозвучавшей в его голосе.

Я погладила его по лицу.

Он наклонился к моей руке и запечатлел поцелуй на раскрытой ладони.

— Я не знал, куда податься, и решил вернуться сюда, — сказал он. —

Все так просто, предположил я. Кроме отца, я люблю все в этом городе. Это мой дом.

Я прикусила губу. Для него это было просто. Конечно, у него было много трудностей, которые преследовали его, много страданий в прошлом, но он не связывал это с местом, где вырос, как я. Он говорил так, словно Нью-Хоуп был его убежищем, а я все эти годы рассматривала его как тюрьму.

Но я уже начала сомневаться в этом.

Я перевела взгляд на окно. Было слишком темно, чтобы разглядеть снег, покрывший деревья и окружающие нас горы. Я проводила дни на свежем зимнем воздухе, меня согревала кузница, мама приносила мне кружки теплого кофе. Я просыпалась без звуков города, без смога, перенаселенности, забитых автострад.

Я думала, что предпочитаю городскую суету, думала, что жажду ее. Но теперь, в тишине родного города, я задумалась, не искала ли городского шума, чтобы не слушать голоса в своей голове. Те, что говорили, что я должна отпустить свое прошлое.

Нельзя было сказать, что я отпускаю прошлое, учитывая, что в данный момент я была голой и путалась со своим школьным хулиганом.

Но я не задумывалась об этом…

— Итак, мы закончили с историями? — поинтересовался Броди. — Помнится, я обещал, что ты уснёшь с моим членом внутри, — он развернул нас так, чтобы моё обнажённое тело оказалось под ним, а его член прижался к моему входу.

Его губы коснулись моих.

— А я человек слова.

Так и есть.

Не ожидала, что такое может произойти, но я заснула с членом Броди внутри себя.

БРОДИ

На следующее утро я отвез Уиллоу к ней домой. Я не хотел выпускать ее из своей постели. Не хотел, чтобы она покидала мой дом. Но как бы мне ни хотелось трахать ее до беспамятства, у меня была работа, и я не мог её игнорировать.

Прошлой ночью я вдоволь оттрахал ее.

Видение ее раскрасневшегося лица, ее спины, выгнутой дугой, когда она кончала, — мой член затвердел от одной мысли об этом.

Что было сейчас совсем неуместно.

Я был на работе. Поэтому я сосредоточился. Сосредоточился на вещах, которые не заставляли мой член вставать. Например, на будущем. На будущем Уиллоу. Она не считала этот город своим домом, как я. Ее жизнь в Лос-Анджелесе была разрушена. Моя рука сжалась в кулак, при мысли об этом. А также от воспоминаний о её бывшем, которого я хотел бы похоронить.

Уиллоу Уотсон была не из тех, кто долго сидит сложа руки. Она уже вернулась в кузницу, в ее чертовой душе уже горел творческий огонь. В тот день, когда я встретил её по пути в город, она уже была полна энергии и энтузиазма, но в то же время в ней ощущалась некая усталость. Что-то, что говорило о пережитом поражении.

Теперь это осталось позади, уступив место суровой решимости и гордо поднятой голове.

Она добьется того, чего хотела. Я это точно знал. И она стремилась покинуть этот город.

Я размышлял над этой тревожной мыслью, когда в мою дверь постучали.

— Входите, — пробормотал я.

— Пришёл Сэм Нортон, хочет выдвинуть обвинения против шерифа за нападение, — сказала Ханна, мой заместитель, облокотившись о мой стол и прихлебывая, как я догадался, уже третий кофе за утро.

Ханна была отличным полицейским, замечательной женщиной и недавно стала матерью-одиночкой ребенка, который, видимо, не очень-то любил спать. Я предоставил ей весь отпуск по беременности и родам, который был в моих силах, что было чертовски мило, но, на мой взгляд, должно было быть преступлением. К счастью, Ханна родилась и выросла в Нью-Хоуп, и у нее была семья, готовая помочь, в том числе мать, полностью взявшая на себя роль бабушки и присматривающая за Мэйзи — дочерью Ханны — пока она работала.

— Он здесь? — поинтересовался я, отпив кофе.

Ханна кивнула. Несмотря на постоянное недосыпание, это никак не отражалось на ее фарфоровой коже, которая была такой же чистой, как и всегда. У нее были тонкие черты лица и миниатюрная фигура, и это создавало обманчивое впечатление о её слабости. Но это было не так. В этом убедился ее бывший мудак, который пытался поднять на нее руку.

— Да. Я, разумеется, записала его показания.

— Разумеется, — хмыкнул я.

В нашем подразделении царил порядок, и, хотя мои помощники относятся ко мне с симпатией, я не ожидаю, что они будут смотреть сквозь пальцы, если я нарушу закон. Они это знают.

Ханна выглядела так, будто пыталась скрыть улыбку.

— Затем я отправилась в «Kelly's», чтобы опросить свидетелей, и, представь себе… не обнаружила ни одного человека, который мог бы подтвердить его рассказ.

Я подавил улыбку. Не ожидал, что люди будут делать что-то подобное, но и не сильно удивился. У нас был сплоченный городок, мы заботились друг о друге, и я изо всех сил старалась поступать правильно по отношению ко всем, кто здесь живет. В отличии от Сэма. Его не очень-то любили.

— Значит, ты с Уиллоу Уотсон, да?

Она улыбнулась, поддразнивая. Правда, дразняще-ласковым тоном.

Я не из тех, кто треплется о своей личной жизни, потому что у меня не было личной жизни, кроме секса на одну ночь исключительно с туристками, потому что я не гладил там, где ел, а все одинокие женщины в округе искали чего-то серьезного.

В отличие от меня.

Меня устраивало быть шерифом, иметь свой домик, собаку и я мог хорошенько потрахаться с женщиной, которая знала в этом толк.

Потом появилась Уиллоу. И я понял, что не успокоюсь, пока она не станет моей.

Я раздумывал, стоит ли отшить Ханну. Она бы не обиделась. Она бы c уважением отнеслась к моей потребности в дистанции и уединении. Она не принимала это близко к сердцу.

— Да, я с Уиллоу Уотсон.

Я откинулся на спинку стула, потирая челюсть.

— Я не ожидала такого развития событий, — ответила она.

Я нахмурился, глядя на нее.

— Почему?

— Ну, я училась на два года младше тебя, и помню ваши взаимодействия. Вы с Сэмом были грубы с ней. Ну, ты не так сильно. Больше Сэм и остальные засранцы из футбольной команды. Но ты не был ее рыцарем на белом коне, приходящим на помощь.

Я стиснул зубы, слушая, как она это излагает. Мне не нравилось, что тот, кого я уважал, и хотел, чтобы он уважал меня, знал, каким ничтожеством я был.

— Блять, — пробормотал я.

Ханна положила руку мне на плечо.

— Ты уже не тот человек, каким был тогда. Все мы изменились. Она, очевидно, простила тебя. Судя по измученному выражению лица, ты должен простить себя.

Я фыркнул.

— Ты теперь цитируешь печенье с предсказаниями, Филдс?

Она рассмеялась.

— Нет, я просто слишком сентиментальна после рождения ребенка. А может, я просто схожу с ума, потому что моя дочь решила, что кричать в три часа ночи — отличная идея.

Я поморщился.

— Тебе нужен выходной на сегодняшний день?

— Черт возьми, нет, — она потерла глаза. — Это единственное место, которое дарит мне покой. Не пойми меня неправильно. Я люблю своего ребенка больше жизни, но я не из тех женщин, которые сидят дома и пекут печенье.

Я улыбнулся. Несмотря на маленький рост, тонкие и женственные черты лица, Ханна была не такой. Ее золотистые волосы всегда были зачесаны назад и собраны в строгий пучок, она не пользовалась косметикой, и не нуждалась в этом, она была красивой от природы, хотя я никогда не смотрел на нее в таком ключе, потому что был ее начальником, и воспринимал ее как ребенка, несмотря на небольшую разницу в возрасте. Она ежедневно занималась спортом, и все ее маленькие мышцы были рельефными и сильными.

— А теперь вернемся к этому заявлению, — она протянула тонкую папку. — Я думаю, Сэм слишком много выпил, поскользнулся и упал, а потом у него случился досадный провал в памяти относительно того, как это произошло.

Я усмехнулся.

— Тебе не нужны мои показания?

Опять же, я не был продажным копом. Если бы моя помощница спросила меня, что произошло, я бы сказал все как было, под протокол, несмотря ни на что.

— Нет, — сверкнула она глазами цвета эспрессо и дерзко подмигнула.

Каким бы я ни был прекрасным полицейским, я был рад, что мне не придется заниматься бумажной работой.

Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась и оглянулась.

— Рада за тебя, босс. Ты заслужил это.

Я поджал губы и откинулся на спинку стула.

В этом мире было много вещей, в которых я был уверен, и во главе списка стояло то, что я не заслуживал Уиллоу Уотсон.

Но я все равно заполучу ее.

УИЛЛОУ

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

На меня что-то нашло. Помимо того, что я вернулась в кузницу отца, снова стала делать украшения и перестала испытывать отвращение к жизни в Нью-Хоуп.

Я бы даже сказала, что мне здесь нравилось. Особенно в преддверии Рождества. Я все больше погружался в традиции, которые заставила себя забыть.

Потом появился Броди. Броди и я.

Мы с Броди были вместе.

Я перестала бороться с этим.

Конечно, я часто с ним ругалась. Из-за того, что он был слишком властным, слишком беспокоился о том, сколько одежды на мне надето, когда я веду машину, и вообще был чрезмерно заботливым мужчиной.

А еще мы много трахались.

Самый лучший секс в моей жизни.

И это больше не был секс из ненависти.

Это был секс. Как минимум.

Мне он нравился.

Вот почему я сидела за рулем отцовского грузовика, направляясь к дому Броди с рождественской елкой, привязанной к крыше, с мыслями о традициях.

— Что за хрень?

Броди выскочил за дверь, в носках, он был явно недоволен, когда пробормотал эти слова, пока я тащила елку через его подъездную дорожку. Он убрал снег, так что мои ботинки хрустели по обледенелому бетону, пока я балансировала с деревом, которое вытащила из кузова грузовика.

— Уиллоу, отдай мне это, — сказал Броди, нахмурившись и подойдя ко мне.

— Я не нуждаюсь в помощи, — я отступила, когда он попытался взять дерево. — Я в состоянии нести тяжести. Я понимаю, что ты горец, но ты забываешь, что мой отец был таким же, как и ты, и он научил меня своим приемам. Отойди.

Несмотря на всю браваду, мои руки начали гореть.

Я говорила правду: мой отец не воспитывал робкую и неопытную девочку, которая не знала, как вести себя в горах. Однако я не была в горах уже долгое время.

— Я прекрасно понимаю, что ты не хрупкий цветочек, — огрызнулся Броди. — Но ты моя женщина, и я не позволю тебе тащить это.

Я сжала челюсти, пытаясь справиться с весом дерева и его доминирующей мужской энергетикой. Я хотела испытывать к этому неприязнь. Но мне это нравилось. Совсем чуть-чуть.

Ладно, очень сильно.

Однако мне требовалось сохранять видимость.

— Тогда отвернись, — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно. — В машине коробка с украшениями. Можешь взять их. Я не хочу спорить. Мне холодно, и как только мы украсим ёлку, я планирую, что ты трахнешь меня перед ней.

Если и был верный способ заставить мужчину сделать то, что ты хочешь, так это пообещать секс. В глазах Броди вспыхнул голод, но он по-прежнему стоял у меня на пути, плотно сжав челюсти.

Я смотрела на него, чувствуя, как от тяжести ноют плечи. Но в тот момент я бы скорее рухнула в снег, чем уступила ему.

Не знаю, понял ли Броди это или просто решил дать мне возможность победить. В любом случае, он отошел в сторону. Мои мышцы были благодарны ему, и нахмурившись я прошла мимо.

— Я отшлепаю эту голую задницу, а потом трахну тебя, — он ударил меня по ягодице.

Ладно, возможно, я и не одержала полную победу.

Но потом я подумала о том, как Броди «шлепает мою голую задницу», и у меня по спине пробежали мурашки.

Я точно выиграла.

❆

Через несколько часов в гостиной Броди стояла рождественская елка, огоньки сверкали на фоне камина. Я купила парочку украшений, а остальное украла из дома. Хотя мама была в курсе кражи и полностью ее одобряла. На удивление, она не комментировала наши с Броди отношения, но всякий раз, когда он заезжал за мной или заходил выпить кофе и поговорить с мамой, она ухмылялась, словно Чеширский кот.

Украшения представляли собой идеальное сочетание красоты и безвкусицы. Мама была твердо убеждена, что елка — или дом, если уж на то пошло — никогда не должны выглядеть идеально ухоженными и всегда должны быть немного безвкусными.

Думаю, мне удалось добиться этого с елкой Броди.

Я наклонила голову, поправляя последнее украшение — кривую ведьминскую шляпу, — а затем отступила назад.

Руки обвились вокруг моей талии, и Броди положил голову мне на плечо, поцеловав в шею.

— У меня в доме никогда не было елки, — пробормотал он.

— Ну, я раньше никогда не была у тебя дома, — сказала я ему с умным видом.

Его руки сжались вокруг меня.

— Мне это хорошо известно. Две вещи, которые здесь выглядят чертовски идеально.

Мое сердце затрепетало.

Он продолжал говорить подобные вещи. Создавалось впечатление, что он не рассматривает наши отношения как праздничную интрижку.

Я убеждала себя, что причина именно в этом.

Врать становилось все труднее и труднее.

— Разве мы не планировали трахаться возле елки?

Я обернулась в его объятиях.

Глаза Броди загорелись желанием, когда его рука скользнула мне под свитер.

— О да, черт возьми, — прорычал он.

В течение нескольких последующих часов мои мысли были сосредоточены исключительно на том, как Броди трахает меня. Я не могла думать ни о чём другом.

Но я не могла избегать мыслей о будущем вечно.

Я также не могла избавиться от ужаса, который испытывала при мысли о будущем без Броди Адамса.

УИЛЛОУ

Я барабанила пальцами по кружке с кофе. Это была уже вторая порция. Для Броди я заказала дымящуюся кружку кофе с пончиком. Это не просто полицейский юмор… Я поняла, что он не прочь полакомиться сладким.

Я также узнала, что он читал фантастические книги, в мягких обложках, с загнутыми уголками страниц, и был нереальным поваром. Он вставал рано каждое утро, даже по выходным. Он был аккуратным парнем… за пределами спальни. Щедрым как в спальне, так и за ее пределами. Похоже, у него было не так уж много близких друзей, но, похоже, все в городе его любили и уважали. Он был хорошим парнем.

И я была влюблена в него.

Все в сегодняшнем Броди Адамсе вызывало восхищение. А тот Броди Адамс, которого я ненавидела много лет назад? Его больше не существовало. И даже тогда он не был тем, кем я его считала.

Люди редко не меняются.

Я не была той Уиллоу, какой была тогда. Я не была той Уиллоу, какой была три месяца назад.

Но нужно было принимать решения. Да, моя жизнь налаживалась. Я могла заплатить за кофе и пончики. Но не могу заплатить за многое другое. Например, за целый магазин. Или за перезапуск бренда.

Я вспомнила вчерашний звонок одного из давних клиентов и его предложение. На самом деле чертовски заманчивое предложение.

Я подумала об украшениях, которые изготовила за последний месяц в кузнице моего отца. Ничего похожего на то, с чего начинался мой бренд.

Лучше.

Намного лучше.

И теперь у меня были средства продолжать в том же духе.

Я мысленно вернулась ко вчерашнему дню.

Мы с мамой пили кофе. Говорили о предстоящем рождественском ужине, когда она без обиняков спросила, присоединится ли к нам Броди.

Я прикусила губу, и сказала, что мне нужно уточнить у него. Сказала, что он, возможно, работает. Я перестраховывалась, особенно учитывая, что мама едва сдерживала визг восторга.

— Мама, — предупредила я.

Она подняла руки, сдаваясь.

— Хорошо, хорошо, я прекращаю. Но позволь сказать, что у вас получились бы великолепные дети.

— Мама! — закричала я.

— Время сменить тему, — прошептала она, доставая из сумочки конверт и протягивая его через стол.

— Что это? — спросила я.

Мама пожала плечами.

— Открой и узнаешь.

Я вскрыла конверт и обнаружила там чек. Адресованный мне. На очень крупную сумму.

Я изумленно уставилась на маму.

— Что это?

— Ты должна восстановить работу «WWW». Ты снова занимаешься дизайном. Пришло время.

Она отпила кофе, словно это не имело никакого значения. Но по ее глазам я поняла, что это так. Ей было тяжело наблюдать за моей борьбой.

Я смахнула слезы.

— Мама, я не могу их взять.

— Можешь, и возьмешь, — твердо сказала она. — Твой отец был тем ещё жлобом. Когда я начала получать хороший доход в магазине, он стал откладывать деньги, чтобы я не потратила все на альпак и юрты.

Я не упомянула о том, что у нас на заднем дворе была юрта и две альпаки.

— У меня есть все и даже больше, — продолжила она. — На самом деле я довольно состоятельная женщина. — Она засияла. — И как обеспечена женщина, я бы хотела, чтобы моя дочь покорила мир своим талантом. И теперь, когда я вижу, что ты нашла вдохновение, настал идеальный момент.

— Я н-не знаю, что сказать, — заикаясь, пробормотала я.

— Пустяки, — усмехнулась мама.

Я уставилась на нее.

— Забавное слово.

— Мам…

— Дорогая, ты же знаешь, что для меня деньги — это просто цифры на бумаге. Счастье моей дочери бесценно. Видеть, как ты возвращаешься сюда, знать, через что тебе пришлось пройти, — потрясло меня до глубины души. Но теперь я вижу в тебе свет. И я хочу внести свой вклад. — Она кивнула на чек. — Это мой скромный способ сделать это.

— Это не такой уж скромный, — возразила я, постукивая по чеку.

— Как я уже сказала, я состоятельная женщина.

— Ты уверена?

Меня охватили различные эмоции, пока я теребила пальцами чек с суммой, которая дала бы мне возможность перезапустить мой бренд.

— Я никогда не была так уверена ни в чём, — она похлопала меня по руке. — Ну, кроме моей любви к твоему отцу и того факта, что Мэрилин была убита ФБР.

Я сдержала улыбку.

— У меня есть условие, — сказала я.

Она склонила голову набок.

— Я не специалист по дарению денег, но, по-моему, все решает тот, кто дарит.

Будто бы мама могла выдвинуть дополнительное условие к тому, что давала.

— Я хочу, чтобы моим брендом и эксклюзивным онлайн-магазином в Колорадо занимался «Трикс».

Глаза моей мамы смягчились.

— Полагаю, мы можем это устроить.

С тех пор события развивались стремительно. Конечно же, благодаря, Эйвери. У меня чуть барабанные перепонки не лопнули от ее криков, когда я сообщила ей о ситуации с «WWW». Она уже вовсю готовилась к запуску и завладела моими социальными сетями. Я не стала ее останавливать. Я не хотела этого делать.

Она планировала посетить Нью-Хоуп в новом году. Она попросила меня заняться поиском жилья.

Все происходило с невероятной скоростью, и мне нужно было о многом поговорить с Броди. Это был канун Рождества. Самый загруженный день в магазине моей матери, в нашем доме, а я думала о шерифе Нью-Хоуп. Наверное, мне следовало подождать, по крайней мере, до Рождества. Но я не любила недомолвки.

Отсюда и наше кофейное свидание. Хотя делиться всеми новостями за чашечкой кофе с толпящимися вокруг нас туристами, казалось немного тяжеловато.

Я не обращала внимания на толпы людей — смесь местных жителей в практичной зимней одежде, лыжников и туристов в дорогой, но непрактичной одежде.

Но один из них выделялся среди остальных. Потому что он подошел ко мне и схватил за руку, чтобы поднять с места, а затем его ухоженные руки легли мне на бедра. На нем был брендовый пуховик, под которым был кашемировый свитер. Широкие брюки и мокасины. В разгар зимы. В Колорадо.

— Джефф?

Я прищурилась, чтобы убедиться, что мне не мерещится. Но, конечно же, это был Джефф, с уложенными волосами, искусственным загаром и фальшивыми зубами, во плоти. Я посмотрела на вход. Броди должен был появиться с минуты на минуту. Он никогда не опаздывал. Появлялся там, где и когда обещал. Джефф опаздывал на все наши свидания и мероприятия.

— Уиллс, — протянул он, сжимая мои бедра. — Я так рад, что нашел тебя.

Я нахмурилась от его прикосновений, от запаха дорогого лосьона после бритья, которым он пользовался слишком часто.

— Я не пропадала, — отрезала я, не вырываясь из его объятий, потому что все еще была слишком потрясена, увидев его стоящим здесь. — А вот ты да. Вместе со всеми моими деньгами, бизнесом, и моей репутацией.

Вот и он. Мой гнев. Нарастал медленно, но нарастал.

Я похоронила этот гнев. Скрыла его под маской стыда, превратила в ненависть к себе и чувство вины. Вину за себя. Словно любить и доверять кому-то — это то, чего нужно стыдиться.

— Как ты меня нашел? — спросила я, подумывая о том, чтобы выплеснуть горячий кофе ему в лицо.

Как же это было заманчиво.

— Благодаря социальным сетям твоего бренда. Там была указана локация, и я вспомнил, как ты говорила, что родом из маленького городка в Колорадо, так что я решил, что это он и есть. Я искал тебя повсюду.

Он решил, что это город, из которого я родом. Он даже не мог вспомнить мой родной город. Я рассказывала ему об этом много раз.

— Уиллоу, ты должна мне помочь, — умолял он, крепче сжимая мои бедра.

Я покачала головой.

— Что я должна сделать, так это сообщить властям о твоем местонахождении, чтобы они могли тебя арестовать.

Я попыталась высвободиться из его хватки, но он держал крепко.

Я нахмурилась.

— Отпусти меня, ты делаешь мне больно.

Теперь я заметила, что его глаза были налиты кровью и безумны.

— Нет, Уиллоу, мне нужно…

— Тебе нужно убрать свои гребаные руки от нее прямо сейчас, черт возьми.

Голос разнесся по переполненной кофейне, и казалось, что все посетители смотрят в сторону его обладателя.

Броди.

Конечно.

Точно в срок.

Его взгляд был убийственным и устремлен на руки Джеффа, обхватившие мои бедра.

Джефф, у которого, очевидно, еще оставался инстинкт самосохранения, тут же отпустил меня. Его глаза метались по кофейне, как будто он искал путь к отступлению, но между ним и выходом стоял Броди, а очередь на вход не позволяла ему быстро протиснуться наружу.

Броди шагнул вперед. Хотя я знала, что это физически невозможно, казалось, что комната сотрясается от тяжести его шагов. От его ярости.

Джефф отступил назад, словно собирался спрятаться за мной и использовать как щит.

Это было вполне ожидаемо.

Броди схватил его за ворот стильного жилета и поднял на носки мокасин, словно тот ничего не весил.

Разница в росте между ними была огромной. Джефф был худощавым, подтянутым и ухоженным. Броди возвышался над ним, был мускулистым и крупным.

— Полагаю, ты тот самый кусок дерьма, который разрушил жизнь моей женщины, — прорычал Броди, грубо встряхивая Джеффа. — Я представлял, что сделаю с тобой, если попадешься мне в руки.

Мое сердце тревожно забилось, и я быстро положила руку на плечо Броди.

— Может, отпустим его, милый?

Это был первый раз, когда я обратилась к нему ласково.

Броди выглядел так, словно мог не прислушаться к моей просьбе, но все же отреагировал, грубо оттолкнув Джеффа, отчего тот потерял равновесие.

Я использовала этот шанс, чтобы оказаться между двумя мужчинами.

Броди тяжело дышал, его переполняла ярость.

— Что ты планируешь делать? — спросила я его.

Его глаза по-прежнему были устремлены на Джеффа.

— Избить его до полусмерти — звучит заманчиво.

Я уставилась на Броди. Мужчина, который выглядел опасным, внушительным, но никогда не заставлял меня думать, что он склонен к насилию.

За исключением настоящего момента.

— Ты шериф, — напомнила я ему, сжимая его рубашку и кивая на значок. — Ты не можешь выбивать из людей дерьмо, потому что тебе не нравятся их прошлые поступки.

Его яростный взгляд устремился туда, где, как я предполагала, стоял Джефф. Если бы у него была хоть капля ума, он бы сбежал. Но Джефф, несмотря на обучение в Лиге Плюща, не отличался сообразительностью.

— В данный момент я не шериф. Я мужчина, чья женщина пострадала от этого ублюдка, — он выплюнул это слово сквозь зубы.

Его взгляд метнулся обратно к Джеффу, сверкая едва сдерживаемой яростью, которой я раньше не видела. Жестокость, которая показала мне, каким человеком он мог быть в прошлом.

Легко было забыть, что Броди Адамс, нынешний шериф, мой бывший хулиган, мой… парень? — когда-то служил в спецназе. Смертоносный, высококвалифицированный, опасный человек.

В тот момент было невозможно забыть все это. И да поможет мне Бог, это было чертовски сексуально.

Я взяла его за подбородок, покрытый лёгкой щетиной, и притянула к себе.

— Как бы это ни было… мило, что ты считаешь избиение моего бывшего приятным жестом, может, мы могли бы сделать что-нибудь более традиционное? Цветы? Шоколад? Стейк на ужин?

Броди просто моргнул, когда мои слова проникли сквозь всю ту мужскую ярость, которую я раньше считала слишком утонченной, чтобы считать привлекательной. Мои трусики сделали из меня лгунью.

— Но он разрушил твою жизнь.

Я наклонила голову глядя на него и обдумать это заявление. Да, Джефф разрушил мой бизнес, подорвал моё финансовое положение, а затем и мою репутацию — по крайней мере, в определенных кругах, частью которых, как я теперь понимаю, мне не следовало быть, — но разрушил ли он мою жизнь?

— Пару месяцев назад я могла бы с тобой согласиться, — я погладила его по щекам. — Но сейчас, моя жизнь не кажется такой уж разрушенной.

Последнее предложение я произнесла шёпотом. Потому что была трусихой. Броди открыто выражал чувства, а я держала свои в себе, всё ещё опасаясь, что мне будет больно.

Когда Броди смотрел на меня, его взгляд больше не был полон гнева. Теперь в нём читалась нежность.

Я бы сказала «любовь», но это было совершенно нелепо. Нелепо, чтобы кто-то из нас — я — испытывал такие чувства. Он тоже не мог.

Прежде чем он успел что-то сказать, меня отвлекла вспышка фиолетового цвета.

Я не знала, было ли это совпадением, на сам деле ли слухи так быстро распространяются в маленьких городках, или мама была реально ясновидящей, как она утверждала. То, что она оказалась в кофейне, не имело значения, потому что она сразу же увидела Джеффа, направилась прямиком к нему и, не колеблясь, ударила его кулаком в лицо.

Моя мама.

Маленькая женщина, которая не причинила бы вреда даже пчеле. Которая никогда не повышала голос в гневе, не говоря уже о кулаках. Ударила моего бывшего жениха. В лицо.

Я ахнула, когда он рухнул на пол.

Она встала над ним.

— Это за то, что обидел мою девочку.

Я была поражена, увидев свою маму. А вот Броди — нет. Он был в восторге и его губы расплылись в улыбке в знак удовлетворения.

— Шериф. — Мама повернулась к нему, поправляя шарфик. — Думаю, ты должен задержать беглеца.

Затем она подошла ко мне и поцеловала в губы.

— Увидимся завтра на рождественском ужине, — сказала она. — Принеси пирог.

Затем она вышла из кофейни.

КАНУН РОЖДЕСТВА

УИЛЛОУ

Из-за всех волнений этого дня — появление Джеффа в Нью-Хоуп, ему угрожал Броди, потом его ударила моя мама, и в итоге Броди арестовал его — я не успела сообщить Броди ни о своих новостях, ни о планах.

Он был занят бумажной волокитой, необходимой для перевода человека, находящегося в розыске, за пределы штата. Я встретилась с ним у него дома, потому что мы уже планировали провести канун Рождества вместе.

Я не упоминала о рождественском ужине в доме мамы, но предполагала, что именно туда мы и направимся.

У мамы была своя традиция в канун Рождества, она устраивала свой местный «шабаш», в котором я не участвовала.

Вместо этого я поехала к Броди, приготовила для нас феттучини — ода празднику, — поставила фильм, а потом свернулась калачиком с ним, после того как он сказал, что о Джеффе «позаботились».

— Ты же не имеешь в виду смерть? — спросила его я.

Он засмеялся.

— Нет, детка. Я имел в виду соответствующие органы.

Я кивнула.

— Просто проверяю.

Решив, что потратила достаточно мозговой энергии, думая о Джеффе, я сменила тему, отставила кружку с горячим сидром — мама приготовила для меня термос — и повернулась к Броди.

— Знаю, у тебя не так много праздничных традиций…

— У меня нет праздничных традиций, — поправил он. Затем его взгляд перешел на елку и потемнел. — Ну, у меня появилась парочка, от которых я в восторге, черт возьми.

Мое тело пылало жаром от осознания того, что он вспоминает о том, как мы трахаемся перед рождественской елкой после того, как я закончила ее украшать.

— Да, для меня это тоже в новинку, — пробормотала я.

— Наподобие этой, — он поцеловал меня в макушку, прежде чем снова посмотреть в глаза. — Мы с тобой создаем новые традиции.

Мое сердце запело от важности его слов. Он был свободен в своих заявлениях, которые звучали интенсивно и постоянно несмотря на то, что мы недолго были вместе. Он говорил так, будто не было вопроса, будем ли мы здесь в следующем году с теми же традициями.

Я сглотнула при этой мысли, мой желудок сжался, и я не была уверена, от чего это произошло — от дискомфорта или волнения.

К счастью, мне было на что отвлечься.

Я потянулась к своей сумочке и достала оттуда маленькую упакованную коробочку.

Я вдруг почувствовала себя скованно и неловко, глядя на подарок. Пальцы Броди коснулись моего подбородка и приподняли его вверх.

— Никогда не опускай передо мной эти потрясающие глаза, — пробормотал он.

Мое сердце растаяло, и я прочистила горло.

— Ну, одна из наших семейных традиций заключается в том, что в канун Рождества каждый из нас открывает один рождественский подарок.

Я протянула ему коробку.

Он перевел взгляд с меня на коробку. В его глазах светилась нежность.

Убийственный взгляд, который был сегодня днем, испарился.

Его большие пальцы осторожно разделили упаковку, открыв бархатную коробочку, в которой лежало кольцо из кованого серебра.

— Знаю, ты не любишь украшения, — пожала я плечами, — но я подумала, что ты можешь сделать исключение. Это первая вещь, которую я изготовила в кузнице моего отца. В твой куртке, в ночь после Дня благодарения.

Я не спала почти всю ночь, делая его. До вчерашнего дня я не признавалась себе, что оно для него.

Кольцо было незамысловатым, но в то же время изящным. Оно представляло собой широкий ободок из серебра, украшенный тонкой золотой полоской. Кольцо определённо было мужским, но не таким, каким могло показаться на первый взгляд.

Как Броди.

— Тебе не обязательно носить его…

Рука Броди обвилась вокруг моей шеи, затем он притянул меня к себе, пока наши губы не встретились, и грубо поцеловал.

Я с энтузиазмом отвечала на поцелуй, пока он не прервал его.

Броди прижал меня к себе, наши носы почти соприкасались, его глаза впились в мои.

— Помимо того, что я сейчас держу в руках, — он многозначительно сжал мою шею, — это самое дорогое, что у меня когда-либо было.

У меня перехватило дыхание. Хотя он открыто выражал свои чувства, я всё ещё не могла привыкнуть к их интенсивности. И к тому, что они казались уместными, хотя и не должны были быть таковыми. Особенно после столь короткого периода времени.

Броди откинулся назад, чтобы надеть кольцо.

На левую руку.

На безымянный палец.

Я открыла рот. Закрыла. И снова открыла. Что сказать, я не знала, но Броди не стал зацикливаться на этом.

— Раз уж мы решили делать подарки…

Он отпустил меня только для того, чтобы сунуть руку в карман своих джинсов.

— Это было невероятно сложно отыскать, но твоя подруга Эйвери — просто нечто.

Он взглянул на меня из-под полуопущенных век, протягивая коробку.

Я не могла найти слов, но первым делом спросила:

— Как ты узнал об Эйвери?

Мне показалось, что это самый уместный вопрос, который поможет мне оправиться от эпизода с кольцом.

Он улыбнулся, демонстрируя свою белоснежную улыбку.

— Я шериф, помнишь?

Я думала об этом. Даже самый великий шериф не смог бы сопоставить эти факты.

— И еще она позвонила в участок требуя разговора со мной, а потом пригрозила расчленить меня, если я снова причиню тебе вред, — добавил он, сверкнув глазами.

Я хихикнула.

— Да, это похоже на Эйвери.

— Рад за тебя, детка, — нежно пробормотал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Что у тебя есть такая подруга.

— Да, я тоже.

Мне не хватало общения с подругой. Я с нетерпением ждала её приезда, чтобы показать ей Нью-Хоуп. Показать Броди.

Странная мысль. Я ограничивала ее общение с Джеффом, зная, что он ей не нравится. Я не гордилась своим женихом, часть меня знала, что он мне не подходит. Вот почему я никогда не привозила его домой.

— В любом случае, теперь, когда вижу, что ты мне подарила, начинаю сомневаться.

Слова Броди вырвали меня из раздумий, и я увидела, что он жестикулирует коробкой.

Он потянулся, чтобы положить ее обратно в карман, но я с улыбкой выхватила ее у него.

— Э-э-э, никаких отступлений, — я погрозила ему пальцем. — К тому же, если Эйвери причастна к этому, то всё не так уж плохо.

Разворачивая коробку, я поняла, что у меня дрожат руки. Она была небольшой. Наверняка ювелирное украшение. Ювелирные украшения — не самый лучший подарок на первый совместный праздник, особенно если ваши отношения завязались в начале этих праздников.

Мои руки задрожали еще сильнее, когда я провела пальцами по блестящей эмблеме на бархатной коробке.

Три буквы «WWW» были вышиты на ткани.

Я подняла на него взгляд.

Впервые в жизни Броди выглядел неуверенно, потирая затылок.

— Видишь ли, теперь я не уверен, что это хорошая идея. Дарить тебе то, что ты сама сделала, кажется чертовски глупым, но…

Я подняла палец, чтобы заставить его замолчать, прежде чем открыть коробочку. Внутри оказалось серебряное колье. Цепочка была массивной и отличалась по размеру и фактуре от звеньев. В центре ожерелья был изящный узел, который контрастировал с остальными звеньями. В вершину последней буквы У был инкрустирован крошечный бриллиант.

Это была первая вещь, которую я продала. Я сразу узнала его, потому что оно было единственное в своем роде. Я знала, что люди охотились именно за этим ожерельем, его редкость делала его еще более популярным. И ценным.

Мои глаза затуманились, когда я посмотрела на Броди.

— Оно тебе не нравится, — на его лице отразилось беспокойство. — Не волнуйся, я куплю тебе что-нибудь новое. Я просто… — Он провел ладонями по лицу. — Я хотел напомнить тебе, с чего ты начинала. Хочу, чтобы ты вспомнила, кто ты есть.

Я покачала головой, пытаясь прогнать слезы.

— Я облажался, — голос Броди звучал ровно. — Я не…

— Ты можешь заткнуться? — прошептала я сквозь слезы.

Броди поджал губы и посмотрел на меня, скривившись, будто ожидал, что я наброшусь на него.

Я поднялась на колени и, крепко держа коробку, забралась к нему на колени. Его руки мгновенно обхватили меня.

— Это, без сомнения, самый особенный подарок, который мне когда-либо дарили, — сказала я ему, и по моей щеке скатилась одна слезинка.

Броди тут же вытер ее.

— Слава богу! Ты чуть не довела меня до сердечного приступа, заставив думать, что я причинил тебе боль. Я больше никогда не хочу делать тебе больно, — произнёс он с сожалением в голосе.

Хотя я никогда не смогу забыть наше прошлое, я перестала зацикливаться на нем. Я уже давно не виню его за это.

Очевидно, он еще не перестал винить себя.

— Я же сказала, что не хочу, чтобы ты извинялся за то, каким был раньше, — сказала я ему.

— Я сказал тебе, что собираюсь искупить свою вину за то, что из-за меня были потеряны годы, когда ты могла быть моей. — Он взял мою руку и запечатлел на ней поцелуй. — Я собираюсь заглаживать свою вину перед тобой всю оставшуюся жизнь. Если согласишься.

Я застыла, не в силах справиться со своими эмоциями в эту ночь, как никогда.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мне чертовски хочется, чтобы ты осталась здесь. Создать с тобой дом. Семью. Создать воспоминания, чтобы стереть все плохое, что ты думаешь обо мне или об этом городе.

Казалось, весь мой мир перевернулся. Я была не из тех, кто сидит дома в маленьком городке и ждёт своего суженого. Я хотела вырваться из этой жизни, стать кем-то другим, чтобы показать этим хулиганам, что я не такая, какой они меня видят.

Вот только Броди был одним из тех хулиганов.

Он видел во мне нечто большее, чем я сама могла себе представить. Он считал меня… своей.

— Ты серьезно, — прошептала я.

— Да, я чертовски серьезен. — Он притянул меня ближе. — Но я знаю, что это эгоистично. Знаю, что ты не хочешь оставаться. Что у тебя есть целый…

— Я хочу остаться, — выпалила я.

До этого момента я даже не подозревала, что приму такое решение. Где-то в глубине души я знала, что не смогу уехать. Я не хотела. Но теперь, здесь, перед Броди, эта мысль пришла сама собой.

Он вздрогнул, словно я его ударила, на его лице отразился шок.

— Как бы я ни хотел, ты не можешь остаться только ради меня. — Он произнес эти слова так, словно они причиняли ему физическую боль. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной и оставалась здесь, когда тебе хочется быть в другом месте. Ты только-только начинаешь заниматься дизайном.

В тот момент я влюбилась в него еще больше, и мне стало интересно, произойдет ли со мной то же самое, что у моих мамы и папы. С каждым днем они все больше и больше влюблялись друг в друга.

Я надеялась на это.

— Я остаюсь не только ради тебя, — честно призналась я ему. — Я остаюсь, потому что у меня есть мама, с которой я и не подозревала, но хотела бы дружить. Потому что у меня есть племянница, и я хочу наблюдать, как она растет. Потому что у меня есть брат, с которым я снова хочу сблизиться. Невестка, с которой я хочу наладить отношения. Изготовление украшений в кузнице моего отца — это часть волшебства. Это все, что у меня осталось от него. Я не хочу расставаться с этим. Я влюблена в этот город. — Я протянула руку, чтобы погладить его по щеке. — И здесь мужчина, без которого я просто не могу жить, — добавила я шепотом.

Его взгляд был полон страсти, а ладони крепко сжимали мои бёдра.

— Ну, если так. — Он нежно и медленно поцеловал меня. — Знаешь, нам придется пожениться.

Я откинулась назад и выгнула бровь, хотя мое сердце билось где-то в горле.

— Ты хочешь сказать, что мы собираемся пожениться? — спросила я резким тоном.

Он засмеялся. От этого звука у меня потеплело на душе.

— Я знал, что тебе лучше ничего не говорить. Однако подумал, что, возможно, ты согласишься.

Я поджала губы, прослеживая черты его лица, освещенного огнями елки, и видя, как призраки мальчика, которым он был раньше, смешиваются с тем мужчиной, которым он стал. Именно тогда я поняла, что без мальчика, которым он был раньше, он не был бы тем мужчиной, которым стал сейчас. И я поняла, что готова снова пройти через годы мучений только для того, чтобы оказаться рядом с этим человеком

Моим мужчиной.

— Да, — прошептала я. — Я согласна.

Вот так.

И жили мы долго и счастливо.

Или что-то чертовски близкое к этому.

И не поверите, как и предсказывала мама, он сидел за обеденным столом в Рождество.

И на следующее тоже.

[←1]

Переводится как «новая надежда»

[←2]

Неоязыческая религия, основанная на почитании природы

[←3]

Спиритуали́зм — религиозно-философское течение, в основе которого — вера в реальность загробной жизни и возможность общения с духами умерших посредством медиумов

[←4]

Бахвальство — это разговорное слово, означающее неумеренное хвастовство, преувеличенное восхваление своих сил и способностей.

[←5]

Мазок Папаниколау — тест, с помощью которого можно определить предраковые или раковые клетки во влагалище и шейке матки.

[←6]

Заменитель мяса на растительной основе по образцу индейки в виде буханки из вегетарианского белка, обычно приготовленный из тофу или сейтана с начинкой из зерен или хлеба, приправленный бульоном и зеленью и специями.

[←7]

В английском языке бренд героини пишется WWW — Weirdo Willow Watson — Чудачка Уиллоу Уотсон