Начнем с истории, раз уж нам нравится фантазировать. В случае с чужим языком, мертвым к тому же, фантазия очень пригодится; а если она смутит более осторожных читателей, я приведу примеры более академического характера.

На дворе 487 год до Рождества Христова. Поздняя ночь. Один из гнуснейших баров Пирея. Небо затянуто тучами; волны хлещут о борта стоящих на приколе трирем; редкие фонари льют тусклый свет. Новолуние.

Два друга нынче изрядно набрались: у одного нелады с женщиной, у другого — с товаром, что никак не придет в Галикарнас. Оба рассуждают, не стоит ли назавтра обратиться за советом к Дельфийскому оракулу, и у обоих на душе — хоть дегтем мажь.

Судят и рядят, между делом заливая за воротник греческое крепкое вино, которое обычно разбавляют.

Наши персонажи, похоже, не ­больно-то разбавили свои напитки; и как их не понять, ведь нынче вечером им больше, чем ­когда-либо, надобно взбодриться; но в конце концов, в жизни, как и в трактире, придется платить по счетам, и сумма выйдет немаленькой. Могли бы заплатить да уйти с честью, но нашим приятелям приходит мысль сбежать. У обоих ноги заплетаются, хозяин, ясное дело, с легкостью настигнет их на углу трактира. И тем не менее они решают бежать, что по-древнегречески φεύγειν.

И вот, чтобы понять суть вида, необходимо влезть в шкуру, в карман, а главным образом — в греческий язык хозяина, вышедшего на сцену.

Всего лишь в трех видах мог бы хозяин выразить свою досаду, выудив — намеренно и уж точно не наобум — одну из трех основ (на это я ссылалась недавно, когда говорила об индоевропейском наследии) глагола φεύγειν:

И вот, чтобы понять суть вида, необходимо влезть в шкуру, в карман, а главным образом — в греческий язык хозяина, вышедшего на сцену.

Всего лишь в трех видах мог бы хозяин выразить свою досаду, выудив — намеренно и уж точно не наобум — одну из трех основ (на это я ссылалась недавно, когда говорила об индоевропейском наследии) глагола φεύγειν:

– вид, или основа, настоящего времени, φεύγουσιν, в переводе: «Разрази меня Зевс, ты глянь на них, улепетывают!»

Наш хозяин стоит тут, возле черной бочки, и видит двоих друзей именно в процессе бегства: один спотыкается о ступеньку, другой теряет обувку. Словом, (жалкая) сцена разворачивается у него на глазах и, скорее всего, этим двоим далеко не убежать.

– вид, или основа, аориста, ἔφυγον, в переводе: «Разрази меня Зевс, да уж не стукнет ли им в башку сбежать, болванам этим?»

Хозяин сидит там, на своей скамье, ждет не дождется, чтоб лавочку закрыть, завтра ему вставать до рассвета, жена станет пилить, как каждый вечер, и так далее; и среди всех его дум брезжит мыслишка, что эти двое надумали сбежать, не заплатив.

Неважно, присутствует хозяин на сцене или нет (может, у него глаза слипаются), но смысл таков: действие побега воспринимается как таковое, безотносительно к его протяженности.

– вид, или основа, перфекта, πεφεύγασιν, в переводе: «Зевс их раздери, сбежали, паразиты!»

У бедного хозяина после долгого дня в трудах руки опускаются: перед глазами стоит столик, заставленный пустыми кубками, — один даже треснул — и над ним летает счет, подхваченный мистралем. А двух пьянчуг и след простыл.

Сам побег как действие уже состоялся, и хозяину остались лишь ущерб да досада.

Предоставим теперь историю (выдуманную) двух пьяных друзей участи судьбы и вернемся к истории (невыдуманной) языка с его участью.

Прежде всего, вид был точной грамматической категорией древнегреческого языка, достойной уважения, как и все прочие категории, — время, наклонение, лицо, залог, — которые и поныне используются в итальянском, чтобы понимать и объясняться, то есть служат главной цели языка.

Просто удивительно, как такая фундаментальная категория сегодня считается изыском, ­чем-то ненужным, необязательным.

Строгая дефиниция видового значения звучит так: вид указывал на качество действия, способ, которым оно осуществлялось, и те ощущения, которые данное действие вызывало у говорящего.

Как вы наверняка заметили, в определении вида я бесконтрольно употребляю имперфект: эту грамматическую категорию, этот способ оценки событий в зависимости от их качества и последствий, вместо того чтобы вешать их на стену, как свадебные фотографии, по схеме настоящее — прошедшее — будущее; короче — свой­ство древнегреческого языка спрашивать «как?» мы утратили навсегда. Даже компьютерный автокорректор не признает более слово «видовой» — и упорно повторяет: «Ошибка!» по мере того, как я пишу, клеймя красным цветом мою «забывчивость».

Греческое вино

Как уроженка славного Кьянти, хочу поговорить о древнегреческом вине.

Его называли «Нектаром богов», или «Кровью Диониса», или «Амброзией Олимпа», а то, что градус алкоголя в нем был очень высок, само собой разумеется: это обусловлено жгучим солнцем Греции плюс традицией позднего сбора винограда, когда лоза уже теряла свои листья.

Потребление данного напитка восходит к микенской эпохе, примерно к концу II тысячелетия до н. э. Об этом свидетельствуют найденные сосуды, внутри которых благодаря химическому анализу установили содержание вина.

Виноградарство было распространено во всей Греции, и ойкисты, то есть люди, посланные отчизной за море основывать новые колонии, рассеивая по всему Средиземноморью греческие нравы и обычаи, брали с собой на борт, кроме всего прочего, побеги лозы, дабы высадить их в новых землях. Так виноградарство достигло побережий Испании, Африки, Средиземноморской Франции и Италии, которую порой именовали «Энотрия», то есть «земля лозы» именно за превосходное вино, что там производили.

Хотя пили его обыкновенно разбавленным — не только ради соблюдения общественного порядка, но главным образом по соображениям идентичности: эллины жили в страхе перед варварами, которые употребляли вино как есть, чистым. К примеру, в песни ХI «Илиады» Нестор потчует врача Махаона «вином прамнейским» (то есть доставленным с Икарии, и поэтому считавшимся самым первым вином DOC, то есть контролируемым по месту происхождения, в истории), смешанным с белой мукою и тертым козьим сыром. Деликатес, иными словами: и впрямь герои Гомера лакомились такой смесью в трудные моменты — либо понеся раны в боях, либо будучи обессиленными сражением. Было у этого месива свое имя: его звали «кикеон» (κυκεών).

Симпозий (что значит «совместная попойка») был для греков основной возможностью выпить вина, служил поводом не только для веселья, но и для обмена политическими, интеллектуальными и культурными взглядами. В то время как участники пили и ели, удобно возлежа на триклиниях, поэты и аэды воспевали общую греческую историю, в первую очередь декламируя гомеровские поэмы, и укрепляли чувство принадлежности к сообществу. А симпозиарх, то есть глава симпозиума, устанавливал, сколько вина следует употребить и как его разбавлять. Сосуды для подачи напитка имели различные формы и наименования; главнейшим был «кратер», в котором смешивали вино и воду.

Состояние опьянения имело религиозный, почти мистический смысл: считалось, что опьянение позволяет людям избавиться от узды разума и приблизиться к божеству. Отсюда появилось известное изречение поэта Алкея «ἐν οἴνῳ ἀλήθεια — in vino veritas»*, по сию пору служащее для оправдания далеко не столь возвышенного закладывания за воротник.

И наконец, вина подразделялись по цвету на белые, черные и цвета красного дерева, а по запаху — с ароматом розы, фиалки, смолы — изумительный обычай.

* Истина в вине (древнегреч., лат.).

Разумеется, в итальянском языке мы прибегаем к различным перифразам, чтобы указать, одномоментное ли описываемое действие или оно происходит в определенное время, причем поступаем мы так почти всегда неосознанно. Однако значение греческого вида нам непонятно, поскольку уже несколько тысячелетий наше языковое чувство, то есть наш способ восприятия мира и выражения его словами, лишен данного качества. Хуже того — он выброшен, выпал из дырявого кармана.

Возможно, постичь его сумел бы житель Гавайских островов, где говорят на одном из немногих мировых языков, в которых видовое значение уцелело (с некоторой натяжкой можно опознать его среди длиннющих слов, изобилующих буквой «у»). А мы — нет. Лишенные индоевропейского наследия люди могут лишь попытаться понять видовое значение, включив воображение.

Позволю себе краткое резюме, чтобы уж совсем не усложнять.

– видовое значение настоящего: действие длительное, развивающееся. Графически его можно представить в виде прямой линии, оканчивающейся точками, которые устремлены в бесконечность.

Пример: καλέω, «я зову тебя». С языка у меня срываются буквы, складывающиеся в твое имя, скажем, Ло-ли-та, если обращаться к Набокову.

– видовое значение аориста: однократное действие, воспринимаемое, как есть. Графически его можно представить в виде крупной точки.

Пример: ἐκάλεσα, то есть я выражаю идею призыва тебя, неважно когда, как, зачем.

Только в изъявительном наклонении этому может соответствовать наше прошедшее законченное время. Во всех остальных случаях, пожалуй, обобщенное «позову тебя» без прочих пространственно-­временных уточнений способно передать смысл в общих чертах, как «позвоню тебе» после некоторых свиданий.

– видовое значение перфекта: действие безапелляционно свершилось; остаются лишь его последствия. Графически его можно представить в виде эллипса.

Пример: κέκληκα, «я тебя позвал» и теперь ломаю голову, почему ты не откликнулась; боюсь, наше свидание потерпело фиаско.

Видовое значение действия было столь существенно для говорящего по-гречески, что со скандальной легкостью преобладало над его временны́м значением. А последнее ограничивалось лишь изъявительным наклонением и выражалось такими аксессуарами, как приращения и окончания, тогда как для всех остальных форм (сослагательного, желательного, повелительного наклонений, для инфинитивов и причастий) различия определял вид. О­пять-таки не «когда?», а «как?».

И никогда — «когда?».

Настало время разглядеть и представить вблизи данный способ изъяснения, а для этого необходимо рассмотреть основы, о которых шла речь вначале, погрузиться в столь же славное, сколь и растраченное индоевропейское наследие; здесь кроется глубинный смысл заучивания парадигм наизусть лицеистами. Вот уж действительно глубинный.

Основа есть часть, остающаяся неизменной при спряжении глагола; это встречается и в итальянском языке, например, «colp-» в глаголе «colpire» («ударять»).

Темные века

Осветить темные века — титанический труд, за который брались очень многие, но никому это не удалось, всех поглотил мрак. Героическим усилием обобщаю: греческий, как почти все европейские языки, есть язык индоевропейский. Вот и всё.

Естественно, нет никаких письменных свидетельств и воспоминаний о людях, которые говорили на нем: когда народ обретает письменность, он уже не сознает, что пользуется всё тем же языком. Словом, греки, персы, хетты, индийцы и прочие выходцы из индоевропейской кодлы перестали понимать друг друга, хотя сроду знали один язык, то есть являлись лингвистическими братьями.

Естественно, мы не представляем ни где, ни когда жила эта индоевропейская нация, но ее язык распространялся на огромные территории, так как был языком культурной гегемонии. Касаемо «когда» — можно прикинуть, что во II тысячелетии до н. э. (предположение весьма приблизительное, признаю). Касаемо «где» — ­где-то меж Европой и Азией (еще более приблизительно).

Естественно, переход от индоевропейского к протогреческому, или доисторическому греческому (предку всех греческих диалектов) окутан тайной. Однако же как индоевропейский, так и протогреческий предполагали наличие сплоченного эллинского народа, обладавшего единым языком. Народа воинственного, богатого и развитого.

В силу исторической случайности, как с невероятным изяществом выражаются ученые, начиная с темных веков, свидетельства о языке почти мгновенно перепрыгивают от индоевропейского к различным греческим диалектам. Что происходило в промежутке, можно обобщить так: завоевания, изменения в обществе, борьба за власть, нашествия, смена главенствующих в интеллектуальном плане классов.

Вы ведь не подумали о землетрясениях, Атлантиде или стихийных бедствиях, правда?

Из темных веков древнегреческий вынес как сувенир три разных основы для каждого глагола: три основы, связанные с видовым значением — настоящего времени, аориста, перфекта — с добавлением будущего (речь о нем пойдет далее) и пассивного аориста (он представляет собой лишь немногим более чем подчиненный вариант активного аориста).

Всё помножить на пять — и тот, кто еще хранит ­какую-то память о классическом лицее, поймет, почему декламировал наизусть эти парадигмы, словно «Отче наш» (мне так и говорили: «Ты должна их знать, как „Отче наш“»). Он учил все пять основ одного и того же глагола. Иными словами, лицейские методы преподавания подтверждали, что мы данный язык не понимаем и вынуждены зазубривать наизусть. Насилие над памятью — лучший способ ­что-либо забыть.

А древние греки эти основы понимали с первого взгляда, вплоть до лингвистического осознания разных сущностей одного и того же глагола, хотя, возможно, и подозревая о том, что они связаны между собой.

Эллины рассуждали совершенно иначе, чем мы: в итальянском и других романских языках люди общаются друг с другом, спрягая глагол в том или ином времени, и даже ребенок трех лет поймет, что «mangio», «mangerò», «mangiai» и «ho mangiato» — не более чем временны́е формы одного и того же глагола, то есть «mangiare» («есть, принимать пищу»). Конечно, на первый взгляд они очень похожи. Но в случае с древнегреческим стоит посмотреть внимательнее. Ключ к пониманию данного языка, как я уже писала ранее, скрыт в умении оценивать слова, в желании присмотреться к ним, чтобы понять.

Греки не задумывались над тем, что основы λειπ-, λιπ- и λοιπ- — варианты одного и того же глагола λείπω — «оставлять». Все эти основы заключали в себе настолько различные видовые значения, что были практически независимы друг от друга. Действительно — визуально они мало напоминали друг друга. Точно так же в итальянском языке мало (и не только визуально) похожи момент, в который «ti sto lasciando» — «я оставляю тебя» (однако же пока живу, надеюсь), и момент, когда «ti ho lasciato» — «я тебя оставила» (перестань надеяться, ты одинок как перст).

Быть может, некоторые говорящие по-гречески подозревали, а самые внимательные и подмечали в глаголах один и тот же корень, но не потому, что обладали лингвистическим сознанием, даже если оно у них и было.

К примеру, Гомер пользуется глаголами именно так — выбирая основу и применяя ее, чтобы изобразить, как происходит действие, о котором он желает поведать, — точнее, о котором ему поведала муза. На равных с хозяином из нашего примера, Гомер, слепец с острова Хиос, — либо с одного из семи других островов, оспаривающих место его рождения, если он вообще существовал, — оценивает, например, отношение Елены к своему похищению Парисом и вой­не, которая развязалась по этой причине и растянулась на десять лет (а именно — негодует сверх меры).

Мало того, Гомер, похоже, был столь свободен в выборе основы, наиболее привлекающей его для самовыражения, что мы, перелистывая «Илиаду» и «Одиссею», понимаем — великий поэт не отдавал себе отчета в употреблении видовых вариаций одного и того же глагола; мы замечаем это в комментариях к эпическим поэмам, подлежащим изучению, и в серии парадигм, выстроенных, словно фаланги, в наших учебниках (фаланги, с коими мы сражаемся так же «благодушно», как грек у Фермопил).

Гомер и вообще все греки не видели связи между различными основами одного глагола, а если и видели, не придавали ей значения. Лингвистически они ее явно не ощущали. Выбор основы подчинялся необходимости быть понятым.

Нам он может показаться механическим, чересчур сложным, но греки понимали друг друга превосходно, пожалуй, даже лучше, чем мы, слишком часто не понимающие друг друга. Несомненно, они более точны и более искренни: ничто у них не говорилось и не делалось просто так.

Коль скоро «Илиада» и «Одиссея» — самые, что называется, мейнстримные эпические поэмы в истории и самый действенный инструмент нарратива в обществе, это значит, что греки, к какому бы социальному слою они ни принадлежали, понимали их отменно, даже не имея ученой степени по филологии.

В противном случае, предназначайся Гомеров язык лишь для немногих академических ушей, греки быстро выбрали бы себе другого национального поэта, а работы Гомера выкинули в корзину — так же, как поступили бы и мы, если финал футбольного Чемпионата мира (в котором Италия побеждает по пенальти) комментировался языком Данте. Мы бы срочно переключили канал, осыпая проклятьями Данте, Тоскану и, возможно, даже Маремму.

Прежде чем перейти к рассмотрению каждой основы, приведу пример, от которого бросит в дрожь любого лицеиста, хоть нынешнего, хоть бывшего, и упадет в обморок тот, кто греческого совсем не знает. Тем не менее, я считаю, это самый быстрый способ понять проблему. Во всяком случае, самый смелый.

Возможно, до вас доходили слухи о существовании семи так называемых «супплетивных» глаголов (изысканный эвфемизм для очумелых глаголов, не подчиняющихся никаким правилам), глаголов, столь же логичных для греков, сколь нелогичных для нас. Если нет, те, кто еще прикован (или был прикован) к вечно тесной лицейской парте, верно, слышали хотя бы о трех. Как нередко бывает в языке и особенно в жизни, чтобы высветить смысл, нужна странность. Так вот, именно благодаря этим неправильным глаголам мы видим с предельной ясностью, как говорится, своими глазами, важность видового смысла, привязанного к каждой основе.

Потому выберем самый неправильный из всех — ὁράω — и ограничимся на минуту просмотром его парадигмы, как будто она выстроена на странице любого школьного учебника — настоящее, будущее, аорист, перфект, пассивный аорист:

ὁράω, ὄψομαι, εἶδον, οἶδα, ὤφθην.

И вот неслучайная ирония: ὁράω как раз и значит «смотреть глазами». Так что смотрите как следует.

Вы хорошо посмотрели? Вовсе необязательно уметь читать по-гречески. Можете представить, что это японский. Видите хоть одно слово, немного похожее на другое? Разумеется, нет. Хорошо. Даже превосходно.

Теперь попробуйте совершить скачок во времени — в подлинном, из большой истории. Если вы окажетесь на афинской агоре и вам придет в голову остановить первого встречного и спросить: «Будьте добры, ради Зевса, объясните мне парадигму глагола ὁράω», — бьюсь об заклад, он покрутит пальцем у виска или, хуже того, примет вас за варвара, и вы вмиг угодите на каторгу или будете проданы в рабство на невольничьем рынке.

Каждой из этих основ соответствуют абсолютно разные значения, и употребляются они совершенно независимо друг от друга. Никого не волнует, что οἶδα восходит к ὁράω. Это важно для наших грамматик в той же мере, в какой нам важно, что итальянские слова «pazienza» («терпение»), «pazzia» («безумие») и «passione» («страсть, страдание») происходят от одного корня. Самым благожелательным откликом 99% людей наверняка станет: «Ну и что? М­не-то какое дело?»

Учитывая ­опять-таки цель языка — быть понятым — посмотрим, что понимали греки под различными основами ὁράω:

— ὁράω, «смотрю сейчас»: яблоко, красивая женщина, небо, трагедия, то, что мне нравится.

— ὄψομαι, «намереваюсь посмотреть, посмотрю»: на что? — смотри выше или оглядись вокруг.

— εἶδον, «посмотрел».

— οἶδα, «знаю», так как посмотрел внимательно, теперь знаю, и точка. (Здорово, правда? Вот бы применить такой подход к знанию сейчас, когда все говорят обо всем, ничего не видя и, стало быть, ничего не зная, тогда мир, на мой взгляд, станет намного лучше.)

— ὤφθην, «на меня посмотрели» — и ­кто-то потом будет знать.

Еще один аномальный, а следовательно, пригодный для просветления глагол — «говорить»: то же, что по-итальянски, он значит только в аористе εἶπον, тогда как основа настоящего времени колеблется между ἀγορεύω, «выступаю публично» (от ἀγορά, площадь публичных собраний), и λέγω, означающим «выбираю, перечисляю». Основа перфекта εἴρηκα — «я сказал, значит, вы меня услышали» — совершенно иная и имеет другое происхождение.

Семантические колебания, которые мы наблюдали в парадигме ὁράω, действуют и в отношении всех прочих греческих глаголов. Действуют так активно, что многие глаголы могут недосчитаться одной или более основ, так как их значение несовместимо с существованием данной конкретной основы. Лингвисты называют такие глаголы «недостаточными». Привести примеры?

Οἰκέω, «обитаю», βασιλεύω, «царствую» почти всегда имеют всего одну основу настоящего, потому что действие неизменно совершается: либо обитаешь ­где-то, либо являешься бездомным, либо ты царь, либо нет.

Θνήσκω, «умираю», тоже имеет одну основу аориста, ибо трудно себе представить нечто более определенное, чем действие испускания духа. То же самое касается глагола βιόω, «жить», когда мы благодарны жизни только за то, что живы и можем наслаждаться ею, хотя не всё в ней совершенно.

Ἥκω, мой любимый, имеет одну основу перфекта, поскольку выражает результат действия «отправился и ­наконец-то прибыл». Я бы перевела это не слишком академично как «вот и я», но вряд ли преподаватели это оценят, поэтому вполне подойдет «я пришел».

Также ἔοικα, «кажусь, я похож» и δέδοικα, «боюсь» имеют только основу перфекта, ибо являются результатами уже свершившихся действий: я поглядел на ­кого-то, и он напомнил мне ­кого-то другого, ­что-то стряслось и внушило мне страх: пришло время выбора — мужаться или нет.

Добравшись до этой точки, начинаем спуск. То есть различные основы проиллюстрированы, можно любоваться пейзажем. Ах да, забыла предложить вам бокал вина (разбавленного) — поднимете тост по дороге. Всё дальнейшее годится для любой формы изъявительного, сослагательного, желательного, повелительного наклонения, причастия, инфинитива и даже для отглагольного прилагательного — без комментариев, я знаю, что в школе их почти никогда не проходят, они разве что встречаются в экзамене на аттестат зрелости.

– Основа настоящего времени, самая простая, та, к которой относится глагол в словарной форме, указывает на действие еще не завершенное, а находящееся в процессе свершения. Никакое следствие данного действия не затрагивает говорящего, потому что он пока переживает его, нечто вроде carpe diem [8], если прибегнуть к неустаревающей латыни.

Словарь

Мучительна ностальгия по легендарным переводам «Роччи», словаря греческого языка, из-за которого итальянские школяры теряли зрение (а оптики гребли деньги лопатой) почти восемьдесят лет.

В 1939 году монах-­иезуит, отец Лоренцо Роччи, опубликовал в издательстве «Данте Алигьери» одноименный словарь, который считался непревзойденной энциклопедией древнегреческого языка вплоть до выпуска в 1995 издательством Loescher «GI Vocabolario della lingua greca» Франко Монтанари. Его называют, словно по-дружески, просто «GI». Данный словарь навсегда отметил рубеж поколений: с одной стороны, того, которое ослепло, как Гомер на Хиосе, вперив взгляд в синего «Роччи» без выделения заглавных слов полужирным шрифтом (из-за этого казалось, что во всем греческом языке есть лишь одно слово, растолкованное на тысяче с лишним страниц). С другой — привилегированные пользователи красного GI, по праву гордящегося современным графическим оформлением (в новых изданиях вроде бы даже есть CD-ROM).

В знающих кругах (а именно во внутренних двориках университетов или на собраниях уцелевших классических лицеистов) поднимается почти что политический вопрос, разделяющий две касты библиотечных крыс: «Чем пользуешься — „Роччи“ или GI?» Я лично пользуюсь обоими, руководствуясь тем, есть ли под рукой очки.

В отдельных итальянских университетах еще учатся по «Лидделл-­Скотт-­Джонс», или попросту LSJ*, словарю лексики греческого языка, вышедшему в XIX веке и переизданному на данный момент девятнадцать раз. Первое издание увидело свет в 1819 году в Oxford University Press, а затем часто сокращалось или расширялось. Есть три варианта: «The Little Liddell», «The Middle Liddell» и «The Big Liddell», или «The Great Liddell». Непревзойденным шедевром данный словарь сделала чисто британская точность и тщательность, не говоря уж о титанических усилиях по сбору значений каждого греческого слова и примеров его употребления в различных контекстах. Нельзя, однако, отрицать трудность использования третьего языка — английского — как посредника в улавливании и передаче смысла слов на двух, ныне очень далеких друг от друга языках — греческом и итальянском.

Навсегда в моей памяти останутся отдельные переводы из «Роччи», как например, «благоухание» вместо «запах». А превыше всех ποιέω как «io fo» («я делаю») на тосканском диалекте.

Разумеется, «Роччи» во многом архаичен и лишен ссылок на греческие тексты, в которых встречаются слова из его статей, зато он предлагает более обширный набор синонимов, чем GI, и более значительную свободу выбора, можно сказать, трогательную, особенно сегодня, когда итальянский язык всё больше нивелируется.

Во всяком случае, любой словарь, старый или современный, есть не что иное, как клетка значений слов на чужом языке, клетка весьма точная, но тем не менее ограниченная по сравнению с почти бесконечным разнообразием смыслов каждого слова, имеющихся в распоряжении того, кто действительно говорит на данном языке.

* Liddell-­Scott-­Jones (англ.).

В итальянском было бы правильнее перефразировать его, например, с помощью «stare» («быть») или «continuare a» («продолжать»): βιβρώσκω, «я сейчас ем» (умираю с голоду!), μιμνήσκω, «я как раз вспоминаю» (да кто ж это был, черт его дери!), ἐπιθυμέω, «я влюбляюсь» (ой!).

От той же основы образуется имперфект, тут объяснять нечего. Просто разворачивающееся действие, но его протяженность перемещена в прошлое: «я ел», «я вспоминал», «я влюблялся» (ой-ой-ой!).

– Основа аориста, чудесная страна неопределенного времени, ἀόριστος χρόνος. Слово «аóрист» именно это и означает: «без пределов», без начала и конца. Действие четкое и неповторимое, абстрактное по отношению к любому времени, говорящий не подвергает его сомнению.

Оттенок, отличающий настоящее от аориста, весьма тонок. Настолько тонок, что учащихся лицея под дулом базуки заставляют переводить аорист прошедшим совершенным: порой темные века свирепствуют и в наши дни.

Однако переводить с греческого, не заботясь о значении аориста, — а это бытие, игнорирующее всякие временны́е коннотации, — на мой взгляд, рискованно, и текст в результате сильно обедняется.

Во французском языке используется изумительное, изысканное слово «нюанс». Подобно оттенкам синего, который может выглядеть, как море, аорист — это все тона воды, неба, отраженного света, пены волн, красной баржи вдалеке и, стало быть, всего греческого языка.

В итоге аорист — ни настоящее, ни прошедшее, ни действительный, ни страдательный залог (ликвидируем и этот с его суффиксом -θη-), а просто действие, которое совершается без учета последствий, поскольку их и нет. Почему они всегда должны быть?

В итальянском идею неуточненного, абсолютного времени можно выразить с помощью твердого настоящего или перифразы, как, например, «comincio a» («начинаю ­что-либо делать»), «riesco a» («умудряюсь ­что-либо делать») или «scoppio a» («разражаюсь ­чем-либо»). И тогда получим ἐπεθύμησα, «люблю», ὤζησα, «благоухаю», ἐχαίρησα, «я счастлив». То есть, когда любят, когда счастливы, когда благоухают, просто «si sta» («пребывают»).

В аористе заключено нечто зрелищное и патетическое: уверенность в его безвозвратной потере и смутное сожаление об этом образе «stare» («бытия»). Странная ностальгия по тому, что не довелось и не доведется пережить.

– Основа перфекта, действие имело место в прошлом, но результат его сохраняется в настоящем. И тут начинается беда, поскольку говорящий задает слишком много вопросов. Перфект путает все карты: настоящее — так как результат относится к моменту речи — и прошедшее — так как действие предшествует моменту речи.

В переводе: перфект — не что иное, как основа следствия, хорошего или плохого («приносим извинения за доставленные неудобства», как говорится, когда ­что-то пошло не так, а что именно — не уточняется). Вот почему его перевод отходит, порой довольно далеко, от соответствующей основы настоящего, и в итальянском обращение к настоящему времени (а не к скучно-­школярскому ближайшему прошедшему) как нельзя лучше передает идею, состоящую в том, что конец есть результат начала.

 Привожу примеры, только чтобы дать волю своим причудам (и поразвлечься): ῥιγόω, «мне холодно» / ἐρρίγωκα, «я замерз»; πέρθω, «я разрушаю» / πέπορθα, «я сровнял с землей»; ταράσσω, «я беспокою» / τέτρηχα, «я учинил большую беду»; μαίνομαι, «я прихожу в бешенство» / μέμηνα, «я в ярости»; κτάομαι, «я обзавожусь» / κέκτημαι, «я имею». Можно продолжать до бесконечности.

Перфекта лишены все глаголы, что выражают действия, не имеющие последствий: прежде всех ἐλπίζω, «я надеюсь» (кто знает, куда это приведет). А также: γελάω, «смеюсь», или ἀρκέω, «этого довольно / баста, с меня хватит», ὕω, «моросит, льет как из ведра» (в качестве подлежащего подразумевается или прямо указан Зевс, так как именно Зевс посылает на землю дождь), πτάρνυμαι, «чихаю».

Почти у всех музыкальных глаголов также нет перфекта, ибо музыка звучит лишь в неповторимом настоящем: от σαλπίζω, «играю на трубе»^{1}, и до ἀλαλάζω, «запеваю песнь вой­ны».

Что может быть хуже действия, случившегося в прошлом и протянувшего свой результат в настоящее? Ясное дело, плюсквамперфект, в котором действие, случившееся в прошедшем, проецирует в другое прошедшее свои последствия, еще не угасшие в настоящем. Плюсквамперфект есть не что иное, как отягощенная версия перфекта, от основы которого он образуется. Употребляется плюсквамперфект весьма редко, поскольку греки жили легко и говорили искренно, так что не стоит заморачиваться (как обычно: если он вам и попадется, то разве что на выпускном экзамене).

Еще более редко, крайне редко используется перфектное будущее (если оно попалось вам на выпускном экзамене, значит, с вашей кармой ­что-то не в порядке). Проецировать в будущее последствия настоящего греки не любили, им и простое будущее казалось хлопотным.

Далее рассмотрим будущее в греческом.

– Основа будущего, коего не существует, и всё тут.

Будущее образуется от основы настоящего, и ничего с этим не поделаешь. Да, будущее в древнегреческом не имеет видов и, более того, издревле сохраняет желательный оттенок, хорошо узнаваемый в новогреческом. Оно фактически происходило от конъюнктива, выражавшего мечту, стремление или пожелание, как например, «пускай я буду счастлив», «хотел бы я стать счастливым». Данная форма затем была приспособлена для выражения ожидания того, что еще должно случиться, словом, ­чего-то подобного будущему, как понимаем его мы (но с меньшей, намного меньшей степенью ожидания). К примеру, χαιρήσω, будущее от χαίρω, «я счастлив», искони означало «я хочу быть счастливым».

Желательная природа будущего со всей ясностью возникает в новогреческом языке: за неимением основы будущего, современному обществу пришлось его выдумать. Оно было ­прямо-таки затребовано путем перифразы θα, глагола «хотеть» с последующим инфинитивом. «Претензия на будущее» наглядно объясняет всё несчастье быть греками (современными), говоря словами Никоса Диму.

По большому счету древние греки, люди мужественные, и не думали спрашивать «как?» о будущем. Никаких вопросов — нужно просто пережить его. А пережив, обращались к настоящему, аористу и перфекту, повествуя о нем.

И прежде чем закончить данный раздел, приведу одно из самых красивых слов древнегреческого — μέλλω, простая идея будущего, переводимого простым настоящим: «собираюсь ­что-либо делать». И всё. «Собираюсь» в настоящем — и точка. У μέλλω нет других основ, это настоящее и будущее одновременно.

«Собираться». Жить. Мужаться. А те, кто одержимы страхом, находятся в своем «сейчас». Вот и всё.

И теперь, когда мы приблизились к пониманию того, как греки понимали друг друга, не будучи пленниками времени, нам лишь осталось понять, почему мы их уже не понимаем.

Что же сталось с языком, у которого было изысканное преимущество неизменно спрашивать «как?», а не «когда?» о ­каком-либо событии? Что сталось с той странноватой, но прекраснейшей системой основ и видов? И прежде всего — как греки угодили в темницу времени?

Ответ уже две тысячи лет остается прежним: варвары^{2}. Сознавая общественный смысл языка и то, что язык этот меняется, когда меняются коммуникативные требования тех, кто на нем говорит, мы можем проникнуть в суть вещей и добавить: мутация цивилизации.

Конечно, виной тому не только Александр Великий: присоединение Греции к необъятной Македонской империи было лишь двигателем — и отличным оправданием — распространения на более широкий уровень уже начавшихся лингвистических изменений. Невозможно представить, что греческий народ за ­какое-­нибудь десятилетие изменил язык, на котором выразил всю свою политику, культуру, законы; язык, на котором десятки веков назад изобрели философию, математику, астрономию и театр.

В следующей главе мы поговорим о «койнé» (κοινή), «лингва франка», об общем языке, возникшем, как феникс, из пепла аттического диалекта, который был более или менее понятен всюду от эпохи Александра Великого до 1453 года — года падения Византийской империи и условно принятой даты рождения новогреческого языка.

Теперь мы понимаем судьбу древнегреческого глагола, его основ и видим истоки нашего непоправимого непонимания. Говорящие на κοινή, судя по всему, были того же мнения, что и лицеист при виде первой страницы древнегреческой грамматики: глаголы слишком, неимоверно сложны. Не ­очень-то они их понимали. Вернее, понимали очень плохо.

Выходит, в точности как во времена Гомера, новый язык нивелировался согласно потребностям общества, то есть целевой говорящей аудитории, но только на сей раз он был несколько менее возвышенным, но гораздо более распространенным — от Греции до Индии.

Сначала все глагольные аномалии подавили в попытке максимально упростить спряжение глаголов. Таким образом, исчезли странности, коим мы так признательны, ибо они позволяют нам нынче почувствовать то, чего мы лингвистически осознать не способны.

Потерялся вид, вытесненный временем. Настоящее уцелело, но его предельно обкорнали, полностью лишив былой незавершенности.

Супплетивные глаголы? Неправильные основы? В Египте, где письменность базировалась на иероглифах? Не смешите меня! Упрощение. Урегулирование стало единственным правилом.

Выстоял аорист, но его сопротивление есть лишь иная фор­ма капитуляции. Беспощадно стерт тряпкой с доски перфект^{3}, а аорист взвалил себе на плечи груз его видового значения, утратив собственное. В общем, чтобы представить, как всё было: на распутье κοινή аорист и перфект меняются тюками соответствующих видов, и каждый идет своей дорогой. Перфект, пройдя два метра, валится в овраг лингвистической истории. Аорист следует своим путем вплоть до новогреческого и начинает всё больше напоминать наши отдаленное и ближайшее прошедшее. Таким образом, даже глаголы, от природы лишенные значения перфекта, получают его, попросту пользуясь морфологическими обломками аориста.

А что с будущим?.. Оно тоже исчезло. Впрочем, его фактически и не существовало.

Вот разница между вúдением мира и выражением его словами в эпоху κοινή: две оставшиеся основы играют в разных командах друг против друга. Единственный победитель в дерби настоящего и аориста (в значении прошедшего/перфекта) — время, которое знаем (и переживаем) мы.

Видовой смысл поначалу в древнегреческом стал туманным, как воспоминания детства у взрослых. Как рассказы бабушек о давних, чуждых нам временах. Как календари за те годы, когда мы еще не родились. В итоге вид исчезает. Наступает забвение. Ничего больше нет.

С той поры от развития вещей перешли ко времени вещей. От вúдения ради понимания всего происходящего от всякого начала до всякого конца — к схеме прошлого-­настоящего-будущего. От «как?» к «когда?». И с конца вида начинается тюрьма времени и приставучей, причудливой памяти.

В лингвистическом плане мы опоздали, сильно опоздали, слишком много времени прошло, и ныне вид мы уже не чувствуем и не можем выразить его с помощью грамматики нашего языка. А потому надо изловчиться и найти иной способ выразить то особое чувство удовлетворения и достижения, нехватки или желания, что уберегает каждую личность от разрушительной или, напротив, консервативной силы времени. Уберегает, словно маленький цветок незабудки.

Алфавит нам, таким образом, был передан властью времени в целости. Но раз оригинальное произношение утратилось навсегда, не следует ожидать, что на протяжении веков не менялся способ писать по-гречески. Греческий текст и ­так-то труден, почти непроницаем для нас, несмотря на то что нынче мы можем читать его напечатанным на бумаге, со знаками препинания, пробелами, диакритическими знаками для ориентирования в словах. А трудности невелики, учитывая, что первоисточники, благодаря которым мы располагаем греческими текстами, — от папирусов до надписей на камне — являют совершенно иную практику письма, недоступную и обескураживающую для большинства современных людей (вот почему недостаточно диплома классического лицея и даже диплома по классической филологии, чтобы читать надписи на мраморе из Музея Акрополя, а нужно специально учиться археологии и эпиграфике). До III века до н. э. в Греции использовалась scriptio continua, то есть способ письма без пробелов между словами, только прописными буквами и без диакритических знаков (от διακριτικός, то есть «различительный»), по которым слова можно отличить друг от друга. Иначе говоря: наш современник, увидев оригинальный греческий текст впервые, подумает, что перед ним одно безмерное, непонятное и бесконечное слово, начертанное прописными буквами. Веская причина прийти в отчаянье.

Когда начало распространяться употребление строчных букв — тех, что печатаются нынче в книгах — древние греки почувствовали (закономерную) необходимость сделать текст более разборчивым и добавили в него знаки препинания. Именно ученые из библиотеки Александрии Египетской в эллинистическую эпоху, последовавшую за эпохой Александра Великого, кодифицировали дошедшие до нас графические значки: придыхания, ударения, знаки препи­нания. Однако постоянным, нормальным их употребление стало лишь несколько веков спустя.

За то, что сегодня мы можем беспрепятственно читать текст на древнегреческом, благодарить нужно александрийцев; это им мы обязаны наличием диакритики и пунктуации, которые так помогают нам в понимании греческого.

Теперь обратимся к примерам.

– Придыхание, по-гречески πνεῦμα — «дыхание, дуновение», указывает на отсутствие или присутствие придыхания при начальном гласном или дифтонге слова. Оно может быть густым (῾) или легким (᾿). В первом случае слово произносится с начальным придыханием, подобным немецкому /h/ [11], как, например, ὕπνος — «сон». Второй случай весьма оригинален, поскольку греческий язык помечает даже то, чего нет: легкое придыхание указывает на отсутствие придыхания, скажем, в слове εἰρήνη — «мир».

Придыхание, с веками ослабев, исчезло из κοινή и совершенно отсутствует в новогреческом. Зато оно сохраняется в латыни, но только при транскрипции греческих слов; римляне писали «Homerus» c /h/, поскольку имя Ὅμηρος — «Гомер» в греческом произносилось с густым придыханием. В итальянском придыхание из греческих слов совсем исчезло, как в произношении (да мы бы и не сумели воспроизвести его), так и в обычной транслитерации.

– Ударение, как уже было сказано, имеет музыкальную природу, происходит от слова «пение» и ставится над ударным гласным слова. Оно бывает трех типов: острое (́), тяжелое (ˋ) или облечённое (῀). Острое ударение, как о том свидетельствует его символ, восходящий кверху, обозначает повышение тона в слоге, на котором оно стоит. Тяжелое ударение, исходя из его символа, обозначает нисхождение тона в данном слоге. Облечённое ударение состоит из острого и следующего за ним тяжелого ударения, обозначает повышение интонации и немедленное ее понижение. Иначе говоря, поскольку в нем заложен двой­ной ритм, составленный из двух длительностей, облечённое ударение ставится только на долгие гласные, в отличие от двух других, которые можно видеть на любом гласном.

– Апостроф (’), по-гречески ἀποστροφή — «отклонение», или же ἔκθλιψις — «вытеснение», указывает на элизию, то есть выпадение конечного гласного из слова, когда следующее слово начинается с гласного. Например, пишется οὐδ’ αὐτός вместо οὐδὲ αὐτός, и мы, так же как в итальянском, ставим апостроф при написании «quell’uomo» вместо «quello uomo».

– Подписная йота — маленькая йота, которая пишется под долгими гласными ᾳ, ῃ, ῳ. Она указывает на то, что в классическую эпоху существовал дифтонг, второй гласный которого был ослаблен настолько, что совсем не произносился и потому зачастую опускался на письме. В византийскую эпоху начали писать недостающую йоту под первым гласным дифтонга, а не рядом с ним. Нынче же подписной гласный ι при чтении не произносится.

– Знаки препинания включают запятую (,) и точку (.). Они употребляются, как в итальянском. Греки не использовали прописную букву в начале каждого предложения, а только в крупных отделах текста, таких как главы или отрывки.

Есть также колон — верхняя точка (·), занимающая промежуточное положение между запятой и точкой. Он часто передается в итальянском точкой с запятой. Напротив, точка с запятой (;) в греческом соответствует нашему вопросительному знаку и завершает собой вопросы.

Современные издатели, чтобы облегчить чтение, нередко вводят в греческий текст знаки, присущие итальянскому, например, кавычки, двоеточие, восклицательный знак.

Мы сейчас, естественно, очень благодарны александрийцам, взявшим на себя труд скрупулезно расставлять придыхания, ударения и знаки препинания, которых не было в древнегреческом, но которые облегчают нам понимание данного языка.

 К сожалению, рука об руку с нашей бесконечной благодарностью идет столь же бесконечная тупость: дабы воспользоваться помощью диакритических знаков, нам прежде нужно их понять. Но часто, почти всегда, мы их вовсе не понимаем. Так что, вместо того чтобы облегчать нам восприятие текста, данные знаки превращаются в новое препятствие, в изначальное затруднение, в основу непонимания, то есть в явную проблему. Положим, мы не настолько безмозглы, чтобы запутаться в запятых, пробелах и апострофах, — до них мы ­все-таки добираемся. Иное дело — сущий кошмар для тех, кто знает, о чем я толкую, равно как и для тех, кто не знает, — придыхания и ударения. В лицее за неделю-­другую мы первым делом заучиваем греческий алфавит. Представьте себе гордость и счастье тех, кто вторично учится читать и писать! Сколь волнующе накарябать как курица лапой первые робкие прописные и строчные греческие буквы! Сколь приятно составить первые неуклюжие слоги или транслитерировать свое имя на чужом языке и потом с неслыханным самодовольством показать его друзьям и родным! С каким умилением произносим мы вслух дрожащим голосом первое иностранное слово! Кто бы знал, почему мы не можем потом вспомнить это первое слово, выговоренное на чужом языке!

Гордость, волнение, удовлетворение, наслаждение и самодовольство длятся до тех пор, пока мы не переворачиваем страницу учебника и начинаем читать главу, открывающую всякую классическую греческую грамматику — «Фонетику». Именно здесь мы делаем болезненное открытие, которое кладет конец нашей детской радости. Чтобы писать и читать по-гречески, недостаточно выучить алфавит. Надо изучать и знать законы, управляющие ударениями и придыханиями.

Именно так они и называются — законы, — и потому налагают обязанности, взамен которых мы получаем права; разве что они, эти права, то есть подспорье в понимании, почти всегда оказываются бесполезны, ибо современные люди их уже не понимают.

Я не видела ни одного ученика классического лицея, которого не смущали, путали, ошарашивали и оболванивали законы ударения. Те самые, что, по идее, должны нам помогать, если верить александрийцам, понимать текст. Я, во всяком случае, была оболванена. И таковой остаюсь.

Помню свою первую контрольную, написанную в первый лицейский год. Помню, как безупречно переписала, проспрягала и просклоняла на чистом листе бумаги глаголы и существительные, заданные преподавательницей (помню даже, какие именно, никогда их не забуду: глагол γράφω — «писать» и существительное ἡ οἰκία — «дом»). И прежде всего помню слепое, безумное, неумолимое отчаяние, охватившее меня, когда я вспомнила о том, что их нужно «ударить» и «придыхнуть» (что за дурацкое слово — «придыхнуть»!). Это был сущий кошмар. Вот-вот прозвенит звонок, контрольная великолепна, безукоризненна, всё написано даже лучше, чем в учебнике. Но… нет ни ударений, ни придыханий. Поднять глаза в классе во время контрольной — значит публично опозориться среди толпы четырнадцатилетних учеников, ликующих при виде чужого провала. «Я не смогу, я в отчаянье, я тяну время, я сейчас расплачусь», — такие мысли роилось в моей голове. Поэтому, не отрывая глаз от листка, я лихорадочно искала варианты решения проблемы.

Оставить слова калеками, без ударений и придыханий? Невозможно, всё равно что примерять кожаные туфли в шикарном магазине с дыркой на чулке. Расставить наобум? Но как наобум? И я стала перебирать свой багаж знаний, на тот момент, прямо скажем, скудный. «Легкое придыхание — как живот у D». Эти нелепые уловки лицеист будет помнить всегда. «Живот D», «после si, nisi, num и ne aliquid теряет ali (крылья)», «spero, promitto и iuro требуют всегда l’infinito futuro (инфинитива будущего времени)» и т. д. Лингвистическая чепуховина, которую даже преподавательница перечисляла нам, стыдясь. Она однажды поклялась, что никогда в жизни не будет прибегать к ней, — и вот, несколько лет спустя, уверенно декламировала этот бред своим ученикам. Потому что лингвистическая чепуховина работает, как ни крути. Однако, выяснив, что легкое придыхание пузатое, а острое, соответственно, страдает анорексией, о том, как расставлять их, я по-прежнему ни черта не знала.

Не говоря уже об ударениях: тут дело обстояло еще хуже. Уловку, позволяющую различить острое и тяжелое, пытались изобрести две тысячи лет, но ничего не вышло. Родительный множественного числа сбрасываем со счетов, там, несомненно, ставится облечённое. Возможно, и в дательном. А двой­ственное? Как расправиться с двой­ственным?

На миг меня охватил гнев на александрийцев, придумавших ударения и придыхания, которыми греки не пользовались. Спасибо, я искренне благодарна вам, но в следующий раз не трудитесь, и так сойдет. Надо смириться. Пора продолжить. Я сделала серьезное, сосредоточенное, педантичное и усердное выражение лица — такое, с которым расставляют ударения и придыхания над словами. Рука быстро, твердо и решительно двигалась по листку с контрольной, всаживая диакритику здесь и там. Разумеется, я всё расставила неверно.

Бесспорно, в отношении ударений и придыханий я представляю случай тяжелейшей, возможно, клинической тупости. Поэтому даже в университете не выучила их как должно. Я долго пыталась компенсировать этот пробел в знаниях, зазубрила законы ударения, рьяно тренировалась их расставлять. И все мои усилия неизменно оказывались тщетными, потому что я никак не могла смириться. Не то чтобы я пыталась смириться с неумением ставить ударения, но я воевала с непониманием смысла: зачем это делать? Если мы не знаем и никогда не узнаем подлинного произношения древнегреческих слов, зачем упорствовать в заучивании фиктивного^{4}? Более того — зачем упорствовать в его написании? Допустим, как это ни парадоксально, что итальянский исчезнет с лица земли и от него останутся только письменные тексты. Кто тогда сможет себе представить и — хуже того — узаконить его произношение лишь на основе произведений Данте и Мандзони, а от них шагнуть в ничтожность постов «Фейсбука» [12] или щебет «Твиттера»?

С придыханием гласных — густым или легким — делать особо нечего: ­что-то изучить, ­что-то зазубрить, а главным образом «проинтуичить». В­ообще-то, даже будь нам известны придыхания всех слов, начинающихся с гласных, мы всё равно не смогли бы произнести соответствующего придыхания: «По-итальянски это не произносится», — так закрывают данный вопрос учебники грамматики. Многие преподаватели до сих пор определяют придыхания и ударения как нечто орнаментальное: в завитках и черточках слова выглядят элегантнее, но пользы от них никакой, как во внешности чересчур выхоленных красоток, где чувствуется нечто ненатуральное.

Что до ударений, тут существует немало законов для заучивания. Все они адски трудны, видимо, предназначены для обладающих обостренным чувством ритма (коего я, очевидно, лишена, ведь я даже латиноамериканские танцы не умею исполнять), так как греческий язык музыкален. Наиболее распространенный, указующий самый надежный путь к спасению, — «закон трех слогов», также именуемый «законом ограничения», который гласит: если последний слог в слове краткий, то ударение не может отойти дальше третьего слога от конца (стало быть, имеется три варианта расстановки ударений). Если же последний слог долгий, то ударение может падать на последний или предпоследний слог (в данном случае уже два варианта).

Мы не понимаем принципы расстановки придыханий и ударений в древнегреческом или затрудняемся с выбором верных вариантов лишь потому, что у нас отняли настоящее произношение слов. Мелодические характеристики языка, его музыкальный, а не основанный на силовых ударениях, ритм нам совершенно чужды. Нашим ушам не суждено услышать, как говорит настоящий древний грек, — а ведь это один из способов с детства выучиться правильно произносить итальянские слова и говорить «добрый день» на иностранных языках, еще не умея писать.

Вот почему графические знаки, введенные александрийцами для облегчения чтения на греческом, столь трудны для нас. О­ни-то умели читать по-гречески, а мы — нет. В то же время александрийцы позволили нам ­что-то бормотать на их языке, избавив современных людей от вечного молчания. Прилагая усилия, мы таким образом можем изучать, понимать, но никогда не сподобимся услышать, как должны звучать долгий или краткий гласный, острое, тяжелое или облечённое ударение. Нам остается лишь мириться с чувством неудобства и включать воображение. Более того — делать это нужно обязательно. Так как без усилий, которых требует греческая фонетика, мы никогда не переступим порог одной из главных древнегреческих сокровищниц — поэзии.

Греческая поэзия — эпос, лирика, трагедия, комедия — вместила в себя всё, что нужно знать о насыщенной людской жизни.

Но если в итальянской поэзии мы знаем терцины, сонеты, канцоны, гендекасиллабы, септенарии и белый стих (­ударения-то как-никак наши) и умеем их читать, то как слагали стихи древние греки? И главное — как их читать?

Ритм языка основывался на чередовании долгих и кратких слогов, а ударения в словах отходили на второй план. Чтобы сочинить стих, древний грек должен был определенным образом распределить долгие и краткие слоги. Таким образом, поэты в стихосложении опирались не на тоны слов, как в итальянском, а на их ритм, на долготу и краткость слогов. Начиная с архаической эпохи и вплоть до христианской эры, никто никогда не пытался совместить с ударением стихотворный ритм; поэты нимало не заботились о размещении ударений.

Древние греки воспринимали обе данности — ударение и долготу слога в избранном размере. Это мы, будучи неспособными воспринять и то, и другое, сбрасываем со счетов ударение, когда читаем стихи. Они же считали, что мелодика языка и его музыкальность — естественный способ самовыражения, тщательно выверенная последовательность долгих и кратких слогов.

Вот почему, чью книгу ни возьми, — Гомера, Пиндара, Сафо, Софокла или Аристофана — мы не можем утверждать, будто греческую поэзию только декламировали: ее музыкальный компонент исключает устное чтение, сравнимое с декламацией итальянской поэзии. В то же время нельзя сказать, что греческая поэзия только пелась, хотя порой поэтам аккомпанировали на таких струнных инструментах, как лира или кифара.

Мелодия греческой поэзии была связана с музыкальной природой языка, с постоянным изменением и повышением голоса, с длительностью произношения каждого слога. Эта музыкальность также прослеживается, хотя и не столь явственно, в прозе.

Существовали четкие метрические схемы, или способы стихосложения, основанные на разных ритмах, присущих поэтическим жанрам. К примеру, в эпической поэзии использовался гекзаметр; в лирической — ямб, трохей или эолийские стихи; в трагедии и комедии — ямбический триметр и эолийские стихи для хора. Каждой из данных схем (безумно трудных для понимания и воспроизведения современным человеком) соответствовала не ­какая-то одна характеристика греческого языка. Поэт сам выбирал средства выражения. Так возможность заменить долгий гласный двумя краткими предоставляла творцу обширный круг слов для стихосложения. Метрика греческой поэзии была не насилием над языком, а способом выразить с помощью голоса некую идею мира — музыкального мира.

Когда примерно в III веке н. э. утратилось понимание длительности слогов, для сохранности этого мира остался один лишь способ — записать его. Хотя бы немым. В византийскую эпоху информация об оригинальных размерах стала и вовсе расплывчатой, но грамматики продолжали копировать метрические схемы, страницу за страницей. Благодаря их неутомимым и безмолвным трудам остатки греческой метрики пережили падение Константинополя и дошли до наших дней.

Так как же конкретно дошли до нас звуки греческой поэзии? Если бы можно было сфотографировать молчание языка, вот каким оказалось бы его изображение:

Это графическое изображение метрической схемы, которую использовал поэт Пиндар в «Десятой Пифийской оде» посвященной Гиппоклу Фессалийскому. Верно, что символу ( ͟ ) соответствует долгий слог, а символу ( ͜ ) — краткий. Верно, что за данными символами стоят слова, несущие определенный смысл, избранные для воспевания подвигов некого Гиппокла и его мифологического происхождения. Но не менее верно и то, что, как бы ни старались мы понять метр, расставляя ударения на свой лад, то есть с помощью интонации и долгих гласных, мы никогда не приблизимся к правильному произношению этой поэзии.

Мы не сможем понять, почему поэт избрал такое сочетание кратких и долгих и что он хотел выразить своим выбором. Для нас данная поэзия нема. Мы потеряли основную часть ее смысла.

Мы, как рыбы в аквариуме, шевелим губами, не издавая ни звука. Или, по крайней мере, ни одного греческого звука.

«Сила [языка] эта, конечно, сосредоточена в языке — неиссякаемом источнике света и, увы, непонимания. Ведь с английским как? — схватываешь на лету, а с греческим так не получается, сколько ни пытайся. Нам недоступно звучание, а ведь в языке это едва ли не главное: следить за тем, как меняются от строки к строке модуляции голоса, звучащего то резко, то плавно. Естественно, мы не улавливаем нюансы, благодаря которым живет, дышит, танцует фраза. И тем не менее, несмотря ни на что, именно язык держит нас за живое, не отпускает: вот он, источник вечного соблазна!» [13] Так пишет Вирджиния Вулф в своем блестящем эссе «О глухоте к греческому слову».

И это действительно так: мы никогда не сможем овладеть насыщенностью хоть одного слова на древнегреческом. Однако современные люди продолжают изучать данный язык, он тысячелетиями соблазняет нас силой своей удаленности; тысячелетиями человечество тщится не мытьем, так катаньем приблизиться к нему. В этих текстах мы читаем уже не о мире древних греков, мы читаем о самих себе.

То же самое касается и музыкальности древнегреческого, которую современный человек воспринимает с помощью своих звуков и своего ритма; но мы на всё готовы, лишь бы хоть раз услышать, как на самом деле надо произносить греческое слово. Нам осталась своеобразная виниловая пластинка без проигрывателя. Навсегда утратив иглу и не зная, как настроить звукосниматель, мы можем насладиться музыкой не иначе, как воображая звук.

Наряду с числом, род в греческом выявляет связи между словами внутри фразы. Для языка, построенного на падежах, он играет очень важную роль в синтаксисе, связывая относящиеся друг к другу слова.

Род и число помогают нам разобраться в греческом тексте, являя собой некий смысловой компас. Это известно каждому ученику.

Как в школе обучают различать мужской, женский и средний род слов? Как их запомнить?

В данном случае нам помогает не память (если, конечно, мы не столь безумны, чтобы выучить наизусть весь словарь) и не совершенная методика обучения, даже самая лингвистически прочувствованная и осознанная.

Принадлежность слова к мужскому, женскому или среднему роду во всех языках мира есть нечто трудно распознаваемое и обоснованное. Дело в том, что каждый язык, будь то живой или мертвый, абсолютно произвольно избирает род слова. А носители языка накрепко усваивают его в процессе связывания слов между собой, зачастую не отдавая себе в этом отчета.

Ни один итальянец не задумается о выборе мужского или женского рода прилагательного при описании женщины, неба, книги, мечты; род приходит сам собой. Изнутри, издалека, из языкового сознания. Никаких особых усилий не требуется при выборе рода слов, когда мы говорим по телефону с другом, пишем мейл начальнику, слушаем песню, смотрим фильм. Никто себя не спрашивает (кроме проклятых зануд), почему данное слово мужского или женского рода, — с какой стати нам это делать? Да и я сама, когда пишу, не забочусь о грамматических связях слов. Еще до того, как научиться говорить, я усвоила, что «собака» («il cane») мужского рода, а «корабль» («la nave») — женского. Итальянский — мой родной язык, и род слов в нем очевиден. Это мой язык, он внутри меня.

Но всё это не работает, когда дело касается неродных, то есть иностранных языков. Греческий — иностранный, не наш язык, его носители свободно избирали способ вúдения мира и род любого слова. Будучи чуждым нам языком, он не закладывает внутрь нас род слов; более того — как у языка мертвого, у него не осталось ни одного носителя, а лишь немые наследники.

Поэтому невозможно найти автоматический или механический алгоритм понимания рода в древнегреческом. Каждое слово в нем имеет мужской, женский или средний род, поскольку такими они ложились на ухо, а главное — на ум людей, их произносивших.

Таким образом, род — эксклюзивная собственность языка, любого языка, и с этим ничего нельзя поделать. Таков совершенно самобытный способ изложения мира. К примеру, «море» мужского рода в итальянском — «il mare», и женского во французском — «la mer». Ни один носитель не задается вопросом, почему так, и не считает это странным; в обоих случаях данная особенность заложена в природе языка.

Напротив, любой говорящий зубрит, надрывается, из кожи вон лезет, когда ему приходится учить чужой язык. В этом смысле усвоение родов древнегреческого мало чем отличается от изучения родов любого другого языка. Языковое чувство не слишком помогает; более того — прибегать к механическим сопоставлениям с родным языком не стоит, ибо они — источник колоссальных ошибок. Почти всё здесь непредсказуемо.

Следовательно, необходимо запастись терпением, усердием, снисходительностью и самообладанием. Нужно время — сколько потребуется. Чем больше нам попадается во время обучения греческого слов мужского, женского и среднего рода, тем больше вероятность запомнить их род.

А в особенности необходима вера — в самих себя и в язык, такой, какой он есть, уникальный по своей сути.

Примером для объяснения стихийности рода может служить мое имя. Андреа.

Этимологически оно происходит из греческого — ὁ ἀνήρ, «мужчина», что, собственно, и свидетельствует о том, что оспорить такой расклад нельзя.

Но я волею случая родилась женщиной.

Я волею случая дочь того, кому неведомы уныние и страх, того, кто рад каждому солнечному дню, кто прославляет жизнь во всей ее красоте, включая нелогичную, но славную мысль назвать меня Андреа. («Андреа — и всё тут!» — рявкнул отец, по рассказам очевидцев, на обескураженного паспортиста, который пытался предложить ему более традиционное второе имя для дочери.)

Однако я женщина, чье детство прошло в Италии, и уверяю вас, что девочке с мужским именем было не до шуток, вернее, это как раз и было постоянным поводом для шуток и дразнилок от других детей. В Италии мое имя было и остается мужским, тут не поспоришь. Меня нисколько не утешало то, что говорила мама, когда я возвращалась домой, проглотив очередную порцию унижений: например, что Андреа оканчивается на «а», значит, имя немножко и женское. Мне хотелось иметь не «немножко», а полностью женское имя, как у других девочек; ­какое-то время, с шести до семи лет, я врала всем, будто меня зовут Сильвией, чем немало огорчала отца.

А прежде всего бесполезно было сто, тысячу раз повторять, что Андреа — женское имя в Центральной Европе и в обеих Америках, Северной и Южной. Не помогало даже то, что и с виду я явно была и остаюсь женщиной. Андреа в Италии — мужское имя, это знают, чувствуют все итальянцы, и точка. За границей нашей страны — нет, а здесь, у нас — да. И данным языковым чувством итальянца объясняется неизменный вопрос, который задают мне каждый день: «Ты иностранка?» (Светлые волосы, глаза и бледная кожа до сих пор мешают, в барах ко мне нет-нет да и обратится ­кто-нибудь по-английски или по-немецки.)

Вот и налоговая по ошибке присвоила мне мужской идентификационный номер, так что в восемнадцать лет я получила военный билет.

При любом появлении в новой компании меня встречают озадаченным молчанием, междометиями «а?» или «ах!», уточнениями вроде: «В самом деле Андреа?», а в худшем случае плоскими остротами. Один раз собеседник дошел до вопроса о моем настоящем имени, будучи твердо уверен в том, что Андреа — это псевдоним (с какой стати я буду брать себе псевдоним?).

Когда я предъявляю кредитку со своим именем, кассиры смотрят на меня подозрительно, как на воровку, а иногда спрашивают, в курсе ли мой муж, что я трачу его деньги. Контролер, проверяющий именные билеты в поезде, своим неловким покашливанием вынуждает меня подтвердить: «Да, это именно я!» А стюардесса в самолете три раза проверяет у меня документы — на всякий случай.

Ни один оператор кол-центра до конца не поверил, что Андреа — это я, равно как и почтальоны, банковские служащие, контролеры на стадионах и концертах, а на самом деле я — это я, несмотря на то, что Андреа в итальянском — мужское имя.

В день я насчитываю около трех недоразумений, связанных с моим «мужским» именем. Представьте себе, какое блаженство я испытываю, выезжая за границу. (Вот и сейчас, когда пишу эти строки в Сараево, для всех благодаря имени и цвету кожи я — славянка.)

И всё же, повзрослев и став женщиной, я начала гордиться именем «Андреа», хотя для эллинистки весьма необычно зваться этимологически неправильным именем.

Андреа — мое имя, мой способ существования, мое знамя — спасибо отцу за его силу и свободу; это, помимо радости жизни, самый прекрасный его подарок. Ну и пусть оно мужское: помните, я говорила о роде вещей и явлений мира, который кроется в природе и внутри нас? Я так привыкла носить свое имя, что иной раз мне кажется невероятным, чтобы мужчина у нас в Италии тоже звался Андреа!

Глаза, уши, руки, ноги.

Братья, друзья, союзники.

Любовники.

С точки зрения грамматики древние греки считали до трех: один, два, два или больше.

Помимо тех же чисел, которыми исчисляются предметы и измеряется жизнь на итальянском, единственного — «я» — и множественного — «мы» — в древнегреческом было третье число, двой­ственное — «мы оба». «Два глаза», τὼ ὄμματε, «две руки», τὼ χεῖρε, «два брата», τὼ ἀδελφῶ, «два коня», τὼ ἵππω. И главное, «два человека», τὼ ἀνθρώπω.

Двой­ственное число выражало не просто математическую сумму — один плюс один равно двум. Для банального жизненного счета существовало множественное число, совсем как сейчас. Двой­ственное же выражало некую парность, один плюс один равно одному, образованному из двух лиц или предметов, соединенных между собой внутренней связью. Двой­ственное — это пакт, соглашение, сговор. Двой­ственное — число пары, по природе своей или по выбору.

Двой­ственное число — одновременно и альянс, и эксклюзив. Двое — не просто пара, но и противоположность одному, антипод одиночества. Как будто существует некая ограда: кто внутри нее, в двой­ственном числе, сознает это; кто снаружи, тому входа нет. Внутри и снаружи.

Как и вид, двой­ственное число пришло в древнегреческий из индоевропейской лингвистической житницы. Речь, таким образом, идет о древнем, чистом числе. О способе исчислять мировой смысл. Латынь, от которой произошли наши романские языки, сразу же сдалась и не сохранила никаких следов двой­ственного даже в самых ранних текстах. Зато двой­ственное число существовало в санскрите, и теперь есть в литовском, некоторых славянских языках. И в семитских языках, вплоть до современного арабского, присутствует двой­ственное.

В древнегреческом двой­ственное число не являлось ­чем-то странным. Это не было математической причудой языка и людей, говоривших на нем. Данное число приняли намеренно как для падежных окончаний, так и для глагольного спряжения по лицам, и использовали всякий раз, когда заходила речь о двух лицах или двух парных предметах. Они могли быть парой по природе своей, как глаза и руки, или же соединяться лишь на миг, как любовники. Однако же число это со времен Гомера склонно колебаться, путаться, исчезать и появляться, в зависимости от употребления — свободного, произвольного, подвластного воле автора. Для греков двой­ственное число существует там, где оно соответствует смыслу и где его чувствует говорящий. Тем не менее индоевропейские архаизмы, останки более не существующего языка, мгновенно исчезают из употребления.

Двой­ственное число было способом исчисления мира, измерения природы вещей и связей между ними. Это весьма конкретное число. И очень человеческое. Прочувствованное, в зависимости от случая логичное или нелогичное, как сама жизнь. Двой­ственное — наименее заурядное из чисел, оно с трудом поддается классификации и вообще не стандартизируется.

Когда греческая культура усложнилась, числа в языке превратились из конкретных в абстрактные. Неумолимо логичные числа. Измеряемые без ­каких-либо колебаний, без оглядки на то, какие вещи сейчас совместны, а потом, быть может, уже не будут таковыми. Числа математические в языковом смысле. Язык меняется, когда меняются говорящие на нем.

В большей части колоний, где прогресс происходил стремительнее, и, как часто бывает, лингвистически поспешнее, двой­ственное число исчезло прямо с момента их основания. Сафо на острове Лесбос не знает двой­ственного числа, как не ведают его говорящие на ионийском диалекте. И напротив, двой­ственное число сохраняется в материковой, крестьянской Греции, привязанной к земле и потому более упрямой и медленно забывающей ­что-либо.

Данный способ считать в греческом языке обнаруживается преимущественно в аттическом диалекте V–IV веков до н. э. Платон без опасений, регулярно, с высокой точностью употребляет двой­ственное число. А трагические и комические поэты пользуются им довольно странным, непоследовательным образом (впрочем, разница между трагедией и комедией скорее зависит от взгляда людей на мир, от угла их зрения, нежели от содержания произведения). Фукидид избегает его: колебания двой­ственного числа трудно приспособить к прямолинейному историческому времени. Ораторы прибегают к нему, хотя и с оговорками: оно не соответствует трезвости, необходимой в политической прозе.

С появлением κοινή двой­ственное число мало-помалу исчезает отовсюду, кроме разве что разговорной деревенской речи. Окончательно потускнев, оно предается лингвистическому забвению.

Воскрешение двой­ственного числа авторами императорской эпохи, так называемыми «аттицистами», спустя столетия вознамерившимися возродить к жизни чистый аттический диалект (останки языка, который ­опять-таки был уже не их), представляло собой лишь игру, не имевшую никакого значения в истории древнегреческого языка. Повсюду у греков единство стало противостоять множеству. Один против многих. Один плюс один равно двум, без исключений. Прямо как сегодня.

В общем и целом, оптатив — глагольное наклонение, позволившее греческим авторам выразить деликатнейшие точки зрения на различные вещи; единственное в мире наклонение такого рода. Два полюса, два цвета греческого языка: реальный и нереальный, белый и черный. А между ними — полный цветовой спектр всего, взятого на вооружение человеком.

Оттенки желания от реального до нереального в греческом выражаются также разными способами формулировки условных предложений. Это так называемый «условный период» (сложноподчиненное предложение с условным придаточным), в состав которого входит прóтасис (от греческого προτέινω, «предпосылать»), то есть предпосылка, условие осуществления того, что выражено в главном предложении, и апóдосис (от греческого ἀποδίδωμι, «возвращать»).

Реальность выражается настоящим временем изъявительного наклонения, а вероятность, соответственно, настоящим сослагательного. Возможность и нереальность обозначаются прошедшим, в желательном и изъявительном.

Нет, лингвистическая оценка степени реальности человеческих перипетий не остается на волю рока, фортуны, гороскопа или — хуже того — случая. Намного важнее тонкость древнегреческого языка. Скажу точности ради: если вероятность предстоящего действия высока, греческий прибегает к сослагательному наклонению, если же нет — к оптативу.

А делятся разные степени вероятности и языковой выбор волей говорящего, а также внешними условиями.

Фраза «может подуть юго-западный», произнесенная на Террасе Масканьи в Ливорно вечером, когда дует типичный для тех мест ветер, способный «растрепать душу», выражает вполне вероятное действие; в данном случае древний грек употребил бы сослагательное наклонение. Та же самая фраза, произнесенная в пустынной северной степи, указывает на весьма отдаленное, а потому, как обычно, вспоминаемое с печалью и желанное событие; и в таком случае говорящий прибегнул бы к оптативу. Если же юго-западный уже задул и стал реальностью, тогда глагол в данной фразе стоял бы в изъявительном наклонении настоящего времени. А будь мы в пустыне, ветер, что «одолжил у моря его шум», стал бы невозможен, нереален, и о нем на древнегреческом повествовалось бы в изъявительном наклонении прошедшего времени.

Так горестно вздыхает в стихах 468–469 XVIII песни герой «Одиссеи», пользуясь оптативом: именно данное глагольное наклонение способно выразить природу его желания, силу, которую его тоске придает ностальгия, упорство, порожденное изнурением.

Это отрывок из песни о Евмее, верном свинопасе, которого Одиссей всегда любил, как сына. Достигнув наконец Итаки, измученный множеством битв и странствий, Одиссей узнает от старого раба о том, что царя считают погибшим на Троянской вой­не и что подлые узурпаторы, женихи, стремятся захватить его трон и супругу Пенелопу. Одиссей хотел бы пробудить в себе ту же силу и такой же воинственный дух, как двадцать лет назад под стенами Трои, но долгий путь и страдания оставили шрамы на его душе и теле. Евмей допытывается, кто же он на самом деле, но Одиссей предпочитает солгать, выдав себя за нищего критянина. Они садятся вместе ужинать, и бедняк Евмей дает царю, которого не узнал, плащ, дабы он защитился от ночного холода.

Если бы фраза находилась вне пределов нашего знания, мы никогда не сумели бы истолковать ее глубинную суть: например, будь это любовное послание, оставленное на стене ­какой-­нибудь станции метро и выражающее чувства, которые, возможно, давно угасли. Но мы знаем, чего желает Одиссей и какая сила затребована богами на то, чтобы совершить долгое путешествие из Трои домой (всё это мы понимаем лишь потому, что читали «Одиссею»).

Если б мы не знали о скитаньях Одиссея по Средиземному морю, одна лишь фраза: «О, для чего я не молод, как прежде», ничего не сказала бы нам о желании героя вернуть то, что принадлежит ему по праву, согнать узурпаторов с трона Итаки. Такие слова вполне могли бы принадлежать полному сожалений старцу, человеку, разочарованному в жизни, любому ветерану Троянской вой­ны.

Мы бы никак не поняли, что это желание равно возможности, которая вот-вот станет реальностью. Одиссей, проведя десять лет в скитаниях и столько же на вой­не, наконец возвращается на Итаку под личиной изгнанника, чтобы вернуть себе и царство, и жену — вернуть свою прежнюю жизнь.

Толкование того, что говорит греческий язык, пользуясь лишь глагольными наклонениями, полностью вверено чутью переводчика, отважно взявшего на себя труд расшифровать чужие желания, к чему призывает его греческий язык. Ему либо потребуется больше слов, чтобы переложить оптатив на свой язык, либо меньше: разница касается лишь формы, но не содержания.

Оптатив во фразе может предстать в таких выражениях, как «О, как бы я хотел быть молодым», «О, если б я был молод, как прежде, когда объявили мы вой­ну троянцам!» — и всех прочих, способных передать желание Одиссея завершить обратный путь, свой νόστος, и вернуть трон Итаки, воссев на него рядом с женою Пенелопой и сыном Телемахом.

И хорошо было бы, если бы смысл оптатива был предельно ясен, добавлю я!

За изучение древних языков полагается небывалое возмездие: самое деликатное глагольное наклонение в древнегреческом, предназначенное для выражения желания, вызывает по большей части смятение у тех, кто сталкивается с ним при переводе текстов. Я всегда обращала внимание на то, что его хоть и преподают, но почти никогда не объясняют. Чтобы ухватить смысл языка, недостаточно сказать, что в древнегреческом было четыре наклонения личных глагольных форм: изъявительное, повелительное, сослагательное и желательное, и проиллюстрировать данный тезис таблицей. Особенно если язык оперирует образом мысли, коего мы лишены. Особенно если он обладает ­чем-то бо́льшим, чего нашему языку недостает. Особенно если такой язык прекрасен, а древнегреческий — это не язык, а истинное чудо.

Пожалуй, в жизни — и не только в рамках своей научной деятельности — я твердо верю в ценность, обращаясь к латыни, curiositas (любопытства, весьма далекого от разнесения сплетен или типично итальянской назойливости). Тяги к знаниям ради постижения самих себя и тайн мира, как у детей, которые вечно допытываются, почему то, почему это. Потребности задавать вопросы о том, что не укладывается в голове, кажется странным и причудливым. Достойного стремления задаваться вопросами в учебе, изучении языка, людей, жизни — именно это, как по мне, и позволяет ­чему-то научиться.

Пожалуй, оттого, что я много путешествовала и жила в разных местах, я усвоила: лишь ища причины всего вокруг, мы становимся подлинными жителями этого мира, а не просто залетными туристами.

Отсутствие любопытства к древнегреческому, которое я замечаю у студентов и объясняю определенными методами преподавания, приводит меня в уныние. А порой и в ярость. Потому что нельзя же годами изучать язык и вечно оставаться залетными, задевая по касательной то грамматическое правило, то словарную статью, то ­какую-­нибудь страницу учебника. Древнегреческий язык либо пропускают через себя, либо нет — и тогда остаются немыми.

Неужто никто, буквально никто не задался вопросом, отчего в древнегреческом на одно наклонение больше, чем в других языках, и данное наклонение — уникальный оптатив? Неужто все, буквально все считают его лишь оборотной стороной греческого конъюнктива либо альтернативой итальянского условного наклонения? Большинство моих учеников имеют лишь смутное представление о тех возможностях, которые несет в себе оптатив. Честно говоря, оно и у меня было смутным до того, как я углубила свои знания по данной теме и осознала смысл данного наклонения.

Нередко мне доводилось слышать, что оптатив есть наклонение, которое говорит «ой» (–οι) своими тематическими гласными; междометие «ой», безусловно, нельзя считать типичным выражением радости, и в «ой» нет ни крупицы лингвистического смысла. Почти всегда в контрольной по переводу, когда испуганный ученик с высоты птичьего полета замечает краем глаза частицу ἄν, он тут же чувствует угрозу, вызов, его бросает в пот и дрожь, как будто перед ним появляется огромный светящийся знак «Стоп». И тем не менее именно данная частица служила грекам для подчеркивания и опознания смысла глагольных наклонений: ἄν — не что иное, как искорка, вежливо указующая на тонкий смысл слов. В сочетании с историческими временами изъявительного наклонения ἄν указывает на нереальность, невозможность: действие не произошло и никогда не произойдет. В сочетании с оптативом и конъюнктивом ἄν свидетельствует о вероятности или возможности действия; оно вот-вот осуществится, во всяком случае, такая возможность есть. И как это переводится? Почти всегда никак. Вернее, у итальянцев появляется возможность интерпретировать ἄν так, как они сочтут нужным.

Так взглянем же на смысл оптатива в древнегреческом языке без ненужной опаски и со всей необходимой деликатностью, словно перед нами надпись «Осторожно: хрупкое» на коробе с драгоценным хрусталем:

Еще один источник ослепляющей паники — грамматические правила. До того, как прочитать текст, многие ученики замечают ­какую-­нибудь конструкцию и внутренне отдают себе отчет в том, что не помнят ее и никогда как следует не учили, а стало быть, в отчаянии отбрасывают всяческие попытки понять содержание всего отрывка.

Начнем с чистого листа: любой текст — на греческом, латыни, итальянском или французском — не просто сумма грамматических правил, которые надо применять. Не телевикторина, не математическое уравнение, не ребус. Всякий текст существует, поскольку тот, кто написал его, почувствовал необходимость высказаться, поведать о ­чем-то. И это «­что-то» — конечно же, не грамматическое правило, которое вы забыли.

Переводя вместе с ребятами, я часто слышала определения, такие точные, безукоризненные, к примеру: «Это безличный глагол, управляющий — бла-бла-бла — на итальянский переводится описательно, как — бла-бла-бла». Византийский монах, лингвист и член Академии делла Круска разом позеленели бы от зависти. О­пять-таки я не говорю, что не надо знать грамматику как свои пять пальцев, а наоборот, радуюсь за своих учеников (и даже завидую им, так как уже не помню ее в совершенстве). Однако не надо считать грамматику целью, а не средством для перевода. Правила грамматики того или иного языка — неотъемлемая основа понимания смысла текстов, на этом языке написанных. Но правила не есть язык. Вы не помните того или иного правила? Ну и ладно, проштудируете их на досуге, сегодня ­что-то от вас ускользнет, и вы не получите свои десять баллов.

А пока, ради бога, поймите, что говорится в остальной части попавшегося вам греческого отрывка и не терзайтесь виной, не обзывайте себя олухом, невеждой и неудачником!

Повторю еще раз: это вопрос уважения — текст может сказать вам так много всего интересного, докопайтесь до сути, извлеките ее на поверхность и передайте своими словами.