— И что же, нахрен, тебе известно? — в полной тишине злой голос мужа вырывает меня из забытья. Напугал. Резко откидываю одеяло и сажусь на постели — почему-то сплю в куртке и, кажется, даже в ботинках. Сердце колотится в горле, рывками хватаю воздух — так всегда бывает, если будят внезапно. Тим в курсе и обычно старается быть аккуратным. Но не сегодня. Зачем быть аккуратным с женой, которой изменяешь?

Что он спросил? Ах да, что я знаю. Что ж, я этого не хотела, но придётся:

— Видела тебя в “Сапоре”с шикарной женщиной. Букет кремовых роз на столе, белое вино и нетронутая паста. Сначала я подумала, что ошиблась, ведь мой отчаянно брезгливый муж не ест в ресторанах, но… — вздыхаю, — Ты жрал её глазами, а она улыбалась, предвкушая продолжение. От вас так шарашило сексом, что смущались официанты. А когда ты пересел к ней на диван и начал что-то шептать, покрывая ухо мелкими поцелуями, мне захотелось умереть прямо там. Но умерла я позже, уже дома, после того как написала тебе сообщение: “Я всё знаю. Домой не приезжай”. Или до. Или во время. И сейчас умираю снова, рассказывая это тебе. Прости, как видишь, я совсем не в форме для выяснения отношений.

Тим продолжает пристально смотреть на меня, складывает руки на груди и также зло выдаёт:

— Ну? Чего молчим?

В смысле молчим? Я что, всё это говорила про себя? Тру ледяными пальцами виски, вдавливаю воспалённые глаза. Всё ещё не могу проснуться, тело не слушается, будто чужое. Он никогда так со мной себя не ведет. Где-то на горизонте сознания появляется догадка, что это всё — очень реалистичный сон. С нами такого просто не может произойти. Через месяц отмечаем пятилетнюю годовщину свадьбы, у нас отель забронирован на Байкале — давняя мечта обоих…

Нервный окрик:

— Сима!

Нет. Не сон.

— Я вас видела, Тим, — тщательно прислушиваюсь к своему голосу, чтобы теперь уж точно было вслух.

— Где? — что, даже не спросишь, кого именно я с тобой видела?

— В “Сапоре”, — устало пожимаю плечами.

— Во сколько? — продолжается допрос. Вообще-то, спрашивать должна я, у меня очень много вопросов… Но совсем мало сил.

— В семь, — малодушно называю время на час раньше. Абсолютно не понимаю, для чего оставляю ему возможность думать, что не застала их интимный момент…

— Долго была? — в голосе истончается злость, сменяясь едва уловимым облегчением.

— Нет, минут 10… — гасну. Понимание того, что я сама выстелила ему путь к отступлению, лишает последних сил.

— Что ты там вообще делала?

— Договаривалась о съёмке, — зачем-то оправдываюсь.

— Почему не подошла?

— … — открываю рот, но так и не могу ничего ответить. Развожу руками — разве не понятно?

Подходит к кровати, сгребает меня в объятия и шепчет в макушку с укором:

— Балда ты, Сим-Сим, напридумывала себе херни и сразу "Не приезжай", — а я сжимаюсь в комок и думаю только о том, что из-за слёз напрочь забит нос и я не могу почувствовать, пахнет ли от него чужими духами.

— Никакого криминала, это была коллега… по работе, обсуждали новый проект, — поднимается и выходит в прихожую, вешает пальто в шкаф. Моет руки, возвращается и садится передо мной на колени, тянет молнию куртки вниз, стягивает ботинки:

— Давай раздевайся, мелкий Отелло. Кофе будешь?

Смотрю на часы — полпервого ночи. Показываю ему.

— Затянулась ваша встреча…

— Да, в офис пришлось вернуться — криво накатили обновление, — уходит на кухню, включает кофемашину и, перекрикивая шум, сообщает:

— Кстати, завтра я тоже допоздна.

Семь лет назад.

На следующий день к созвону я готовлюсь более тщательно, но стараюсь не переступить грань, за которой будет очевидно, что хочу произвести впечатление. А я хочу. Не на Лёху, конечно. Почему-то кажется, что глубокий голос снова придёт, а может, мне просто этого очень хочется. Вчера весь вечер рисовала его прекрасные кисти. Скучающие и спокойные, живые и активные, внимательные и исследующие, тёплые, с карамельным оттенком загара. Наваждение какое-то.

Когда подходит время, отвечаю на видеозвонок и немею. По ту сторону не Лёха. Крупными мазками выхватываю широкие плечи и развитые грудные мышцы, обтянутые яркой футболкой, ключицы, шею, кадык, чётко очерченный подбородок, чуть полные губы и… Глаза. Очень тёмные, карие, с пушистыми чёрными ресницами и ровными бровями. Он тоже смотрит. И мне бы смутиться, но воображение в секунду разгоняется от нуля до сотки. Я уже прикидываю, как с такой моделью сдам в школе зачёт по мужским модельным тестам, которые мы с ногой успешно проболели. Мысленно выставляю свет, представляя новые и новые композиции для портфолио. Футболку, конечно, долой, в чёрно-белом будет просто шик! Интересно, есть ли у него волосы на груди, и там же с татуировками нельзя, но ничего, если что загримируем…

Поток мыслей прерывается бархатным низким:

— Привет.

Где-то вдалеке красной лампочкой замигало напоминание, что я, вообще-то, на работе и это деловой звонок, но:

— А ты когда-нибудь брил грудь?

Обе его ровные брови ползут вверх, окончательно возвращая меня в реальность. Я действительно это спросила. Отлично, Сима, умеешь произвести первое впечатление. Чувствую, как смущение заливает алым щёки и уши, затылку становится горячо. Мой собеседник закусывает нижнюю губу, тщательно стараясь не улыбаться. Ненадолго прячу лицо в ладонях, но всё-таки нахожу в себе смелость снова на него посмотреть:

— В общем, забудь-забудь, то есть забудьТЕ, пожалуйста…. — жмурюсь, — Мне правда страшно неудобно.

Хватаю чашку с водой и долго пью, запивая неловкость. Украдкой подглядываю на экран, он всё-таки улыбается. Потом собирается, будто тоже вспомнил зачем мы здесь, складывает кисти в замок и уточняет:

— Значит, Серафима?

Отрицательно машу головой:

— Не люблю полную форму, лучше Сима. Пожалуйста.

— Хорошо, Сима, давай знакомиться, — лёгкая официальная улыбка, — я Тим. И раз уж мы почти перешли на ты, так и оставим?

Киваю с готовностью, Тим продолжает:

— С сегодняшнего дня я буду работать с тобой вместо Алексея. Просмотрел всё, что вы сделали, мне понравилось, но есть ещё пара мыслей. Готова работать?

— Да, конечно. Только хотела уточнить, с Алексеем всё в порядке? — глупо делать вид, что ничего вчера не слышала. Мы оба понимаем, что я имею в виду.

— Да, жив и превосходно себя чувствует. Просто перешёл на другой проект. Ещё вопросы?

Мысленно даю подзатыльник внутреннему голосу фотографа, которому всё же интересно про татуировки и сообщаю, что вопросов нет. Принимаемся за проект. В отличие от Лёхи, Тим не водит меня за ручку. Убедившись, что я ориентируюсь в теме, он переходит в стандартный рабочий режим. Порой мне сложно, делаю пометки что и где подтянуть, но в конце всё равно горжусь собой, потому что у нас отлично получается.

— Устала? Я тоже. На сегодня всё, — запускает пятерню в голову и ерошит короткую причёску. — После отпуска всегда трудно вливаться.

Хочу пошутить, что это не после отпуска, а после виски, но я и так уже отличилась. Молчу.

— Кстати, ты не в штате “Визуала”, фрилансер? Смотрю, из дома работаешь.

Складываю брови домиком, отодвигаюсь и скорбно показываю ногу в гипсе. Правда, совсем уж скорбно не получается, потому что ещё в травмпункте с помощью маркеров друзья превратили гипс в сапог Железного человека. Сообщаю:

— Растяжение, через пару недель снимут и буду бегать в офис.

Тим широко улыбается, явно впечатлившись дизайном. И хитро щурится:

— А вторую ногу можно?..

Инстинктивно дёргаюсь, чтобы показать в камеру здоровую ногу, но вовремя понимаю, что это шутка, и укоризненно смотрю на него. Айяйяй, как не стыдно!

— Нет, да? Жаль, — деланно вздыхает и добавляет — И да, грудь ни разу не брил.

— Потому что нечего? — азартный фотограф снова взял в заложники серьёзную Симу.

Вместо ответа Тим стягивает футболку, откидывается на кресле и нагло улыбается в камеру. Знает, что хорош! Зрелище даже лучше, чем я представляла. Гладкая грудь, мягкий рельеф плеч, уверенный намёк на кубики, идеальные ключицы, татуировок нет. Понимая, что пялюсь больше, чем позволяют приличия, хотя о каких приличиях можно говорить в такой ситуации, снова заливаюсь краской и захлопываю ноутбук.

Вот же гад!

Вопреки собственной логике на следующий день я делаю вид, что никаких провокаций не было. Мои уши не торчали из ноута Лёхи, а Тим не устраивал стриптиз. Чисто рабочие отношения. Я призналась, что этот проект для меня испытательный, и что очень хочу получить работу мечты. Тим заверил, что провала не будет, “только не в его смену”, но поработать придётся.

Вторую неделю мы усиленно пашем каждый на своём поле. В видеосвязи почти нет необходимости, а когда всё же созваниваемся, то обычно видим только картинки из проекта, а не друг друга. Со мной лишь его глубокий голос, который всё чаще приобретает бархатные нотки. Слышу, как улыбается, когда доволен, и как хмурится, когда задумывается.

А ещё в папке “Мужская модельная съёмка” каждый вечер прибавляется несколько эскизов с обладателем этого голоса в главной роли. Кажется, я… увлеклась. Одноклассники из фотошколы стали выкладывать отчётные работы с парнями-моделями, я насмотрелась и теперь не могу остановиться — придумываю и зарисовываю сюжеты для серии фото. И типаж Тима идеально ложится в мою идею. Или идея подходит к типажу Тима. Разве важно?

Очень хочу его моделью, но предложить никогда не решусь. Даже представить не могу, как это сделать. “Тим, я выложила на сервер рабочие концепты, не побудешь моей моделью? Даже брить ничего не придётся…” Боже. Он решит, что я вообще творческая на всю голову, а у меня психологическая травма ещё с прошлого раза не зажила. Так что уговариваю себя сделать несколько набросков с другими моделями, но получается натужно и тухло. А когда голова отключается, рука сама выводит этот разворот плеч, шею, наклон головы… У него даже уши какие-то эстетичные. Тихо грущу.

Утром в выходной будит мелодия телефона, звонит мой глубокий низкий голос.

— Привет.

Я даже не сразу поняла, что это не продолжение сна. Прочищаю горло и здороваюсь в ответ. Какой-то он слишком бодрый для восьми утра субботы.

— Слушай, Железный человек, ты насколько мобильна?

— В каком смысле? — зачем так издеваться над сонной Симой, моя адекватность проснется через полчаса, в лучшем случае..

— Сможешь посадить свою ногу в такси и приехать к нам в офис? Сегодня неформальная встреча с заказчиками по твоему проекту.

— Мы же только половину сделали? — меня прошибает холодный пот, а в голове сразу всплывает поговорка про то, что полработы показывать никогда никому не стоит.

— Потому и встречаемся неформально, без руководства. Тебе будет полезно услышать мнение и пожелания напрямую, без испорченного телефона. Заодно поучишься, как вести себя с заказчиками. Разведка боем. Будешь?

По тону понимаю, что он не станет давить, если я откажусь, но хочет, чтобы приехала.

— Хорошо, во сколько?

— Заказчики будут к десяти, а я уже еду — надо подготовить переговорку. Успеешь?

— Успею. Наверное. Ноут брать?

— Бери на всякий случай. Я рецепшн предупрежу, чтобы тебя встретили.

Немного опаздываю, хоть и старалась по максимуму быстро собраться. Костыли скорости не добавляют. И вообще, это же не просто встреча с заказчиком, это ещё и встреча с моей моделью. Я минут десять потеряла только на то, чтобы успокоить сердце, которое уже начало пробивать грудную клетку. Деловая встреча, Сима. Деловая.

Но кому я вру, “лёгкий макияж” переделывался два раза, да и с причёской пришлось повозиться. Джинсы, футболка, кеды, точнее, один из них, правый. Ничего же, что я без галстука? Даже в самых упоротых по дресс-коду компаниях в субботу разрешается приходить в кэжл. Если что, вместо галстука у меня ярко-жёлтый носок, надетый на сапог Железного человека. Не готова я показывать общественности настолько интимные детали личной жизни.

В переговорке, куда меня провожает секретарь, выключен верхний свет, и в полумраке проектор транслирует видео с моим дизайном. На большом экране оно выглядит великолепно! Сердце снова ускоряется. Несмотря на правки Тима, атмосфера и впечатление остались именно те, что я закладывала! Люди за столом кивают друг другу и улыбаются. Неужели у нас получилось? До завершения проекта, конечно, ещё далеко, но, кажется, им уже нравится.

Изо всех сил стараюсь не пищать от радости, но улыбку сдерживать не выходит.

— А вот и дизайнер “Визуала” Серафима Орлова, — представляет меня незнакомый мужчина, видимо, из компании Тима. — Присоединяйтесь! Тим, помоги…

Прослеживаю направление взгляда мужчины и вижу свою модель. Встаёт мне навстречу и отодвигает кресло рядом с собой. Стараюсь продолжать улыбаться, но в горле пересыхает, моментально чувствую холод сплит-системы, мешает гипс и равновесие куда-то уходит. А у меня и без костылей обе ноги левые не хватало ещё тут растянуться.

Кое-как пробираюсь на место. Надеюсь, здесь достаточно темно, чтобы не было видно моих розовых щёк. Ну или хотя бы не всем. Тим одной рукой придерживает кресло, а вторую протягивает мне. Так нечестно, это же сейчас без подготовки придётся к нему прикоснуться. Я не тактильная от слова совсем. Гашу вспышку паники мыслью, что генератор неловких ситуаций в присутствии Тима работает с повышенной производительностью. Одной больше, одной меньше, что уж теперь.

Вкладываю свою ледяную ладонь в его широкую с обнимающими длинными пальцами и не чувствую привычного раздражения. Я вообще перестаю что-то ощущать, кроме тепла чуть грубоватой кожи. Приятного тепла. Плюхаюсь в кресло и неуклюже вытаскиваю руку из неразжавшейся ладони. Мне ведь очень нужно, просто необходимо достать ноутбук.

Тим тянется за пультом от сплита, прибавляет пару градусов, усаживается рядом и, чуть наклонившись ко мне, шепчет с тёплой улыбкой:

— Привет, Сим-Сим.

Не могу сосредоточиться ни на чём. Сердце продолжает в том же духе, подтверждая реальные шансы на инфаркт. Кто там говорил, что инфаркты молодеют? Они уже дошли до двадцати трёх лет или ещё поживу? Пульс долбит в виски, пальцы дрожат. Чтобы скрыть последнее, намертво вцепляюсь в ручку и блокнот. Сейчас же будут полезные замечания? Вот как раз их и запишу. Если смогу, наконец, услышать и понять.

Боковым зрением замечаю движение со стороны Тима: открывает бутылку и наливает себе воды. Надо же, тоже нервничает? Но стакан приземляется передо мной. Ещё гуще краснею. Возмущённо поворачиваюсь к нему — и бровью не ведёт. Невозмутимо слушает беседу. Тихо благодарю и отпиваю мелкими глотками. Тоже, говорят, помогает успокоиться. Ну не пранаяму же мне тут делать.

А нас, тем временем, действительно хвалят. Тим отвечает на какие-то вопросы, идёт к маркерной доске и чертит схему. Она в точности повторяет ту, что мы с ним сделали два дня назад. Знал уже о встрече? Готовился? Почему не сказал тогда, чтобы не дать возможности отказаться? Хитро.

Наступает время вопросов мне. Дышу уже заметно ровнее, но всё равно волнительно. Вопросы не сложные, в основном о мелких деталях. Заверяю, что все они учтены, просто ещё не реализованы в готовой части видео. Просят посмотреть эскизы. Как хорошо, что взяла ноутбук. У Тима этих материалов ещё нет, хотя часть из них он уже у меня видел.

Пока грузится ноут, тот самый мужчина отвлекает заказчиков разговорами. Тим подходит сзади и опирается предплечьями на спинку моего кресла. Наклоняется, чувствую тёплое дыхание на шее и замираю. Жду, что он что-нибудь скажет, но мы оба молчим. Вдох-выдох. Просто дышим этой неожиданной близостью. Интересно, у него тоже мурашки?

Звук загрузки системы отрезвляет. Тим просит перекинуть ему эскизы, чтобы можно было вывести их на проектор. Поворачиваю к нему ноут, листаю картинки и те, на которые он указал, сразу кидаю ему в мессенджер. Содержимое папки подходит к концу, когда случается катастрофа. Сболтнуть лишнего или подслушать чужой разговор — вообще пыль по сравнению с тем, что произошло сейчас.

В надежде, что Тим не заметит компромат, быстро листаю файлы дальше, но где там. С негромким возгласом: “Стоп”, — Тим ловко убирает мои пальцы с тачпада и пролистывает несколько картинок назад. Обходит мой стул, разворачивает ноут так, чтобы монитор был виден только ему, и зависает на изображении.

Даже не спрашиваю себя, как угораздило оставить этот рисунок в папке. Точнее, портрет. Вообще, я довольно беспечна в отношении безопасности данных — ноутбук не попадает в чужие руки, но держать в рабочих материалах такую бомбу, это постараться надо.

Однажды во время видеосвязи Тим забыл переключить камеру, и я долго наблюдала его лицо, пока он сосредоточенно искал ошибку в скрипте. Хмурил брови, щурился, прикрывая глаза длинными ресницами, еле слышно проговаривал буквы и цифры одними губами. Ну кто бы устоял? Я сделала эскиз. А потом творчески его обработала. Немного. Или много.

Нарисованный мной Тим с портрета смотрит… с желанием. Хотя нет, это мягко сказано. Он грязно, пошло, развратно хочет того, кого видит. Именно эту эмоцию тогда пыталась представить в его исполнении и получилось очень правдоподобно. Я смущалась даже просто смотреть на него, потому и забыла переложить в папку фотошколы.

А вот Тим не смущается. Эмоции на лице сменяют одна другую, и мне страшно представить, сколько у него сейчас вопросов ко мне. Хочется выпрыгнуть в окно, выскочить в дверь, провалиться сквозь этажи с седьмого на первый. Любой вариант будет лучше, чем снова посмотреть ему в глаза. Открываю блокнот и до конца встречи делаю вид, что прилежно записываю важные мысли заказчиков.

С облегчением выдыхаю, когда эта пытка заканчивается. Люди поднимаются с мест, жмут друг другу руки, а я шустро убираю ноут в рюкзак и направляюсь в сторону выхода. Даже почти не вздрагиваю, когда в спину летит низкое:

— Сим, дождись меня в коридоре. Пожалуйста.

Наше время

Весь день не могу найти себе места. Со вчера ничего не изменилось: мебель, вещи, запахи — всё те же, а для меня — чужие. Узнаю и не узнаю одновременно. Как будто предательство Тима приглушило яркость картинки и теперь в новом свете всё выглядит незнакомым, не моим. Ненастоящим. Как и его слова, обещания, верность. Вся жизнь с ним — сплошная ложь, моя фантазия на тему любви и близости двух людей.

Мёрзну. Две пары носков, шерстяная кофта, плед, от чая тошнит уже, но руки и спина всё равно ледяные. Так и хожу из угла в угол, кутаюсь, как пленный француз, и всё равно не могу согреться. Потому что тепло только рядом с ним. Как теперь жить без этого?

Мучительно стыдно за его поступок, за то, что безгранично доверяла, за своё малодушие и неспособность хлопнуть дверью, оставить лжеца, начать новую жизнь. Успокаиваю себя тем, что обязательно достану свои гордость и достоинство, только ещё немного подышу им, побуду в прошлой жизни, наберусь сил.

В который раз пытаюсь сесть поработать, но бесцельно брожу по папкам со старого ноута. Боюсь заходить в фотографии. Просто отматываю назад год за годом и смотрю названия, каждое из которых вспыхивает воспоминанием. Слёзы беззвучно катятся по щекам. Кажется, мы были вместе всю жизнь. Как это похоронить?

Дохожу до самого начала и натыкаюсь на папку с названием “***”, открываю и вижу тот самый портрет, с которого началась наша история.

Я ведь тогда попробовала сбежать, но Тим поймал меня возле лифтов, кивнул в сторону окна и пошёл туда первым. Пришлось ковылять за ним, иначе совсем дурацкая ситуация получается. Надо было как-то объяснить, что я не маньячка.

При свете дня и без камеры ноутбука он мне понравился еще больше. И, кажется, я ему тоже, потому что его глаза светлеют, а на губах появляется лёгкая улыбка.

— Ты высокая, — первое, что говорит. Снова опускает взгляд вниз, видит носок, и улыбка становится шире, — Думал, пониже.

И всё. Никаких вопросов. Это хорошо, потому что все мои оправдания застряли где-то глубоко в пересохшем горле. Он просто смотрит в глаза, ласково, чуть прищурясь. Так долго, что весь окружающий мир пропал и затих. В тот момент я поняла, что хочу, чтобы он посмотрел на меня, как его портрет, и сделаю для этого всё.

Тим очнулся первым. Наши кисти рядом на подоконнике. Он легонько трогает мой указательный палец своим, глубокий голос едва заметно хрипнет:

— Нарисуешь меня ещё, Сим-Сим? Мне понравилось…

Моргаю, прерывая магию зрительного контакта, мир вокруг возвращается, способность говорить — тоже.

— Сфотографирую.

Теперь, спустя 7 лет, глядя на мой первый портрет Тима, я больше не хочу этот взгляд — я его ненавижу. Именно так он смотрел вчера на ту, другую женщину. И мне нужно стереть из памяти все мгновения, когда я таяла и воспламенялась от того, как он смотрел на меня. Без возможности восстановления. На долбанное всегда.

Включаю планшет, беру ручку и делаю несколько штрихов в области бровей и глаз, изменяю линию губ, чуть заостряю скулы… И вот на меня смотрит холодный, жестокий Тим, который растоптал мои чувства, разрушил нашу семью, наше прошлое и будущее, нашу жизнь. Такой, каким он никогда не был со мной. Такой, каким, я думала, его никогда не узнаю и не смогу любить.

Но… Слышу звук поворачивающегося ключа в замке и, проклиная свою слабость, готова разрыдаться от облегчения. Ещё рано, Тим должен был вернуться намного позже. Значит, сегодня он выбрал меня.

Смотрю на своё отражение в зеркале ванной комнаты. На стекле испарина и виднеется только неясное, мутное пятно. Я первый раз в жизни страшусь провести по нему ладонью, чтобы увидеть чёткую картинку. Трудно взглянуть себе в глаза.

Заглядывает Тим: — Ты уже всё? Опаздываю. Рассеянно киваю и, протискиваясь мимо него, выхожу. Раньше, увидев меня в полотенце после душа, он нырял под него своими нахальными лапами, мягко гладил распаренное тело и грозился съесть, покусывая везде, где дотянется. Это не обязательно оканчивалось любовью, даже чаще не оканчивалось, просто было острое желание нежности и прикосновений, только не теперь.

Уже третью неделю мы, как однополярные магниты, не соприкасаемся друг с другом. Привычные ритуалы, конечно, остались — поцелуи при встрече, объятия во время вечернего кино, рука на пояснице, когда куда-то идем, но это всё через усилие. Как будто муж напоминает себе, что нужно меня обнять. На уровне рефлексов прикосновений больше не хочется.

Пропали его любимые странные разговоры, начинающиеся со слов: “А представляешь, скоро солнце погаснет…” или “Ты знаешь, что если у муравьёв поселяется ломехуза, то муравейник не спасти?” Всё общение свелось к обсуждению работы и каких-то бытовых вопросов. Я больше не чувствую тех невидимых нитей близости, которые с самого начала делали наши отношения особенными. В нашем “муравейнике” тоже что-то поселилось.

Самый ужас в том, что Тим этих изменений не замечает. Редкий секс теперь тоже — часть ритуала, физиология. Компания, которой в долях владеют Тим и Лёха, заинтересовала крупного инвестора. И они оба живут в офисе, закопавшись в отчётах. Муж приползает домой уставший и вырубается сразу после душа.

Через неделю нас ждёт маленький, симпатичный отель на Байкале, номер для новобрачных с панорамными окнами и захватывающим видом на озеро. Мы там должны были отпраздновать пятилетие нашей семьи, но, не сговариваясь, не поднимаем эту тему. Откровенно жду, что Тим съедет.

Когда он появляется в дверях кухни с чехлом, в который упакованы рубашка и костюм, вспоминаю, что сегодня у них корпоратив. Хороший повод познакомить инвестора с командой. Снят банкетный зал в гостинице, живая музыка, фуршет. Мне тоже нужно будет присутствовать. — Не забыла, сегодня в “Агате” в восемь? Прикрываю лицо ладонью: — Конечно, забыла. Помешкав долю секунды, делает несколько шагов ко мне, обнимает свободной рукой и утыкается в макушку: — Растяпа. Отпивает кофе из моей чашки, морщится — он не любит несладкий — “закусывает” лёгким поцелуем в губы и выходит. В такие моменты возникает иллюзия, что у нас всё хорошо.

Записываюсь к восхитительной Лере — визажисту, которая готовит нам модели к съёмкам. Она говорит, что с моей внешностью может “нарисовать” что угодно. Я зеленоглазая, русая, с короткой стрижкой на волнистых волосах. Пусть рисует шик. Хочу внимания, взглядов, восхищения, комплиментов. Хочу вынырнуть из мутной воды, в которую погружаюсь всё глубже, и подышать.

Достаю чёрный, мерцающий комбинезон из плотной, струящейся ткани. Сидит на мне идеально, обожаю его. При росте в метр семьдесят четыре ноги в нём без преувеличения бесконечные. Добавляю длинные, лаконичные серьги и стальные шпильки. Остальное сделает Лера.

Захожу в банкетный зал, здороваюсь с ребятами и ищу взглядом высокую фигуру мужа. Нахожу. Строгий костюм подчёркивает широкие плечи и узкую талию. А когда пройдёт формальная часть, и он снимет пиджак, сзади тоже будет прекрасный вид. Привычно любуюсь, ему очень идёт деловой стиль. Тим выше меня на полголовы. Часто говорят, что мы красивая пара.

Направляюсь к нему и застываю. С бокалом шампанского в руке рядом стоит та самая женщина из ресторана и увлечённо что-то ему рассказывает. Он внимательно слушает, не отрывая от неё глаз и не обращая внимания на окружающих. Не скрываясь. Господи, какая я дура!

Первый порыв — бежать. Уже разворачиваюсь к выходу, но меня замечает Лёха: — Симыч, привет! — берёт под руку и уводит в противоположном от мужа направлении, — Мы тебя ждали, иди к нам.

Мне очень жаль работу Леры. Если я сейчас расплачусь, то фантастические стрелки, нарисованные пигментом “Приспешница чёрного волка”, превратятся в живописные потёки, переливающиеся на щеках разными оттенками чёрного и зелёного. Собираю в себе остатки контроля и выдержки, порядком истощившиеся за последние недели.

Крепко сжимаю Лехин локоть и прошу его остановиться у фуршетного стола. Хватаю бокал игристого и дальше не представляю, что с ним делать. Тяну вверх глотнуть, но при мысли о том, что в организм попадёт хоть что-то, желудок прошивает спазм. Поставить обратно тоже не могу — надо чем-то занять дрожащие руки. Начинаю паниковать, что веду себя странно, и дёргаюсь ещё больше.

Пугаю Лёху, он давно не видел меня в таком состоянии:

— Симыч, что случилось?

Прячу глаза, там сейчас слишком много личного. В обеспокоенном голосе сквозит сочувствие. Он в курсе! Знает и жалеет. В ужасе представляют, что все остальные — тоже. Как в дешёвых мелодрамах, жена узнала об измене последней. Снова спазм. Обнимаю себя руками, проливая чёртово шампанское.

— Сииим? — забирает бокал, — Эй?

Сглатываю ком в горле и пытаюсь натянуть улыбку. Мы и так привлекли к себе излишнее внимание, не хочу добавлять пикантных подробностей этому спектаклю.

Лёха легонько дёргает меня за кисть:

— Сим, не молчи.

Судорожный вдох-выход и…

— Лёш, у них серьёзно? — вот я и признала статус жены, которой изменяют. Нервно перебираю цепочку клатча в ожидании ответа, и Лёха не подводит: его голова рефлекторно поворачивается в сторону Тима, но он резко одёргивает себя.

— Ты о чём?

Зря спросила. Чёрный волк начинает щипать глаза, кровь ударяет в лицо, и мне нужно как-то остудить пылающие щёки.

— Ясно, Лёш, спасибо за ответ. Проводи меня, пожалуйста, — решительно стучу каблуками в сторону выхода.

— Сим, не дури. Это ваши с ним дела, он сам должен объяснить… — Леха растерянно прерывается, глядя немного мимо меня.

Не успеваю замедлиться и на полном ходу врезаюсь в высокого мужчину.

— Привет, Сим-Сим, — муж ловит меня ладонями, — Охренительно выглядишь.

Разворачивает к себе и рассматривает от острых носков туфель до макушки. Взгляд задерживается на груди. Там сюрприз — скрытый вырез от горловины до талии. Полы верха плотно соединяются, но ничем не закреплены. Бельё не предполагается. С моим скромным размером груди такие провокации смотрятся максимально дерзко, но не вызывающе, и Тим с удовольствием становился их жертвой. Сегодня я хотела снова это почувствовать.

Глаза мужа темнеют, взгляд блуждает в районе шеи, подбородка, задерживается на покачивающейся длинной серьге и вновь падает к приоткрывшемуся вырезу. Дёргается кадык, он коротко прокашливается и заключает:

— Очень красиво.

Его глубоким голосом это восхищение звучит так интимно, но сейчас только ранит сильнее. Мне больше не надо.

Прикрываю вырез клатчем и нервно оглядываюсь на Лёху. Он отошел к ребятам. Тим отмечает эти метания, мрачнея, смотрит в сторону друга, качает головой и с тяжёлым выдохом говорит:

— Не сейчас, Сима. Пойдём знакомиться с инвесторами. Всё остальное потом.

Интуиция вопит, что идти не стоит. Неприятная догадка по поводу предстоящего знакомства разливается едкой кислотой под рёбрами. Вряд ли Тим привёл бы любовницу на корпоратив просто так, тем более в моём присутствии. Хотя кто знает, что теперь от него ожидать.

Муж подводит меня к паре — взрослому солидному мужчине и молодой женщине. Мужчина говорит по телефону и, извиняясь, отходит в сторону. Остаёмся втроём. Тим становится сбоку между нами, и теперь мы образуем треугольник. К сожалению, любовный.

Меня так воротит от этой мысли, что я пропускаю первые слова знакомства. Муж уже представил меня женщине и теперь называет её имя: — Алёна Сизова, исполнительный директор “Лиры”, а это, — взмах руки в сторону мужчины, — Вячеслав Игоревич Сизов, наш инвестор, учредитель группы компаний, в которую входит “Лира”. На секунду оглушает мысль, что это муж, но Алёна добавляет мягким голосом: — Мой отец. Киваю в ответ, мол, понятно. Повисает неловкая пауза. По этикету я сейчас должна ответить, что мне приятно познакомиться, а мне совсем неприятно. Руку тоже придётся жать? Как Тим мог поставить меня а такое унизительное положение?!

Ситуацию спасает звонок мобильного. С плохо скрытым облегчением сбегаю. На экране фотография Лёхи. — Симыч, у тебя вид, будто ты сейчас грохнешься в обморок. Ты нормально? — Спасибо, Лёш, ты меня правда спас. Не знаю, как с ними… — всхлипываю. — Ты не обязана терпеть.., — запинается и сопит в трубку, — Сим, вызвать такси? — Да, вызывай. Сошлюсь на плохое самочувствие и поеду домой. Кажется, это и реально вирус.

Отец Алёны слушает Тима, а сам с интересом изучает меня. Он чуть ниже мужа, подтянутый, седой, с аккуратной эспаньолкой. Морщины хоть и выдают возраст, но идут ему. Цепкий взгляд, проницательные глаза. Впечатление скорее приятное, чем наоборот.

— Сима, — обращается ко мне муж, — Мы как раз с Вячеславом Игоревичем обсуждали, участие вашего бюро в дизайне дополненной реальности для виртуальных туров по галереям “Лиры”.

Удар ниже пояса. Я действительно хотела участвовать. Это не просто отличные деньги, но и самый интересный проект из всех, что когда-либо у меня были. “Лира” — коммерческий культурный фонд, который спонсирует и продвигает современное искусство. У них музеи в разных странах мира, инсталляции под водой, в горах и даже в пустыне. Они попросили сделать не просто стандартные виртуальные экскурсии, а целые приключения с подачей скучных фактов в виде квестов.

Вчера на летучке мы уже придумали, как можно анимировать одну из скульптур в подводной галерее в Красном море. Но официального согласия ещё никто не давал. А зная о роли Алёны Вячеславовны во всём этом, не дал бы никогда.

— Да, мы рассматриваем эту возможность, — не опровергаю и не подтверждаю. Я могу подставить Тима, сообщив, что он поторопился с выводами, но Лёха и остальные ребята ни при чём. Это их будущее. — Соглашайтесь, Сима, — вступает Вячеслав Игоревич, — я видел работы вашего бюро и приятно впечатлён. А ещё я поклонник вашего таланта. Это я приобрёл “Уязвимость”. Очень рад личному знакомству, — тянет обе руки и пожимает мою.

У меня сейчас начнётся истерика. Я думала, что этот вечер не может быть хуже… как же я ошибалась. Продажа “Уязвимости” сама по себе стала для меня ударом. Работы на благотворительный аукцион собирал новый агент и он по ошибке упаковал не ту. Её не было ни в каталоге, ни в договоре. Даже продана она была под другим названием, но когда я спохватилась, было поздно — уже шли торги.

Мало кто знает, но на “Уязвимости” изображены мы с Тимом. Лиц не видно, только мужской торс, на котором в районе сердца нарисован круг с перекрестьем мишени, и накрывающая его ладонь. На широкой, смуглой груди моя узкая ладонь выглядела хрупкой и прозрачной, но именно она берегла его уязвимость. Образ не бог весть какой, но наивность и чистота забирали зрителя с потрохами.

Меня столько раз просили её продать, я всем отказывала. А потом случилась эта ошибка и только сейчас я понимаю её масштаб. Тим опускает глаза. Эта работа много значила и для него — своеобразный талисман нашей семьи. Когда она писалась, первые признания ещё дрожали у нас на губах, но мы были так погружены друг в друга, что никаких слов не требовалось. Абсолютная открытость и защищенная уязвимость.

А Вячеслав Игоревич продолжает: — Если нужно повлиять на начальство, только скажите. В роли куратора проектов “Лиры” вижу только вас. Вот и сослалась на вирус… Приходит смс от Лёхи: “Такси ждёт”. Отвечаю: “Отпускай”.

Я сбежала в лобби гостиницы, когда Тим повёл Сизовых знакомиться с командой. И мне бы уехать домой, но мазохистски наблюдаю за Алёной и Тимом. Взгляды, намёки, случайные прикосновения — всего этого нет. Если бы я не видела их тогда в ресторане, мне бы и в голову не пришло, что между ними есть какая-то иная связь, кроме рабочей.

В чём-то я даже понимаю мужа, она очень женственная, красивая журнальной, глянцевой красотой. Ухоженная платиновая блондинка с ровными волосами, очевидно, старше Тима. Ненамного, года на два-три. Светлые, миндалевидные глаза, прямой нос, тонкие губы, высокие скулы. Кашемировое платье с поясом мягко облегает её “песочные часы”, и я отстранённо замечаю, как на верхнюю их часть прямо в данный момент пускает слюни отдел разработки.

Сегодня она так увлеченно и много говорила о программах поддержки художников, писателей и музыкантов, что её трудно заподозрить в роли “свадебного генерала” в папином фонде. Проект с виртуальными экскурсиями тоже придумала она, чтобы сделать доступными самые уникальные их галереи, а квесты в нём — потому что хочет заинтересовать современным искусством подростков.

Я бы, без сомнений, очаровалась ею, если бы не одна деталь — она любовница моего мужа. Три недели я боялась даже мысленно произносить это слово, а сейчас катаю его на языке до горечи. Мы совсем не похожи. Ни внешне, ни по возрасту, ни по темпераменту. Неужели дело в банальном желании разнообразия? Допиваю бокал игристого, но горечь так и не проходит. Любовница.

Весь остаток ресурса ушел на поддержание “лица”, особенно в моменты, когда Алёна оказывается рядом. Напрямую мы не говорили, но несколько раз я ловила её взгляды. Тоже сравнивает? Ей сейчас так же больно, как и мне, потому что Тим уедет домой со мной? Она знает, что он по-прежнему обнимает меня во сне и позавчера мы с ним занимались сексом? Он ей жизненно необходим или это простая интрижка?

Отворачиваюсь к окну и рассеянно наблюдаю за движением машин. Видимо, я потихоньку схожу с ума, потому что в какой-то момент мысль подойти и спросить её, любит ли она моего мужа, не кажется мне такой уж безумной.

— Сейчас поедем.

Вздрагиваю от низкого голоса. Я настолько ушла в себя, что не заметила, как подошёл Тим.

— А Сизовы?

— Дальше Лёха справится. Попрощаешься?

На стоянку мы выходим совсем другими людьми, не теми, кем расстались утром. Да и само утро по ощущению было неделю назад. Эмоциональное истощение в разы усиливает физическую усталость, и я плыву. Сзади мгновенно появляется рука Тима и исчезает, как только он понимает, что я не упаду. Он как будто перестал видеть необходимость маскировать формальную вежливость под заботу.

Вместо передней двери открывает заднюю и, не дожидаясь, пока я сяду, обходит машину к водительскому месту. Мрачно интересуется:

— Леха тебе что-то сказал?

— Нет, а мог?

— Мог…

Уточнять, что именно не надо, и так понятно.

Я физически ощущаю, как тают последние крохи нашей близости. Смотрю на Тима в салонное зеркало и не узнаю. Кажется, ещё чуть-чуть и рядом со мной будет уже абсолютно чужой человек, который спросит, кто я такая. Это был наш последний день.

Всхлипываю. Весь вечер я так старательно сдерживала слёзы, что они застыли огромным камнем в груди и не льются. Дёргаю ворот пальто, открываю окно и жадно хватаю морозный воздух. Нам ехать всего ничего, но руки дрожат, а вдруг не успеем? Вдруг он станет чужим прямо сейчас?

Что делать, когда понимаешь, что видишь любимого человека последние минуты? Ты не успеешь выполнить ни одного пункта из тех, что планировал вместе с ним в течение жизни. Даже рассказать, сколько он для тебя значит или сварить ему кофе.

Так и не нахожу правильного ответа, поэтому, заходя в квартиру, скидываю на пол пальто и просто обнимаю Тима со спины — последний раз почувствовать тепло. Прижимаюсь как можно плотнее, но этого недостаточно.

Быстро стягиваю по плечам верх комбинезона и возвращаюсь, крепко обвивая его руками. Тим замирает. Идут драгоценные секунды. А потом он расстёгивает манжеты и через горловину вытаскивает рубашку из-под моих рук. Так и стоим кожа к коже. Горячий. Успела.

Успела последний раз побыть одним целым. Замаранным, разбитым, сломанным изнутри, но одним. Последний раз вдохнуть запах любимой кожи, последний раз провести носом вдоль позвоночника, последний раз услышать, как бешено колотится его сердце под рёбрами…

— Последний раз… — мои ладони опускаются по животу под пояс расстёгнутых брюк…

Тим проводит горячими руками по лопаткам, гладит ледяную кожу, и мне в первый раз за все эти недели становится по-настоящему тепло. Как будто ничего не было, просто приснился кошмар, вскинулась в панике, и он успокаивает.

Выводит пальцами узоры в волосах, прижимает к груди, покачивает. А я, как дура, шепчу про последний раз и не могу остановиться — лихорадочно целую его “мишень”. Даже через несколько слоёв ткани его желание обжигает живот, и я делаю ещё одну попытку. Тим снова перехватывает мои руки:

— Тшшшш, Сим-Сим, ничего не будет.

— Почему?

Муж тяжело вздыхает, вжимает меня в себя, приникает к виску прохладными губами и отпускает. Холод, словно только и ждал возможности, вновь набрасывается на кожу, осыпая колкими мурашками. Закрываю голую грудь, сгорая от стыда, потому что мужчина, который срывает с кресла плед и укутывает меня, уже чужой.

Камень в груди оттаял, освобождая первые крупные слёзы. Правда, облегчения, которого я так от них ждала, не наступает. Оборачиваюсь к Тиму. Заложив руки в карманы, стоит у окна и невидящим взглядом уставился на белый город. Плечи и шея напряжены. Когда немного поворачивает голову, вижу, как подрагивают ресницы.

Выяснения отношений — не наш конёк. Мы оба не ценили слова, обходясь жестами, взглядами и прикосновениями. Но мне все-таки надо понять…

— Почему?

По широким плечам пробегает нервная судорога. Предупредительный наклон головы. У мужа вообще очень “говорящее” тело, мне ли не знать. Сколько раз ловила эти эмоции в объектив. Сейчас игнорирую молчаливое “отстань” и повторяю громче:

— Почему?

В голосе прорываются истеричные нотки и Тим сразу реагирует:

— Прекрати, Сима.

Не прекращу. Настойчиво смотрю ему в спину, смаргивая набегающие слёзы. Поговори же со мной, дай хоть какое-то объяснение, чтобы я не сходила с ума. Ответа нет.

Тыльной стороной ладони вытираю чёрно-зелёные реки со щек. Достаю из шкафа первые попавшиеся джинсы и тёплую толстовку, ухожу переодеваться в ванную комнату. Невыносимо быть рядом, когда он настолько чужой, хочется исчезнуть как можно скорее, бежать.

Спешно кидаю в чемодан вещи, будто за мной кто-то гонится. Вопрос, почему муж изменил мне, так и висит в воздухе без ответа. Тим поворачивается и, наблюдая мои метания, выдыхает:

— Ну хорошо, если тебе прямо горит, я скажу…

Он принимается расхаживать по комнате, как обычно делает на пике нервного напряжения. Останавливается и режет нашу жизнь на до и после:

— Потому что хочу, потому что могу, потому что ты мне на-до-е-ла! Я от тебя устал! Мне душно в нашем браке.

Выхватывает у меня чемодан и отшвыривает в сторону. Рявкает:

— Всё? Довольна?

Крышка чемодана откидывается — вещи разлетаются по комнате. Обессиленно оседаю на пол. Смотрю на бардак, который мы устроили, и не могу отделаться от мысли, что это лишь слабое отражение того, что произошло с нами.

Его слова не убивают меня, хотя я думала, что так и будет. Но где-то глубоко они оставляют порезы, через которые сочатся тепло, доверие, любовь, жизнь. Я была до краёв наполнена всем этим, сколько теперь продлится агония? Лучше бы сразу насмерть.

— Не утруждайся с вещами, уйду сам. Видеть всё это больше не могу, — припечатывает Тим. Подхватывает свитер, пальто и направляется в сторону двери.

Не верю, что он уходит. Срываюсь и кричу ему в спину:

— Никогда тебя не прощу тебя, слышишь? Никогда!

Семь лет назад

Валяюсь на балконе и жмурюсь от закатного сентябрьского солнца. Через пять минут позвонит Тим и мы будем болтать до глубокой ночи. Меня так будоражит наше общение, что даже наедине с собой немного краснею в ожидании.

После того фиаско с портретом всё изменилось. Тим предложил подвезти Железного человека домой, чтобы защитить от Альтрона в случае чего, ну как было отказать? Кстати, по дороге выяснилось, что мы оба не любим Марвел. Он выдохнул с облегчением, потому что из-за моего гипса посмотрел два фильма с Тони Старком и это, цитирую, “редкостное непонятно что”. И он сказал бы более правдиво, но мешает воспитание.

А ещё Тим любит немецкий фолк-метал и русский рок, страшно разборчив в кинематографе, читает бумажные книги и обладает даром лечения растяжения связок. Особенно в голеностопе. Я обычно закатываю глаза и на более изощрённые подкаты, но тут они, глаза, были заняты созерцанием его необыкновенных кистей, так уверенно державших руль. Эти кисти вдохновляли. Он весь вдохновлял.

Неловко признаться, но мой внутренний фотограф настолько далеко улетал в фантазиях, что временами я пропускала слова Тима. И он шутил своим глубоким голосом, что если буду также вести себя на работе, то мы завалим проект раньше, чем он предполагал. И да-да, он снова шутит, мы ничего не завалим. Мы молодцы.

Уже у подъезда Тим попросил разрешения позвонить просто поболтать, так как “не наелся” моего общества. Проводил в квартиру, потому что Альтрон не дремлет, и отказался от чая, потому что суббота и дела. А я, закрывая за ним дверь, неожиданно для себя захотела спросить, какого пола эти его субботние дела и насколько они серьёзны.

Глубокий голос позвонил тем же вечером, и мы незаметно проговорили пару часов. А потом ещё через несколько дней и ещё. Мы никак не могли наговориться.

Он каждый раз начинал разговор словами:

— Привет, Сим-Сим, чем тебя удивил этот день?

И я отпускала тормоза, рассказывая ему даже самые странные сказки, которые нашёптывало воображение, если вдруг меня впечатлила, например, стена с облупившейся краской.

С ним не страшно быть “не такой”, чудить и дурачиться. Тим не ждёт от меня взрослых, взвешенных, адекватных поступков. Все его ожидания сосредоточены в рабочей области, а в личном общении он принимает меня такой, какая я есть и просит ещё. Иногда восхищается, иногда удивляется, иногда пугается, но тут уже не меня, а за меня. Говорит, что часто рискую и веду себя безрассудно.

Глупо скрывать насколько мне нравится и где-то даже льстит его внимание. Тиму 27 и он уже несколько лет глава отдела проектирования в крупной софтверной компании. Наш проект — это своеобразное понижение для него и занимается он им в дополнение к своим прямым обязанностям. Просто потому что ему интересна Сима Орлова. Творческий Железный человек без опыта работы, но с гипсом на ноге.

Кстати, уже без гипса. Две недели назад его сняли, и я вполне сносно хожу. В фотошколе началась практика, а у меня хвост в виде мужских модельных тестов и полная папка идей, как снять одного высокого, кареглазого брюнета, умеющего смотреть так, что дух захватывает. Предложу ему то, от чего не сможет отказаться.

Звонок телефона. Снимаю трубку:

— Алло?

— Привет, Сим-Сим, чем тебя удивил этот день?

— Он удивил не меня, а тебя. Точнее, удивит. Сейчас.

— Ох, какая интрига, Сим-Сим, жги!

— Ты знаешь, что такое блэкворк?..

Тим согласился!

Еле дождалась воскресенья, чтобы его выходной совпал со свободными часами в студии. Каждый пункт нашей сегодняшней программы вызывает у меня трепет. Съёмку мы разделим на две части. Первая — стандартные модельные позы мне на зачёт, а вторая — моя сумасшедшая идея, которую он поддержал.

Конечно, Тим знает, что такое блэкворк. Эта разновидность полинезийских татуировок сейчас очень популярна. Вся суть в заполнении больших площадей тела чёрным цветом, тогда рисунок складывается из оставшихся незакрашенными чистых участков кожи. Поэтому, когда я сказала, что мою модель нужно будет преобразить в стиле блэкворк, Тим помолчал, а потом рассмеялся и ответил, что купаться в чёрной краске он будет только за серьёзный гонорар. Или за свидание. Это и есть третий пункт программы.

Кажется, мы оба чувствуем, что телефонных разговоров перестало хватать, но я всё равно стараюсь не выпаливать сразу своё мысленное “дададада”. Скромно соглашаюсь попить кофе, несмотря на то, что никому в краске купаться не придётся, мне нужно будет нарисовать на нём лишь несколько контуров.

В назначенное время Тим ждёт у подъезда, эффектно опираясь на капот. Классические голубые джинсы, белая футболка — всё как я просила. Ещё в лифте даю себе установку не бежать, не порхать, не торопиться, но даже тяжёлые сумки с реквизитом и оборудованием не особенно сдерживают. Лечу.

Забирает пакеты и кофр с камерой. Сейчас точно спросит: “У тебя там кирпичи?” Все удивляются.

— У тебя там кирпичи? — ставит сумки на заднее сиденье и открывает мне дверь на переднее. Подаёт руку, с улыбкой оглядываю мою голову:

— Привет, красивый Сим-Сим, — здоровается бархатным низким голосом.

Тоже улыбаюсь, поправляя рабочую косынку. У меня их — как шапочек у хирурга, надеваю, когда кудряшки отрастают настолько, что начинают мешать. Сегодня она чёрно-белая с простым геометрическим рисунком — решила поддержать стиль его будущих “татуировок”.

— Привет. Сегодня будем бандой!

Студия залита солнечным светом. Крашеные кирпичные стены, огромные окна, широченные подоконники, потолки 6 метров — раньше это была обувная фабрика, а сейчас здесь фотошкола, студии, галерея, небольшое кафе и арт-пространство во дворе, с разноцветными гирляндами, столиками и небольшой сценой для музыкантов. Всё это в центре города.

Солнечные лучи режут крупные облака световыми мечами и под острым углом падают на дощатый пол, подсвечивая пылинки в воздухе. Представляю, как в них будет смотреться карамельный загар моей модели и начинаю спешить, пока солнце не ушло.

Расчехляю технику и без лишних реверансов бросаю Тиму:

— Разувайся. И носки тоже… — бегаю с барным стулом, соображая, куда посадить модель в этих волшебных лучах, и слышу сзади низкое и совсем не ласковое:

— А ещё что снять? — Тим так и стоит посреди студии с остальными пакетами в руках.

Оу. Кто-то не любит, когда им командуют? Я же совсем выключила неопытную девочку, которая с открытым ртом впитывает все знания на работе, и вечернюю телефонную Сим-Сим, страшно смущающуюся, когда в голосе собеседника появляется бархат.

На арене Сима с фотоаппаратом — жадное созданье с абсолютным нулём эмпатии, которому нужно поставить и уложить, согнуть и выпрямить кого и что угодно, хоть на пол, хоть в снег, лишь бы потом счастливо смотреть на распечатанный результат. Да, люблю печатать фото.

Нервно хихикаю и прикрываю глаза ладонью.

— Прости, я могу увлечься и вести себя неадекватно. Выгружайся там, — показываю на угол, где столпились штативы с софт-боксами.

— Увлечься — это хорошо, — насвистывая идёт в указанном направлении. Там же у напольной вешалки разувается.

Втыкаю в стереосистему флешку с In Extremo — любимый фолк-метал Тима. Хочется немного агрессии в воздухе, чтобы вытащить из моей модели в кадр силу с грубой брутальностью. Я показала Тиму свои наброски, он примерно представляет, что делать, но атмосфера должна помогать.

Вообще, в фигуре, позах, жестах, взглядах Тима сосредоточено много энергии, как будто под кожей дремлет опасная сила, дающая право и власть. Именно это ощущение мешает обманываться его обычной расслабленностью. А еще глубже, под твердыми мышцами и сухожилиями, как под бронёй, живет нежность. Я её точно слышала, когда мы оба уставшие заболтались до трёх ночи и заснули с невыключенными телефонами.

Под баллады немецких парней быстро снимаем классические позы. Обычно у моделей движения заучены до автоматизма, а Тиму я подсказываю:

— Руку к подбородку, за голову, обопрись на стену, сейчас серьёзный, полуулыбка, порычи.

Спортивные и экспрессивные позы тоже идут на ура. Он снова с лёгкостью снимает футболку, играя мышцами. Солнце подсвечивает мягкий рельеф его кожи, волосы, разливается золотом в карих глазах. Будут отличные фото, думаю, зачёт я сдам с лёгкостью.

А потом мы начинаем дурачиться. Я беру пульт от фотоаппарата и дистанционно снимаю, как мы оба принимаем одинаковые няшные позы из аниме и хохочем. Слышу сбоку низкий голос с улыбкой:

— Покажешь это кому-нибудь — убью.

— О, не волнуйся, это для моей личной коллекции, — легко парую я.

— Есть личная коллекция? — оживляется Тим, а потом его озаряет догадка с тем самым портретом, — А хотя постой…

Меня, как в первый раз, заливает смущением.

— Ничего не было, забудь-забудь! — умоляюще постанываю.

Но он задумчиво смотрит. Остатки веселья ещё искрятся в глазах, но их сменяет другая эмоция — интерес. Паникую. Сейчас мы весь рабочий настрой собьём, а снимать самое интересное.

Усаживаю Тима на барный стул, достаю банки с аквгримом, спонжи, трафареты и хирургический скотч. Ему как раз звонят с работы, и он отключается от реальности, погружаясь в объяснения.

Увлечённо расклеиваю по нему трафареты для чёрных контуров будущего рисунка. Профессиональным взглядом ещё раз отмечаю красивое тело, твёрдые грудные мышцы, мерно вздымающиеся от дыхания, ровную кожу почти без родинок и пигментных пятен, перекаты рельефа на плечах, когда он автоматически пытается мне помочь разгладить скотч и получает по рукам. А не надо мешать работать.

Начинаю заполнять контуры краской. Спонжи в этот раз не очень, грим разбрызгивается, ложится неровно. Пробую наносить руками. Дело идёт быстрее, но в какой-то момент будто открывается шлюз и меня топит в ощущениях живой, горячей гладкости, по которой скользят пальцы, той опасной энергии, что бужу в этот самый момент. Вдруг чувствую запах его карамельной кожи под парфюмом и сам парфюм… Цитрус, смола, бергамот, шалфей. Я трогаю Тима и мне очень нравится.

Глубокий выдох. Сима, вернись на землю. Поднимаю взгляд и, не успев вдохнуть, снова тону, но уже в глубине карих глаз, едва прикрытых пушистыми тёмными ресницами. И мне страшно, что я так и останусь в них, не смогу вырваться, просто не захочу, а он сам не отпустит.

Когда Тим перестал говорить по телефону? Когда умолкла музыка? Когда весь мир затих настолько, что я слышу частые удары его сердца? Или это моё так бьётся?

Силой отрываю взгляд, прочищаю горло, пытаюсь минимально прийти в себя. Его пальцы подрагивают, грудь вздымается, и под аккомпанемент нашего прерывистого дыхания я заканчиваю рисунок, больше не поднимая на него глаз. Мои щёки пунцовые, потому что, проходясь по нижним краям контуров, я отчётливо вижу реакцию здорового мужчины на прикосновения женщины.

Модель готова, можно снимать. Нужно выставить кадр, подсказать позу… Встречаемся глазами, и я получаю именно то, что хотела: взгляд Тима с моего портрета, который грязно, пошло, развратно хочет меня.

Голос окончательно сел и вместо всех инструкций просто шепчу ему:

— Смотри на меня в камеру также, пожалуйста…

Наше время

Меня будят горячие губы. Мягкие, неспешные движения по шее, ключицам, груди. Скольжение по плечу до сгиба локтя… поцелуй. Тёплое дыхание на запястье и поцелуи на каждой фаланге пальцев. Наши кисти крепко сплелись, чтобы не расставаться, даже если тела жаждут их прикосновений. Пусть справляются губы. И глаза. Ими тоже можно ласкать.

Глубоко вдыхаю запах мужского тела, возбуждение делает его более ярким. Тим пахнет солнцем, горячим песком, шелестом волн и летящими облаками. Его движения плавные и глубокие, каждое взрывается во мне маленькой вспышкой и тихим стоном. Кожа горит. Мы оба тлеем в предвкушении пожара.

Сжимаю кисти покрепче, оплетая его ногами. Мне нужно быстрее, глубже, теснее, но муж держит медленный темп, продолжая сладкую пытку. Пристально смотрит в глаза, в ожидании предела моего терпения. А когда тот наступает, тянет ещё несколько томительных секунд и срывается в дикий галоп, пока нас обоих не разрывает сияющим удовольствием.

Перевожу дыхание. Чувствую, как исчезает его тепло.

— Полежи ещё, — снова ловлю рукой его пальцы.

Мягко освобождается и встаёт:

— Мне пора, Сим-Сим. Ты просыпаешься.

Действительно, просыпаюсь. Шарю по дивану в поисках руки, но натыкаюсь лишь на разбросанные вещи. Сердце ещё не успокоилось после близости, тело тянет. Сон был настолько живым, что хочется снова закрыть глаза и вернуться в реальность, где мы вместе. Закрываю, ложусь. Ничего не меняется. Сердце успокоилось, в квартире оглушительно тихо, я одна. Я правда одна.

Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают волнами, вызывая острые приступы головной боли. Тру лицо ладонями, разминаю шею. Сон окончательно отступил, и теперь понимаю, что тело не тянет, а болит. Каждая мышца. Диван в гостиной, на котором я так и отрубилась вчера, хорош для просмотра фильмов, но слабо пригоден для сна. Пытаюсь расслабиться под горячим душем, но ничего не выходит. Подставляю лицо колючим струям воды и реву, проклиная несчастный диван, хотя к тому, что у меня по-настоящему болит, он не имеет никакого отношения.

Наревевшись, договариваюсь с собой, что надо как-то жить. Всё равно придётся, просто ещё непонятно как. Пособия для брошенных жён мне не попадались. Решаю начать с кофе. Вообще, у большинства людей есть определённая последовательность действий по утрам. Ритуалы, которые позволяют нам чувствовать стабильность и дают уверенность, что сегодня всё будет так, как мы задумали. Телефон, душ, кофе… секс. Мои ритуалы больше не годятся, почти все они включают присутствие близкого человека. Надо придумывать новые. Что ж так сложно-то.

По инерции ставлю кружку Тима в кофемашину, жму кнопку приготовления американо и иду к холодильнику за сливками. Всегда делаю сначала ему, чтобы немного остыл. Муж не пьёт горячий. Не вовремя понимаю, что творю. Мысленно обзываю себя идиоткой, бью по лбу, и пачка сливок выскальзывает из рук, обдавая меня белыми брызгами и разливаясь глянцевой лужей на полу. Чёртовы сливки — опять купаться. Снова реву.

В ванной вещи Тима: зубная щётка, полотенце, халат. В комнате домашняя одежда, книги, планшет, зарядки от ноута и телефона. Меня осеняет: муж ушёл без элементарных вещей, нужных каждый день. Не готовился. На эмоциях. Это значит, что он в любое время может вернуться за ними. Горло перехватывает, пульс разгоняется. Я не готова. Я точно не готова сейчас ко второму раунду вчерашнего общения, даже если меня ждёт человеческая версия причин нашего расставания.

Я в принципе ни к какому общению не готова. Смотрю на часы — двенадцать дня. Наскоро одеваюсь, хватаю ключи от машины и несусь к лифтам, повторяя нехитрую мантру: “Только бы не встретиться, только бы не встретиться, только бы не встретиться”.

Жму кнопку “старт” и стараюсь аккуратно покинуть парковку. Ничего не задеть, никого не сбить — максимальная концентрация. Тим просит не садиться на эмоциях за руль, потому что я “слепну”. И что же теперь, сколько мне не ездить, дорогой муж? Если каждый раз, когда я слышу запах твоего парфюма, а именно это сейчас произошло у лифта, начинают трястись руки.

Выезжаю на проспект с невесёлой догадкой, что так теперь будет всегда. Тот же парфюм, похожая стрижка, имя — всё будет проворачивать острое лезвие, сидящее где-то глубоко в районе солнечного сплетения. Это такая плата за родство на клеточном уровне? Иронично. И дорого. Надо было читать мелкий шрифт, когда отдавала сердце.

Всю ночь шёл снег. Дороги у нас убирают не бодро, особенно в марте, когда все надеются на календарную весну и очень удивляются подобным сюрпризам. Город стоит в одной большой пробке. Суббота.

Выкручиваю отопление на полную — пальцы ног отмерзают. Может быть, это нервное, а может… Опускаю взгляд вниз и вижу домашние балетки с улыбающимися пандами. Ну что сказать, хоть кому-то сегодня хорошо. Хотя они бы так не радовались, если бы знали, что им сейчас предстоит наступать в снег. Вижу знакомую вывеску грузинского ресторанчика “У Вахи” и сворачиваю на парковку.

До открытия ещё минут десять, но внутрь уже можно попасть. Лёгкий запах хлеба и чего-то терпкого, восточного у меня всегда вызывал аппетит. Здесь очень вкусно готовят. Это одно из редких мест, поварам которого доверяет Тим. Муж вообще не любит есть вне дома и всячески увиливает от этой необходимости. Но Вахтанг — хозяин — полноватый, обаятельный и экстремально хлебосольный грузин нас покорил.

На открытие “У Вахи” он заказывал в моём бюро видео, чтобы оно крутилось на экранах в зале, и остался так доволен, что пригласил всех наших с семьями на ужин. Тим пытался аккуратно забрать меня домой в конце мероприятия, но был усажен за общий стол и безжалостно накормлен самой вкусной в его жизни говядиной. У Вахи без ужина ещё никто не уходил. Так и познакомились.

На звук открывающейся входной двери оборачиваются официанты и сам Ваха, который что-то тихо обсуждает с администратором. Заметив меня, отдаёт распоряжение официанту, широко улыбается и идёт в мою сторону. Он знает, что не люблю обниматься, и просто греет теплотой в глазах. Такой, немного отцовской.

Из-за лёгкого акцента моё имя в его исполнении звучит не Сима, а Сыма. Трогательно басит:

— Сыма, дарахгой, прахади! Замёрз, птенчик мой?

Осматривает счастливых панд в снегу и остальную потрёпанную меня, меняется в лице:

— Сложный день, Сыма?

— Сложная жизнь, Ваха.

— Пойдём, бокал хорошего вина и вкусная еда всегда делают жизнь легче.

Усаживает меня в дальний угол у панорамного окна, и на столе тут же появляются две кружки с блюдцами и пузатый чайник с моим любимым чаем. Он у них авторский: листья смородины, зерна граната, чёрный чай, василёк, ягоды, календула и ещё что-то магическое, потому что сколько ни пыталась дома повторить рецепт — не смогла.

Разливает нам чай.

— Сыма, покушаешь?

— Спасибо, Ваха, что-то есть совсем не хочется...

— А Тыму с собой хачапури возьмёшь?

Делаю паузу, чтобы сдержать слёзы. Два мелких глотка обжигающего ароматного напитка и соленая волна отступает. Поднимаю глаза на Ваху:

— А Тим не голоден.

Вздыхает.

Некоторое время пьём чай в тишине. Со стороны может показаться, что думаем каждый о своём, но на самом деле — о моём. Ваха как-то умеет поддерживать без слов.

Допив чай, он оставляет меня в одиночестве со словами:

— Отдыхай, девочка.

А через несколько минут появляется тот же официант с белым облачком Анны Павловой на тарелке. Замечаю двойную порцию фруктов. Говорю же, умеет поддерживать.

Медитирую, ковыряя вилкой безе и наблюдая в окно, как люди преодолевают снежные преграды. Остаться бы тут в тепле и с чаем, ни о чём не думать, ничего не решать, раствориться и просто смотреть на город. Но телефон против. В рабочем чате, несмотря на субботу, обсуждают предложение “Лиры”, в личных сообщениях батарея беспокойных “Как ты?” от Лёхи, подруги с “Посидим вечером?”, а ещё запрос на подтверждение брони от менеджера отеля на Байкале. Буквы плывут и лезвие в солнечном сплетении делает пару оборотов. Судорожно выдыхаю.

Сима образца месячной давности сейчас бы в спешке доела оджахури и понеслась собирать чемоданы, потому что завтра у них с мужем пятилетняя годовщина свадьбы и начало долгожданного отпуска в прекрасном месте. Как отмотать время назад? И на сколько? На месяц, пока ещё не случился весь этот кошмар? Или на все семь лет, чтобы он не случился вообще никогда?

Мы так стремительно и глубоко упали друг в друга, что я не успела оглянуться, как Тим уже грузит мои вещи в багажник, и я переезжаю к нему. Накануне гуляли почти до рассвета. Несколько раз он пытался доставить меня домой, но проезжал поворот со словами: “Не хочу тебя отпускать”. На третьей попытке “не хочу” превратилось в “не могу”. И вот мы уже упаковываем в пакеты для мусора — где в четыре утра найти коробки? — мои скудный скарб со съёмной квартиры. Тогда я уже знала, что каждый его поцелуй — это маленькое сражение, но ещё не представляла, как это, когда он завоёвывает тебя целиком. Никто никому ничего не предлагал и не обещал. Просто молча договорились, что он мой, а я его.

У Тима вообще свои представления о романтике. Предложение он сделал сообщением в мессенджере:

Тим: Сим-Сим, выходи за меня замуж?

Сим-Сим: Зачем?

Тим: А как ещё?

Я ничего не отвечала больше минуты, потому что счастливо пялилась в экран. В этом весь он — без вариантов “как ещё”.

Тим: Сим-Сим, соглашайся, у нас будет большой дом, французский бульдог и девочка с косичками, с такими же зелёными глазюками, как у тебя.

Как я могла не согласиться? Мы прожили два чудесных года и, казалось, что так будет всегда.

То, что я мечтала о свадебной церемонии в Зальцбурге, стало для Тима сюрпризом, потому что свадьбу мы ни разу до этого не обсуждали. Но он вывернулся наизнанку, чтобы сделать всё так, как мне хотелось. Правда, в мечтах это был не март, а май с цветущими деревьями и яркими цветами в садах, но кое-кто пообещал, завернуть Симу в ковёр в России и развернуть в Австрии, прямо перед регистратором, если буду тянуть. Почти так и вышло.

Тим никак не привлекал меня к подготовке — сам постоянно висел на телефоне с координатором, бронировал отели и планировал дорогу. Сборы, пошлины, документы для церемонии, фотограф, визажист, переводчик — я тогда не знала немецкого.

Иногда он выныривал из соседней комнаты с вопросом: “Сим-Сим, в карете кататься будем?” Оу. О карете я не мечтала. И о живом органе во время регистрации — тоже. И если карету можно было отменить, то орган — никак. Так мы и стояли под звуки органа в рубашках и джинсах в окружении розового мрамора и золотых вензелей Дворца Мирабель. И счастливее дня у меня не было.

Наш медовый месяц начался до свадьбы. Тим не летает на самолётах, поэтому мы погрузились в машину и поехали в Австрию через Беларусь, Польшу и Германию. Уехали обычной парой, вернулись мужем и женой.

Месяц назад мне казалось, что это было недавно, сейчас же ощущение, что прошла целая жизнь. И в этой жизни не случилось большого дома с французским бульдогом. А ещё у Тима в телефоне каждые три месяца срабатывает напоминание о моих противозачаточных инъекциях.

Открываю диалог с менеджером отеля на Байкале и немыми пальцами пишу: “Прошу прощения, у нас случился форс-мажор, отмените бронь, пожалуйста”. Можно же назвать разрушенную жизнь форс-мажором? Землетрясение, наводнение, ураган, муж ушёл. Ответ: “Принято, очень жаль. Обязательно приезжайте, когда всё уладится”. Конечно, обязательно приедем никогда.

В окне улица подёрнулась лиловой дымкой, зажигаются первые фонари. Субботний вечер набирает обороты — людей вокруг прибавляется. Отодвигаю тарелку с недоеденной Павловой и собираюсь домой. Как выяснилось, от пряток не легче.

Домой пробираюсь с опаской. Сначала, стоя у входной двери, прислушиваюсь к звукам в квартире. Тишина. Отпираю замки, стараясь меньше звенеть ключами, и застываю столбиком на пороге. Уговариваю сердце не стучать так громко, потому что мешает услышать, есть ли кто-то внутри. Никого, тишина.

Оставляю панд на коврике и босиком делаю несколько аккуратных шагов к комнатам. Давит диссонанс — раньше дом был безопасным местом, куда тянуло возвращаться, где бесконтактная зарядка моей изрядно севшей за день батарейки начиналась прямо с порога. А сейчас я озираюсь в страхе, будто из-за угла нападут чудовища. Точнее, одно из них.

Но в квартире пусто. Беспорядка нет, чемодан и все вещи убраны, даже пол на кухне вымыт. Чашка Тима стоит рядом с мойкой. Чистая. Не забрал?

На пороге спальни утыкаюсь в невидимый барьер — не могу пройти дальше. Смотрю на шкаф, постель, стол… Разворачиваюсь и ухожу. Не буду сегодня проверять, забрал ли он свои вещи и, если забрал, то сколько, чтобы потом в муках гадать это навсегда или всё-таки временно. И в постели нашей, где его подушка пахнет солнцем, тоже спать не смогу. Даже сменить бельё для меня сейчас слишком.

Падаю на диван в гостиной, поджимаю ноги, обнимая колени. В ушах звенит. Пустота с тишиной давят на барабанные перепонки, будто толща воды на большой глубине. Включаю телевизор, выстраиваю какие-то фильмы в очередь воспроизведения, кутаюсь в плед и пытаюсь следить за сюжетом.

Сил совсем нет, ресницы смыкаются и открывать глаза с каждым разом сложнее. Укладываюсь на подушку — их тут несколько разных, но все одинаково неудобны. И я только сейчас поняла, насколько, потому что единственное, на чём здесь лежала моя голова — плечи мужа. Или живот. Или колени… Но спать всё равно придётся, завтра ещё годовщину свадьбы надо как-то пережить.

Снова во сне яркое небо и солнце. Мужской силуэт в золотистом контуре лучей склоняется надо мной и притягивает к себе, крепко обнимая.

— С годовщиной, Сим-Сим, — его низкий глубокий голос напитан теплом и лаской, он будто рождается где-то внутри меня и наполняет всю телесную оболочку тихим счастьем. Мы оба настолько лёгкие, что взмываем в воздух при первом порыве ветра, и парим в бесконечном полёте, беззвучно захлёбываясь от восторга. Глаза в глаза.

Тим протягивает коробку, перевязанную зелёной лентой, и просит открыть. Коробка ничего не весит, она пустая, но Тим повторяет:

— Открывай, Сим-Сим.

Я не хочу разочаровываться и отказываюсь, но муж настаивает, не меняя при этом ни тона, ни интонации — он меня не слышит. С психом выбрасываю коробку и сама вдруг срываюсь вниз, теряя его поддержку, а внутри так и продолжает звучать: “Открывай”. Земля приближается, пульс оглушительно долбит в виски, и за секунду до того, как я разобьюсь о поверхность, меня будит звонок в дверь.

Вскакиваю. Слёзы градом, лоб в испарине, спина мокрая. Пытаюсь продышаться под настойчивую трель звонка и взмыленная иду открывать. Никого не жду — мы же как бы уехали, но вдруг что-то случилось, если консьерж звонит в дверь, а не по телефону. Останавливаюсь у зеркала, чтобы немного привести в порядок хотя бы волосы, смотрю в свои красные, отёкшие глаза. Нормально будет, если я открою в тёмных очках? Чёртов сон!

На площадке мнётся курьер, неловко обнимая охапку чернильных ирисов с яркими звёздами тюльпанов. Доставка цветов сегодня? Серьёзно? Я даже знаю, что в том пакете, выглядывающем из-за букета — марципан в горьком шоколаде с портретом великого австрийского композитора на каждой конфетке. Маленькое напоминание о том счастливом дне, которое муж дарит каждое шестнадцатое марта вот уже пять лет. Ещё один ритуал, который с миром отойдёт в небытие.

Смотрю на парня и не верю. Тим не стал бы поступать так цинично. Возможно, у него были причины уйти от меня так жёстко, но зачем добивать лежачего?

Курьер теряется, потому что я без тёмных очков, и он хорошо видит, насколько ему здесь не рады, но все-таки храбро пытается отработать заказ:

— Доброе утро, заказ на имя Тимура Власова. Этот адрес указан вместе с номером телефона, но он не берёт трубку…

Молчу.

Курьер теряется ещё больше, перехватывает тяжёлый букет поудобнее, понимая, что времени на выяснение понадобится чуть больше, чем он планировал. С надеждой смотрит мне за спину, ожидая увидеть кого-то более вменяемого или, если повезёт, самого Тима.

— Могу я его увидеть? — голос становится менее бодрым.

Молчу.

Безуспешно глотаю слёзы, потому что “увидеть” внезапно взорвалось флешбэком тихого счастья из сна, и следом накрыла тоска по нашему не случившемуся настоящему. Знал бы ты, мальчик, как я хочу его увидеть. Только не того чужого Тима, который бросался злыми упрёками, а самого близкого мне человека, с которым срослась намного сильнее, чем думала.

Парню откровенно неловко. Он смущённо проверяет бланк заказа, не выпуская ирисы из рук, и смотрит на номер соседней квартиры, убеждаясь, туда ли он вообще попал. Туда. И, на мою беду, решает использовать последний шанс:

— Тимур Власов вообще здесь живёт?

Всхлипываю.

Всё-таки добил.

Отрицательно мотаю головой и захожусь в рыданиях. Не живёт. Больше не живёт. Мне адски стыдно, но я ничего не могу сделать, чтобы остановить истерику. Хочется наорать на курьера за то, что задаёт такие страшные вопросы, но я закрываю лицо ладонями и сползаю по двери вниз. Не надо больше вопросов, пожалуйста.

Шорох пакета в районе тумбы:

— Всё оплачено, я оставлю здесь… — торопливые шаги, уходящие в тишину.

С годовщиной, Сим-Сим.

Оставив подарок лежать на тумбе, запираю дверь на четыре оборота — снаружи не открыть. Теперь это моя крепость. Выключаю звук на мобильном и откладываю сторону, но экран оживает фотографией Лёхи. Тоже хочет поздравить? Спасибо, его друг уже постарался. Зависаю в раздумьях отвечать или нет, после истерики вместо мозга — сплошная вата. Сбрасываю.

Вибрация входящего сообщения:

Лёха: Симыч, как ты там?

Опять вопрос, на который не могу ответить даже себе. Гипнотизирую экран с сообщением, даже после того, как он погас. Мысли, лениво ворочаются, подбирая слова для ответа. Лёха знает, что Тим ушёл? Если знает, то почему спрашивает как я? Как я могу быть? На корпоративе стало понятно, что он в курсе каких-то… деталей, но физически не могу сейчас разматывать этот клубок. Активирую экран, чтобы написать ответ, но прилетает сообщение от него же:

Леха: Со вчера тебе не дозвониться, не дописаться. Если не ответишь, еду к вам.

Неееет, этого точно не надо. Я бы и к курьеру не вышла, если бы знала, что это не консьерж, и посмотрела в глазок. Сил на гостей сейчас просто не наскребу. Соберись, Сима, успокой его и снова окажешься в одиночестве.

Звоню.

Леха, видимо, уже не ожидал, что наберу, потому что ответил шёпотом и попросил пождать, пока переместится в удобное для разговора место. Долго шуршал одеждой и, видимо, вышел в подъезд — хлопнула дверь и слова приобрели гулкое эхо.

— Симыч, привет, как ты там? — быстро спускается по ступенькам.

— Нормально всё, Лёш. Прости, замоталась, не успела перезвонить, — стараюсь не переборщить с оптимизмом в голосе.

— Ты заболела, что ли? В нос говоришь, — писк замка открывающейся подъездной двери.

— Есть немного, не страшно, — мысленно добавляю: “Но лучше не видеть”. Рассматриваю в зеркало лицо в красных пятнах от слёз. Дня два еще буду "красивая".

— Как отпуск? — звук автомобильной сигнализации, хлопок двери, старт двигателя.

— Из-за него и замоталась…

Дальше Лёха, пока едет по своим делам, начинает монолог о совершеннейшей ерунде, комментирует движение, иногда шутит. Ответов особенно не требуется, и я даже благодарна ему за кусочек нормальной жизни среди моего безумия.

Через какое-то время Лехин тон меняется — уходит беззаботность и появляются паузы. Слышу, что доехал, уже готова прощаться, но звонок домофона, который я слышу в трубке телефона, одновременно раздается на видеопанели у меня в коридоре.

— Симыч, открывай, я внизу.

Ну вот зачем.

Не открыть после разговора будет неадекватно. Хотя, когда окружающие узнают о нашем с Тимом разрыве, право на неадекватность я приобрету, только оно идёт строго в комплекте с сочувствием и жалостью. В лучшем случае. А ещё осуждением, делением на “лагеря” и группы поддержки… Морщусь. Хотелось бы максимально оттянуть этот счастливый момент.

Лёха — первая ласточка, за которой неизбежно последуют остальные. Правда, если мне пока не позвонила мама, значит, муж не сообщил своим. Наши родители общаются между собой чаще, чем мы с ними. И я очень надеюсь, что Тим спешить не станет — хвастаться ему нечем, а свекровь — весьма властная женщина — если уж кого приняла в семью, то будет защищать до последнего. Меня приняла и по головке сына не погладит. Так что хотя бы тут есть время.

Осталось договориться с Лёхой. В его отношении ко мне есть что-то такое, проявлений чего я тщательно избегаю, поэтому держу дистанцию, и все наши контакты происходят в присутствии Тима. Наедине мы не встречались ни разу, зачем сейчас приехал?

Жму клавишу на домофоне и открываю дверь в свою крепость, стараясь не смотреть на ирисы, которые продолжают лежать на тумбе. Лёха обводит их заинтересованным взглядом и очень цветисто матерится, глядя на меня. Всё-таки знает? Или сейчас понял? Ещё несколько секунд обмениваемся взглядами, и я опускаю глаза. Не хочу, чтобы видел меня… такую. Не только он, вообще никто.

Натягиваю на пальцы рукава домашнего кардигана и прячу руки в карманы. Делаю шаг назад, опираюсь бёдрами на консоль — внутрь не приглашу. Мне и так стыдно за то, что он видел мой прошлый момент слабости на корпоративе, и совсем нет желания скормить ему ещё один. Просто смотрю на его покрасневшие с мороза костяшки пальцев и молчу.

— Сим, этот кретин со вчерашнего вечера у меня дома. В полных “дровах” и с чемоданом…

— Сим, этот кретин со вчерашнего вечера у меня дома. В полных “дровах” и с чемоданом…

Поднимаю на Лёху поражённый взгляд. Как это у него? Так вот почему Тим не отвечал на звонки курьера.

— У тебя?..

— Да. Он несёт какую-то чушь про то, что ты его никогда не простишь. Сим?.. — его взгляд пробегает все открытые участки моего тела: лоб, скулы, шею, ключицы… Дальше всё скрыто одеждой и остаются только босые ступни. Поджимаю пальцы.

Он подаётся ко мне и аккуратно тянет руку к карману. Я рефлекторно отшатываюсь — рука замирает в полёте, а потом оживает и движется дальше, как будто Лёхе это тоже стоит усилий, но надо. Достаёт мою ладонь, бережно оттягивает манжет и осматривает запястье.

— …он тебя… не обидел?

Вата в голове медленно обрабатывает информацию, и до меня с трудом доходит, что Лёха имеет в виду. Вырываю руку, снова прячу в карман.

— Боже, нет! Нет, конечно! Это же Тим!

Лёха кивает, будто соглашаясь, но взгляд закипает злой иронией.

Усмехаясь, откидывается на противоположную стену.

— Не хочешь ещё что-нибудь у меня спросить?

Понимаю, что он имеет в виду. Тот мой вопрос на корпоративе в “Агате”, серьёзно ли у Тима с Алёной. И хотя я слышу горечь в его голосе, мне становится страшно, потому что Лёха видит меня сейчас и всё равно готов сделать больно, ещё больнее.

Кончится когда-нибудь это бесконечно утро? Больше всего сейчас я хотела бы быть не здесь. И чтобы чемодан Тима лежал не у друга в квартире, а в багажнике нашего рейнджа, рядом с моим. И мы ехали в отпуск. Никак не могу отпустить эту мысль — хочу каждой клеткой. Тру лоб, чтобы избавиться от наваждения.

Конечно, у меня есть вопросы: почему к нему, а не к Алёне, почему “в дровах”, если за всю нашу общую жизнь он перебирал с алкоголем считаные разы — просто не любит терять контроль, даже над собой. Что говорит, что собирается делать, разлюбил ли меня?.. Лёха всем своим видом показывает, что ему есть что сказать, и он готов щедро делиться содержимым ящика Пандоры. Но, пожалуй, откажусь от этого предложения.

— Спасибо, Лёш, лучше спрошу у него.

Он сдувается. Снова кивает, не глядя на меня. Потом поворачивается — в глазах сожаление.

— Извини, Симыч, я тоже кретин. Не надо было мне…

Перебиваю, пока он не продолжил.

— Не волнуйся, Лёш, я правда в порядке, — опять ироничный взгляд, но уже с положительным зарядом, — насколько могу вообще быть.

В шутку задираю рукава до локтей, демонстрируя чистую кожу. Тяну улыбку, хотя мы оба понимаем степень её искренности, но это максимум, на который я сейчас способна, чтобы успокоить его.

— У меня есть просьба. Не распространяйся, пожалуйста, о том что мы с Тимом… — спотыкаюсь на формулировке. Как это произнести? — Ну, что Тим со мной… Не со мной больше, в общем.

— Как скажешь, Симыч. Но в обмен на другое обещание — ты позвонишь мне, если тебе понадобится помощь. Днём, ночью, в любое время. Ага?

Соглашаюсь, точно зная, что не позвоню.

Снова запираю свою крепость и плотно зашториваю окна. Из-за домашнего кинотеатра Тим настоял, чтобы в гостиной повесили шторы полный блэкаут — почти стопроцентная светонепроницаемость, полумрак. На кухне наливаю в стакан воду и запиваю пару таблеток снотворного, которое муж достал для свекрови по “красному” рецепту. С головой кутаюсь в плед на диване. Меня ни для кого нет. До свидания кошмарное утро, может, в следующий раз ты будешь получше.

Но утро не наступает ни сегодня, ни завтра. Первый раз просыпаюсь поздно ночью, пью чай и даже что-то ем — мы не до конца очистили холодильник перед отпуском — а потом опять засыпаю. Тело чужое, голова налита свинцом, но это к лучшему — свинец прочно держит мысли в неподвижности. Я под тяжёлой толщей тёмно-синей воды. В холоде, неподвижности и абсолютном покое.

Выспавшись, бесцельно брожу по дому или тупо смотрю в экран телевизора. Если меня потом кто-то спросит, что там показывали, то вряд ли смогу ответить. Всё кино у меня в голове: последние слова Тима, они с Алёной в ресторане, я с Тимом в последние минуты, пока он ещё не стал чужим, мы с Тимом счастливые до всего этого… И так по кругу. Веду диалоги то с собой, то с ним, то со Вселенной. Понимаю, что это как-то надо выбросить из головы, хотя бы начать, но как — не понимаю. Иногда такое чувство, что проще купить новую Симу, чем починить эту.

Засыпаю измотанная, а там — Тим. Прекрасные сны, в которых неясно, где заканчиваюсь я и начинается он, где в раскрытую грудь мягкой волной бьётся его нежность и я вдыхаю её с упоением. Где нет мысли защищаться, потому что никто никогда никому не сделает больно.

Как же мучительно после них просыпаться.

Снова брожу, снова кино и диалоги. Полумрак создаёт ощущение полной нереальности происходящего. В какой-то момент даже вспыхивает надежда, что если покинуть эту тёмную крепость, то выйду в нашу правильную реальность. И я вышла. Ненадолго. Безобразное настоящее швырнуло мне в лицо умершие ирисы на тумбе. Видимо, уборщице приглянулись только конфеты.

Стало стыдно, похоронила их у себя в мусорном ведре. Почему всё остальное наше прошлое не умирает так же? Наливаю жасминовый чай с мыслью, что, кажется, проигрываю эту войну. Ломаюсь. И совсем не хочу узнавать, что за этой гранью. Достаю ещё таблетку снотворного, допиваю чай и иду на диван. Комнату вновь заполняет тёмно-синяя масса воды и я мягко спускаюсь на дно. Одна маленькая передышка.

Желанный покой не пришёл. Сейчас здесь темно, одиноко и страшно. Пульс замедлился, никак не вдохнуть. Паникую. Всеми силами пытаюсь выбраться из сна, чтобы снова наполнить горящие лёгкие, и продираюсь сквозь толщу воды в сторону спальни. Там, как к кислородному баллону, припадаю к подушке Тима и жадно дышу запахом солнца. Тёмное дно озаряется светом, дающим тепло и силу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Широкий луч ведёт на поверхность — по нему можно всплывать. Так и делаю, но внезапно в нос и рот начинает заливаться вода, кашляю, захлёбываюсь и под крики Тима: “Дура, какая же дура!”, всплываю на поверхность.

Я в ванне, полной холодной воды, Тим сдирает с меня одежду и продолжает орать, что я дура и идиотка, как я могла и зачем. Пытаюсь объяснить, что не хотела ничего плохого, просто передохнуть, но тело бьёт крупный озноб, и зубы стучат так, что не могу выговорить ни слова. Его горячие руки достают меня из воды, вытирают, помогают переодеться в сухое и несут на кухню.

Тим, тихо матерясь, высыпает таблетки на стол и пересчитывает, несколько раз сбиваясь. Не хватает только трёх. С шумным выдохом опускается на локти и закрывает глаза ладонями. Молчим. Но эта тишина так отличается от той, что была здесь до его прихода. Эта тишина живая.

Согреваюсь, но меня всё равно колотит, движения по-прежнему даются с трудом. Я бы ещё поспала. Тим наливает горячую воду в чашку, разбавляет холодной и ставит передо мной. Достаёт какие-то таблетки и заставляет выпить, потом кормит непонятно откуда взявшейся кашей с малиной и снова несёт на диван. Больше не обнимает. Садится рядом на пол, откидывая голову на подушку, и остаётся так, пока я засыпаю. Крепко и без сновидений.

Просыпаюсь в светлой квартире. Телефон стоит на зарядке — как я могла про него забыть — в двери новый замок, на консоли записка почерком Тима, в которой он объясняет, что пришлось вскрыть дверь, потому что я не открывала и несколько дней не выходила на связь. Снотворное забрал. И если я ещё раз это проверну, он приедет с санитарами. P.S. Комплект ключей от нового замка брать себе не стал.

Листаю в телефоне пропущенные звонки — их не так уж и много, вернее абонентов не так много, но от одного Тима пропущенных несколько десятков. Остальные по мелочи — Лёха, подруги, родители пару раз. Мы предупредили, что отель стоит в глухой местности с плохой связью, так что моё молчание и недоступный телефон никого не удивили.

Ещё неотвеченный от Боречки, то есть от Бориса Львовича, директора “Визуала”, у которого я работаю эти семь лет. Хотя последние три года можно уже сказать “с которым”, потому что мы с Тимом немного вложились в “Визуал” и я стала совладелицей. Доля скорее символическая, но Боря давно ждал шанса переложить с себя часть забот и растил меня с дальним прицелом на это.

Для всех у “Визуала” появилась “дочка” в виде небольшого дизайнерского бюро, которое ведёт эксклюзивные и ВИП-проекты. Мы даже сидим в другом здании — том самом, где фотостудия. Нам завидуют коллеги, потому что как только теплеет, во дворике развешивают фонарики и гирлянды, кафешка выставляет зелень, столики и бочки на летник, открывается сезон в галерее, приезжает книжный автобус, а вечерами на сцене появляются музыканты. Очень творческая атмосфера.

Но документально мы — обычный отдел “Визуала”, где у меня неограниченные полномочия, которые я ни разу не использовала до конца. Все важные решения всё равно обсуждаем с Боречкой. Чувствую, что звонил он именно по поводу одного из них. “Лира”.

Так и не знаю, сообщил ли Тим, кому-то, кроме Лёхи, что мы в городе, но перезвонить придётся. Боречка клятвенно обещал не дёргать в отпуске, так что либо у нас пожар, либо он в курсе, что я тут. Собираюсь с духом и жму кнопку вызова.

— Привет, Борис Львович, потерял? — моему беззаботному тону сейчас аплодировал бы сам Станиславский.

— Здравствуй, отпускница! Извини, что беспокою, но тут ко мне приезжал Вячеслав Игоревич Сизов… — многозначительная пауза, во время которой я успеваю мысленно пожелать крепкого здоровья отцу Алёны за чрезмерную инициативу.

— Знаю я, зачем он приезжал, но не возьмусь, не серчай, Боречка.

— Сим, — окончательно серьёзнеет его голос, — таким людям не отказывают.

— Борь, — тяжело вздыхаю, прости, Станиславский. — У меня появились обстоятельства…

— Говори сразу, декрет? — спрашивает с притворно-сердитой интонацией сквозь улыбку.

Шмыгаю носом.

— Нет, не декрет, но, возможно, мне понадобится ещё отпуск… подольше.

— Ты здорова? — улыбку ветром сдуло.

— Да, всё в порядке, не беспокойся, но подробности не по телефону.

Ну не могу я тебе сейчас сказать, почему сотрудничество с “Лирой” — крайне плохая идея!

— … Ладно. Давай отдыхай, я пока не буду отказываться, может, проветришься на свежем воздухе и передумаешь.

— Спасибо, Боречка!

Выхожу на балкон и впервые в жизни жалею, что не курю. Сейчас было бы в тему. Очень страшно делать первые шаги в неизвестность, да и не первые — тоже, я так давно не летала одна. Вглядываюсь в яркое небо и город, который думать забыл о снеге. Привет, теперь снова только мы.

Вспоминаю мечтательницу Симу Орлову. Я рисовала себе широченные ангельские крылья, как у Тильды Суинтон в “Константине”, и гоняла наперегонки с ветром, загадывая желания и открывая возможности. Мне никто не был нужен, просто наслаждалась миром, свободой и жизнью.

Потом появился Тим… Что бывает, когда за спину ангелу становится бог? Можно больше не бояться взлететь слишком высоко или упасть и разбиться, из ограничений — только смелость и воображение. А свободу заменило знание, что в любой момент, что бы ни случилось, тебя подхватят крепкие руки.

Отлеталась. Чувствую фантомную боль в районе лопаток… Может, ещё отрастут?

Телефон вибрирует входящим сообщением от менеджера нашей фотостудии: “Сима, сразу, как выйдешь, к тебе на фото записалась Алёна Сизова. Говорит, вы знакомы, и ты её возьмёшь вне графика. Возьмёшь? Привет Байкалу!” Не раздумывая ни секунды, отвечаю: “Возьму”.

В студию приезжаю на час раньше срока. До конца отпуска остаётся ещё три дня, но я поставила съёмку на сегодня, чтобы оставалось время прийти в себя, если вдруг опять поломаюсь. Разумная Сима где-то внутри укоризненно смотрит и задаётся вопросом, зачем мы вообще согласились. Она взяла с меня обещание прекратить ад в тот же момент, как пойму, что не вывожу.

Обещали ясный день, но всё равно зажигаю несколько софитов, намечая, куда посажу Алёну, чтобы правильно лёг свет. Это сродни медитации — автоматические движения, которые не мешают течению мыслей, успокаивают и расслабляют.

Я готова к тому, что будет обычная съёмка, если её, конечно, можно назвать обычной. Мы не обсуждали образы, не обменивались примерами фото, не выбирали место и стиль. И главное, не сделали то, с чего вообще начинается любая подготовка — Алёна не озвучила запрос, что она ждёт от этой фотосессии. Мы даже не общались напрямую, только согласовали дату и время через менеджера.

Быть может, если бы Тим дал вменяемые объяснения происходящему, я не согласилась бы на это испытание, но чтобы двигаться дальше, мне нужны ответы. Я хочу понять мужа, понять себя, понять, как с нами случилась Алёна — это мой запрос на фотосессию. Даже если мы не поговорим, я много увижу в ней самой. Тело врёт намного меньше, чем язык.

А вот запрос Алёны мне только предстоит узнать, но и так понятно, что это не будет обычное “хочу почувствовать себя красивой” или звездой — оно в ней есть. Наверное, что-то нужно от меня? Но что? Всё, что можно было, она уже забрала.

Алёна появляется в дверях студии минута в минуту. Жестом показываю на напольную вешалку, где можно оставить пальто, и продолжаю регулировать высоту штатива. Сердце, которое до этого примерно себя вело, срывается вскачь. Кажется, что его удары разносятся по студии гулким эхом. Замираю и напоминаю себе, что могу уйти в любой момент. Немного помогает.

Поправив у зеркала и без того безупречную причёску, Алёна медленным шагом направляется ко мне. Оглядывает готовое к съёмке оборудование и с удивлением спрашивает:

— Вы правда будете меня фотографировать?

Поворачиваюсь к ней с камерой и делаю несколько кадров. Она морщится на мой ответ, но садится в приготовленное кресло. Её стиль сегодня — простота, чистота и ухоженность. Фактурное вязаное платье цвета пыльной розы, ногти с прозрачным лаком, нюдовые лодочки на каблуке. Расправленные плечи, ровная спина, мягкий наклон головы. Ей удивительно идёт утренний свет и лёгкое превосходство, с которым она смотрит на меня, то есть в камеру.

Алёна объективно красива. Старше меня лет на пять, семь? Я бы рада была найти изъяны, но не стоит врать себе, их нет. Пропорциональная фигура, высокая грудь, плоский, подтянутый живот, в меру округлые бедра. Даже маленький рост придаёт ей какую-то… хрупкость.

Кстати…

— Снимите туфли, — мой голос мне самой кажется чужим. В нём ни одной эмоции.

Алёна вздрагивает. Это первое, что она сегодня тут слышит.

— Простите что?

— Снимите туфли, — повторяю чуть громче.

Послушно скидывает на пол. В глазах — замешательство. Быстро снимаю, пока не ушло — оно идеально “сложило” образ. Не вижу в ней хищницу, скорее наоборот.

Удовлетворённо смотрю в монитор на камере, внутренне поражаясь себе: я действительно фотографирую любовницу мужа и считаю её красивой. Может быть, с санитарами Тим был не так уж неправ.

Работаем дальше под шорох наших движений и звук срабатывающего затвора. В каждой съёмке наступает момент, когда модель открывается. Профессионалы уже приходят в этом состоянии, а обычных людей нужно к нему подвести. И я жду, когда Алёна откроется, мне кажется, тогда я пойму что-то важное.

Она знает свои выгодные ракурсы и занимает классические позы. Думаю, по роду деятельности ей часто приходит позировать. Но в какой-то момент её взгляд действительно меняется — чётко ловлю это камерой и только когда прослеживаю его направление, понимаю природу искренности и восхищения, с которыми Алёна смотрит на… Тима.

В дальнем углу студии у входа в административную часть на стене висят несколько призовых работ с разных конкурсов и одна из них — Тим с нашей первой фотосессии. Алёна, как заворожённая, босиком подходит к снимку, забивая на съемку, и целую вечность рассматривает тело моего мужа, расписанное моими пальцами. Не поворачиваясь, произносит:

— Вы знаете, что я заболела Тимуром, когда увидела это фото?

Сглатываю кислоту.

— Скажете, такого не бывает?

Бывает, я тоже…

— Получается, что увидела его первый раз вашими глазами. Жизнь любит пошутить, не правда ли? — её превосходство идёт крупными трещинами, — Фонд изучает работы перспективных фотографов и мне принесли ваши. Я долго не знала, что на фото — ваш… Тимур. Там стояла фамилия Орлова. А когда узнала, что он женат, было уже поздно. Да и не изменило бы это ничего.

Сцепляет руки в замок за спиной и неловко переступает босыми ногами, будто пол стал внезапно холодным.

— Вы теперь догадываетесь, что “Лира” не случайно выбрала компанию Тимура? — поворачивается и опирается спиной на стену рядом с Тимом, опускает глаза, рассматривая пальцы на ногах. — В него невозможно не влюбиться.

Набираюсь смелости посмотреть на неё не через видоискатель. Прямо, открыто. Не знаю, что она видит в моих глазах, потому что прочищает горло и продолжает:

— Я, наверное, должна извиниться перед вами… Это я попросила отца настоять на вашем присутствии в “Агате”, но не знала, что будет так… — запинается, подбирая слово.

Что ж помогу:

— Больно?..

— Да.

Вскидывает взгляд, а потом опускает и кивает.

— Вообще, не думала, что вы согласитесь сегодня… — обводит рукой пространство.

Набирает полную грудь воздуха, словно решаясь на что-то, и снова смотрит на меня. В глазах: неуверенность, сомнение, страх.

— Серафима…

— Сима, — автоматически исправляю.

— Сима, отпустите его…

Кровь бросается в лицо, и щёки печёт так сильно, что я с трудом подавляю порыв прижать к ним ладони. Отворачиваюсь и насколько возможно медленно отхожу к окну. Сбегаю. Разумная Сима бьёт кулаком по тревожной кнопке — я должна идти не к окну, а к двери, но процесс уже запущен, и ответы Алёне рождаются один за другим:“Не держу”, “Если он захочет, его никто не удержит” и даже ”Не отпущу”, но отвечаю совсем другое:

— Я бы предпочла быть подальше от… ваших отношений, — голос не слушается, выходит тихо. К тому же я стою спиной и никак не могу повернуться и сказать это в глаза, потому про “отношения” приходится повторить дважды, пока слова, отражаясь от массивного стекла в окне, не долетают к Алёне. Пару раз шумно вдыхаю, пытаясь унять тошноту. В этой студии доисторические рамы — деревянные, с облупившейся краской — в сочетании с голой кирпичной кладкой откоса получается хороший фон для фото, но плохой для того, кому нужен хотя бы глоток свежего воздуха.

— Пару свиданий трудно назвать отношениями, — голос пропитан горечью. Нахожу её слабое отражение в окне, вижу, как она, окончательно потеряв броню превосходства, снова поворачивается к Тиму и продолжает с надрывом:

— Сима, вы любили когда-нибудь так, что не могли дышать?

Нет, с ним я, наоборот, дышала глубже.

— …любили так, что с ним теряли себя?

Нет, с ним я себя находила.

— …любили так, что готовы были на низкие поступки?

Нет, с ним я становилась лучше.

— …любили так, что готовы были шагнуть во тьму?

Нет, с ним мой мир становился светлее и ярче.

Эмоции в её голосе волной бьют мне в спину, закладывая уши. Тревожную кнопку замкнуло. Опираюсь бёдрами на подоконник и ерошу себе волосы пятернёй: как понять, кто из нас любит его правильно? Как ему вообще нужно, если он сейчас ни со мной и не с ней? Эта мысль так бы и носилась по кругу, если бы Алёна не продолжила:

— Он не смотрит на меня ТАК, — кивает на фото, будто я могу увидеть этот жест. Гашу порыв повернуться и возразить, что смотрит, я сама видела, но как-то странно убеждать любовницу своего мужа в том, что он её хочет.

— У меня была иллюзия, да, но в “Агате”… — судорожный выдох, — Сима, он смотрит на вас, даже когда не смотрит… Прошу, отпустите его. В крепкой семье мужчина никогда не обратит внимание на другую.

Меня скручивает. Первым спазмом от духоты и понимания, что она права. Вторым — от осознания, что я не заметила, когда наша семья перестала быть “крепкой” — была слишком счастлива. Третьим — оттого, что мне ей нечего ответить. Не признаваться же, что я понятия не имею о чём она, и вообще была уверена, что они вместе.

— А если не посмотрит? — отвечает ей чей-то голос, отдалённо похожий на мой.

Пауза. Я уже не смотрю в отражение, потому что видеть то, как она прикрывает ладонью горло, то ли в попытке защитить уязвимое место, то ли стараясь сдержать слова, показывающие её слабость, ранит не меньше, чем сами откровения.

Босыми ногами шлёпает к кулеру, наполняет пластиковый стакан на треть, выпивает и, сминая его с отвратительным хрустом, выкидывает в мусорное ведро. Вместе со стаканчиком в ведро отправились горечь, надрыв и неуверенность. Обувается возле кресла. Возвращается броня, а вместе с ней — прежняя Алёна:

— Посмотрит как-нибудь по-другому… со временем.

Мне должно стать легче, от факта, что он не с ней, но становится только хуже. Разом одолевает пронизывающая тоска по чувствам обеих, которые растоптал близкий нам человек. Я не понимаю, как Тим мог сделать так больно любящим его людям. Просто отказываюсь понимать. Дышу спёртым воздухом, прогретым солнцем и батареями — не помогает. Будто из атмосферы пропал кислород и вдыхаю один азот.

— Сима, что вы молчите?!

А как я отвечу? В ушах гул, перед глазами круги. Надо бы повернуться и что-то сказать, желательно с достоинством, но в горле разрастается ком, ещё немного и не смогу сказать вообще ничего. Делаю ещё несколько бесполезных вдохов и… К чёрту достоинство, собираю последние силы и, не поворачиваясь, чеканю:

— Съёмка окончена.

А дальше всё, как в замедленной съёмке: стук каблуков, грохот захлопывающейся двери и живописно разлетающееся огромное стекло, у которого я стою. Гул в ушах перекрывает звон, наверное, было громко. Понимаю, что надо отступить, но не осталось никаких сил сдвинуться даже на шаг. Так и стою, наблюдая радужные блики солнца в осколках и жалея, что камера лежит далеко.

Врывается менеджер и тащит к санузлам, где меня долго выворачивает разговором, эмоциями, всей ситуацией и запоздалым страхом с облегчением, что стекло могло полететь в меня, но хоть эта беда миновала. Градом катятся слёзы. Испуганная девочка-менеджер стряхивает с меня стеклянную пыль с мелкими осколками и влажной салфеткой стирает капли крови — пара осколков едва задели щеку и шею.

— Больше нигде не ранена?

Заторможенно осматриваю себя, вроде других порезов нет, чудом даже одежда целая.

— Нигде.

И везде.

Получаю подтверждение оплаты ипотеки за эту квартиру. У нас договор на двоих, но всем занимался Тим, а ко мне долетали только весточки из банка. Как быть теперь? Полную сумму не потяну, брать у Тима — странно, особенно с учётом того, что я делаю прямо сейчас.

После разговора с Алёной, придя домой, я первым делом тщательно вымылась. А потом, наткнувшись в ванной на мужскую туалетную воду, пошла за сумкой и стала складывать в неё мелочи, которые он забыл или оставил за ненадобностью. Без рефлексии, даже не вытерлась толком. Взять с полки — положить в сумку, взять — положить, взять — положить. Недостаточно было извлечь осколки снаружи, нужно достать их изнутри тоже. С Тимом вокруг я не заживу — надо хотя бы убрать личные вещи.

В руках задерживается флакон парфюма. Это наш общий. После моего переезда с мусорными мешками в небольшую квартирку Тима, мы недосчитались как раз того, что с косметикой. И следующим утром я стащила у него туалетную воду. Это был яркий, солнечный унисекс с нотками фруктов. С тех пор так и повелось — какой-то аромат всегда на двоих, хотя мы по-разному делили акценты. То, что на нём раскрывалось ананасом и апельсином, на мне отзывалось лимоном, ему больше кардамона, мне — яблока, ему — белый кедр и кумарин, мне — карамель. Я люблю носить на себе его запах. Прикрыть глаза, глубоко вдохнуть и мы вместе. Чёрт, надо осваивать глаголы в прошедшем времени.

Бросаю в сумку флакон и приходит сообщение из банка. Мне ипотеку не выплатить, наверное, придётся что-то делать с квартирой? Вспоминаю все истории о разделе имущества, их жанр колеблется в промежутке от водевиля до хоррора, но больше, конечно, мелодрам. Господи, никогда не думала, что буду проходить через это.

Пью воду, осматривая привычную обстановку кухни. Мы въехали сюда за полтора года до свадьбы. Тим с загадочным лицом посадил меня в машину, сказал, что у него есть сюрприз, и стойко молчал всю дорогу в ответ на тысячу моих вопросов. Не завязывал глаза, просто привёл в эту квартиру, пахнущую свежей отделкой, вывел на балкон и, глядя на меня, а не на роскошную панораму города, спросил будем жить здесь или посмотрим другие варианты.

Больше никуда не хотелось. Это была любовь с первого взгляда с большой светлой спальней, кабинетом и столовой. Первые месяцы, пока не появилась мебель и кухня, спали на полу и ели из мультиварки. Провожу ладонью по гладкой столешнице и улыбаюсь сквозь слёзы. Кухню мы выбирали… тщательно.

Блуждая по лабиринту экспозиции самой крупной мебельной сети в мире, мы примеряли передники, чокались бокалами, гремели кастрюлями и солили в них что-то несуществующей солью из стоящих рядом солонок. Рука Тима то на пояснице, то между лопаток, то его пальцы перебирают мои, а если вдруг разъединяемся, его ладонь беспокойно ищет мою и когда находит, крепко сжимает, передавая сообщение "я тут".

Когда я устремилась к оливковым фасадам, Тим одобрительно хмыкнул, подошёл сзади и положил подбородок мне на плечо. Пощипывая губами мочку уха, спросил:

— Оно?

Я не смогла сразу ответить, гладила ладонями тёплое дерево, представляя, что буду видеть его каждый день и касаться. Мне нравилось так, что хотелось повизгивать.

— Оно! Только низковато…

Мы высокие и, чтобы не сутулиться, к стандартной высоте столов нам надо прибавить десять сантиметров — дома вычитала накануне. Хочу рассказать это Тиму, но не успеваю, потому что он ловко подхватывает меня и плюхает попой на столешницу. Становится между ногами и плотно притягивает к себе за ягодицы, оставляя на них ладони. Мягко сжимает и мурлычет своим низким глубоким голосом:

— А мне в самый ррррраз…

Обнимаю в ответ, пряча лицо у него на шее, и тихонько хихикаю, касаясь губами.

— Пошли отсюда? — в голосе остался только бархат.

— А кухню заказать? — шепчу в шею.

— Точно, кухня же, — вспоминает с досадой.

Так бы мы и дошептались неизвестно до чего, если бы сзади не раздалось громкое:

— Гм, гм! — к нам идёт парень в желтой рубашке, продавец.

Резко отшатываюсь от мужа и бьюсь затылком об угол шкафа над головой. Тим мгновенно ставит меня на пол и прижимает к себе осмотреть ранение. Ничего не обнаружив, просто гладит макушку — так быстрее пройдёт. Не спешу отстраняться, потому что малиновые щёки — совсем не тот вид, с которым я бы хотела делать заказ.

Парень, наверное, в отделе кроватей видел и не такое, поэтому ни капли не смутился, только посоветовал усилить основание арматурой и… отказаться от верхних шкафов, чтобы избежать потенциальных травм. Дальше Тим общался с ним самостоятельно, а мы со щеками пошли выбирать посуду. От шкафов, кстати, не отказались, но затылок оставался цел, потому что острый угол всегда прикрывала ладонь Тима.

Сумка с жалобным звяканьем падает на пол. Недостаточно убрать его вещи, здесь всё пропитано нами. Хватаю телефон и открываю диалог с Тимом, грудь распирает от количества слов, которые хочу ему высказать, но от последних сообщений веет таким холодом, что замерзают даже пальцы, которыми держу телефон. Он меня больше не слышит. Как жить, если тебя предал не только муж, но и лучший друг?

Закрываю. Звоню в студию менеджеру:

— Привет, сегодня ночная съемка у кого-нибудь есть? Нет? Поставь меня.

В багажнике сумка с одеждой на несколько дней. Забираю ключ от самой маленькой студии у охраны и дружелюбно улыбаюсь. Пробую, как это, улыбаться, когда внутри всё горит и бьётся — выходит так себе, актриса из меня всегда была не очень.

В коридоре сквозняк и сломанный скелет гнилой деревянной рамы. Обхожу по дуге, будто она ещё может причинить вред. Хотя так и есть. При взгляде на неё, куски разговора с Алёной снова вонзаются в тело осколками. Жмурюсь от этих укусов и ускоряю шаг, будто смогу убежать хотя бы от части из них.

Два часа ночи. Наши студии для меня — место силы, здесь я столько раз рождалась разной, пробивая собственный потолок и открывая в себе новые грани. Да в муках, да с терзаниями, но результат всегда стоил того. Сегодня всё будет иначе. В место силы приходят не только рождаться.

Ставлю стул к фотофону, выставляю свет так, чтобы тени были предельно острыми — резать так резать. Раздеваюсь до белья. Телу зябко, неудобно, уязвимо — точно так же, как мне сейчас в своей жизни. Включаю Muse на всю катушку — охрана предупреждена, мне не помешают.

Пульты от камер в ладони. Это будет серийная съемка. Рваные вдохи, глубокие выдохи. Перестать обнимать себя, защищаться и закрываться. Пристально посмотреть внутрь… и не отрываться до самого конца, что бы там не увидела.

Жму кнопки пальцами. Пуск.

Присаживаюсь на стул и под первые аккорды Hysterya взрываю в груди плотину, разрешая себе проораться. Страшно, некрасиво, до хрипоты, до срыва голоса кричать, как я его ненавижу и как всё ещё люблю, как мне обидно и больно, что не смогу больше никому поверить, не захочу других взглядов, других рук и прикосновений, другого запаха кожи и цвета глаз. Что больше никто, входя в тело, не проникнет так глубоко в душу, и что сама душа разучилась дышать, а мир теперь — чужая планета с атмосферой, непригодной для жизни. Что нет больше прошлого и не хочется будущего. Что нет больше меня.

А потом, захлёбываясь слезами, вою в рыданиях до полного опустошения. Чувствую, как открываются даже самые мелкие порезы внутри и через них без остатка уходит последняя отравленная горем кровь. И когда не остаётся сил даже на всхлипывания, сворачиваюсь калачиком и улетаю. Я пуста.

Прихожу в себя от крупной дрожи, кажется, кровь действительно вытекла и больше не греет. Тело — тупой, бесполезный набор мышц и костей. Губы саднит, глаза жжёт, на предплечьях — алые царапины. Осматриваю себя, будто первый раз вижу. С этим “дано” теперь дальше жить.

Одеваюсь и вывожу на печать содержимое карт памяти из камер. Уходит почти целая пачка фотобумаги. Зависаю на монотонном жужжании принтера и картине разлетающихся по полу чёрно-белых фото из переполненного лотка. Собираю непослушными руками — на них у меня тоже планы.

Кутаюсь в меховое пальто, но тепло всё не приходит — внутри пустая вечная мерзлота. Мозг сухо телеграфирует, что на разработку альтернативных источников энергии, скорее всего, уйдут годы. Мда… А функционировать-то надо сейчас…

Упаковываю стопку фотографий в сумку. Больше нет того острого желания одиночества, которое держало меня взаперти эти дни. Сейчас просто физически не смогу быть одна. В моём списке людей, кому можно позвонить после смерти, единственный контакт. Жму кнопку вызова и сорванным голосом шепчу:

— Лад, забери меня, пожалуйста, из студии?

— Буду через полчаса.

Ни грамма сомнения в голосе, несмотря на то, что у меня нет привычки выдёргивать её в четвёртом часу ночи.

Приезжаем на Набережную, находим чистую урну, и я красивым "домиком" выкладываю туда стопку боли, горя и страхов в разных ракурсах. Профессионал во мне отмечает, что фото — г@вно. Модель в ужасной форме, смазан фокус, некоторые карточки вообще — какая-то абстракция, но самые жуткие — те, где в кадре остался только стул. Будто того, кто там был, и правда не стало. Это худшая фотосессия в моей жизни. Это лучшая фотосессия в моей жизни. Но об этом я узнаю ещё не скоро.

Просим зажигалку у случайного прохожего и ярким огнём превращаем всё тёмное в пепел. Вслед за этим встречаем рассвет со стаканчиками из самого раннего кофейного киоска. Первые слова моей новой жизни:

— Нельзя пить кофе на голодный желудок.

Морщусь и прикрываю лицо ладонью:

— Ты такая зануда!

— А вот и нет! И вообще, между прочим, у тебя всё это время свитер наизнанку, но я ж молчу! Держусь! Цени, — улыбается.

Пьём дальше. Конечно, у неё много вопросов. Первые появились ещё у студии, когда увидела полностью разобранную меня и без слов перегрузила мои вещи в свой багажник. Потом фото. Было видно только верхнее, но ей и его хватило, чтобы побледнеть. Лада обязательно задаст все мне вопросы, но только тогда, когда убедится, что я готова отвечать.

Когда кофе кончается, она заглядывает мне в красные глаза:

— Спать?

— Спать.

— Поехали.

И без лишних слов везёт к себе домой.

Стакан воды, хлоргексидин, салфетки, нурофен и два круглых имбирных пряника в шоколадной глазури ждут меня на тумбе возле подушки. Спасибо, Лада. Залпом выпиваю воду и сажусь в постели, укутавшись в одеяло. Голова гудит, как с похмелья, надо всё же выпить обезболивающее, но так не хочется вылезать из тёплого кокона.

Игнорирую медицину, потому что руки выглядят не так ужасно, как вчера — несколько неглубоких царапин, точно не умру, а вот пряники своим запахом сводят с ума. Когда я в последний раз ела? Шумно понюхав — это отдельное удовольствие — с наслаждением откусываю. Сочетание текстур ломкой шоколадной оболочки и мягкого нежного теста — одно из моих любимых. Устаю жевать, недоев первый. Откладываю и падаю обратно в постель. Как можно чувствовать себя бесплотной и прозрачной, но одновременно такой тяжёлой?

Стряхиваю несколько крошек с одеяла, представляя, как выхвачу за них от зануды. Легко улыбаюсь. С Ладой мы дружим уже лет десять. Она вела у нашей группы семинары по социальной психологии, а я сидела на первой парте и задавала больше всех вопросов. Лада быстро просекла, что наши дискуссии — совершенно случайно — мешают ей опрашивать остальных, и перенесла общение на внеучебное время, если мне действительно интересно. А мне было. Так я обрела родную душу, хотя Лада до сих пор шутит, что я подружилась с ней ради зачёта автоматом.

Единственный серьёзный конфликт у нас произошёл из-за Тима. Они не сошлись аурами. Не то, чтобы он ей не понравился, лично против него у Лады ничего не было, а вот в его отношении ко мне она увидела море тревожных сигналов, о чём не замедлила сообщить. На следующий день после двойного свидания — я с Тимом и Лада со своим мужчиной — мы с ней поехали в любимое место на Набережной употреблять самое лучшее, что дали нам итальянцы: пасту, пиццу, кофе, джелато.

Сделав заказ, Лада посерьезнела:

— Сим, ты с ним наплачешься.

Внезапная атака застала меня врасплох. Я вообще не фанатка поговорить о личном, и Лада это знает, потому, пользуясь замешательством, быстро проговаривает:

— Ты сейчас в облаках, всё прекрасно и радужно, но, поверь моему опыту, он тебя сломает. Возможно, не специально, но сделает больно. Просто ты слишком… тонкая, — виновато развела руками в жесте “прости”.

До Тима никто не трогал меня так глубоко. Сейчас только смешило то, что память держала в коробочке под названием “Первая любовь Симы”. Глубокий низкий голос разбудил во мне что-то очень настоящее, что очаровывало меня само по себе, и пока я с восторгом погружалась в это чувство, кто-то решил, что оно не для меня. Или я не для него. Пофиг.

Тогда в порыве я наговорила лишнего, подробно описав, что думаю о непрошенных советах и как с ними нужно поступать. Лада смиренно всё выслушала, подняла руки ладонями ко мне, мол, сдаюсь, и дала слово больше к этой теме не возвращаться. Правда, нарушила его, когда я сияющая вернулась из Зальцбурга с колечком на пальце. Она забрала свои слова обратно, сказав, что ошибается очень редко, и рада, что это именно тот случай. И следующие пять лет они с Тимом соблюдали вежливый нейтралитет, уважая вклад другого в мою жизнь.

Увы, случай оказался не тот.

Усталость одолевает, и пару дней я в основном сплю. В коротких перерывах смотрим сериалы и моем кости героям, как раньше, когда обе были свободны. Лада ворчит на мои ушедшие щёки и выпирающие ключицы, исправно привозит с работы вкусное и откармливает, нарушая со мной свои диету и режим. Мы не делаем вид, что ничего не случилось, но она не спрашивает, а я благодарно молчу.

Завтра выходить на работу. Завернувшись в одеяло, сижу на подоконнике и пью чай. Март заканчивается, и в парке под окнами яркой синевой с зеленью проступают полянки первоцветов. Удивительно, только что был снег, а уже вовсю весна. Когда успела? Ещё несколько дней назад я искренне не понимала, как мир вокруг может продолжать жить своей жизнью, когда у кого-то она разрушена. А сейчас даже рада, вдруг, и я смогу вплестись в этот узор и двигаться дальше.

Открываю рабочий чат, проматываю до конца и вижу сообщения от Тима о том, что завтра встреча подрядчиков с заказчиком у него на объекте. В списке присутствующих точно есть я. Нужно то ли внести изменения, то ли дополнения, ничего не понимаю, потому что буквы сливаются, а сердце снова стучит, как бешеное, где-то в районе горла. Что ж так сразу-то.

Вот и вплелась.

— Как там наша Сима? — мои мелкие стажёрки из основного офиса встречают Тима, заходящего в Башню “Рапунцель” — отдельно стоящие апартаменты на территории гостиницы, по которой мы делаем визуальный тур.

— Сами увидите, скоро будет, — сухо отвечает он и направляется дальше, хотя обычно в шутку исправляет их, что я его Сима. Это такая игра — делят меня, когда пересекаются на объектах.

Глаза девочек округляются:

— А она приде-е-е-ет? — тянут в один голос, — Говорят, кровищи было…

Тим резко тормозит и оборачивается уточнить, что они имели в виду, но крошки замечают меня и несутся навстречу, оставив онемевшего мужа наедине со своими вопросами.

Успокаиваю их и отправляю готовить оборудование к съёмке, а сама замираю, теряясь под пристальным взглядом карих глаз. Нас разделяют несколько метров, но Тим, словно даёт мне возможность выбрать сбежать или остаться поговорить. И я даже планировала второе, репетировала вопросы, но, кажется, их выдуло ветром, который здесь, в полях за городом, особенно свиреп.

Тим отмирает первым и подходит ко мне. Каждый его шаг — три удара моего сердца. Вместо приветствия натягивает мне на голову капюшон парки. Получается слишком глубоко и мой холодный красный нос щекочет опушка. Морщусь и шмыгаю. Поправляет как надо.

— Без шапки? — нейтральный тон с еле слышным укором. Замечает следы от стекла.

— Ну-ка покажи..

Тёплыми ладонями ныряет в капюшон и мягко поворачивает голову, открывая царапины на щеке и шее. Тихо выругавшись, легонько проводит по ним пальцами то ли в попытке пожалеть, то ли стереть. Ещё и ещё. Вижу, как трепещет его рубашка от частых ударов сильного сердца. Спохватываюсь — он же гладит! Шаг назад. Тим отступает тоже, пряча ладони в карманы короткого пальто.

— Что случилось? Что за кровища?

Пожимаю плечами, разглядывая отросшую щетину на подбородке. Не брился…

Понимая, что рассказа не будет, вздыхает. Он лучше всех знает последствия моего коктейля из везения, помноженного на периодическую рассеянность. Я слышала все возможные оттенки слова “аккуратно” в его исполнении. Вот и сейчас будет лекция по технике безопасности Симы.

— Сима, нельзя же так, надо ак…

Он продолжает, а я не слышу. Всё ещё чувствую пальцы на шее, запах парфюма, дыхание. Это почему-то воскрешает в памяти не образ того чужого Тима, который предал всё, что нам было дорого, а другого — близкого и нужного, который всё ещё снится. По нему я безбожно соскучилась. Чёрт, ехать сюда было большой ошибкой.

Зная моё свойство зависать в мыслях, муж привлекает внимание лёгким касанием:

— Сим, вернись. Давай к главному. Ты съехала? — требовательно смотрит в глаза. Зрачки поглотили радужку, одна блестящая чёрная глубина. Не тонуть. Не тонуть.

— Да, поживу у Лады. Откуда знаешь?

— Неважно, — отрезает.

Потом неохотно объясняет:

— Хотел поговорить. Заезжал… Два раза. Не застал тебя.

— Хотел? Говори.

Подбирает слова, изучая моё лицо. Видимо, пытаясь прочитать, что там в голове. Бесполезно, я и сама не очень в курсе последние дни, поэтому давай, дорогой муж, вещай уже, как есть.

— Там квартира, машина…, — Тим смягчает свой низкий голос.

И меня осеняет, что у нас же ещё мой мини был куплен в кредит. То есть теперь у меня. До конца этого года.

— Так вот, всё останется как раньше, — он имеет в виду, что деньги по кредитам и дальше будут списываться с него, — не надо никуда съезжать. Живи дома, Сим?

Нервно дёргаю кулиску на парке и машу головой из стороны в сторону.

— Не обсуждается, — я так хорошо знаю этот тон, дальше дискуссия бесполезна.

Очередной порыв ветра заставляет слезиться глаза. Я не понимаю, как он представляет себе “всё как раньше”, без него? Вообще ничего не понимаю. Разворачиваюсь и быстрым шагом покидаю поле боя. В другой раз поговорим.

Окрик в спину:

— Сима!

Ускоряюсь.

Ещё один:

— Сима, съёмка.

Точно! Девочки ждут.

Разворот на сто восемьдесят градусов и быстро пробежать мимо мужа, пряча в капюшоне мокрые щёки.

Закрываюсь в санузле башни, открываю кран и подставляю руки под воду. Спрашиваю саму себя в зеркало, что могло между нами так глобально сломаться, если семь лет мы отлично понимали друг друга без слов, а теперь даже со словами не выходит?

Хотя нет, на первом настоящем свидании мы говорили об отношениях. И много.

После того как с Тима смыли аквагрим, я ожидала самое романтическое свидание в мире — столько обещания было в его глазах, но мы приехали в паб пить пиво. Говорила же, что у Тима свои представления о романтике?

Небольшой уютный зал со старой кирпичной кладкой и сводчатыми потолками, деревянная мебель, светлое нефильтрованное и много слов ни о чём и обо всём одновременно. Как будто те долгие телефонные разговоры были с совсем другим человеком. И ты каждый раз с удивлением понимаешь, что знаешь ответ на вопрос, который хочешь задать — вы это уже обсуждали.

Как бы мы ни горели во время съёмки, Тим не тронул меня и пальцем, но разговор то и дело уползал на опасную территорию, а слова приобретали прекрасную двусмысленность. Слегка пьяненькая Сима вовсю улыбалась и кокетничала, наслаждалась бархатом низкого голоса и грелась в лучах мужского внимания.

Когда обычные анкетные любишь — не любишь вновь свернули в сторону чувств, речь зашла об измене. Не знаю, как вышло, что я смело изложила свою версию этого явления. И только в конце мысленно ойкнула, а потом в ожидании реакции Тима успела раз тридцать пожалеть, что разоткровенничалась о личном.

Мои представления о том, как всё должно быть устроено между близкими людьми, до сих пор надёжно охраняли покой моего сердца. Лада ворчала, что с такими запросами моё счастье сможет составить только какой-нибудь рыжий кот. Тим стал исключением. Это было какое-то наваждение, потому что рядом с ним я не задумывалась вообще ни о чём, просто кайфовала от процесса.

— Что для тебя измена Сим-Сим?

— О не-е-ет, это сложно, — хитро поглядываю на него поверх кружки.

— Расскажи, мне правда интересно, — набирает фисташек в ладонь и чистит в блюдце.

— Ну… Измена начинается не снаружи, а внутри… — он кивает, приподняв брови, мол, говорю очевидное, — отношений, внутри самого человека. Это не кто-то что-то засунул в кого-то чужого, — Тим улыбается с умилением, потому что мне такие разговоры несвойственны, и я смущаюсь.

— Измена — это не заботиться и забивать, не прийти со своей бедой и бросить в беде другого, это пренебрежение и предательство, желание унизить, причинить боль, ранить, — я загибаю пальцы, будто пунктов конечное число. — И если измена происходит внутри, то вопрос времени, когда она произойдёт снаружи, — мой пыл уже погас, но всё равно добавляю:

— Потому что изменив себе, можно изменить кому угодно.

Умолкаю и чувствую жар на щеках. Утыкаюсь в кружку. Здравствуй, неловкая ситуация, давно не виделись. Тим молчит, а меня кусают сомнения, поймёт ли, как раньше? Или планирует попросить счёт?

Была не была, поднимаю глаза… и теряю связь с реальностью. Это позже Тим будет ласково целовать и топить в теплоте взгляда, а сейчас там тёмная бездна силы и власти. Столько не получилось вытащить даже в студии. Но она не пугает, не давит, а завораживает и манит. Лечу.

— Сим-Сим, это дорога с двусторонним движением? Или просто требования к…, — выразительно двигает бровями.

Меня накрывает облегчением. Понял! Всё правильно понял.

Часто киваю:

— Конечно, по-другому не работает.

Смотрит. Уже успеваю заскучать по лёгкости разговора, которую спугнула своими откровениями, но Тим сам её возвращает, выключая бездну во взгляде. Двигает ко мне блюдечко с очищенными фисташками и с улыбкой произносит:

— Я на тебе женюсь.

Картинно смотрю на несуществующие часы на запястье:

— Сегодня уже не успеешь.

В дверь санузла тревожно скребутся девчонки.

— Сима, вы в порядке? Нужна помощь?

Это мой детский сад, как называет Боречка группу волонтёров, которые подрабатывают у нас за еду, вернее, за возможность учиться на практике. Несколько часов в неделю они ассистирую мне на интересных объектах, а я подробно комментирую процесс, учу подбирать и настраивать технику, даю им самим поработать. Потом разбираем полёты, как у кого получилось.

Закрываю вентиль, инкрустированный стразами сваровски, и бумажным полотенцам стираю капли с раковины из оникса. Да, Сима, умеешь ты эпично поплакать. Клининг вылизал апартаменты к съёмке, возвращаю безупречный вид. Промакиваю лицо салфетками и выхожу.

На телефоне три пропущенных от Тима. Подробно высказываю всё, что об этом думаю. Мысленно. Крошкам такое слышать не стоит. Начинаем работать. Снова звонит телефон, беру не глядя:

— Симуля! — голос, полный трагизма, оглашает всю башню даже с выключенным динамиком. Я такая же Симуля, как и Серафима, но мама мужа отказывается это признавать, — Моя бедная девочка!

Кажется, началось.

Сегодняшняя практика у крошек называется “Съёмка интерьера в ограниченном пространстве” и узкая, вытянутая башня отлично для неё подошла. Трёхэтажные апартаменты с маленькой гостиной на первом этаже, санузлом на втором и спальней на третьем. Винтажная мебель, тематический антиквариат. Очень колоритно, но так себе с точки зрения удобства.

Сжимая в руке телефон, я всей душой сочувствую Рапунцель, потому что эта камерность ужасно давит — потолок слишком низко, а стены близко. Оттягиваю ворот свитера его пальцами — даже в нем тесно. Глупо было надеяться, что момент, когда все узнают, не наступит совсем, ну или позже — как обрасту новой кожей. Но сейчас понимаю, что надо быть благодарной и за эти две недели передышки.

Выхожу на крыльцо и с наслаждением подставляю лицо порыву ветра, прочищаю горло:

— Здравствуйте, Маргарита Львовна, — или просто Королева Марго, как зовёт её муж.

— Здравствуй, моя девочка, — горестный вздох.

Никогда не называла свекровь “мамой”, хотя отношения у нас довольно тёплые. Всю жизнь она кем-то руководила и не оставила эту привычку после ухода на пенсию. Сразу вошла в правление ТСЖ, организовала при доме библиотеку и общество любителей скандинавской ходьбы. Жёсткая, энергичная, всегда с макияжем и причёской, со вкусом и модно одета. Горделивая осанка и прямая спина, чтобы корона королевы Марго не съехала ни на миллиметр. Причём корона в данном случае не показатель высокого мнения о себе, а обычный такой символ власти. И да, муж королевы никогда не был королём. Им всегда был Тим.

У Маргариты Львовны большое, доброе сердце, но границы моей семьи от неё охраняет целая армия автоматчиков. Правда, и через них прорывается её желание причинять добро. Иногда бессмысленно и всегда беспощадно. В девять утра она будет стоять на пороге с куриным бульоном, если узнает, что я заболела простудой. А уж если Тим… Это всё хорошо, но быстро достигает предельно-допустимой концентрации и хочется эмигрировать на Марс.

Уменьшение присутствия королевы Марго в нашей жизни стоило нескольких серьёзных разговоров Тима с матерью, обиженно поджатых губ, демонстративного игнора на Новый год и театрального примирения на Восьмое марта. Я очень переживала, пока муж не объяснил, что мама быстро отходит, но любит представления, поэтому частенько просто доигрывает роль. С тех пор мы с ней достигли баланса, но автоматчики не дремлют.

— Тим мне всё рассказал!

Давлюсь воздухом. Он не мог. Мужу в принципе неинтересно, что думают о нём другие люди, поэтому всеми связями с общественностью в нашей семье занимаюсь я.

— То есть не всё, ты же его знаешь, только то, что вы не живете вместе! — в голосе вся скорбь мира, — Две недели! — а теперь ещё и обвинение. — И ладно из сына слова не вытянешь, но ты могла бы позвонить! Мы с Маечкой просто убиты!

Бли-и-и-и-и-и-н…. Крепко сжимаю веки и тру переносицу. Потому и не позвонила! Маечка — моя мама, и как-то хотелось бы ей сообщить самостоятельно, без обожающих драму посредников. Господи, она там, наверное, накручена по полной.

— Что. У вас. Случилось? — чеканя каждое слово, с очевидным нажимом вопрошает королева Марого. Представляю, как она села поудобнее в ожидании развёрнутого ответа, потому что в некоторых ситуациях я сознательно прогибаюсь. Из элементарной вежливости и заботы, так как от Тима она действительно ничего не узнает. Но не сегодня.

— Маргарита Львовна, мне неудобно говорить, я на работе…

— Симуля! Не мучь нас, скажи хотя бы в двух словах! — продолжает давить.

Не могу в двух, все мои варианты “сама ничего не понимаю”, “ваш сын мне изменил”, “ваш сын меня бросил” состоят из четырёх слов, но воздержусь даже не поэтому. Просто не получается произнести это вслух. Подключаю автоматчиков:

— А в двух словах лучше расскажет Тим. Извините, надо бежать.

Жму отбой, не дожидаясь ответной реплики. Глубоко дышу холодным воздухом. С ней и в обычные времена нелегко, а сейчас по мне как будто каток проехал. Добрый, участливый каток.

Теперь нужно сообщить моим. Я бы предпочла папе, но придётся успокаивать маму. Она звонила во время разговора с королевой Марго.

— Моя хорошая, как ты? — её голос для меня — как объятие. Я не мамина дочка, мы можем не созваниваться неделями, но от неё мне всегда тепло. Вытираю нос рукавом и стараюсь не всхлипывать.

— Мам, я в порядке, мам. Правда…

Она всё понимает по голосу и тоже шмыгает носом. Зовёт к ним приехать в гости или жить. Соглашаюсь только на гости, а вот жить… Надо будет искать квартиру. От родителей я съехала в студенчестве. Поспорила в группе, что смогу три месяца прожить на творческие гонорары и стипендию, без родительских дотаций и гуманитарной помощи. Похудела на размер, но спор выиграла. А потом так и осталась в этой студии неподалеку от университета, пока не переехала к Тиму. Обратно возвращаться не хочется.

Телефон снова жужжит сообщениями.

Тим: Мои знают

Тим: Придётся поговорить, Сима

Леха: Надо поговорить, набери, как освободишься

Не отвечаю никому. Возвращаюсь к настороженным девочкам снимать многострадальную башню. Наш последний общий с Тимом проект.

Низко надвинув капюшон парки, вываливаюсь на крыльцо. Адски устала. Даже во время обучения не получилось отключиться от мыслей о том, что наше расставание стало публичным. Стажёрки кусали губы, но сдержались — ничего не спросили, хотя болтушки ещё те. Пришлось их “рассадить” — усиленно погонять по этажам, чтобы не оставалось времени на жалостливые переглядки.

Я часто слышу, как мне “повезло с мужем”, а Тиму то же самое говорят обо мне. Подруги уверены, что у меня идеальный брак. Возможно, потому что я не имею привычки распространяться о подробностях нашей внутренней кухни, но мне и правда было хорошо замужем. И я прямо сейчас краснею от стыда, что из этого брака ничего не вышло. Семья Власовых официально всё.

Направляюсь в сторону административного корпуса — заходила продлить пропуск и оставила машину там. Если бы не ветер, прошлась бы на причал — подышать водой. Там очень красивый берег и даже сейчас много зелени. Смотреть на тихие волны — мой любимый вид медитации, они словно смывают все тёмные мысли, оставляя разум кристально чистым.

Кофр с камерой и объективами резко скользит по руке вниз. Испуганно втягиваю воздух и зажмуриваюсь, мысленно готовясь услышать предсмертный “звяк” своих сокровищ. Даже успеваю окончательно причислить этот день к череде худших в году, но кофр подхватывают мужские руки и вешают на плечо. Лёхино.

— Извини, если напугал. Пришлось стать сталкером, ты мне не отвечаешь…

Лёха пристраивается рядом, набирая тот же темп, что и я. Прижимаю раскрытую ладонь к груди, дышу, успокаивая сердце. Нельзя же так!

Взвешивает сумку:

— Ого, что у тебя там?

За годы работы ассортимент моих ответов на этот вопрос значительно расширился: нокия 3310, чехлы для стволов тяжёлой артиллерии, деньги, плутоний 238¡… Но отвечаю, как обычно:

— Кирпичи.

— Так и понял. Привет, — Лёха с улыбкой протягивает мне горячий стаканчик с логотипом отеля. — Капучино. Не знал, с каким сиропом ты любишь, попросил сделать с ванильным.

— Привет, — слабо улыбаюсь в ответ и вынужденно беру покрасневшими пальцами. — Спасибо, — не хочу показаться невежливой, поэтому молчу о том, что не люблю сиропы. Мне достаточно сладости, которую даёт взбитое молоко, а из дополнительных, часто лишних для меня вкусов — только корица. Нюхаю с опаской.

Вообще, здесь делают изумительный ягодный морс, в зимней версии он горячий и с апельсином, Тим всегда мне его приносит… Так, стоп. Морщу брови в попытках отогнать эти мысли — о Тиме, о морсе, о чёртовом прошлом. Всё, Сима, больше ничего этого не будет. Забудь. Дай шанс капучино, попробуй, может, оно окажется не таким уж плохим.

Делаю мелкий глоток. Зря. Мне не просто непривычно, мне невкусно. Сладость ванили на языке портит всё удовольствие от кофе. Её слишком много. Так приторно, что передёргивает. Дышу ртом, чтобы перебить аромат ванили вкусом ветра. Так полегче, но пить все равно невозможно.

— Я по делу, Сим-Сим, ты на стоянке машину оставила? Давай прово…

Торможу как о бетонную стену. Стягиваю капюшон, смотрю Лёхе в глаза и, стараясь звучать предельно серьёзно, прошу:

— Лёш, не называй меня так. Пожалуйста.

Прозвище, данное Тимом, в его исполнении звучит как попытка пролезть туда, где нет места никому, кроме нас с мужем. Даже если там выжжено всё до последнего сантиметра. Все равно оно наше.

— Что? А… Сорри, Симыч, что-то нашло. Видимо, от Тима хватанул.

— Вот именно, — выходит более эмоционально, чем хотелось, но сам виноват.

Лёха смущается.

— Ладно, давай по делу. Даже по двум. С какого начнём? С личного или рабочего?

Выбираю рабочее, умоляя Вселенную, чтобы до стоянки мы дошли раньше, чем до личного.

— Тим поставил меня вместо себя на все проекты “Лиры”, — многозначительная пауза. — Вчера на летучке кроме Алёны был сам Сизов, он активно форсит твоё участие. Тим ещё раньше озвучил отказ вашего бюро, но Вячеслав Игоревич пообещал повлиять на твоего Бориса и, если надо, уговорить тебя. Хотел предупредить, чтобы была готова.

— Спасибо, Лёш, буду иметь в виду.

Поворачиваю голову на мужские голоса. К нам сбоку по мощёной дорожке приближаются владелец отеля, администратор, начальник охраны и Тим. Утром на эмоциях я не рассмотрела его и сейчас вижу заострившиеся скулы, воспалённые веки, тени под глазами, щетину. Он бывает таким на сложных проектах, когда не спит нормально неделями. Хочется спросить у Лёхи, что у них там на работе, но слишком неловко. Да и не стоит, наверное.

Замечая нас, Тим выпадает из разговора. С раздражением смотрит на мою голову. Да, я снова без шапки. Сама натягиваю капюшон. Видит кофр с камерой на плече у Лёхи, стакан у меня в руке, во взгляде мелькают растерянность и удивление, замедляет шаг с намерением остановиться, а потом по щелчку все эмоции выключаются и собранный, деловой Тим вновь возвращается к беседе. Проходим мимо друг друга.

— Он живёт у меня, — Лёха первым подаёт голос.

— Неинтересно, — кажется, мы всё-таки подошли к личному.

— Он сказал, ты тоже не живёшь в вашей квартире?

— Да, пока живу у подруги.

— Пока?

— Ага. Буду искать себе что-то на первое время.

— Я как раз хотел предложить: у меня друзья сдают хорошую студию. Дом новый, свежий ремонт, ищут надёжных арендаторов, посмотришь?

Предложение очень своевременное и расположение хорошее. Соглашаюсь посмотреть завтра вечером после работы, он обещает всё организовать.

Подходим к машине. Кручу в ладонях остывший капучино. Лёха кивает на него:

— Не пила. Не любишь?

Пожимаю плечами и отрицательно качаю головой. Прости, но нет.

— Ясно. Тогда до завтра?

— До завтра.

До завтра.

Просыпаюсь от яркого солнца — опять забыла на ночь закрыть жалюзи. Никак не привыкну, хотя живу здесь третью неделю. А могла бы ещё поспать — выходной. Спускаюсь со своего ложа и босиком шлёпаю ставить чайник. Квартира новая — ритуалы старые. Открываю воду в ванную и оглядываю скромный запас бомбочек, пусть будет лаванда.

Выбрасываю пустые бутылки от вина и тарелки с засохшей фруктовой нарезкой, бокалы и чашки ставлю в посудомойку. Вчера был девичник. Формальный повод — моё новоселье, но в действительности это была интервенция для поддержки Симы в новом статусе. Будто я в ней очень нуждалась. И раз уж катаклизма было не избежать, попросила Ладу поучаствовать — она спец по разруливанию неловких ситуаций со скользкими темами.

В её присутствии я спокойно могу отсидеться в углу и не отвечать на вопросы кто кому изменил, как он мог, ты же… Вместо многоточия можно подставить разные варианты: красивая, худая, умная, хорошо готовишь и ещё что-то, абсолютно не влияющее на то, почему люди расстаются.

Разбираю стопочку цветных конвертов — подарки. Да, девочки точно шли не на новоселье. Сертификат в салон красоты и СПА с подписью “Осталось изменить причёску”. Причёску? Серьёзно? Дальше идёт сертификат на гончарный мастер-класс, за ним — сертификат в секс-шоп… Решаю радикально прекратить парад безумных идей как развлечь свежеодинокую меня и подхожу к мусорному ведру. Мешкаю пару секунд и всё-таки откладываю конверты в шкаф, на самую верхнюю полку. Стало неудобно. Подруги поддержали как могли, а мне нужно отращивать дзен, чтобы реагировать спокойно, и радоваться, что не пили за мою свободу и не подарили эскортника.

Наливаю чай и иду в кресло, повёрнутое к панорамному окну, любоваться видом на реку в нежных рассветных лучах. В моем теперешнем положении аренда здесь кусается, но это зрелище стало решающим аргументом.

Сам переезд оказался хорошей идеей. Лада не прогоняла, даже, наоборот, предлагала остаться подольше, только рядом с ней я не привыкну к тишине, не научусь готовить на одного человека и не начну принимать решения. Надо сказать, что по двум первым пунктам уже появился прогресс.

Изначально меня смутил чисто мужской дизайн квартиры, а потом прониклась. Высокие потолки, огромные окна в пол, лаконичная мебель в бежево-шоколадных тонах и очень много пространства и воздуха. Подходящее место, чтобы дышать.

Лёха провёл экскурсию:

— Посудомойка, духовка, винный шка-а-а-аф…, — кажется, сам удивился, когда увидел. — Стиралки нет, но на минус первом этаже есть прачечная с самообслуживанием. Ванна с волшебными пузырьками, тёплый пол, — сходит с коврика в санузле, чтобы проверить, и утвердительно кивает.

— Что ещё?.. А, да, надеюсь, ты не боишься высоты…

Разворачивает меня к дивану со столиком и откуда-то достаёт приставную лестницу. Поднимаю голову и вижу над зоной отдыха “чердак” с шикарным спальным местом: высоким матрасом, горой подушек, стильным ночником с отделкой из кожи и ограждением из дымчатого стекла. Рот открылся сам собой.

— Можно спать и на диване, он раскладывается, — продолжил Лёха, — но я бы попробовал. Даже с твоим ростом должно быть нормально — хозяин повыше будет. Поднимешься?

Конечно, Сима поднялась, улеглась и осталась бы прямо там, если бы не нужно было сначала подписать договор. Также в квартире обнаружились проектор, телескоп и ханг. Последним сюрпризом стал чёрный прямоугольник во всю высоту стены, выкрашенный грифельной краской. На ней можно рисовать! Сделала несколько штрихов пальцем по шершавой поверхности и с довольной улыбкой посмотрела на Лёху:

— Мне здесь нравится, — он в ответ просиял, а я нахмурилась, — Леш, это же… не твоя квартира?

— Нет, это правда квартира моих знакомых, вернее, их сына. Он уехал учиться на пару лет, не успел здесь пожить. Предложил родителям пока сдать кому-то надёжному… и хорошему. Ты подходишь.

Мне трудно выносить прямые взгляды Лёхи особенно тот, каким смотрит сейчас. Он не может не замечать, что избегаю любых контактов, даже случайных прикосновений, но всё равно продолжает пытаться. И я злюсь на Тима, который своим уходом дал Лёхе и другим мужчинам, повод думать, что у меня нет обязательств. Свободной я себя не чувствую.

Очень жаль, что любовь не гаснет автоматически, когда перестаёт быть взаимной. Потому что под этим взглядом меня ещё сильнее разрывает от неуместности своих чувств к мужу, от невозможности отдать ему тепло, которое всё ещё тлеет, как бы я с ним не боролась. От собственной ненужности и понимания, что это может остаться со мной навсегда. И я, наверное, смирюсь, живут же как-то однолюбы, но не надо на меня так смотреть.

— Дай руку, — прочистив горло, Лёха протягивает свою.

Отрицательно машу головой, опускаю глаза. Он тяжело вздыхает и вкладывает мне в карман коробочку:

— Это просто мелки, Симыч, не бойся.

Достаю — и правда упаковка белых мелков для рисования на стене. Чёрт, стыдно-то как. Густо краснею. Выдавливаю из себя спасибо и прошу контакты хозяев квартиры, чтобы дальше уже иметь дело с ними. С тех пор мы с Лёхой не виделись.

Коротко отвечаю ему по телефону, когда спрашивает о делах, отказываюсь от предложений о встречах. Кстати, в этом Лёха не одинок, такие же ответы получает мой муж, королева Марго и Вячеслав Игоревич Сизов. С последними двумя я вежлива и просто ссылаюсь на постоянную занятость. Только начала ощущать что-то отдалённо напоминающее покой, хочется это сберечь.

Но, видно, не судьба. На выходе из студии сталкиваюсь с отцом Алёны:

— Здравствуйте, Сима, попасть к вам на встречу труднее, чем к министру, — с улыбкой произносит мужчина, — очень рад, что застал…

Я уже говорила, что плохая актриса? С тех пор ничего не изменилось. На волне паники от внезапной встречи мне никак не удаётся скрыть досаду и разочарование. Боречка сделал всё, чтобы работа с “Лирой” не пострадала от моего отсутствия, но, видимо, для господина Сизова это принципиальный вопрос. Иначе зачем он здесь? Вторая серия “отпустите его”? Так мы с Тимом не вместе, об этом весь “Визуал” гудел, наверняка дошло и до Алёны. Хорошо, что бюро сидит в отдельном офисе — раз в пять меньше сочувствующих взглядов, и сплетни доходят с таким опозданием, что можно не реагировать.

Горло пересыхает, отступаю, освобождая пространство для побега. Мозг на ура генерирует вполне правдоподобные предлоги, почему именно сейчас я никак не могу уделить внимание отцу Алёны, но в слова не оформляется ни один. Пару раз открываю рот — тщетно. Сжимаю ключ от машины в ладони и уже всерьёз подумываю слинять без объяснений. Если допустить, что Сизов не в курсе ситуации, то он решит, что я не в себе. Ну и чёрт с ним, может, ослабит напор. А если в курсе, то моё нежелание общаться вполне объяснимо.

Но Вячеслав Игоревич удивляет. Почесав бороду тыльной стороной ладони, он улыбается:

— Вы спешите?

Неопределённо киваю.

— Хорошо, тогда буду краток и не займу много вашего времени, — видит, что аргумент не работает и добавляет, — Я приехал не уговаривать работать со мной, Сима, у меня к вам другой разговор. Не дольше, чем выпить чашку эспрессо. Пойдёмте-пойдёмте.

И направляется к арке во двор, вынуждая следовать за ним.

Садимся за столик на летней террасе кафе. Конец апреля. Стены фабрики отсекают городской шум, слышно только пение птиц и шелест цветущих деревьев. Моё любимое время, когда вдохновение приходится вычерпывать вёдрами, чтобы лодочка Сима не потонула в работе. Правда, не в этом году.

Сизов заказывает эспрессо, предлагая мне тоже выбрать что-то попить. Соглашаюсь на воду с лаймом, чтобы было чем занять руки, а то вечно на нервах рву салфетки. Кстати, надо отодвинуть их подальше, чувствую, соблазн будет слишком велик.

Отец Алёны не торопится начинать, рассматривая белый лепесток абрикоса, который принесло к нам на стол, а потом кладёт свою ладонь мне на руку и проникновенно произносит:

— Сима, вы красивая… и очень талантливая женщина…

Я, конечно, ожидала всего, но это вообще ни в какие ворота. Вырывая руку, вкакиваю со стула и спиной сбиваю официанта, который так “вовремя” подоспел с подносом. Чашка со стаканом летят на дощатый пол, содержимое выплёскивается перепуганному парню на фартук. Странно, что не на меня. Пахнет кофе. И лаймом.

Рвано дышу от возмущения:

— Вы не по адресу. Всего наилучшего.

Сизов вскакивает за мной и, преграждая путь на выход, пытается объяснить:

— Сима, вы, видимо, неправильно меня поняли…

Рефлекторно стираю его прикосновение с ладони другой рукой. Он замечает жест:

— Извините за фамильярность. Не уходите, выслушайте до конца. Прошу вас.

Кажется, что он нервничает не меньше меня. Остаюсь. Сизов просит повторить заказ.

— Не с того я начал, но, поверьте, не так легко говорить о том, что произошло между моей дочерью и вашим мужем.

— Их я тоже не буду с вами обсуждать.

— Да-да, это не предмет разговора, но имеет к нему прямое отношение. И раз уж речь зашла о…, — отворачивается и глубоко вздыхает, — Я не оправдываю Алёну. Она взрослая женщина и давно уже живёт свим умом. Однако, как отец, чувствую ответственность. Что-то где-то упустил, слишком баловал… По сути, моя дочь неплохой человек и тоже тяжело переживает…

Возмущение разгорается с новой силой. Тоже? Тяжело? Сердце частит, голова кружится. Я не умею конфликтовать, мне становится физически нехорошо. Большинство ссор в моей жизни происходили только у меня в голове. Вот и сейчас слова скопились в груди и горле, но высказать не могу. Крупными глотками пью воду и слишком громко ставлю стакан на стол. Звук обрывает Сизова на полуслове.

— Вячеслав Игоревич, чего вы от меня хотите? Вряд ли пришли за сочувствием Алёне Вячеславовне?

Сизов складывает руки в замок, выпрямляет плечи и смотрит прямо.

— Верно, я не за этим. Сима, вы красивая, умная и очень талантливая женщина. У меня есть к вам предложение…

Складываю руки на груди и откидываюсь на спинку стула.

— Я навёл справки, вы подали заявки на несколько грантов в сфере дизайна и фотографии. Это так?

— Да, — осторожно киваю. Все базы стипендий и грантов лежат в общем доступе, и если задаться целью, то эту информацию найти нетрудно.

— Один из них в Португалию?

Снова киваю.

— То есть вы хотите покинуть страну?

— Смысл не в этом, но такой возможности не исключаю.

— Что ж, — говорит, будто что-то решая, — Португалию я предложить не смогу, но если вы захотите рассмотреть Берлин, то я обеспечу вам грант Берлинского университета искусств. На факультет дизайна, они готовят большой социальный проект. Вы же знаете немецкий? — не вопрос, а утверждение. У меня на страничке висит микроинтервью с какого-то международного конкурса, где я весьма посредственно вещаю на языке Гёте и Шиллера.

— Это предложение от “Лиры”?

— Нет, лично от меня, — прищурившись смотрит поверх чашки.

— А вам зачем это нужно?

Переводит взгляд во двор и говорит:

— Можете считать это моим извинением за дочь… — поворачивается, — а можете воспринимать как возможность, поворот судьбы, который изменит вашу жизнь.

Поворот судьбы… Когда на девичнике количество пустых бутылок стало равно числу присутствующих девчонок, мы с Ладой уползли на “чердак”, забрав с собой лестницу. И там, под Twenty One Pilots и звуки изнасилования ханга состоялся мой первый разговор об измене мужа. Даже скорее обо мне. О Тиме Лада не сказала ни слова.

— А ты не думала, что это у вас не финал? — под конец спрашивает Лада.

Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Неопределённо мычу, потому что думала. И мне всё ещё страшно узнать ответ на этот вопрос. Потому игнорирую предложения мужа о встрече. Даже если он хочет всё объяснить. Дальше что? Любой наш контакт потребует принятия решений, а у меня с этим пока туго. Кладу вторую подушку на голову.

Лада не стала допытываться, она любит задавать вопросы, ответы на которые больше нужны тебе самой, нежели ей. Вместо этого она рассматривает карту Европы, которую я прикрепила на стенку поближе к изголовью ложа. Перед сном рассматриваю её в свете ночника и прислушиваюсь к тому, что мне говорят страны. Германия, кстати, тоже в числе тех, что были бы рады моему обществу, вместе с Данией и Португалией.

— Ну послушай, — легонько пихает в бок, — ты сейчас можешь не оглядываться ни на кого, делать то, что раньше не делала. Готовить только то, что ты любишь, полететь, куда хочешь…

— Лад, — выныриваю из подушечного укрытия, — в кулинарии процветает дискриминация одиночек. До чёрта блюд, где в рецепте три яйца. Пополам не делятся, а на одного — слишком большая порция.

— Скажешь тоже, проблема! Зови меня, — Лада любит мои гастрономические извращения, деликатно называя их экспериментами. — А как насчёт полететь? Боречка отпустит тебя снова в один отпуск?

Боречка отпустит. Уже отпустил. После нашего “свидания” с Тимом в башне, я поехала прямиком к Борису Марковичу и попыталась объяснить, почему я не стану работать с “Лирой”, и почему мне нужен ещё один отпуск. Подольше. Без сохранения. Возможно, в один конец.

О последнем он даже думать не разрешил, но дал мне полгода. Тогда-то я и раскидала заявки на грантов, один из которых в Португалии. Результаты по самому близкому из них будут только в июне, это почти два месяца ждать. Надо как-то продержаться. И вот теперь… Берлин.

Сизов одним глотком допивает эспрессо.

— Подумайте Сима. Как бы сейчас ни казалось обратным, у вас впереди прекрасная жизнь. Воспользуйтесь этой возможностью, — кладёт свою визитку ровно посередине стола, потом чуть сдвигает пальцами в мою сторону и, не прощаясь, покидает террасу.

Наношу блеск на губы и оглядываю себя в зеркало. Летящее длинное платье с нежным акварельным принтом, косуха, на одной ноге ботинок, на другой — туфля. Кричу за спину:

— Л-а-а-ад, ботинки или туфли?

— Пофиг! — выходит с пустым бокалом из комнаты, обнимает меня за талию и тянет к двери. — Опаздываем.

Неуклюже переобуваюсь, допиваю свой бокал и выскальзываю за ней.

Час назад я валялась на диване и малодушно читала о немецком проекте, участие в котором мне предлагал Сизов. Разумеется, я не намерена ничего от него принимать, но хотя бы посмотреть от чего отказываюсь.

Берлинский университет искусств, УДК, совершенно иная лига. И при других обстоятельствах это действительно была бы возможность перейти на следующий уровень. Но… Вздыхаю и откладываю ноут. Не так и уж и нужен мне этот трёхсотлетний университет, выпускающий в мир дизайнеров, художников, музыкантов, актёров и ещё, бог знает кого. Там всё время сумасшедший движ — какие-то выставки, концерты, чтения, спектакли в своём театре. Раньше мы залипали на выпускные постановки студентов УДК. Они очень вдохновляли.

А главное, пока об этом читала, я будто забыла, что происходит у меня в душе, в голове, в жизни. Словно это не я, а другой человек. С крыльями и планами. Жаль, не судьба.

Звук домофона. В мониторе маячит бутылка чего-то с пузырьками. Лада. Улыбаюсь. Меня настолько смутил Сизов, что я, как никогда, рада компании. Отпираю дверь и иду инспектировать холодильник на предмет компании пузырькам. Достаю дуэт малины с голубикой в контейнере. Больше ничего подходящего нет. И неподходящего, кстати, тоже — почти не ем дома.

Беру бокалы, поворачиваюсь к Ладе и понимаю, что одета она не для спокойного вечера с вином и сериалом.

— Собирайся, — подтверждает мою догадку, — пойдём в люди.

— В какие люди? — тяну вниз края домашней футболки.

— Да в любые уже, — оглядывает квартиру, — тебе тут не надоело?

Отрицательно машу головой, а сама с удивлением замечаю, что надоело. Идея пойти развеяться, как минимум, не пугает. А два бокала игристого так и вовсе сделали её привлекательной. Кажется, выздоравливаю.

Мы действительно опоздали. Концерт грузинской группы с трудновыговариваемым даже на трезвую голову названием был уже в самом разгаре. Весь народ столпился у сцены, но Лада ведёт меня в обратную сторону. Здесь свободно, несколько пар танцуют, кто-то просто общается. Из динамиков льётся мягкий фолк-рок, приятный вокал обволакивает. Слов не разобрать, но и без них он касается чего-то очень тонкого внутри, делая тебя немножко счастливым.

Площадка обустроена на крыше торгового центра и если подойти к ограждениям, можно представить себе, что летишь. Прикрываю глаза и впервые за долгое время чувствую лёгкость. Губы трогает улыбка. Здесь, в этот самый момент моя жизнь продолжается.

Когда Лада отошла поздороваться со знакомыми, ко мне привязался парень, который поведал о том, что сложное название группы в переводе означает “пассажиры”, пытался угостить коктейлем, узнать биографические данные и пригласить на танец. А я слушала его и думала, что рано или поздно мне придётся знакомиться с мужчинами. Другими. После семи лет брака эта мысль кажется дикой. Чёрт, прости парень, точно не сегодня.

Отклоняю все предложения разом, но парень слишком настойчив. Оглядываюсь в поисках Лады — не вижу. Разворачиваюсь, чтобы пойти поискать, и проваливаюсь в темноту карих глаз, в запах солнца, в глубокий низкий голос…

— А со мной потанцуешь, Сим-Сим?

Нервно перебираю мелкие пуговички на платье. Лёгкость, которая пела во мне ещё минуту назад, испаряется. Тело ватное, ноги тяжёлые, пульс частит.

— Смелее, — голос становится ниже и тише. Тёплая ладонь обнимает мою, чтобы осторожно и мягко притянуть к мужскому телу. Парень что-то возражает, но чем дольше я смотрю в глаза мужу, тем дальше становятся все посторонние звуки, пока не исчезают совсем. В мире только мы, яркие звёзды, крыша и волшебная музыка.

Я научилась засыпать одна, готовить для себя и не ждать в течение для сообщений с планами на вечер. Но абсолютно не знаю, что делать, как вести себя с чужим человеком, которого вопреки здравому смыслу чувствую близким. Не подготовилась, поэтому просто танцую.

Хотя кому я вру, непросто.

Во мне, как и в любом взрослом человеке, сто тысяч миллиардов клеток и каждая из них в тихой эйфории. Потому что я скучала. По прикосновениям, по дыханию у виска, по ощущению в его руках, когда он ведёт так естественно, что продолжаешь его движения не задумываясь. Невыносимо скучала. Это чувство ошеломляет. Хочется длить и длить его, пока не иссякнет, не истончится само… вместе с танцем.

Но звучит следующая мелодия, а Тим не отпускает. В его глазах, где, думала, будет холод, по-прежнему живёт огонь. Мой огонь. И сейчас он разгорается.

— Откуда ты тут? — голос звучит чужеродно в нашем молчании.

— Пришёл к тебе, хотел поговорить…

— Как узнал, где искать?

— Геолокация. Ты телефон от моего не отвязала.

Правда. Как я забыла…

— Это не я ушла от тебя, почему не отвязал сам?

Тим медлит с ответом, а я убеждаю себя, что мне больше неважно.

Глубоко вдыхает и прижимает сильнее:

— Не смог, Сим-Сим. Не отвязывается.

В следующее мгновение хватает меня под яголицы, вынуждая обнять торс ногами, и уносит на самый край крыши, за высокую изгородь из густых кустов в кадках, куда не добивает свет прожекторов. Так и садится на лавку с подушками со мной на руках. Порываюсь встать — он придерживает:

— Посиди так немного?

Сижу.

Пусть говорит. Развод пришлось бы обсудить так или иначе… Мысль прерывают пальцы Тима, скользящие по спине, шее, затылку. Он ныряет ладонью в кудряшки и прижимается лбом к моему. Шепчет в самые губы:

— Сим-Сим, давай всё вернём?

Моё “нет” тонет в поцелуе. Голодном, отчаянном, влажном, глубоком, страстном, как никогда. Отвечаю каждой клеточкой из сотен тысяч миллиардов. Его вкус, знакомый, близкий, единственный. Целовать его так же желанно, как напиться воды, когда насмерть измучен жаждой. До дрожи, до стонов, до жжения в лёгких, потому что воздух уже закончился, а оторваться друг от друга нет никакой возможности.

Темноту его глаз полумрак превратил в бездну, где пылает пламя. Это как-то называется, когда огонь заполняет весь объём помещения и распространяется через воздушные разрывы. Тушить пожар на этой стадии не только бесполезно, но и чревато гибелью пожарных. Горим.

— Я столько наворотил, — продолжает шептать, задыхаясь, — я @мудак, — ещё поцелуй, — но больше так не могу, подыхаю без тебя…

Вижу в нём ту же боль, что смотрела на меня из зеркал и витрин, но к своей я привыкла. А его боль ранит не меньше, чем предательство и пренебрежение. Не могу сдерживать слёзы, сразу несколько дорожек бегут по щекам. Он стирает их большими пальцами и, глядя в глаза, произносит:

— У меня с ней ничего не было.

Прочищаю горло, но всё равно получается сипло:

— В “Сапоре” я видела больше, чем рассказала тебе…

Густые ресницы падают, скрывая бездну, а потом он берёт мою ладонь и кладёт себе на грудь, туда, где “мишень” бьётся частыми, гулкими ударами.

— Тут ничего не было.

— А где было? — обиженно вырывается у меня.

— Я ни с кем не спал, кроме тебя, Сим-Сим.

Он никогда не врал, и сейчас верю, но…

— Это уже ничего не значит, — всхлипываю и закрываю лицо ладонями.

— Неважно, что было у тебя с ней, важно, что было у нас, а у нас… — нет сил договорить, прижимаю пальцы к глазам, будто это может как-то остановить слёзы.

— Давай всё исправим? Мы ведь оба мучаемся, — отстраняется и достаёт что-то из нагрудного кармана, — тебе же тоже без меня… плохо. Плохо?

Поражённо смотрю на своё фото из той фотосессии. Резко тошнит. Не может быть, я их лично сожгла вместе с картами памяти!

— Откуда оно у тебя?..

— Есть ещё… Был у вас по делу, отдали вместе с шарфом и футболкой, сказали, ты забыла на ночной съёмке…

А мне не сказали! Чувствую себя голой, стыд жжёт щеки. Ломанная поза, искажённое лицо, припухшие полосы на руках… Я не хотела, чтобы видели эти фото, тем более он! Это ужасно несправедливо. Срываюсь в рыдания, пряча голову у него на плече.

Тим гладит волосы и убито шепчет:

— Маленький, скажи, что я не сломал тебя. Пожалуйста, скажи, — сжимает моё тело так крепко, словно хочет удержать вместе разваливающиеся части.

Рвано хватаю воздух и ничего не могу ответить.

Я уже срослась.

Сама.

Чтобы жить без него.

— Очень люблю тебя, Сим-Сим, — муж так редко признаётся в любви словами. Помню каждый раз. Этот будет самым кошмарным, потому что вместо “и я тебя” шепчу не своим голосом:

— Ты мне больше не снишься…

Тим каменеет, потом отрицательно машет головой. Не принимает.

— Не верю.

Не знаю, как это возможно, но я вижу, что Тим тот же самый и одновременно другой человек. Видимо, мы оба изменились. Ничего не вернуть, не спасти.

Окончательно сдаюсь истерике:

— Ты мне больше не снишься, не снишься, не снишься! — кричу на его еле слышные “нет”. Беспорядочно колочу кулаками, чтобы как-то пробить, чтобы понял, что поздно.

Руки мужа безвольно падают, и, путаясь в платье, я убегаю, унося с собой картину догорающего пожара в его глазах

Жму на кнопку “Начать” на странице Регистрация расторжения брака портала “Госуслуги”. Появляется надпись в окне: "У вас есть черновик заявления". Да знаю я, это уже третий. “Продолжить его заполнение или начать заново?” Начать заново. Загружается выбор оснований для расторжения брака.

Первый пункт Взаимное согласие.

Оно возможно только при отсутствии общих несовершеннолетних детей. Тут мы подходим, а вот по части взаимности… В телефоне дюжина сообщений, пришедших сразу после концерта, где Тим уверяет, что не отступится. Так что с согласием беда.

Второй пункт Решение суда о признании супруга недееспособным.

Тут тоже мимо. Ещё какой дееспособный. У окна стоит нежное облако разноцветной гипсофилы, а на столе не распакованная деревянная коробка в виде соты с орехами и мёдом. Это только сегодня. Вообще, не похоже на почерк Тима. Мёд я не люблю, да и он, скорее, мясом накормит, но кто ж знает, как муж ухаживает дистанционно? Мы так быстро съехались…

Третий пункт Решение суда о признании супруга безвестно отсутствующим.

И снова не про нас. Тим всё время присутствует на моей орбите. Изредка пересекаемся в бюро. Он не докучает вниманием и разговорами, общаемся сугубо по делу, но может так посмотреть… Боречка спросил, готова ли я поработать до результатов по грантам. Согласилась, не уточняя партнёров по новым проектам. И теперь, чтобы меньше встречаться, у меня удалёнка. Появляюсь в офисе только в случаях крайней необходимости. На совместных летучках, ага.

Вечерами его белый рейндж стоит на парковке у дома, где снимаю квартиру. Как нашёл моё новое место жительства — есть варианты. Вероятно, сдал Лёха, но свой телефон я отвязала от трубки Тима ещё в вечер побега с концерта. После того как они с Ладой атаковали меня звонками, пока бродила по городу. Больше никаких фокусов с геолокацией.

Тогда я не поехала домой. Было страшно остаться одной — вдруг опять начну умирать, но и близких рядом не хотелось. Поэтому наматывала тысячи шагов по весеннему центру, иногда присаживаясь на лавки, чтобы дышать запахами цветения. Яркий апрель — самое неудачное время для страданий. То ли дело слякотный март или мрачный ноябрь.

Всю бессонную ночь в голове на репите крутился низкий голос Тима: “Давай всё вернём”. И на следующий день. И после. Раз за разом пыталась представить нас снова вместе, но не складывалось. Слишком много всего сказано и сделано, слишком много всего погибло внутри. В какой момент я вышла из состояния, когда считала наше расставание сном? Теперь нереальным начинает казаться моё семейное прошлое.

Смотрю на обручальное кольцо. Тим при встречах всегда ищет его взглядом, словно этот надетый на палец кусочек металла с камнем даёт надежду. Не даёт, но иррационально продолжаю носить. Оно просто красивое. Глажу пальцами.

Приходит уведомление о сообщении в семейном чате. Брат Тима везёт своего сына королеве Марго и просит усиленно запастись едой, потому что пока гуляли парень здорово проголодался несмотря на плотный обед. В подтверждение прилагается видео, на котором двухлетний обаятельный Рыжик с наслаждением доедает “тептельку”, деловито покачивая ножкой и поджимая пальчики от удовольствия, а его мама сообщает, что он съел уже пять таких и ещё потребовал хлеб с маслом.

С семьёй Саши, брата мужа, мы в замечательных отношениях. До рождения детей часто ездили вместе в автопутешествия. Кроме Рыжика у них есть малышка, которой полгода. Теплая, мягкая булочка, сладкая до безобразия. Обожаю. Как теперь с этим быть? Разводясь с человеком, ты разводишься с его семьёй тоже? Хотя эти ставшие тебе родными люди, ничего плохого не сделали.

Но уже сейчас, пока нет заявления о разводе, я каждый раз думаю уместно ли лайкнуть фото, присоединиться к поздравлениям или как раньше, восхититься племянниками. Все знают, как я их люблю. У нас с Тимом скоро будут разные жизни, в чате вполне возможно появятся его фото с другой женщиной… Желудок прошивает спазм. Сглатываю ком, собравшийся в горле. Открываю меню и гипнотизирую кнопку “Выйти из группы”. А потом представляю, какие эмоции вызовет надпись “Сима покинула группу” и малодушно выключаю экран. Потом успею, а пока не хочу никого тревожить и обижать.

Подхожу к окну, смотрю вниз — белой крыши не видно, ещё рано, Тим приезжает позже. Как заметила в первый раз, весь вечер просидела на иголках в ожидании сигнала домофона. Но вместо мужа пришло два сообщения:

Тим: Поехали домой?

Тим: Когда будешь готова

Оставила без ответа. Так и проводим вечера на расстоянии двух десятков этажей — я тут, он там.

Вновь беру ноут. Сессия на Госуслугах закончилась. В очередной раз авторизуюсь.

У вас есть черновик заявления, продолжить его заполнение или начать заново?

Зависаю, кусая нижнюю губу…

Звонок домофона.

Что, не выдержал?

Не хочу открывать. После концерта не выдержу с ним наедине, это кончится чем-то очень плохим для нас обоих. В офисе мы — магнит для чужих взглядов, поэтому муж себе не то что лишнего жеста позволить не может, он и в словах аккуратен. А без свидетелей, боюсь, всё повторится, если уж он устал ждать. Даже если ждать было нечего.

Подбегаю к окну — машины нет. Ещё или уже. Каждый вечер готовлю себя к тому, что её там может не оказаться совсем.

Звонок повторяется. В мониторе — Лёха. Устало тру лоб ладонью и жму микрофон.

— Лёш… — и всё. Больше не знаю, что сказать. После помощи с квартирой мы почти не общались и сейчас не стоит. Хочется соврать, что ухожу, заболела или прямо в этот момент меня похищают инопланетяне, в общем, по горло занята и не до визитов. Но…

— Привет, пустишь? Я ненадолго. По делу.

Пущу. Последний раз я непрозрачно намекнула Тиму, что хотела бы сократить контакты до минимума. Возможно, он что-то передал через Лёху.

Трюк с общением в прихожей повторить не вышло. Гость поворачивается левой скулой, где алеет свежая ссадина, и со странной интонацией интересуется, можно ли ему войти. Приглашать захотелось ещё меньше, но, кажется, выбора у меня уже нет. Шагаю в сторону, пропуская его в квартиру, а сама — в ванную, убирать компромат с батареи.

Натягивая джинсы вместо домашних шортов, слышу приглушённый мат. Одно ёмкое слово. Видимо, Лёха завернул полюбоваться грифельной стеной. С силой сжимаю веки. Если бы он увидел бельё, которое я спешно снимаю с полотенцесушителя, это было бы не так интимно.

На стене обнажённый по пояс Тим, заложив руки в карманы, смотрит в окно. Напряжённый и злой. Ровно такой, каким запомнила его за секунду до взрыва, что уничтожит обе наших жизни, и осколками посечет много других. Его нельзя не узнать, но Лёха вряд ли догадывается: Тим тут не потому, что скучаю и хочу быть ближе, а чтобы я вдруг не забыла, почему мне нужно закончить дело на Госуслугах.

Возвращаясь, застаю гостя за разглядыванием открытой страницы на ноуте. Ч-ч-ч-чёрт, этот визит — сплошная катастрофа. Можно обратно в ванную? Он поворачивается на звук шагов и ошарашенно смотрит. Пытаясь унять дыхание, захлопываю ноутбук и развожу бурную деятельность вокруг чайника.

Я сама ещё ничего не решила по поводу развода, а он уже сделал выводы. Правильные или нет — другой вопрос, мне неважно, что он подумает. Но кто помешает ему поделиться с Тимом? Они вместе работают и живут.

— Что будешь пить?.. — открываю шкаф и в ожидании ответа лезу на верхнюю полку за пачкой кофе или коробкой чая.

— Вы разводитесь, Сим? — так хотелось бы больше равнодушия в его голосе.

— Лёш, прости, это наше дело, — чайник шумно кипит, завариваю чай.

— Теперь не только… — возражает с малопонятным вызовом в голосе.

Разворачиваюсь: и вижу, как он, глядя на пол, ощупывает ушибленную скулу.

— В смысле не только?

— В прямом, — поднимает глаза, — Тим сегодня съехал.

Я, наверное, должна спросить почему, но не буду. Лёха пояснит сам:

— Конфликт интересов.

Отворачиваюсь и бестолково помешиваю заварку в чайнике. “Конфликт интересов” — деловой термин, но я уверена, что он говорит не о работе. О личном. Обо мне. Достаю чашки и нарочито медленно разливаю чай. Убираю салфеткой сбежавшие из пачки чаинки. Долго ищу одинаковые ложки. Выкладываю в пиалу печенье, которое точно не буду есть. Взгляд жжёт лопатки.

Ставлю парящие чашки на стол. Лёха обводит пальцем запечатанную “соту” с орехами, дёргает за шелковый зелёный бантик:

— Даже не открыла… Тоже не любишь?

На автомате хочу ответить, что не ем мёд, но спотыкаюсь на полдороги. Теперь моя очередь смотреть на него во все глаза. На горизонте сознания маленькой точкой появляется и стремительно растёт в размерах догадка, будто мчусь к ней на скорости света. Сейчас мы столкнёмся, и я разобьюсь.

— Это всё ты? — оглядываю гипсофилу, шляпную коробку с гортензией и фиолетовые пионовидные розы… Как? Как я могла спутать?! Меня мелко трясёт. Обнимаю себя руками и отхожу к окну. Слышу шелест открытой пачки мятных пластинок в шоколаде, половину слопала вчера вечером:

— Ну хоть тут угадал.

Я же не знала! Думала, это Тим! Давлю приступы тошноты. Со стороны это может казаться смешным, но чувствую себя обманутой и… отравленной. Я бы никогда не приняла! Никогда!

Голос плохо поддаётся контролю.

— Ты не должен был! — громко упрекаю и вздрагиваю, потому что он тихо отвечает, стоя прямо у меня за спиной.

— Да. Не должен. Не должен был отказываться от тебя тогда.

Тогда — это в самом начале? Было без шансов. Как он не понял за всё это время.

— Но ты так смотрела на него в коридоре… Девочка в жёлтом носке.

Шагает ближе и, сковав мои плечи, обхватывает руками, прижимая к себе. Порывистый шёпот в затылок:

— Сим, я честно пытался с другими, но они всё — не то. Не ты, — шумно сглатывает. — Никого не вижу, кроме тебя…

Застываю. Чужое тело, чужие руки, чужой запах. Страшно даже дышать. Паника долбит повышенным пульсом. Вдруг становится ясно, что мы одни, я сама его пустила, и если он решит перейти грань, мне никто не поможет.

Пытаюсь освободиться, прошу отпустить, но капкан лишь сжимается крепче, а сам Лёха, как в трансе, ничего не слышит и продолжает шептать:

— Если вы разведётесь, дашь мне возможность?

В этой возне замечаю белую крышу внизу и больше всего хочется, чтобы Тим действительно устал ждать и поднялся ко мне. Или не устал, но почувствовал, как сильно нуждаюсь в нём. Ну давай же, звони.

Мелодия телефона режет пространство. Даже такое присутствие мужа даёт силы, и с громким и твёрдым НЕТ я вырываюсь, отлетая на безопасное расстояние. Лёха трезвеет. В глазах — сожаление.

— Блин, прости меня, Симыч, — неловко трёт ладони друг о друга, глядя на них с удивлением, — Что-то нашло… Не хотел напугать.

Огибая его по дуге, иду в сторону входной двери. То ли встречать Тима, то ли самой к нему бежать. Сейчас Лёха на вид просто Лёха, но я всё ещё чувствую железные руки и до чёртиков боюсь, что его опять перемкнёт.

Мобильный звонит параллельно с домофоном.

— Не открывай, давай договорим? — выставляет ладони вперёд. — Больше не трону.

Жму кнопку “Открыть” и отрицательно машу головой:

— Поговорили, Лёш.

— Охренеть, — бормочет Тим, заходя в открытую дверь, — я же предупреждал…

И без лишних слов направляется в сторону Лёхи. Тот быстро “сдаётся”, отступая на пару шагов и поднимая руки вперёд ладонями. Муж застывает передо мной, закрывая плечом. Я не вижу его лица, только добела сжатые кулаки. Удивляюсь мысли, что за семь лет ему ни разу не пришлось защищать меня, а только после того, как расстались. И даже сейчас чувствую безопасность, хотя когда не больше не близки.

— Ухожу, — Лёха обходит мужа, не поворачиваясь к нему спиной. — Извини, Сим, — а вот это уже мне, — и подумай.

Тим поднимает брови, поражаясь наглости, но Лёха отводит взгляд лишь убедившись, что я его услышала. Хлопает дверь и в квартире становится тихо.

Муж внимательно оглядывает пространство и до меня доходит, как всё выглядит: цветы, которые он не дарил, кружки чая на столе, мы вдвоём с его другом в квартире, которую я сняла, съехав из нашей. И хотя Тим прекрасно считал мой взъерошенный вид и эмоции по поводу происходящего, очень хочется оправдаться.

Смотрит на кресло у окна, потом на “чердак”, в глазах мелькает тень улыбки:

— Симпатично у тебя тут.

— Да, мне нравится, — переминаюсь с ноги на ногу. Тим достаёт из кармана ключ от машины, разглядывает какое-то время, а потом поднимает глаза на меня. Хитро щурится:

— Домой едем?

Закусываю губу и отрицательно машу головой. Он хмыкает с грустной улыбкой:

— Ну попытаться я должен был… А кофе угостишь?

Щёки теплеют. Пожимаю плечами и жестом приглашаю за стол. Кофе — второй пробный шар после дома. Если откажу, он всё поймёт правильно и уйдёт в машину, продолжая нашу странную традицию вечеров. Но я соглашаюсь. После визита Лёхи совсем трудно оставаться одной.

Убираю со стола чашки и несчастный медово-ореховый набор. Тим провожает его взглядом. Всё-таки хочу объяснить:

— Это… — зависаю. “Это не то, что ты думаешь” — самая дурацкая фраза в наших обстоятельствах, но ведь и правда не то. Я никогда не хотела внимания Лёхи. Мне вообще не нужны были чувства других мужчин, кроме мужа. Они не льстят самолюбию. Сразу чувствую дискомфорт, моральный долг и начинаю избегать человека. С Лёхой вот не получилось.

— Я знаю, — видя моё замешательство, муж приходит на выручку, — точнее, утром узнал. Думал, у него давно отболело, — неверяще качает головой. — Пьеро, блин… ещё и драться сегодня полез. Дурак.

Молчу. Что тут скажешь.

— Как дела? — другой глупый вопрос, на который мы оба примерно представляем ответ. Тянусь в верхний шкафчик за пачкой кофе и вместе с ней случайно вытягиваю сертификаты, которые, что б их, рассыпаются по полу прямо нам под ноги. И Тим, конечно, первым поднимает розовый конверт из секс-шопа с весёленькими значками, обозначающими женский и мужской пол. С изумлением смотрит на меня, а потом вздыхает:

— Смотрю, неплохо… Во все тяжкие, Сим-Сим? — неожиданно улыбается, — Что там ещё есть?

Мямлю, что всё добро подарили девчонки, и если он очень хочет, могу уступить гончарный мастер-класс. Лада говорит, там мастер по лепке очень ничего… Про мастера, естественно, молчу, но тоже улыбаюсь. Атмосфера становится легче, прозрачнее. Словно мы оба устали от эмоций и рады этой передышке.

Варю кофе так, как он пьёт — сахар, соль, сливки и капелька перца. Себе — чай. И пиалу с печеньем к себе поближе, проголодалась. Тим выбирает безопасные темы, говорим в основном о работе. У нас чудаковатый общий заказчик, и я была уверена, что весь огонь выгребает моё бюро, но оказалось, им тоже достаётся.

Этот забавно-ужасный треш так расслабляет, что не замечаю, как проходит время. На улице давно стемнело, волны реки поблёскивают отражениями лунного света. Лампа горит только над рабочей поверхностью кухни и в студии очень уютно. Когда стало заходить солнце, мы с чашками и печеньем перебазировались к панорамной стене. Сам закат здесь не виден, но небо в оттенках розового и голубого было волшебным. Я с ногами залезла на кресло, а Тим стянул свитер и уселся рядом прямо на пол. Так и болтали дальше любуясь.

Смотрит на часы.

— Пора, — в самый последний момент я сменила вопросительную интонацию на утвердительную, но оттенок сомнения дал Тиму повод спросить:

— Может… посмотрим что-нибудь? — оживился он, рассматривая смотанный в рулон экран проектора под потолком, — какая диагональ?

О-о-о-о, сейчас чьей-то гордости будет нанесён непоправимый урон. Экран значительно больше, чем наш дома. На пульте жму кнопку разворачивания этой большой белой штуковины, так и не успев подумать, согласна ли я провести с ним ещё время. И наблюдаю, как один взрослый, самодостаточный человек начинает громко сопеть, а потом щурится на меня с подозрением, мол, ты же знала, что так будет. Знала. И хотела посмотреть. Прячу улыбку. Как ребёнок, честное слово. Мы оба…

Протягивает телефон с открытым приложением онлайн-кинотеатра:

— Выбирай, — устраивается на диване.

В нашем аккаунте есть список фильмов, которые планировали посмотреть вместе. Он пополняется быстрее, чем оттуда исчезают позиции — мы слишком много работаем. А сейчас, кажется, право смотреть что-то оттуда потеряно. Открываю “Унесённые призраками” старика Миядзаки. Тим легко улыбается — знает, что это мой мультик для сложных времён ещё со студенческих лет.

Муж хлопает по дивану рядом с собой, приглашая сесть. Других мест больше собственно и нет. Только тащить от окна кресло. Диван большой, хватит на четверых, но я хочу, чтобы помнил:

— Ничего не будет, — возвращаю его же слова. Тогда он, наверное, чувствовал между нами ту же невидимую стену, что и я теперь. Тим опускает глаза.

— Да, это понятно… Просто рядом побудь?

Просто… Рядом… У нас общее дело, большая семья, и, если я хочу сохранить возможность общаться, то надо учиться просто быть рядом. Выкрутить уровень электричества на минимум, чтобы не искрило, и вынести за скобки личное. Получилось же как-то сегодня вечером. Сажусь рядом, обнимая подушку.

Через десять минут его правая рука с покрасневшими костяшками аккуратно забирает в плен мою ладонь. Этой рукой он сегодня меня защищал. Надёжная, тёплая, сильная, нежная. Он не гладит, не сжимает, просто держит, сохраняя внешнюю невозмутимость. Не смогла отобрать.

А ещё через десять минут я укрываю пледом спящего Тима, выключаю мультик — прости, Тихиро, ничего личного, мы просто устали — и уползаю к себе на “чердак”.

Первым делом утром выглядываю вниз на диван — вдруг опять всё приснилось? Но нет, вполне реальный Тим дрыхнет на спине в любимой позе звезды. Он босой, без футболки и, как всегда, игнорирует плед. Длинные, узкие ступни свесились с края — диван явно кое-кому маловат. Пуговица на джинсах расстёгнута, открывая черную резинку белья.

Вчера было не до жалюзи. В утреннем свете рельеф гладкой кожи будто сияет изнутри и выглядит особенно притягательно. Муж стал посуше, похудел. Это очень красиво, жаль, тут нет камеры, да, хоть телефона. У меня в галерее сотни фото его спящего. Считается, что во сне люди выглядят настоящими — беззащитными, иногда по-детски умилительными — потому что снимают маски, которые носят, чтобы кем-то казаться. Это всё не про Тима. Он спит, как прекрасный хищник, в расслабленных мышцах — сила и мощь. Любуюсь.

Лица не видно, но я слишком хорошо помню, как солнце играет в ресницах, подсвечивая пушистые кончики, как они вздрагивают и появляется складка между бровями, если что-то снится, как темнеет на подбородке щетина и приоткрыты мягкие губы. У него на плече — идеальное место для моей головы и в ямке ключицы особенно сладко пахнет любимым человеком. Пульс учащается, сжимаю колени. Подушечки пальцев горят от желания погладить твёрдые плечи, грудь, живот… Раньше я так будила его.

Стоп, Сима. Тихо скольжу вниз по лестнице и топаю к нарисованному Тиму за привычной порцией боли, пока не провалилась обратно в него, в нас, в ощущения и воспоминания, которые всколыхнул вчерашний вечер. Больше нельзя. Глупо отрицать, что нас тянет друг к другу, но сколько мы так продержимся, пока всё не разрушится окончательно?

Жить на руинах когда-то счастливой семьи и видеть, как тень предательства будет медленно убивать отношения. Жалеть об утерянном слепом доверии, наблюдать, как копится раздражение, вылетают упрёки, превращая бывших близких людей в чудовищ. А дальше что? Одиночество и тоска, даже когда вы рядом? Господи, страшно как.

Подхожу к стене — абсолютно чистая. Ни одного белого следа, а этого не так-то легко добиться. Словно Тим просто сошёл со скетча и лёг на диван. Только влажная губка — молчаливый свидетель попытки мужа стереть… свой поступок. Прячу лицо в ладонях и качаю головой. Ну вот как? В нашей вчерашней передышке он увидел первый шаг к возвращению назад. Давить не будет, Тим вообще сторонник подхода “по любви”, но вся беда в том, что ему достаточно быть собой, чтобы хотелось вернуться.

А мне не нужна передышка, хочу полноценно дышать. Пусть ровно и без надрыва от счастья. Пусть со свободным сердцем. И пусть нескоро. Но дышать. Вчера муж, как обычно, на рефлексах прикрывал углы ладонями, не подозревая, что без него под джинсами у Симы уже все бёдра в синяках. И точно будут новые отметины, потому что не вернусь. Я ошибалась, когда искала силы подать на развод в образе жестокого Тима. От него такого, как сейчас, мне ещё больше хочется бежать.

На дне рюкзака нахожу уцелевшую чудом визитку. Жизнь её потрепала — белый потёртый сгиб пришёлся как раз на цифры номера телефона, две из них еле видны — то ли тройка, то ли восьмёрка, то ли ноль, то ли шестёрка. И я не уточняла сроки, может быть уже поздно, но пофиг. Пишу.

Сима Власова: Я согласна.

Откладываю телефон и прикрываю глаза. Казалось, решение принять так сложно, а всё произошло словно само собой. Без моего участия. И сейчас я наблюдаю какую-то другую Симу, которая делает второй шаг — открывает ноутбук с той самой страницей на Госуслугах и заполняет заявление на регистрацию расторжения брака.

Жутковато и некомфортно понимать, что перемены происходят прямо сейчас и неизвестно к чему они приведут. Даже осознание того, что это мой выбор не спасает. Дурацкая привычка визуализировать подкидывает воображению картинку: костяшки домино падают одна за другой, складываясь в причудливый узор моей другой жизни. Рядом со спящей прежней.

Слушаю мерное дыхание этой прежней жизни и ничего не могу с собой поделать — чувствую себя предательницей. Я развожусь и уезжаю. Или в обратном порядке — неважно. Куда уезжаю, пока ещё не ясно, вполне могла опоздать с ответом на предложение Сизова. Кстати, не представляю, что он подумает, получив от меня согласие в начале седьмого утра. Но даже если поздно в Берлин, всё равно уеду куда-нибудь до июня, а там, глядишь, выстрелит какой-нибудь из грантов.

Изучаю это ощущение, пытаясь понять, почему мучает совесть. Мы почти семь лет прожили вместе, практически не разлучаясь. Самое долгое — на две недели, когда Тим загремел в инфекционку. Ну пусть шесть с половиной лет — это почти две тысячи четыреста дней вместе, во время которых всегда обсуждали важные решения. Отъезд на продолжительное время или развод — именно они. Только как обсуждать, если Тим заведомо против по обоим пунктам?

Экран телефона загорается входящим:

Вячеслав Сизов: Очень рад, Сима. Времени немного, предлагаю сегодня встретиться в том же кафе для обсуждения деталей.

Значит, Берлин.

Я ознакомилась с условиями гранта, самая долгая программа участия там — пять месяцев. Есть и три, но мне, наверное, лучше на все пять. Прикрываю глаза ладонью. Будет буря. А ещё же развод. В ближайшее время муж получит уведомление от Госуслуг, потому что он тоже должен поставить свою электронную подпись на заявлении. Возможно, оно уже лежит в его почтовом ящике. Посматриваю на телефон Тима, как на бомбу замедленного действия, и решаю положиться на волю случая. Если получит уведомление при мне, то расскажу ему и про грант.

Соглашаюсь на встречу, смотрю на часы — скоро проснётся Тим и надо бы собрать всё нужное для Сизова, пока я условно одна. Все необходимые документы лежат у меня в облаке, работы — тоже. Кидаю папку с заграном и оригиналами дипломов в рюкзак. Ставлю его на тумбу у выхода, словно тревожный чемоданчик для эвакуации и сама над собой грустно смеюсь — нашла откуда эвакуироваться, но я знаю, о чём говорю.

У Тима есть интересное свойство — он захватчик. Попадая на чужую территорию, муж каким-то образом делает её своей. Это выражается не в том, что он чувствует себя там комфортно — далеко не всегда так, а в том, что окружающие признают за ним право на неё. Даже если оно ему не нужно. Поэтому он свободно спит звездой у меня на диване, а я готова к эвакуации. Надо привыкать, что мы больше не в одной команде.

После душа колдую нам завтрак. Омлет с беконом и горошком, как любит муж, и тосты. Когда кто-то тянет наушник из уха, подскакиваю, роняя на пол горячую крышку от сковороды. Тим моментально её убирает в мойку, присаживается передо мной на корточки и осматривает открытую кожу ниже колен. Боли нет, капли упали рядом, но он всё равно легонько проводит пальцами снизу вверх — убедиться, что всё в порядке. И убеждается. В том, что мои мурашки по-прежнему фанатеют от его рук.

— Напугал, — виновато улыбается, — вроде без человеческих жертв. В этот раз.

Отворачиваюсь к сковороде. На плечо ложится подбородок мужа, покалывая щетиной через футболку.

— Доброе утро, Сим-Сим, — низкий бархатный голос ласкает ухо. Мурашки щекотной волной добрались до шеи и нежатся в тёплом дыхании. Просто откинуться ему на грудь и совсем немного повернуть голову навстречу мягким губам, языку и знакомому вкусу. Тело так хорошо помнит, что будет дальше. Две тысячи четыреста дней оно привыкало к наглым ладоням, заползающим под одежду, скользящим по животу и рёбрам, сжимающим выше. К горячему телу за спиной, к нашим глубоким вдохам… И гори этот омлет синим пламенем.

Мышцы сладко потягивает от возбуждения. Украдкой смотрю на диван, кресло… В голове закручивается такой восемнадцать плюс, что алеют щёки, шея и декольте. Комната залита солнечными лучами, они прогревают воздух, и запах Тима становится ярче, дурманит. Колени слабеют как при лёгкой степени опьянения. Чувствую его губы на венке за ухом, замер, будто считает мой пульс. Я и без подсчётов могу сказать, что там больше ста ударов в минуту. Ч-ч-ч-чёрт.

Выключаю плиту, аккуратно выпутываюсь из Тима и начинаю накрывать на стол. Прячу глаза, чтобы он не увидел там всё хулиганство из нашей прошлой реальности. Падает вилка. Низкий голос с улыбкой:

— Ты в порядке?

— Ага… — ещё одна вилка на полу.

Тим вынимает приборы из моей руки, задерживая её в своей.

— Сим-Сим….

В его телефоне пищит будильник. Муж идёт к дивану, берёт трубку в руки, отключает сигнал и задерживается, читая что-то на дисплее. Сердце сходит с ума. Он сейчас всё узнает. Колени и так дрожали, а теперь совсем стоять не могу. Забираюсь с ногами на стул в ожидании реакции. Жаль, не вышло нормально позавтракать…

Тим поворачивается через самую долгую в жизни минуту. В карих глазах — золотистое тепло, на губах легкая улыбка. Смотрит с непониманием:

— Маленький, ты чего убитый? Есть будем?

Сижу у иллюминатора, глядя на крупные капли дождя, слушаю, как работают двигатели, смотрю на тёмные тучи и не верю, что это всё происходит со мной. Вылет два раза переносили из-за погоды, но обошлось без отмены. В ногах кофр с оптикой, в багаже — чемодан с летними вещами. Стюард-милаха размахивает руками во время предполётного инструктажа. Прислушиваюсь:

— В крайне маловероятном случае аварийной посадки и эвакуации под сиденьями расположены спасательные жилеты, аварийные указатели направят вас к ближайшему аварийному выходу…

Грустно улыбаюсь.

У нас есть семейный секрет, который, конечно, секрет Полишинеля, но обсуждать его не принято. Я же говорила, что Тим не летает?.. В первую нашу весну приятели предложили присоединиться к ним в поездке на Пивной фестиваль в Прагу. Это главный конкурент Октоберфеста, правда длится он больше месяца и можно неспешно пробовать разнообразные извращения пивоваров со всей Европы. В общем, мы, как заправские алкоголики, согласились.

Муж любит путешествия. Он месяца за два до отпуска начинал присматривать, например, коттеджи в Карелии или апартаменты в Казани. Деталь за деталью собирал нам идеальный отпуск, спрашивая моё мнение по разным нюансам, но обязательно что-то утаивал, чтобы сделать на месте сюрприз. Он любил наблюдать, как я застываю с открытым ртом у окна, заворожённая видом, или пробую что-то непривычное. Вместе пили эти эмоции.

Мы объездили солидную часть России и немного Европы. На машине. Муж обычно сразу после выезда начинает рассказывать какие-то подробности о первом месте остановки. Это переключало с рабочих и бытовых тем, нам обоим нравился дух приключений. Но в то утро, когда такси везло нас на рейс в Прагу, где уже ожидали друзья, Тим был молчалив и даже слегка раздражителен. Хмурился, иногда сжимал кулаки, но уверял, что всё в порядке.

Он отстал по пути со стоянки такси до аэропорта. Позвонил Королеве Марго, успокоить, что мы вовремя и благополучно доехали, чего сроду не случалось, потом проверил надёжность ручек и колёсиков на чемоданах, снова набрал кого-то из офиса напомнить, где оставил документы для проверки. Рамку на входе в здание он проходил без кровинки в лице. Я смертельно перепугалась, когда он, позеленев, сполз на кресло в зале ожидания, бормоча что-то очень нецензурное.

Весь холодный, с мокрой спиной, хриплым дыханием и зашкаливающим пульсом он ледяной ладонью с дрожащими пальцами держал меня за руку, чтобы я не сорвалась на поиски врача. Тим старался не двигаться, но было видно, как борется со спазмами и тошнотой. Когда он рефлекторно начал держаться за сердце, я бросилась вызывать скорую. Это были самые страшные минуты моей жизни. Тим посмотрел на меня глазами, в которых зрачок почти полностью затопил радужку, и попросил:

— Не надо врача, Сим-Сим, вызывай такси домой. Не сработало…

Тогда я узнала, что у мужа аэрофобия, и перед выездом он две недели тайком пил курс успокоительного. Оказывается, консультировался с психологом, которого посоветовала Лада. За моей спиной! Тот сказал, что шансов на успех немного, но можно попытаться. Тим решил, что получится.

Пока я, намертво прилипнув, обнимала его по дороге домой, он гладил меня по спине, и, пряча свою уязвимость, оправдывался куда-то в макушку, мол, слышала ли я, как скрипит самолёт, а у пассажиров нет ни одного парашюта, и в двигатель в любой момент может попасть птица, пилоты через одного умеют вручную сажать воздушные судна, а из инструментов у них только инструкции. Как им вообще доверять?! И помню ли я, сколько раз у обычных компов выпадает синий экран, а вся авионика — это то же программное обеспечение, только немного другое… На борту кормят фигней — можно отравиться, и хоть бывают симпатичные стюардессы, но всё равно любой корабль лучше самолета, потому что плавать он умеет, а летать нет. В воде он меня спасёт, а в воздухе — всем хана… Жалась тогда к нему и была счастлива, что это аэрофобия, а не что-то непоправимое, и я его не потеряю.

С тех пор тема любого крылатого транспорта была закрыта, больше эти эмоции не хотелось переживать никогда. Нам хватало и четырёх колёс, чтобы добраться до впечатлений. Так что аэропорты — это чисто моя тема. Хотя все рабочие и творческие поездки всё равно подготавливал Тим. Он распечатывал подробные памятки когда и куда заселяться — это были приличные гостиницы или уютные апартаменты, расположенные недалеко от мест, где происходили выставки, конференции и прочие события, которые нужно было посетить. Если не предоставляли трансфер, то он вёл меня к такси, и всегда был на связи, убеждаясь, что со мной всё благополучно.

А теперь сама. Как бы ни храбрилась, но внутри всё равно холодок паники. Я не сама, я одна.

Самолёт медленно трогается. В очередной раз мысленно перебираю по списку, всё ли взяла, хотя, конечно, уже бесполезно, но не могу перестать, потому что собиралась я, мягко говоря, в спешке. Три дня назад, позавтракав с Тимом, поехала на встречу к Сизову. Он уже ждал меня за тем же столиком и перед ним лежали два пухлых конверта разного размера. Один большой с документами по гранту, а второй… Карта и договор аренды на небольшую квартиру в районе Потсдамской площади, недалеко от Новой национальной галереи Берлина, где нам придётся бывать чаще, чем в университете.

В итоге первый конверт уехал со мной, а второй остался у Вячеслава Игоревича. Мне и гранта — с головой. И да, трусишка Сима едет на три месяца с возможностью остаться ещё на два, если будут силы и желание. Лучше так, чем быть отчисленной за нарушение условий гранта. Сизов отдельно обратил внимание на те абзацы, где прописаны неприятные санкции в. А мои привилегии распространяются только на попадание в команду выигравших, и дальше всё как у всех. То есть не всё — проживать мне предложили отдельно, с повышенным комфортом, но как у всех, значит, как у всех.

И дальше понеслось.

Паника. Доверенность юристу на представление меня во время развода и срочное оформление кое-каких документов, страховка. Паника. Новый счёт в банке, карточки, валюта, автоплатежи. Непростая беседа с Боречкой. Паника. Сбор вещей и аптечки. Что вообще в неё должно входить, кроме лейкопластыря и нурофена? Паника. Визит к прекрасной Лере. Я не знаю, как это обычно объясняют люди, когда идут к стилисту подстричься, а выходят с цветными прядями на голове. Психанула?

Лада всю дорогу к родителям восхищённо ахала и умилялась. Мама же оглядела, цокнула, улыбнулась и промолчала. Просто обнимала дольше обычного. Они с папой уже знали, что я подала на развод, и стойко держали при себе своё мнение. Известие об отъезде их ошарашило, но в итоге пришли к соглашению, что так будет лучше. Надо сказать, из Лады всегда был отличный парламентёр, тогда как я не сильна в разговорах даже с собственной семьёй.

Самолёт ускоряется. Капли дождя на стекле превращаются в мокрые дорожки, будто город плачет, отпуская меня. Хочется верить, что это слёзы радости, хватит грустить. Сбрасываю непонятно какой по счёту звонок Тима. Значит, узнал. Час назад. Интересно от кого. Судя по молчанию Королевы Марго, точно не от родителей.

После того завтрака мы лично больше не виделись. Уходя, он прижался к виску губами, а потом пристально посмотрел в глаза, погладил большим пальцем подбородок и тихо сказал:

— Развода не будет, Сим-Сим, я дождусь.

И ушёл, оставив ошеломлённую Симу, которая была уверена, что уведомление с Госуслуг он не получил.

Эти дни Тим по-прежнему приезжал вечерами, но не поднимался. Как обещал, ждал, когда буду готова поехать домой, но я не была готова там оказаться, даже чтобы взять вещи в поездку. Купила новые.

За окном серая мрачность. Достаю ноутбук, буклеты с описанием университета и отзывами людей, прошедших программу. Пытаюсь проникнуться атмосферой. На это у меня три с половиной часа полёта и следующие три месяца.

В какой-то момент самолёт выныривает из облачной пены, вокруг всё пронзительно голубое и мы летим навстречу солнцу. Радужные блики на прохладном стекле маленького окошка иллюминатора делают картинку сказочной. Лёгкие раскрываются, дышу глубоко и спокойно. Кажется, даже паника взяла перерыв на кофе. И только сейчас понимаю, насколько огромный мир, сколько всего ещё ждёт впереди, и если у тебя вдруг пропали свои крылья, то стальные тоже подойдут. Хотя бы первое время.

Полетели, Сима.

Тим

— Потеря… л

Пытаюсь выговорить, но у этого долбанного слова всё время теряется последняя буква, придавая ещё больше драматизма происходящему. Врач скорой помощи рвёт узкий рукав рубашки, чтобы добраться до вены, и тихо уточняет у фельдшера тут ли мои вещи. Тот подтверждает, что сумку на носилки положила охрана. И врач, заканчивая вводить лекарство, громко, будто я одновременно слабослышащий и тупой, поясняет, — Всё на месте, не волнуемся, бережём сердечко, никто ничего не потерял!

— Потерял, — не соглашаюсь, но чувствую, как уплываю от инъекции.

Потерял и теперь бессилен.

Два часа назад по дороге на встречу раздался звонок с незнакомого номера. Жму ответить, и в салоне звучит хорошо поставленный голос Алёны. Тихо матерюсь.

— Здравствуй, Тимур.

Ни единой лишней эмоции, холодная доброжелательность. Мы это уже проходили. Ни капли личной заинтересованности в поведении. Сначала. А потом она превращается в танк, прущий к цели, невзирая на средства и сопутствующие потери. Какое-то время целью был я. Небезуспешно, о чем бесконечно жалею. Но с того вечера в “Сапоре” личных встреч у нас не было, да и той не должно было быть, конечно. Все деловые контакты я тоже обрезал, перевёл на Лёху, как и основной бонус по проекту. Он не жалуется.

— Здравствуйте, Алёна Вячеславовна. Вы, вероятно, ошиблись номером, набирая Алексея. Всего наилучшего… — жму отбой. Все известные её номера давно отправлены в блок, этот уйдет туда же.

Крепко сжимаю руль. Если по-честному, Алёна тут ни при чём, я сам всё проср@л, хотя Леха это назвал более ёмким словом. И я с ним согласен. Поэтому, когда вновь раздаётся звонок, собираю остатки вежливости и отвечаю почти без сарказма:

— Снова здравствуйте, Алёна Вячеславовна.

— Тимур, не бросай трубку. Это важно.

— Все важные и неважные вопросы решает Алексей, — тянусь к кнопке со значком красной трубки.

— Это не по проекту — начинает нервничать.

— А не по проекту у нас вопросов нет.

— Тимур! — срывается Алёна, — Она всё равно выбрала не тебя!

Это о Симе. Очень зря.

Алёна ревнивая и конфликтная женщина, особенно если у неё что-то не получается. А я не получаюсь. Теперь. И то, что было, считаю ошибкой, даже если до физической измены не дошло. Она разбирается в людях, предугадывает поступки, и меня просчитала, в своё время. Дождалась, когда я, кретин, начну делать ошибку за ошибкой. Сейчас делает их сама.

— А кого? — вкрадчиво интересуюсь я, наливаясь холодной яростью.

— Деньги, — выпаливает Алёна и продолжает частить, — Она выбрала деньги. Я знаю, что вы больше не вместе, Тимур, и давно. Давай встретимся, поговорим…

— Значит так, — перебиваю, пока окончательно не вывела этим бредом, — свои фантазии по поводу моей жены оставь, пожалуйста, при себе. — Делаю особое ударение на слове “пожалуйста”, стараясь тоном показать всю глубину последствий, которые обязательно будут, если она хоть слово ещё скажет о Симе. — Это последний вежливый разговор. Вместе мы с женой или нет — только наше дело. Не твоё. Это понятно?

— А ты спроси, где она сей…

— Всё! Нахрен! — бросаю трубку.

Неверяще усмехаюсь — надо же такое придумать… Еду дальше, а сомнения подтачивают… На что-то ж рассчитывала Алёна, когда сочиняла эту нелепую ерунду? Ведь я легко могу всё выяснить. Чутьё подсказывает, что какая-то правда в словах Алёны должна быть, но мозг отказывается верить в это индийское кино. Деньги или любовь? Лоб морщится — бред же собачий.

Но жене всё-таки звоню. Сбрасывает. Думал, что период, когда она не отвечала на мои звонки, прошёл… Набираю снова — то же самое. Наверное, рано беспокоиться, но неприятное предчувствие уже ворочается за рёбрами. Звоню отцу Симы, тесть сухо отвечает, что ничем помочь не может, и, думаю, не хочет. Правильно, папа Саныч, защищай свою дочь. На твоём месте я бы со мной вообще говорить не стал.

Остаётся Лада. У нас был тяжёлый разговор на крыше после концерта. Это странно, но несмотря на то, что тогда высказала Лада, а постаралась она от души, с оттяжечкой, надежда во мне окрепла. Вряд ли кому-то другому позволил бы вообще заикнуться, но благодарен подруге жены за поддержку. Это она забирала Симу после той фотосессии… Фото умирающей души Сим-Сим выжигали нутро, но я продолжал смотреть, пока не остался лишь пепел. Боль от собственных ошибок увеличивается кратно, когда понимаешь, что за них заплатил единственный близкий тебе человек.

— Лад, где Сима? — начинаю без предисловий.

— И тебе привет, — отвечает спокойно. Она, наверное, единственная знает, сколько мы значим друг для друга, поэтому всегда очень деликатна, — Сима сегодня улетает в Берлин, Тим.

— Какой, нафиг, Берлин? Она вчера вечером дома была… — в лобовое начинают бить капли дождя, застилая видимость, но у меня и без этого на глаза опускается пелена.

— Была. А сегодня не будет, — пауза, во время которой Лада явно набирается смелости, чтобы чем-то меня “обрадовать”, потому кое-как паркуюсь у обочины, пока не впилился куда-нибудь, — Тим, послушай, я никогда не лезла к вам, ты знаешь, но не сейчас. Не останавливай её. Симе нужно…

— Я тебя услышал, — прерываю её, потому что и так знаю, что хочет сказать. Симе, мать вашу, сейчас лучше без меня. — Что в Берлине?

— Грант Берлинского университета искусств. На три месяца, минимум… или на пять.

— …! Когда самолёт?

— Тим…

— Ладно, я понял.

Жму отбой.

Отсекаю хренову тучу вопросов о выборе, о деньгах, о гранте — всё потом. Пишу сообщение Сим-Сим, чтобы взяла трубку, а сам открываю расписание полётов. Прямых рейсов в Берлин сегодня два. Один через час. Срываюсь с места, проезжая на красный. Если поднажать, успею. Автоматически потираю большим пальцем обручалку. Сима тоже носит. Подала на развод, а носит. Держусь за это знание, как за спасательный круг. Что ты натворил, маленький? Я же тебя не потерял?

В последнюю нашу встречу она так и осталась стоять в прихожей, потерянная от моих слов о разводе. Думал, поймёт насколько нужна, думал, что всё ещё нужен ей. Весь вечер со мной была та же Сима. Раненая, настороженная, но моя, как раньше. На следующий вечер, паркуясь внизу, предложил опять вместе посмотреть кино, на расстоянии. С планшета отправил ссылку на фильм и увидел в окне, как опускается экран проектора. Неужели ошибся, что моя?

В аэропорт приезжаю за десять минут до завершения посадки на первый рейс. Как в прошлый раз, долбанная аэрофобия радушно встречает липкой испариной, тремором и болью в груди. Но сегодня во мне под завязку адреналина, на нём и функционирую.

Сима уже в самолёте, всё ещё рядом, трубку по-прежнему не берёт. Билетов на этот рейс, конечно же, не осталось. Сдали один на следующий, будет мой. Не отпускает чувство надвигающейся катастрофы. Кажется, связи, что несмотря ни на что сохранялись до сих пор, на расстоянии оборвутся. День-два и последствия будут необратимы. Я надеялся, что есть время, что постепенно смогу без следа стереть последствия того, что сделал, как того Тима на стене. Плана, как жить, если вдруг не получится, не было.

Сжимаю мутнеющую голову. На миг чудится, что вижу проходящую мимо Симу со своим несуразным зелёным чемоданом. Чувствую лёгкий аромат её духов и дёргаюсь в ту сторону, зову, но она не слышит, тащит эту громадину, а я не могу помочь — ноги не двигаются. Тру глаза, сбрасывая морок. Усилием воли заставляю себя подняться и иду к автомату с водой. Мысль, что через семь часов мы будем вместе в одном городе, держит на грани сознания.

Дёргаю тесный ворот рубашки, глотая бесполезную воду. Считаю замедляющиеся удары сердца, которое, кажется, саботирует работу. Эй! Хочешь к Симе? Тогда приказываю биться, нам еще долететь надо! Но боль в груди крепнет, распускаясь бордовым. Оседаю на пол рядом с автоматом. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Всё же не справился. Сквозь шум в ушах слышу крики — зовут охрану, врачей, господа бога… Пусть. Уже неважно.

И когда мир идёт крупными трещинами, распадаясь на части, я снова вижу Сим-Сим. Только светлую, домашнюю, открытую, с растрёпанными со сна кудряшками. Она жмётся, обнимая тёплыми руками, и тонкими пальчиками перебирает волосы на затылке. Притягиваю к себе, шумно вдыхая воздух, наполненный её запахом, и намертво прижимаю. А она тихо смеётся мне в шею… счастливая. Моя любимая женщина, которую я сегодня окончательно потерял.

Бодренько подрываюсь под настырное бип-бип-бип телефонного будильника, несмотря на шесть утра. Я всегда тяготела к совам — свободный график подразумевает не только съёмки в какое угодно время, но и появление в офисе, когда выспишься. Ну условно выспишься. Вернее, со стороны кажется, что ты выспался, если приходишь на работу в двенадцать. Но часто в этот день ты ложишься спать лишь с рассветом. И это не утомляет, если есть место, где даже за три часа сна батарейка заряжается полностью. Так было у нас дома. А здесь… Ещё не определилась.

Немного стретчинга — вчера был очень активный день и мышцы поднывают. Йогам даже не снились те “асаны”, в которые приходилось не то складываться, не то скрючиваться с камерой в руках, чтобы поймать нужный ракурс. Улыбаюсь. Для одной серии фото меня держали за ноги, пока я свешивалась с верхней ступеньки наружной пожарной лестницы. Боже, Тим бы умер, если б узнал…

Тим… В очередной раз осекаюсь, но как бы ни старалась не думать, в любой момент могу верно назвать точное количество дней, что мы не виделись… Его звонки в день отъезда были последними, а я не перезвонила. Теперь тишина. Конечно, имея столько общих связей, сложно совсем ничего не знать друг о друге, но только тут я почувствовала себя по-настоящему без него. Причём прямо сразу при заселении.

Я приехала на несколько дней раньше, надеясь осмотреться и погулять по Берлину. С Ладой забронировали апартаменты, списались с хозяевами, и сразу из аэропорта я приехала по назначенному адресу. Долго искала вход, который в угловом доме оказался на другой улице, потом взобралась со своим крокодилом Геной, так муж прозвал мой огромный зелёный чемодан, на третий этаж, где меня встретила неприветливая девушка и сообщила неприятную новость: все апартаменты в этом здании заняты, нужно ехать в другое место. Даже не знала, что такое возможно.

Созвонилась с хозяином, он всё подтвердил. В итоге, спустя два часа я заселилась в маленькую, чумазую каморку в захолустье. Старая мебель, еле работающая техника, а душ до меня явно принимала блондинка. Уточню. Старая — это уставшая, просто убитая многочисленными постояльцами. И вишенкой на торте стали доплаты — за поздний въезд, хотя, казалось бы, я тут ни при чём, за уборку и какой-то городской налог. Плата за уборку развлекла больше всего.

Сколько раз я по привычке снимала блокировку экрана, чтобы набрать Тима, он всегда даже дистанционно легко это всё решал. Но полсотни оповещений о пропущенных вызовах от него сразу возвращали в реальность — за спиной больше никого нет. Немного поплакав, привела себя в порядок и отправилась в город.

А потом ещё развела мокроту, уже поздно ночью, рассказывая сонной Ладе о том, какое здесь другое небо и люди, что на одной короткой улице мы с Геной ехали по пяти разным видам изумительной брусчатки — было нелегко, зато красиво. Что в этом тихом месте ни у кого не застеклены балконы и на них много парадно-цветущих растений. Что за вечер Сима попробовала три странных сорта пива и теперь молится, чтобы с утра не мутило, так как собралась штурмовать страшный и ужасный музей Memu. Тараторила взахлёб, и в конце разрыдалась, потому что этим хотелось делиться не с ней. Подруга утешала и говорила, мол, это пройдёт, а я боялась, что нет.

Думаю, Лада и не подозревала, насколько быстро её слова окажутся правдой, хоть и странным образом. Скучать по Тиму я не перестала, мне просто стало некогда это делать. После начала занятий я практически не оставалась одна. В группе нас семеро — три фотографа, два художника и два скульптора. Обязательных занятий не много, больше практики. Однако нам разрешили вольно слушать лекции и участвовать в семинарах обычных студентов, с которыми мы работаем над общими проектами. Вернее, они работают, а мы у них в рабстве.

Вчера, например, был как раз такой день. Ребята неделю сооружали детали для хитрой инсталляции, чтобы быстро собрать и сфотографировать, как она разрушается дождём. Я была их руками и учила, фотографировать с драматическим эффектом. Во всех смыслах. Висеть вниз головой на мокрой лестнице в обязательную программу не входило, но очень требовал кадр. Боречка смеётся, что я и тут нашла себе детский сад. Это не я, он сам нашёлся.

Нас поселили в гостинице, похожей на общежитие. Это специальное университетское жильё для таких же, как мы, и командировочных. Простые номера, обставленные шведской мебелью, с общей кухней на секцию. Вот для того, чтобы поколдовать у плиты в одиночестве и потом успеть в спортзал, я встаю пораньше. Сегодня моя очередь готовить завтрак.

Жарю сырники на троих. Тим их не жалует, себе одной готовить неинтересно, сейчас отрываюсь. Снова муж. Кыш-кыш из головы. Делаю погромче музыку в наушниках. Обещала своим студентам послушать, что они наваяли бандой. Морщусь. Пожалуй, мои музыкальные вкусы не настолько авангардны. Хотя мне очень нравится, что тут всё творчество немного опережает время. Будущие дизайнеры, художники, актёры, музыканты — они мыслят другими категориями. Стараюсь сохранить в себе это, чтобы побольше привезти домой. У меня здесь вообще не выключается воображение — уже полный блокнот идей.

О нашей троице. Так получилось, что в первый день перед установочной встречей с куратором мы, не зная друг друга, оказались в одной кофейне. Я услышала русскую речь и подошла к девушке, которая не могла понять, что от неё хочет бариста — парень отчаялся объяснять, что оплата только наличными. Мы уже попрощались с идеей о кофе, однако неожиданно за нас обеих заплатил посетитель. С мягким, как потом выяснилось, итальянским акцентом. Марко. Так со стаканчиками все трое и направились сначала в одну сторону, потом в одно здание и, уже улыбаясь, в один кабинет.

— Какой же он шикарный, — шептала мне Тома украдкой, когда рассаживались в ожидании куратора. И да. Он такой. Худощавый, крепкий брюнет с серыми улыбающимися глазами. Называет меня Серафиной и часто злоупотребляет одной местной традицией. У немцев есть забавное суеверие: когда чокаешься бокалами, обязательно надо смотреть друг другу в глаза, в противном случае вас ожидает семь лет плохого секса. Господи, да я вообще ни о каком не думаю, поэтому отвожу взгляд, но Марко настойчиво смотрит, типа я его подставляю. Быстрее бы уже Томочка прибрала этого шального художника к рукам, месяц вокруг него танцует. А со мной можно дружить. Тем более что я замужем — все так решили из-за обручального кольца, которое ношу до сих пор. Спорить не стала. Так безопаснее.

С самого начала я исключила любые возможности погрустить в одиночестве. Утром — спорт и библиотека, днём — галерея, учёба и практика, вечером — театр, концерты, чтения, походы в гости с настолками. За это время в Берлине посмотрела больше русских постановок, чем за последние пять лет дома. Я сюда приехала испуганной и растерянной, сейчас же понимаю, что, в общем-то, полёт нормальный. Мозг еле успевает переваривать загружаемую информацию, на мысли о личном не остаётся времени. Правда, всё равно просачиваются. В такие моменты, как сейчас, например, или в разговорах с Сашиной женой Юлей. Нет-нет, да скажет что-то про Тима.

Поболтать с Юлей — квест для нас обеих. Я должна быть свободна и находиться в зоне приличного интернета, чтобы попасть в узкий промежуток, когда у Булочки ещё дневной сон, и Юля уже закончила работать. Бухгалтер в декрете — всё равно бухгалтер. Так что созваниваемся на лету.

Сажусь на газон около студенческого кафе с приличным вайфаем и набираю Юлю, включая видео. Она отвечает мгновенно, но не улыбается, как обычно, вместо этого делает круглые глаза и сообщает, что у них дома Тим, который как раз в этот момент заходит в комнату с большим мокрым пятном на животе и горько плачущей Булочкой в вытянутых руках:

— Юль, у нас тут ава… — замечает меня, — рия.

Это не авария, это катастрофа.

Судя по положению камеры, Юля ответила мне с ноутбука или планшета. Ракурс не меняется, когда она, шепча “прости-прости”, спешно поднимается и идёт забирать дочь, приговаривая той что-то успокаивающее. Булочка трогательно вытирает маленькими кулачками крупные слёзы, она настолько расстроена, что не замечает меня, хотя обычно сразу тянется к экрану, и мы с ней строим друг другу смешные моськи. Но об этом я подумаю позже, когда в тысячный раз буду прокручивать наш сегодняшний разговор, чтобы не упустить ни одной мелочи.

Тихий хлопок двери и мы одни. Сердце давно оборвалось и падает, падает, падает в кристально чистую, прозрачную, искрящуюся радость. На миг отвожу глаза в смятении, но сразу возвращаю, не могу поверить, что вижу его. Мне одновременно хочется улыбаться, плакать, рассмотреть, спрятаться, рассказать чем меня удивил каждый день этого месяца, который мы провели друг без друга, и ещё помолчать. Все эти чувства наполняют меня горячим воздухом и, кажется, я парю над травой.

Тим, не отрывая от меня глаз, со второй попытки неловко садится в Юлино рабочее кресло. Будто я исчезну, если он отвернётся посмотреть, где находится сиденье. Набирает полную грудь воздуха и готовлюсь услышать: “Привет, Сим-Сим”, — уже чувствую вкус этих слов, но открывается дверь и в комнату просачивается Юля. Быстро оставляет сухую Сашкину одежду и испаряется. Муж, спохватившись, что сидит в мокром, стягивает свою футболку, вытирает плоский живот и стреляет в меня взглядом. Да, я тоже помню первую встречу. Сейчас снова видео на дистанции и он опять с голым торсом. Грустно усмехаясь, прячет себя в нечто белое, не очень подходящее ему по размеру, а потом оттягивает впереди, чтобы прочитать надпись. Закатывает глаза: “Не ходи за мной, я сам заблудился”. Ох, Юля, Юля, спасибо, что хотела разрядить атмосферу…

Нам не до смеха, оба оглушены встречей, но действительно дышится легче. Я не забыла, что мы разводимся, правда. Только щёки предательски розовеют от смущения, ярче них сейчас только малиновые пряди в моих волосах, которые Тим восхищённо рассматривает. Точно, он же не видел меня после Леры. Господи, там же ещё и лимонные есть. И выбритый висок, который я безуспешно пытаюсь спрятать отросшими кудряшками. Уголки губ мужа трогает лёгкая улыбка. Подпирает подбородок ладонью и одними глазами говорит:

— Такая красивая. Лера постаралась?

Согласно моргаю:

— Ага, тебе нравится?

— Очень. Совсем новый Сим-Сим… И тот же самый…

Мы как будто в театре молчания Метерлинка, лекцию о котором недавно слушали у искусствоведов. С одной лишь разницей: у Метерлинка слова нет вообще, а здесь без единого звука я слышу глубокий низкий голос, обёрнутый мягким бархатом. Тим будто всё обо мне знает. Тепло и ласково смотрит:

— Ты всё делаешь правильно, маленький. Видел твои работы, очень горжусь.

Юля, шпионка! Когда я хвасталась им с Ладой кое-чем из отснятого, конечно, понимала, что это может дойти до Тима, но ему ведь могло быть и неинтересно. Он не даёт мне развод, но, возможно, из чувства противоречия. После того страшного вечера, я очень боюсь снова поверить. Ему, кому-то другому, даже самой себе. Любить — это больно.

Руки мешают, безуспешно пытаюсь заправить волосы за уши. Тим замечает смену моего настроения и сам становится серьёзнее. Открывает рот, будто всё-таки скажет что-то, но, помедлив, вновь продолжает глазами:

— Не могу развестись, извини. Представляешь, без тебя моё сердце не бьётся.

Прячу глаза, чтобы муж не увидел лишнего. Мне нельзя всё это чувствовать. Радость, смущение и, кажется, счастье. Боже! Просто нельзя. Жми на “Отбой”, Сима, и живи дальше так, как прожила этот месяц. Лада убеждает, что со временем перестанет болеть, ну хотя бы боль притупится… Но сейчас, пока муж на экране, так хочется ещё немного на него посмотреть. Наши взгляды — почти осязаемы, практически прикосновения, а меня так давно никто не касался.

Всё это время Тим созерцал мою цветную макушку, чтобы когда я вернусь, спросить:

— Ты хоть чуть-чуть скучала по мне, Сим-Сим? Я — очень…

Свожу брови вместе, закусывая губу. На том конце связи в окне из-за облаков выходит солнце, цвета в комнате становятся мягче, светлее, в карих глазах Тима проступают вкрапления золота.

— Разреши мне приехать, маленький?

Открываю рот, чтобы ответить, только не знаю что. Какую Симу послушать? Ту, что тянется к нему сейчас даже взглядом, несмотря на боль и обиды, или ту, что платит адвокату за каждое заседание суда о разводе, чтобы жить дальше без Тима? Муж видит эту борьбу и терпеливо ждёт ответа, хотя раньше бы уже сто раз приехал не спрашивая. Но ответить ему не судьба.

— Gatto rosa! — Марко легко дёргает меня за ухо и приземляется рядом, с другой стороны падает Томочка. У нас скоро занятия, видимо, пора идти. В свободную руку подруга суёт закрытый стаканчик с логотипом кафе, а Марко кладёт сверху печеньку. И, не разобравшись, кто на том конце связи, по-английски говорит моему собеседнику, что, сорри, я пропустила обед, и мы уже опаздываем. Маму, кстати, этот эмоциональный обормот уже очаровал, хоть она ни черта не понимает, что он говорит. А вот Тим не проникся.

Тома, смеясь, представляется мужу и говорит, что они решили, будто я немного тронулась, потому что наблюдали в витрину кафе, как двадцать минут молча пялюсь в экран. Двадцать минут? Оу.

Волшебство момента безнадёжно растворяется. Пытаюсь поймать его последние частицы и что-то всё же произнести в ответ на вопрос, но уже совсем другой Тим кивает мне — иди. И отрубает связь.

— Ой, — пищит Тома, — мы помешали? Начинает щебетать что-то извинительно-вопросительное, пытаясь выяснить, кто это был. Дальше на русском сообщает, что если у меня такой красивый муж, то она вообще не понимает, как я решилась оставить его на три месяца. Мысленно поправляю её, что, во-первых, муж он ненадолго. Без детей и претензий, по словам адвоката, нас разведут через два месяца. И во-вторых, оставила его не я. Первой. Тяжело вздыхаю и принимаюсь за печеньку с чаем — будет грустно, если на лекции начнёт урчать желудок.

Марко смотрит так, будто видит меня в первый раз. После разговора с Тимом во мне слишком много эмоций и нужно какое-то время, чтобы переключиться на новую Симу, которая одета в броню хорошего настроения, не пропускает ни одной творческой авантюры и постоянно как-нибудь балуется. С первого дня из-за глаз и волос он прозвал меня “розовой кошкой”, иногда аккуратно подкатывал, вместе дурачились, но ни разу не видел меня обнажённой душевно. Вот и сейчас не хочу кормить его этим зрелищем, но приходит сообщение от Юли, и я вновь выбита из седла:

Юля: Сим, ты нормально? Тим унёсся как ошпаренный. Что ты ему сказала такого?

Ничего, я не сказала ему ничего…

— Ты роскошно грустишь, gatto rosa, — говорит Марко, становясь рядом и прикрывая глаза.

— Роскошнее, чем радуюсь? — в моём, кажется, третьем по счёту бокале кончается сухое белое. Уже пора двигать к себе, но я всё медлю. Слишком хорошо стоять на балконе, дышать тёмным небом и, закрыв дверь, слушать звуки тусовки. Вроде и не одна, но никто не трогает. Мой формат вечеринки. Был. Пока не возник наш художник.

— Это несравнимые вещи, Серафина, — говорит он и мечтательно улыбается. Да что б тебя, такой вечер был! Подкатывай, пожалуйста, к Томе, да и студенточки наши вечно тебя облизывают. Спасайте меня уже кто-нибудь прямо сейчас. Оборачиваюсь к окну, высматривая подругу. Марко загораживает обзор, будто хочет мне помешать телепортировать Тому к нам взглядом. Он уже выучил этот защитный манёвр, когда его пробивает на романтику в мою сторону.

Страдальчески в тысячный раз прошу называть меня Симой, но алкоголь не даёт выдержать нужную ноту, и мы глупо хихикаем. Внутри Марко более замысловатый коктейль, и он прикрывается этим, чтобы позволить себе лишнего.

— В твоей грусти есть чувственность, нежность и страсть, а радость… — тихо что-то бормочет на итальянском, подбирая слово, — стерильна! — Щёлкает пальцами довольный собой. — Не так интересна…

Наигранно сокрушаюсь:

— Художники — страшные люди! Грусть им подавай, душу выворачивай…

— Да, — улыбается Марко, — страшнее только фотографы.

Мы часто пикируемся на тему художники против фотографов, хотя оба рисуем руками и оба снимаем, просто специализации разные.

— Это он тебя заставляет грустить, — лезет за красные флажки Марко, — тот молчаливый человек, да?

Отворачиваюсь к перилам, изучая подушечками пальцев трещины на краске. Пусть ему отвечает ночь, я не хочу, это моё. Не для того Сима прятала чувства поглубже, чтобы обсуждать потом с… Кто мне Марко? Мне намного проще было раздеться при всех для одной из его работ, чем сейчас вместе обсуждать Тима.

В Берлине вообще понятие личного сильно размылось. Здесь ты лишь спишь в одиночестве, всё остальное время вокруг люди. Сегодня, к примеру, мой детский сад позвал нашу троицу смотреть “Андалузского пса”. Думала, девчонки хотели заманить Марко, а мы с Томой — прицепом, но нет. Оказалось, я как-то обмолвилась, что знаю все символы этой короткометражки, вот они и решили меня допросить. Им на истории искусств задали посмотреть и разобрать.

Бунюэль и Дали — те ещё затейники, надо признать. Есть в фильме один кошмарный момент… с опасной бритвой. Сколько раз смотрела, но всё время в этом месте дёргаюсь и сжимаюсь. Все остальные тоже ахнули. И тут на плечо опустилась горячая ладонь Марко, едва ощутимо поглаживая, мол, не бойся. Вроде дружеский жест, только стало как-то не по себе. Сбежала.

Потом солировали с ним на обсуждении. Марко с жаром вещающий о том, как Дали на премьеру “Пса” взял с собой два камня, чтобы отбиваться от тех, кто начнёт хаять ленту, был прекрасен. Даже я заслушалась. Правда, под конец он начал всех пугать рукой в муравьях из того же фильма, и девчонки с визгом удирали от него по комнате.

А потом они подобрали каждой аутфит для рейв-пати и начали учить танцы из тик-тока. Моя попытка эвакуироваться окончилась провалом. Марко подхватил нас с Томой и пришлось показать класс, освоив несколько замысловатых па. Господи, разве этому учиться я сюда ехала?!

Вышла на балкон отдышаться. Туда же хвостиком просочился и Марко. Опёрся на перила локтями лицом ко мне и лукаво поглядывает из-под ресниц. Молчу. Просто жду, пока кто-то нагрянет и заберёт озорного художника веселиться дальше. А чего ждёт он?

Кивает на бокал:

— Ещё вина?

— Нет, спасибо, — отвечаю, не поворачиваясь.

— Ещё танцевать? — меняет позу и выпрямляется.

— Нет, спасибо.

— Ещё… поцелуй? — делает шаг ко мне вплотную.

— Нет, сп… Марко! — укоризненно хлопаю его по груди ладонью и отодвигаю, чтобы сохранить подобие дистанции.

Перехватывает мою кисть и тянет к себе, впечатываясь всем телом. Точно так же, как в тиктоковском танце.

— Поцелуй меня, грустная кошка, — с хрипотцой в голосе переходит на родной язык.

Приехали. Вот ещё “Бесаме мучо” мне тут не хватало.

У Марко порочные губы. Яркие, полные, чётко очерченные тонкой белой каймой. Мягкие, тёплые. Нижняя — в мелких морщинках, чуть больше верхней. Он расслабленно водит ими мне по щеке, подбираясь всё ближе к губам. Его сердце выпрыгивает мне в ладонь. Моё — спокойно.

— Целуй, — замирает на расстоянии нескольких миллиметров.

Медлю.

— Целуй! — шёпотом просит, касаясь своими губами моих…

А через секунду он возьмёт меня за руку, и я так остро почувствую прикосновение чужих пальцев к обручальному кольцу, что никакого поцелуя не будет. Но за это время я успею его представить. И мне будет приятно. Никакой паники и отвращения от другого запаха и незнакомого тела рядом, как тогда с Лёхой. Хотя какого незнакомого? Мы за этот месяц основательно притёрлись. И спали вповалку втроём на перерывах, и на практике чего только не было — то я вписалась в его коллективное ню, то он помогал мне, когда в композицию срочно нужен был торсик. Не незнакомый, но нежеланный, не… Тим.

Понимаю всё это и прикрываю губы Марко ладонью. Вздыхая, целует пальцы:

— Вредная, вредная кошка…

Я знаю.

Наверное, когда-нибудь, какой-то другой мужчина зажжёт меня, но не этот и не сегодня. Пока я горю другим. На балкон вместе с музыкой очень кстати врывается Томочка и тянет нас в сумасшедший танцующий детский сад, хоть мы и не одеты для рейв-пати. Но самый мой лучший наряд — это лёгкость и чувство, что где-то в районе солнечного сплетения впервые за все эти месяцы отпустило натянутую струну. Очень хочется жить.

— Ладно, — вздыхает профессор, — объясняй по-русски. Но только один раз в виде исключения. Всё равно описание сдавать на немецком, — строго добавляет.

Большеглазая Ира улыбается и начинает тараторить на великом и могучем, думая, что вот сейчас я уж точно её пойму. Если бы.

Сегодня мы полным составом гранта снова в рабстве у международной группы искусствоведов, приехавших учиться по стипендии службы академических обменов. Мне очень нравится, что если хоть кто-то из студентов не понимает тему на немецком, то лектор сразу переходит на английский, правда, на практических занятиях и экзаменах правила другие.

В начале семинара студенты сами выбрали себе подопытных, на ком будут отрабатывать навыки описания картин. Фокус в том, что нужно рассказать о предмете искусства так, чтобы тот, кто слушает, мог его воспроизвести как можно более точно. Отличница Ира описывает мне картину кого-то из импрессионистов, кажется, знаю какую, хотя по условиям она должна быть малоизвестной, чтобы никто не жульничал.

Глаза Иры светятся. Пока она говорит о стиле, цветах и композиции, я бодренько набрасываю эскиз на странице большого блокнота. Подсказывать нельзя, хотя уже понятно — попала в точку. Азартно работаем, и есть все шансы, что справимся одними из первых. Пока не дошли до описания чувств и эмоций каждого персонажа картины. Мне по-прежнему прекрасно объясняют, но я выключаюсь из разговора, теряю нить и все время переспрашиваю, а когда переходим на русский, всё становится хуже в разы.

В одном из углов картины — влюблённая пара. Чтобы я правильно поняла и верно передала оттенки эмоций, Ира придумывает им историю в духе того времени, увлечённо рассказывает, как они любят друга друга. Ярко, в красках, в деталях, про заботу и уважение, про свободу и доверие, про страсть и близость, про привязанность, нежность и искренность. Чем дальше слушаю Иру, тем больше меня накрывает пониманием, как много я не рассказала Тиму, о том, что чувствую. К нам. К нему.

Ощущение, будто начинается приступ астмы: воздуха мало, стены давят, в груди так тесно, что хочется расстегнуть рёбра и подышать. Мы всегда общались образами, интуитивно понимали друг друга. Думала, этого достаточно. Но вдруг оказалось, что в мире есть столько важных слов, которые не выразить взглядом, не передать напряжением мельчайших мышц или прикосновением. Слова, которые нужно говорить. В голове и сердце у этой девочки их так много, а у меня — ничего, только мыльные пузыри смыслов. Тонкие, невесомые — поди поймай. Может и Тим не смог.

Ире уже неловко, а я никак не выберусь из этого водоворота. Думаю, думаю и не понимаю, как мы вообще продержались семь лет, не сказав друг другу столько необходимого. И как я раньше этого не замечала? А Тим, почему молчал он? Хотя муж-то как раз первый и высказался. Видимо, так накопилось за все эти годы, что действительно стало душно в нашем молчании.

Шмыгаю носом, стирая салфетками слезы, очень хочется выйти, чтобы прожить это знание в одиночестве, только сейчас совсем никак. Натянуто улыбаясь, объясняю окружающим, что Ира — талантище и растрогала меня описанием на русском до глубины души. Профессор довольно кивает и просит подробно всё записать, чтобы потом не забыть и тщательно перевести на немецкий. Пусть не переживает, не забудем. Я уж точно. Кажется, грант даст мне гораздо больше, чем думала.

Несколько дней мучусь этим — в голове не прекращаются диалоги. Совсем не такие, как были в тёмном марте — тогда на репите крутились одни вопросы. А сейчас наблюдаю, как мои смыслы одеваются в буквы и превращаются в слова. Это бывает ошеломительно. Когда всю жизнь учишься передавать мысли образами через фото, картины и графику, а потом, как трёхлетка, пытаешься начать связно говорить.

Я даже как-то не выдержала и позвонила маме, чтобы сказать, как они с папой мне дороги. Лучше бы сдержалась, потому что потом ещё долго уверяла родительницу, что с её дочерью всё в порядке, она здорова и трезва. Последнее подозрение — особенно обидно, они видели меня пьяной только в студенчестве, пару раз.

Попросила Иру ещё потренировать описание уже на моей работе. Дала фотографию мужа. Эта снятая в одном из наших путешествий карточка дорога мне. Тим очень редко излучает беззаботное счастье, и показалось, что я поймала такой момент. Хотелось это подтвердить чужими мнением. Особенно сейчас, когда загналась настолько, что начала сомневаться абсолютно во всём — в своей способности его понимать, в возможности выразить чувства так, чтобы понял он. Может вообще всё наше счастье — самообман. Муж же ушёл почему-то в итоге. Однако Ира всё подтвердила, приведя в большее смятение, чем было.

Марко с Томой меня потеряли даже на завтраках. Внутри происходило столько всего, что было трудно фокусироваться на чём-то внешнем. И когда наш чересчур коммуникабельный художник в пятницу вечером постучал ко мне в дверь бутылкой вина, пришлось срочно вызывать Томочку, чтобы она не без удовольствия, конечно, приняла огонь на себя.

А в выходные впервые уехала в Гамбург одна. И, бесцельно гуляя по улицам, забрела на выставку, посвящённую образу женщины, где на примерах известных картин, скульптур и фильмов можно было проследить, как менялся образ femme fatal. Я отвлеклась и расслабилась, увлёкшись экспозицией, пока не дошла до конца. Финальная работа была выполнена в виде множества мелких табличек с буквами — самые затёртые клише о женщинах на разных языках, типа “ too sexy for words” или “глупая блондинка”. Никакого изображения, только слова. Чееерт.

Снова слова. Те, что притихли во мне, сразу ожили и стали рваться в эфир. Выйдя на улицу, открыла переписку с Тимом, чтобы спросить, важно ли ему было слышать мои слова… Но испугалась, что ответит да. Как тогда жить, если вовремя не поняла и сама всё разрушила? В поезде снова открыла… и закрыла. Я раскаляюсь от этих метаний, щеки горят, голова идёт кругом, горло дерёт от невысказанного. Ближе к Берлину понимаю, что с трудом держусь на ногах и, садясь в такси, звоню Томе, чтобы встретила.

Дорогу в гостиницу не помню. Только прохладные губы Марко на лбу и щеках, пока пробовал температуру, потом мои вялые попытки вырваться, когда нёс меня на руках в номер, поил горячим, переодевал и остался на ночь. Все тело ломило, суставы выкручивало — он обнимал и гладил. Спасибо милосердному мозгу, который сжалился над бедной мной и подсунул красивую иллюзию: засыпая в объятиях чужого мужчины, я ощущала запах солнца.

Утром я снова горю. Будто издалека слышу голос Томочки, она почему-то по-русски ругается с Марко из-за лечения, а тот что-то спокойно ей отвечает. Сил — на донышке, не могу даже открыть глаза, будто плыву в густом белом тумане, который немного рассеивается, лишь когда дают лекарства и чай, купают и укладывают. Выныривать не хочу, потому что этот туман по-прежнему пахнет Тимом, и его глубокий голос шепчет: “Выздоравливай быстрее, маленький”.

В следующий раз открываю глаза в одиночестве. Подушка рядом примята, в ванной комнате шумит душ. Выползаю из спальни, чтобы отпустить свою “сиделку” — мне правда лучше и за ночь точно не умру. Голова отвратительно кружится, сползаю вниз по дверному откосу, дожидаясь, пока кто-то из друзей закончит водные процедуры. Снова уплываю.

— Сим-Сим, вот ты балда, зачем встала?.. — Тим тихонько ругается, сгребая в охапку и опуская на постель. Тим?!

Его руки, плечи, его голос. Трогаю ладонями — просто убедиться, что это не горячечный бред. Мокрая голова, гладкий подбородок, мята зубной пасты и терпкость лосьона после бритья. В комнате темно, но я вижу, как улыбка подсвечивает его глаза:

— Ну хоть не отбиваешься, — усмехается, — уже хорошо. Но я понял, что Марко ничего не светит. Он, кстати, теперь тоже в курсе.

Трогает лоб губами.

— Наконец-то температура упала. Привет, горячий Сим-Сим.

Укутывает меня покрывалом, сам ложится поверх него. Барахтаюсь в попытках выбраться, устаю и сипло выдавливаю вопрос:

— Откуда ты тут?

— Тшшш, не болтай. Завтра поговорим. Чаю хочешь? Или поесть? Твоя Тома куриный бульон принесла, тёплый ещё. Будешь?

Кажется, я кивнула. Наверное. Не уверена. Но Тим воспользовался возможностью и быстро принёс большую чашку свежайшего, ароматного бульона. И пока он поит меня, пытаюсь успокоить мысли, сталкивающиеся друг с другом в мутной голове. Тим здесь. Рядом. Настоящий. Когда приехал? Почему не предупредил? Сколько времени он в Берлине? А если бы я уехала? И ведь уехала! И на сколько…

— Пей спокойно, — убирает со лба розовые кудряшки — проснёшься, всё расскажу. Теперь — спать.

И я послушно засыпаю — мне так хорошо и спокойно, как было только в прошлой жизни.

Рано утром — снова лекарства. Притворяюсь спящей, пока не отрубится Тим, чтобы всласть его рассмотреть. И почувствовать, как рада видеть. Скоро второе заседание о разводе, потом третье, и мы станем чужими людьми. Юридически. Потому что я не понимаю, как можно так сильно соскучиться по реально чужому человеку.

Отвыкла. Когда видишь кого-то каждый день, он для тебя будто в контровом свете — есть аура, образ, а дальше мозг сам достраивает внешние черты. Со временем перестаёшь замечать мелкие морщинки в уголках глаз, детский шрам на лбу, упрямые, ровные брови. И даже если по профессии тебе положено видеть детали, то дома, когда ты переобуваешься в уютных панд, эта способность выключается. Рядом с тобой просто близкий человек.

Нет, если он сбреет брови или выкрасит пряди в малиновый, это, конечно, бросится в глаза, но так… чтобы в мелких подробностях… Как будто знакомый и незнакомый одновременно. Новые мозоли на кистях, много. Мышцы предплечий прорисовались ярче, пресс стал ещё суше. Пошёл на кроссфит, как и хотел? А вот ниже ничего не изменилось. Утро… Чёрт! Смущённо утыкаюсь в подушку. Сплю.

— Сим-Сим, просыпайся, — тихий, бархатный голос мужа сопровождают поглаживания по спине. От шеи до поясницы, слегка прожимая позвонки костяшками больших пальцев. Так приятно потягиваться в этот момент. Я как будто в параллельной Вселенной, где всё, как раньше.

После процедур вместе с покрывалом утягивает меня на руки лицом к себе, заворачивая нас в кокон. Трётся кончиком носа о мочку моего уха, прочищает горло и шепчет:

— Я приехал поговорить, маленький. Выслушаешь?

Киваю, стараясь унять острое чувство необратимости происходящего. Чудится запах озона, как перед штормом с грозой. И малодушно хочется оттянуть момент, когда будет пройдена точка невозвращения. Наивно казалось, что это случилось тогда, в марте. Нет, мы подошли к ней сейчас. Совсем другими.

Впервые слышу подобную интонацию в голосе мужа. Уверена, если сейчас загляну ему в глаза, то увижу там уязвимость, которую больше некому прикрывать. Снова знобит, наверное, поднимается температура или это от страха? Обнимаю Тима покрепче, руками и ногами, по старой привычке ища защиты и защищая одновременно. Он мне гладит спину, затылок и плечи, покачивает нас в коконе, также по привычке успокаивая.

Его сердце тяжёлым молотом стучит мне в грудную клетку. Моё — дурной птицей бьётся в ответ. Пусть и они поговорят, может, у них лучше получится. Утыкаюсь Тиму в шею, вдыхая родной запах кожи.

— Когда приехал? — колючий ёж в горле лишает голоса.

— Позавчера вечером.

— Это ты меня встречал с Томой?

— Я, — перебирает пальцами пряди на затылке.

Значит, не показалось, это правда был он. Не Марко.

— А как тебе разрешили остаться в номере? Тут строго.

— Томе спасибо. Она порешала с вашим куратором, сказала, тебе нужен присмотр. Напугала ты всех тут, Сим-Сим. Никак без приключений, да?

Лёгкий шлепок по попе.

— Я тут вместе хотел, но уже не успеваю. В общем… — неловко копается в заднем кармане и достаёт что-то гладкое, небольшое, квадратной формы. Вкладывает мне в руку — чёрная ювелирная коробочка. Смотрю на правую руку, боже, нет обручального кольца! Сипло протестую. Не надо! Но Тим лишь прикрывает губы пальцем и подмигивает.

— Это тебе, Сим-Сим.

Ещё перед Гамбургом мы на практике оформляли огромную стену и по уши изгваздались в краске. Боялась испортить, сняла и по рассеянности не надела. Что Тим подумал? Что я уже всё? Отказалась от нас? Пошла дальше? Мне, наверное, должно быть всё равно — мы разводимся, но сожаление жжёт где-то под диафрагмой. Пытаюсь всё объяснить, только Тим серьёзнеет и снова притягивает меня к себе, укладывая голову на плечо.

Усмехается:

— Мать его, так и не научился разговаривать.

Делает глубокий вдох, как перед погружением на глубину, а я, наоборот, перестаю дышать… Началось?

— Я трус, маленький, — переходит на шепот.

Что?

Пытаюсь подняться и посмотреть на него, но Тим придерживает затылок, чтобы так и лежала.

— Помнишь мамин день рождения?

Да. Обычный, как и все предыдущие. Родители, Сашка с семьёй, пара друзей…

— Что ты делала до приезда родителей?

Да, ничего такого… Мы отмечали дома у Саши — королева Марго не любит хлопоты, и день рождения ей устраивают дети. Юля попросила присмотреть за Булочкой, пока накрывают на стол и переодеваются.

— Ты так тогда смотрела на Булку, Сим-Сим… Нюхала макушку, целовала пальчики. Боялся, не отдашь Юльке — с такой тоской вы с малой расставалась…

Вздыхает.

— Я ведь думал, что чувствую тебя, Сима. Мысли, желания… Ты была такая счастливая рядом, всего хватало… меня хватало. Оказалось, нет?

Легко целует в мочку уха. Шёпот становится тише:

— Сим, чего молчала, что хочешь детей?

Нечего ответить. Как я могла сказать, если решила, что он сам не хочет? Если даже себе в этом не признавалась… А Тим, выходит, почувствовал всё.

— Первый раз в жизни так испугался. Струсил, что если появятся дети, то потеряю твою любовь. Сколько её мне останется?

Не могу даже пошевелиться, моргаю, и первые слёзы беззвучно льются ему на плечо. Я ведь смогла бы, правда. Любила бы всех ещё больше.

— Помнишь тот вечер в гостинице в день Валентина? У тебя как раз кончился срок действия инъекции, и я хотел предложить… попробовать. Ждал, что напомнишь, заговоришь, мы вместе спланируем… Но ты промолчала, Сим-Сим, — шумно вдыхает. — Потом прокручивал всё в голове и так разозлился… Кретин. Решил, что ты хочешь обманом… Ну, типа, случайно, — сглатывает комок в горле.

— Вся наша жизнь вдруг показалась неправдой, притворством. Столько планов и ожиданий, сам себе завидовал, так хорошо было. И всё — ложь.

Всхлипываю:

— Я даже не вспомнила, — и не вру. Тогда вообще в облаках витала, он всё красиво устроил и так… горячо. Мы ещё на сутки там остались.

— Да-да-да, — часто шепчет Тим, — я понял. Потом. Когда ты уехала, вообще столько всего осознал…

Подаёт чашку с чаем. Пью, постукивая зубами о керамический край. Отставляет. Пробует лоб губами, удовлетворённо кивает и заворачивает нас плотнее, укладывая меня на другое, сухое плечо.

— И Алёна… — тупая попытка попробовать жить без тебя, — вжимает моё тело в себя. Его сердце колотится как сумасшедшее. — Мне нечеловечески жаль, маленький, что заставил пройти через это, — голос рвётся. — Когда дошло, сколько натворил, думал, не простишь никогда. Столько ошибок… Сам бы себя не простил. Вот и пытался тебя оторвать от себя… с мясом. Дурак. Только сделал обоим больнее. То, что сказал тогда, про "надоела"… — пауза, — Господи, Сим-Сим, я ведь так не думаю, ты же понимаешь? И не думал никогда! Надеялся, что не поверишь, и ждал, что поверишь. Решил, так будет проще меня… вычеркнуть.

Голову протыкает раскалённая добела металлическая спица. Тру пульсирующий висок и могу сообразить, как это с нами произошло. Наверное, когда-нибудь оно уложится в понимание, но сейчас… Шторм бушует вовсю, раз за разом кидая нас на острые камни. Больно слышать, больно чувствовать, больно жить.

— Я ведь сразу же пожалел об этом, знаешь. На следующий день примчал, хотел объяснить всё, просить прощения… но пока собирался с духом на лестнице, ты проскочила мимо не заметив. И выглядела так… Просто не смог остановить. Должен был, но не смог. Снова струсил. Побоялся увидеть последствия своих ошибок… — сжимает челюсти и прикрывает глаза, ресницы дрожат, голос хрипнет. — Те фото никогда не забуду, Сим-Сим…

Обнимает моё лицо ладонями и беспорядочно покрывает поцелуями лоб, щёки, глаза, подбородок…

— Как же ты выжил, маленький, как сохранился, — прижимает к себе, целует в макушку, — как же я виноват… Знаю, что потерял право даже просить прощения, но… хочу спросить…

Слёзы катятся без остановки, жар в груди раздирает до горла, трясёт всё сильнее. Не хочу больше слов, от них столько горя.

Тёплые губы целуют глаза.

— Посмотри на меня, пожалуйста?

Наши взгляды впервые встречаются. Тим всегда говорил, что красивая, даже когда поплачу. Вот и сейчас он с нежностью оглядывает цветные кудряшки, сухие губы и возвращается к глазам. В его — больше нет темной бездны силы и власти, только очень глубокая боль, сожаление и мука.

— Скажи, Сим-Сим, у тебя осталось ко мне хоть немного доверия? — хотя голос Тима садится в ноль, слышу надежду…. И понимаю, что не смогу обмануть. Шторм разрушил и разметал всё внутри, и только волны тихо выносят на берег скупые обломки. Всё, что осталось от Тима и Симы.

Смотрит не отрываясь. Ловит все мои мыльные пузыри, как делал это всегда.

Смаргиваю скопившиеся слёзы и отвожу глаза. Прости.

Понимающе кивает несколько раз, аккуратно ссаживает меня на диван и уходит в ванную комнату.

Появляется уже одетый в вырвиглазную футболку цвета “Лазерный лимон”. Обычно муж носит её, когда мы бываем в людных местах в поездках — площади, рынки, вокзалы. Чтобы, если я потеряюсь, могла заметить его издалека.

Садится рядом с диваном на пол. Манит ладонью, чтобы придвинулась и… целует. Без страсти, без надрыва, без отчаяния. Он просто… прощается.

— Я поеду, Сим-Сим, скоро самолёт.

— Как самолёт?

— А, это долгая история, — мотнув головой идёт в сторону двери, у которой стоит собранный рюкзак. Обувается. Открывает замок.

Горько всхлипываю и захожусь в рыданиях. Долгую историю я уже не узнаю. Необратимость во всём своём блеске: больше нет прошлого. Нас не реанимировать, не починить, только оплакать.

Немного постояв спиной ко мне, возвращается обутый. Крепко сжимает в объятиях, практически распластав у себя на груди, и шепчет:

— Всё будет хорошо, маленький, не реви.

Стирает слёзы большими пальцами, грустно улыбается, чмокает в нос и выходит из номера.

И, кажется, из моей жизни, потому что через несколько дней позвонит адвокат и сообщит, что Тим появился в суде, и мы больше не муж и жена.

Как я не прикрывалась тяжёлым недугом, чтобы побыть в одиночестве и подумать, поболеть нормально не дали. Только мне полегчало, в нашей маленькой группе на троих начался форменный скулёж-шантаж по поводу завтраков. Ну, конечно, куда без “симсырников”, как окрестила их Томочка. У подшефных студентов тоже крокодил не ловится, не растёт кокос. Приходили проведывать пёстрой толпой и устроили тут маленькое представление в стиле театра теней — сага о том, как благородный рыцарь Тим спасал даму сердца Симу, а та пищала и вырывалась. Рукалицо, вот просто рукалицо.

Наш обаятельный обормот после визита рыцаря резво переключился на белокурую нимфу Надин с ресепшен гостинцы и, кажется, ещё на кого-то, потому что убегал вечером и до завтрака в смены блондиночки тоже. Тома расстраивалась, а страдала я. На третий день выхода с больничного подруга вместо йоги потащила нас на сайклинг. Сказала, раз не везёт с окситоцином — ей с Марко, — значит, на спорте хапнем дофамина. А что, деловито рассудила она, тоже гормон счастья. И я даже не успела мяукнуть, как вместо красивой дверки с изображением лотоса мы нырнули в соседнюю, с логотипом руля и педалей. На ознакомительное занятие для новичков.

Через полчаса, умирая на полу под зажигательный микс, полудохлая Сима поняла, что прекрасно обойдётся без любого из четырёх гормонов счастья, лишь бы избежать подобных экспериментов. Суровый тренер заставлял ехать стоя, когда единственное, на что был способен организм — лежать лёжа. Этот маньяк ещё и отругал за то, что не поели за час до тренировки. Ознакомились, называется.

После мы обе валялись недвижимостью в моём номере. Болело абсолютно всё, включая мысли. В качестве единственного положительного бонуса в голове образовалась приятная пустота. Я всё ещё дулась на Тому, и когда позвонили родители, они обычно выходили на связь в это время, отправила её ползти к ноуту и отвечать на звонок.

Только услышав строго-удивлённое: “А вы собственно кто?!”, — в исполнении королевы Марго, пожалела о своей беспечности. Я сейчас совсем не в форме для беседы о разводе. Чёрт! В панике смотрю на Тому, будто она сможет мгновенно организовать мне политическое убежище, и подруга, подтверждая это звание, быстренько ориентируется: “Секундочку, посмотрю на месте ли Сима”. Отрубает звук с видео и интересуется:

— Сказать, что ты вышла?

Обречённо машу головой, вспоминая дыхательные практики из пропущенной сегодня йоги. Ничего не выходит, потому просто уговариваю сердце не колотиться. Ну правда, что королева Марго нам сделает на таком расстоянии?

На всякий случай выставляю своих автоматчиков и сменяю Тому перед ноутом:

— Здравствуйте, Маргарита Львовна.

— Симуля! — королева не изменяет себе ни в чём: аккуратная причёска, голубое поло, нелюбимая вариация моего имени, драма в голосе. Но я парадоксально ловлю себя на мысли, что скучала и рада видеть, хотя мы с Тимом обсудили все преимущества бойкота с её стороны. С сыном она тоже не общалась.

— Почему я последняя узнаю о том, что вы разводитесь? — если бы у меня не горели щёки после велосипеда, я бы, покраснела. Автоматчики шепчут, что мы не обязаны отчитываться, но дело не в этом. Главная причина, почему не стоило сообщать, это безумная жажда деятельности Королевы Марго. Она тут же бросилась бы всех мирить, любыми способами, без подсчёта сопутствующих потерь. Чисто по-человечески становится жаль её порывов. И это она ещё не знает, что мы уже… Как бы так помягче сообщить.

Сложно. По правде, я и сама до сих пор не привыкла к мысли, что мы разведены. Даже не пришла в себя после нашего разговора с уже бывшим мужем. Очень мучительно проваливаться в тот день, поэтому скармливаю себе по кусочку из памяти, обдумывая каждое слово. Чувства всё ещё застят мысли. Жалею ли, что не соврала? Нет, хотя мне частенько в толпе мерещится “лазерный лимон” и всё внутри отзывается.

Чёрная ювелирная коробочка так и стоит нетронутая. Что бы там ни лежало, кажется, оно станет новым источником боли. Пусть стоит. Может, уже не актуально. А ещё я не могу уговорить себя позвонить Юле — спросить, как Тим победил аэрофобию. Тоже страшно узнать, чего ему это стоило.

Что ж. Прочищаю горло и решаюсь:

— Маргарита Львовна, мы уже развелись.

За спиной Томочка со звоном роняет стакан, из которого пила воду. Вдребезги. Ну давай, Вселенная, больше трагизма, а то у нас тут недостаточно напряжённо.

Нервно покусываю костяшку указательного пальца под всхлипы на том конце связи. Следом ревнивый вопрос:

— Маечка знает?

— Нет, родители пока не в курсе, — собираю всю строгость, на какую только способна, с ней по-другому нельзя. — Буду благодарна, если о разводе они узнают от меня.

Еще несколько всхлипов и громкий горестный вздох.

— Дети мои, — трагедия в голосе близится к фарсу, — что же вы наделали! Симочка-девочка, как же мы теперь? Я ведь люблю тебя, как родную дочь!

Вот вроде привыкла к этим её эмоциональным кульбитам, но, может, сейчас слишком расшатана, чёрт его знает. Её слова трогают так, что даже у моих автоматчиков глаза на мокром месте. Сглатываю комок.

— Маргарита Львовна, мы друг с другом развелись, а не с вами. Вы мне дороги и Саша с Юлей. Если не будете против…

— Это же уму непостижимо! — перебивает. — Как вы могли? Думала, вот ты съездишь, друг по другу соскучитесь, приедешь, помиритесь, — достаёт белый бумажный платочек и изящным жестом промакивает слёзы. — А вы, а вы!.. Тим тебя тоже любит, он же ради тебя… — резко осекается.

— Что он ради меня, Маргарита Львовна? — настороженно прищуриваюсь.

— Он ради тебя… На многое был готов. Какая трагедия, моя девочка, какая трагедия! — снова садится на своего конька и быстро прощается.

Шумно выдыхаю и тру глаза ладонями. Что это было? Сзади многозначительно молчит Тома. По-хорошему надо бы с ней объясниться и собрать осколки стакана, но стук в дверь дарит спасительную отсрочку. Три коротких, один длинный. Плетусь открывать — это Марко.

Полный энергии итальянец подшучивает над нашим состоянием, строит планы, куда вытащить мёртвые тушки, ибо у него в кои-то веки наметился одинокий вечер, собирает осколки, наливает новой воды Томочке и вообще всячески наводит суету. Не замечая, как подозрительно пялится на меня Тома. Мотнув отрицательно головой, губами артикулирую ей “не сейчас”. И так увлекаюсь пантомимой, что пропускаю, как Марко совершает непоправимое. Хватает чёрную коробочку и заглядывает внутрь с возгласом:

— О! Drachenfutter! Это же от мужа? — плотоядно улыбается, оглядывая содержимое.

Ну зачем! Сердце пропускает удар и тут же уходит в галоп, норовя выскочить из горла.

У немцев это слово буквально переводится как “корм дракону” и означает подношение, которое муж делает жене, если провинился. Цветы, конфеты… ювелирка.

— Драхен… что? — удивлённо переспрашивает Томочка.

— Драхен всё, — дрожащими руками забираю коробочку у Марко и, пытаясь успокоить дыхание, открываю.

Озадаченно достаю первую часть содержимого…

— Это что, карта памяти? — разочарованно тянет Тома.

— Да, — вместо меня отвечает ей Марко.

— А там есть ещё что-то?

— Есть, — активно кивает наш любопытный друг.

Зря боялась, кольца нет. И если мне было так страшно его обнаружить, то как объяснить острый укол разочарования? Всё-таки ждала, Сима? Не допуская развитие этой мысли, отворачиваюсь к окну и рассматриваю совсем иное ювелирное изделие. Дерево жизни в круглом кулоне из белого золота на длинном, изящном шнуре того же металла. В солнечном свете лиловым и изумрудным искрятся листья, инкрустированные россыпью мелких камней. Изумительно.

Хоть работа и тонкая, сам кулон довольно увесист. Наверное, потому что в обратную сторону вмонтирован… новенький ключ от электронного замка. С трудом опознаю “таблетку” в непривычной оправе. Губы трогает грустная улыбка. Тим верен себе — любит подарки с загадкой, идеей, но если раньше я бегом выкупала, то сейчас не возьму в толк, от чего этот ключ.

Хлопает входная дверь. Слышу звуки перебранки в коридоре — Марко уводит Томочку. У него иногда случаются непредсказуемые приступы тактичности. Только где она была, когда он совал свой длинный прямой нос в мои вещи?

Точно! Вещи! Карта! Там может быть объяснение что за ключ в кулоне. Силюсь вспомнить, что говорил Тим, когда вручал коробочку, но этот сектор памяти идеально чист.

От тревоги и волнения с третьего раза вставляю тонкий пластик в картридер на ноуте. Кончики пальцев покалывает, пока открывается каталог. Ну же, быстрее. Параллельно дивлюсь своей нелогичности — несколько дней ходить мимо и не трогать, а теперь раздражаться даже на секундное ожидание.

Открылось. На карте две папки “1” и “2”. В первой много коротких видеофайлов, пронумерованных по порядку, во второй — один длинный с названием, которое неизвестная кодировка превратила в кучу непонятных символов. Да что ж за издевательство.

Сердце опять подбирается к горлу. Возвращаюсь в папку “1” и навожу мышку на файл обозначенный цифрой ноль. По дате он записан последним, но, видимо, его нужно посмотреть первым. Запускаю. Дыши, Сима.

На экране Тим дома у Саши в гостевой комнате. Сидит на кровати, ноги скрещены по-турецки. Одет в тот самый “лазерный лимон”, в котором приехал в Берлин. Запускает руку в голову и ерошит короткие волосы, глядя в камеру:

— Привет, Сим-Сим.

Берёт со стола знакомую карту памяти и зажимает между большим и указательным пальцами, показывая мне.

— Эти видео, мать вашу, жуткий компромат, — хмыкает и смущённо трёт подбородок другой ладонью, — поэтому, если ещё кто-то есть, выгоняй всех к чертям, — улыбается. — Хотя я надеюсь посмотреть вместе с тобой, и в предисловии не будет необходимости.

Серьезнеет.

— Но если смотришь одна… — прикрывает глаза пушистыми ресницами, — В общем… Это моменты, которые я хотел разделить с тобой, Сим-Сим, — возвращается взглядом ко мне, то есть в объектив. — Чтобы ты была рядом, — кивает самому себе, — собственно, ты и была.

Меняет позу.

— Ладно, у меня самолёт, — активирует смарты на руке, — через четыре часа. До скорой встречи, маленький.

Конец записи.

Не успеваю прийти в себя, автоматически запускается следующий файл.

Тим, идёт по улице в смутно знакомых местах. Небо невозможно яркое, крупные хлопья кипенно-белых облаков, деревья цветут. Весна. Мой тогда ещё муж в свитере, волосы чуть длиннее — отросли, контуры подбородка подчёркивает лёгкая тень щетины. На горизонте сознания мелькает мысль остановить и посмотреть дату, но жадность, с которой я поглощаю видео, не дает шевельнуть даже пальцем.

— Ты меня, наверное, убьёшь, Сим-Сим… — по-мальчишески улыбается, — Тут такое дело…, — подходит к высоким воротам, подносит таблетку к сенсору кодовой панели, которая отзывается коротким писком. Открывать не спешит, прочищает горло. — У нас больше нет квартиры. И машины. Моей, — усмехается сам себе. — Да. Но есть это… — распахивает калитку, заходит внутрь и переключает камеру с фронтальной на внешнюю.

Я знаю, где Тим! Зажимаю рот ладонью. Боже! Он с ума сошёл!

Бью по паузе, чтобы отдышаться.

Прошлым летом моё бюро создавало виртуальный гид для этого посёлка. В нём большие участки с просторными домами. Планировки типовые, но хорошие: много света и воздуха, камин, зимний сад, веранда. Как Тим смог? Там же год назад всё раскупили? Даже гид строители заказывали не для рекламы, а для имиджа — образцово-показательный проект.

Так, не реветь. Глубоко и шумно вдыхаю. Грудь распирает от эмоций.

Включаю дальше. Тим проводит экскурсию по территории и рассказывает, что уже озадачил дизайнера благоустройством. Заходит в дом — внутри только черновая отделка. Переключает камеру на себя:

— Сим, а ты знаешь, мы крайние, — смешок, — то есть самые последние на улице, но, я подумал, тебе зайдет вид из спальни, — коротко подмигивает, — только в этом доме так.

Поднимается на второй этаж по деревянной лестнице и открывает одну из дверей. В огромных окнах до самого пола шумит густая роща. Зелёная круглый год. С противоположной стороны находится санаторий. Воздух в тех местах просто невероятный.

Тим выходит на улицу и садится на ступеньки крыльца.

— Сим-Сим, сегодня утром я сказал, что развода не будет. Чуть не проговорился про дом — это пока сюрприз… — чешет бровь костяшкой большого пальца. — Если всё пойдёт по плану, то Новый год будет отмечать вместе с новосельем. Будем же? Помню, тебе здесь понравилось…

Смотрит в камеру, но будто в самую душу заглядывает:

— Потерпишь ещё чуть-чуть, маленький? Не разводись со мной сейчас, а?..

Чёрт! Где эта драная пауза?! Контуры предметов расплываются, на ощупь нахожу нужную клавишу.

Вот теперь, Сима, можно реветь.

Не чувствуя боли в мышцах после дурацкого сайклинга, наматываю круги по комнате, утирая мокроту бумажными платочками, краем футболки, тыльной стороной ладони. Мне очень хочется кое-кому позвонить, но для этого надо, чтобы чёртовы слёзы остановились. Беру графин с огуречным лимонадом и делаю несколько крупных глотков прямо из горла. Естественно, обливаюсь по пояс. Отрезвляет.

Меняю футболку на сухую и жму кнопку вызова.

Долгие девять гудков. Обычно не жду больше пяти, но сейчас не до этикета и вежливости.

— Привет, — отвечает шёпотом Юля, не глядя в камеру, — погоди, я выйду из детской.

Она выходит и, улыбаясь, интересуется как дела, но тут же пугается, видя взъерошенную меня

— Что случилось, Сима?

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — стараюсь без претензий, но обида всё равно прорывается. Столько раз с ней болтали за это время и ни намёком, ни словом…

На лице Юли догадка. Она кусает поочерёдно то верхнюю губу, то нижнюю и начинает вяло оправдываться:

— Сим, ты подала на развод и уехала… Думала, всё у вас. Да и Тим взял обещание молчать, пока сама о нём не спросишь. Ты не спрашивала…

— Юля, блин… — запускаю руку в волосы и сокрушённо качаю головой.

— Вы разводились! — беспомощно всплескивает руками.

— Но это ж не значит… — не могу закончить фразу словами “что ничего не хотела о нём знать”. Или значит? Меня прошибает холодный пот. Что ещё я могла пропустить? А если бы с ним что-то случилось? Или заболел? Или… Господи! Зажимаю пальцами переносицу. Несколько коротких шумных вдохов. Ладно…

Юля выглядит виноватой, хотя по факту это наши с Тимом отношения, она ни при чём. И в любой другой ситуации я была бы благодарна ей за невмешательство в нашу кухню. В любой другой, кроме этой.

— Прости, Юль… — она с готовностью кивает. — Где он сейчас живёт?

— Пока у нас. Искал квартиру на съём.

— Я-я-я-ясно… — пытаюсь собраться с мыслями, зависая в неловкой паузе, — …как он?

— Не знаю. После приезда домой только ночевать приходит, — отчитывается Юля, — да даже если бы и виделись… Это же Тим, со стороны по нему не поймёшь, а сам не делится. Мы и о разводе-то случайно узнали — громко говорил с твоим адвокатом по телефону.

Спешу попрощаться с Юлей и смотреть видео дальше.

Пусть сам всё расскажет.

Тим лежит в темноте, в той же гостевой у Саши. Тусклый свет экрана мобильного телефона лишь частично освещает его лицо, но даже этого хватает, чтобы моё сердце сжалось. Тим, как будто, смертельно болен. Чёрные круги под глазами на белом лице, сухие бледные губы, во взгляде совсем нет жизни. Никогда его таким не видела. Прочищает горло, чтобы что-то сказать, только слова не идут. Так и молчит. Потом садится.

— Я опоздал, Сим-Сим, ты улетела. Но это же только сражение, а не война, правда?

Следующая запись врывается ярким солнцем, порывами ветра и рёвом КАМАЗа. Смеющийся Тим обнажён по пояс, весь в капельках пота, песке и земле. Вытирает лоб предплечьем, усугубляя и без того солидную чумазость. Такой настоящий. Улыбаюсь сквозь слёзы в ответ.

Перекрикивая шум техники гордо заявляет:

— Сима, я идиот! Согласился на всё, что придумал дизайнер! — оглядывается на самосвал, с грохотом опрокидывающий кузов, — Это четвёртая машина грунта! У нас будут, мать их, самые красивые клумбы с… — машет рукой, вспоминая, — …горками, грядками и прочей хренью!

Его окликают.

Тянется выключить запись, но, вспомнив, добавляет:

— Слушай… У Юльки под пытками реквизировал ключи от твоего мини. Покатаюсь, пока безлошадный. Не против? — знает, что я всегда за, но всё равно дурашливо складывает брови, как если бы что-то просил.

— Ты в бардачке духи забыла… — улыбка исчезает из глаз, — Скучаю по тебе, маленький. Очень.

На новом видео Тим опять тепло улыбается:

— Принимаем первых гостей, Сим-Сим, — делает шаг в сторону, открывая обзор, где на заднем плане стоят Лёха, Саша с дочерью на руках и Рыжик. Последний горящими глазами зачарованно наблюдает, как жёлтенький мини-экскаватор развозит грунт по участку.

— Сейчас приду, далеко не убегай, — подмигивает и отходит к компании. Садится на корточки перед Рыжиком и что-то ему говорит, но парень полностью потерян для общества и не реагирует ни на какие внешние раздражители.

Чуть покосившись, внезапно падает камера и показывает ясное небо такой пронзительной синевы, какая бывает только в начале лета. Глубокое, бездонное, полное надежд и желаний. Сразу представилось, будто лежу на спине там, с ними, на коврике для пикника. Лениво жую травинку, любуюсь небом и слушаю, как над ребятами подтрунивает Юля, спрашивая, зачем им лопаты, если всё равно не пользуются, а потом зовёт перекусить бутербродами. Лежу и кайфую от чувства, что это моё. Моё место, мои люди, моё небо и, наверное, мой дом…

Настолько погружаюсь, что в какой-то момент реальности меняются местами. И когда слышу звуки шагов на видео, с удивлением обнаруживаю себя не там, а тут, в номере. Стремительно испаряются запахи земляной сырости, тепло солнечных лучей и кисловатый вкус зелени на языке, оставляя лишь горечь разочарования. Хватаюсь за них, как за ускользающий сон, но тщетно.

Камера возвращается в правильное положение, демонстрируя довольного Тима, держащего на руках Булочку лицом ко мне.

— Поздоровайся с Симой, — предлагает ей муж. Берет её лапку и легонько машет в камеру.

Мы с малышкой большие друзья и она охотно участвует в наших видеосеансах с Юлей, но сейчас меня в телефоне не видно и Булочка, не понимая, что от неё хотят, начинает беспокойно вертеться.

— Ты знаешь, Сим-Сим, — заговорщически сообщает муж и как бы между делом смущённо поправляет скатившийся носочек на крохотной ножке, — она и правда приятно пахнет. Почти всегда, — улыбаясь похлопывает по памперсу.

Юная леди не выносит подобного неуважения и начинает кукситься. Сейчас включится корабельный ревун, Тим тоже в курсе. Он всегда удивляется, как такой маленький человек может производить настолько громкие звуки.

— Эээй, не вздумай, — обращается к Булочке, перехватывая её поудобнее и спешно прощаясь со мной. — Всё, пока, маленький, пора возвращать сокровище маме.

Дальше нон-стопом смотрю остальные файлы, не замечая, как всё ближе подвигаюсь к экрану, всхлипываю и улыбаюсь, киваю в чём-то соглашаясь, или, наоборот, возражаю. Конечно, я хочу сакуру. И барбарис, и лаванду, и ландыши, и камни красивые тоже. Нет, пруд нам не нужен. Спасибо, что отказался. Качели? Пфф. Мог бы не спрашивать.

К моменту, когда завершается последнее видео, я оказываюсь не готова. Мне голодно, нужно ещё, не наелась. Остался большой файл в соседней папке, но хочется именно эти маленькие вспышки его жизни. Он ведь не только советовался и хвастался на стройке… Ещё откровенничал о чувствах в машине, сидя под моими окнами уже после отъезда, манил крутыми объектами и даже дразнил любимой едой у Вахи. Такой знакомый и новый одновременно.

В очередной раз за день умывшись холодной водой, запускаю единственный файл в папке “2” и с первых же кадров узнаю почерк моего бюро. На экране появляется чертёж дома, в нём поочерёдно подсвечивается каждая комната и разворачивается картинка визуализации. Смотрю в полном ошеломлении — Тим заказал гид по нашему дому.

В груди тесно от эмоций. Уютная гостиная с большим диваном и креслом-качалкой у камина, столовая с островом и длинным столом у панорамного окна, лаконичные гостевые комнаты, светлая хозяйская спальня в пастельных тонах и… детская, стены которой меняют цвет с голубого на розовый, а после на зелёный. Мой любимый. Такими и остаются.

А дальше в кадре мои крошки, которые пищат, как они ждут и соскучились. Одна из них запускает дрон и он, набирая высоту, дарит мне панораму посёлка, ровно расчерченного границами участков. Игрушечные домики, клумбы с пушистыми облачками цветов, молодые деревья во дворах и роща рядом. Всё чистое, яркое, умытое дождём, и я под красивую музыку лечу вместе с дроном в этом прозрачном воздухе, чувствуя, как раскрываются лёгкие.

В конце дрон спускается к крыльцу, где сидит Тим. Камера делает “наезд” и этот до боли в сердце родной человек говорит своим глубоким голосом:

— Возвращайся, когда захочешь, Сим-Сим, ключ у тебя есть.

Звук затихает, картинка затемняется, конец. Продолжаю смотреть не в силах пошевелиться. Весь ресурс уходит на то, чтобы успокоить эмоциональную бурю внутри. Как же так, я ведь искренне думала, что сейчас моё место здесь, настоящая жизнь, наполняющая пустую Симу. А вдруг это ошибка? Эта мысль так стремительно разрастается и пугает, что я, как в тот кошмарный вечер, снова боюсь не успеть.

Звоню Томочке с просьбой прикрыть на пару дней. По условиям гранта у нас возможны такие отлучки без штрафа, но их согласовывают заранее. Плачусь куратору в трубку, ссылаясь на срочность отъезда, хотя понимаю, что если не отпустит, улечу всё равно.

Ещё не знаю, что скажу Тиму, когда приеду, потому что у меня по-прежнему нет положительного ответа на его вопрос, но мне критично важно знать закончилось ли “когда захочешь” или нет.

— Виталик, давай! Звонил хозяин, сказал, задерживается, разрешил начинать без него!

Огромный уродливый экскаватор со ржавыми проплешинами по всему корпусу ломанным движением выбрасывает вперёд плечо с ковшом и медленно, выворачивая с мясом новую плитку двора, выступает в сторону дома.

— Нежнее! — орёт потный мужик в каске и грубой спецовке. Раннее утро, но июльская жара не даёт расслабиться даже ночью. Виталик, сидящий в душной кабине, вряд ли услышит напутствия сквозь грохот двигателя, но бригадир почему-то не прекращает командовать.

Подбегаю в тот самый момент, когда ковш, врезаясь, проваливается в крышу дома. Для конструкции не фатально. Если сейчас остановятся, то ещё можно отремонтировать.

Трясу мужика за рукав:

— Стойте! Это ошибка! — пытаюсь помещать уничтожению дома, в который уже успела влюбиться. Я всю дорогу пересматривала ролики Тима — бесконечно разглядывала мелочи, слушая его комментарии…

Короткий свист и ковш замирает в воздухе, готовый к следующему заходу.

— Вы кто?

— Хозяйка! — отчаянно вру, чтобы задержать их до приезда Тима.

Мужик мокрым платком вытирает лоб под каской и молча идёт к своей машине. Вынимает из папки, лежащей на капоте, несколько листов и самый верхний протягивает мне. Акт сноса.

— Сверяйте адрес, — достаёт пачку, прикуривает, — Ваш?

— Я… не знаю… — чувствуя, как всё холодеет внутри в ожидании разоблачения.

— Как это не знаете? — натурально рычит, вырывая акт и пряча в папку. — Что вы голову морочите, дамочка! Приедет заказчик — с ним разбирайтесь! А у нас — сроки! И вообще, здесь опасно, выйдите за территорию! Проследи! — кивает на меня свободному парню из бригады.

Вновь раздаётся свист и ковш приходит в движение, увеличивая уже имеющуюся дыру. По стене с панорамными окнами идёт волна ряби, и через секунду стёкла лопаются, осыпаясь с печальным звоном. Парень тянет к воротам, но мне вдруг кажется, что в окне вижу Тима. В ужасе срываюсь к нему на помощь, отталкивая всех, кто встаёт на пути.

В доме полно осколков, пол ими буквально усыпан. Всё время поскальзываюсь и падаю, глубоко раня колени, предплечья, ладони… Срывая голос, зову Тима. Чувствую же, что он где-то здесь… и не нахожу!

Второй этаж стараниями Виталия уже без потолка. Они же не будут сносить, пока мы внутри? Вместо ответа ковш проламывает стену, и, “выкусывая” часть перекрытия, обрушивает подо мной пол. С криком лечу вниз, понимая, что опоздала — не спасла ни Тима, ни дом.

— Моя дорогая, с вами всё в порядке? — будит меня пожилая фрау со слуховым аппаратом за ухом, — вы кричали.

Сбивчиво благодарю и усаживаюсь удобнее, принимая бутылочку воды. В панике машинально ощупываю колени, осматриваю руки — крови нет. Шумно дышу. Хочется полить водой закипающую голову, а то как чумная. В терминале, где нас попросили подождать лишние сорок минут из-за задержки рейса, что-то с вентиляцией. Душно. Вот и снятся кошмары.

Сейчас глубокая ночь. Многие спят, как и я. Неловко осматриваюсь — не разбудила ли кого, пока "летала" во сне. Вроде нет, только заботливая фрау время от времени косится с беспокойством. Рейс у меня не прямой ещё и со сменой аэропортов, дома буду в лучшем случае после обеда. Главное, что буду.

В самолёте оказалось, что кошмары не имеют отношения к духоте, потому что на этот раз приснился пожар. Снова спасала Тима и снова с тем же успехом. Стюард, конечно, выдал успокоительное, но явно больше для того, чтобы усыпить бдительность соседа по креслу. Может даже плацебо, потому что эффект оказался нулевым.

В итоге я накручена так, что когда на стыковке в кафе аэропорта передо мной поставили волшебнейшую улитку с короной из свежей мохнатой малины на фисташковом креме, не смогла проглотить ни кусочка. Мысли в голове мечутся, смазываясь в одну мутную картинку, как деревья за окном машины на скорости свыше двухсот. Быстрее бы уже.

Загружаясь в такси, набираю Сашину жену, которая после вчерашнего не торопится улыбаться.

— Юль, — минуя приветствия и реверансы, — скажи, пожалуйста, ты знаешь точный адрес… того дома?

Моя собеседница подвисает. Таксист раздражённо просит определиться с конечной точкой поездки и во мне неожиданно просыпается адекватная Сима. Ну не то чтобы прямо на сто процентов адекватная, но даже крохи вменяемости позволяют понять, что действительно решила сразу рвануть к Тиму после пятнадцатичасовой дороги. И дело не в том, что мне нужен душ. Просто неплохо было бы отдышаться перед последним броском.

— Ты что приехала? — восхищённо пищит Юля.

— Да, — называю таксисту адрес съёмной квартиры, — только пока не пали меня, ага?

— Не бойся, некому. Тим с Сашкой с утра на стройке. Координаты я тебе пришлю!

И радостно добавляет:

— Умница!

Душ освежает и успокаивает. Влажные волосы, немного косметики, чтобы скрыть следы утомительного перелёта, и тоненький белый сарафан на широких бретелях. Из тех, что почти не чувствуешь на себе. Самое то для июля в наших широтах. Лёгкие босоножки без каблука и кулон с ключом. Готова.

Такси не пускают в посёлок, так как охрану никто из жильцов не предупреждал, поэтому я вынужденно, но с удовольствием повторяю маршрут Тима с первого видео. В реальности всё как-то… сочнее. За минувший год подросли деревья, дома обрели свои черты, появилось больше зелени на газонах, везде цветы. По велодорожке на электросамокатах носится довольная ребятня. Из красивой глянцевой игрушечки посёлок превратился в тёплое, уютное место. Где мне, кажется, очень понравится.

Несмотря на волнение, с губ не сходит улыбка. Останавливаюсь, чтобы поближе рассмотреть остролистный клён. Читала, что у них листья бордовые круглый год — будет шикарно смотреться с сакурой. Тянусь потрогать листочек и застываю: в нескольких домах от меня останавливается мой мини. За рулём Тим, а на соседнем сидении — девушка. Он открывает ей дверь, помогая выйти, потом отпирает багажник, достаёт огромные пакеты с логотипом строительного магазина и направляется к входу. Она пытается помочь, но Тим категорически против. Джентльмен. Всегда.

Издали девушка выглядит лет на двадцать пять, высокий хвост гладких чёрных волос, короткая рубашка, шорты и сабо. Стройная и загорелая. Без смущения заходит во двор, будто делала так много раз. Это не свидание, это уже жизнь, которую разведённый Тим так быстро решил продолжить с другой. Не нахожу ни одной причины, почему он не мог бы этого сделать.

Лицо горит. Господи, как хорошо, что не успела дойти! Стояла бы сейчас перед ними как последняя дура. Зачем только прилетела. Узнать, что тебя больше никто не ждёт, можно было и по телефону…

Тим возвращается закрыть багажник, и я стремительно отворачиваюсь, чтобы не заметил, не почувствовал взгляд, не услышал удары сердца, которое точно доконаю за эти безумные сутки. Или оно меня. Если сегодня выживем, обещаю ему годы спокойствия.

Оседаю по стволу остролистного клёна, чувствуя всю усталость мира. Прикрываю глаза с четким пониманием как чудовищно опоздала.

Не тот момент тебе снился в кошмарах, Сима, не тот.

Тим спокойно закрыл багажник и вернулся во двор. Всё. Его внутренний сканер, что всегда удивительным образом сообщал ему о моём присутствии, дал сбой. Наверное, уже настроен на другого человека. Тут ещё и разумная Сима внутри один за другим подбрасывает аргументы, что Тим, вообще-то, разведён. И вовсе не быстро завёл отношения — вспомни, как у вас самих начиналось. Если б не гипс, было бы так же или быстрее.

Но до меня он был долго свободен и никого не любил! Правда, не любил. А сейчас любит, видела же это в нём, когда приезжал. Боже! Чем то, что делаю, отличается от того, что натворил Тим? Возможно, я в шаге от ошибки, которая точно станет для нас последней.

Несколько раз провожу рукой по кудряшкам в надежде “расчесать” мысли. Ладно. Больше не ждёт? Разлюбил? Пусть скажет лично. Поднимаюсь и топаю в сторону мини, изо всех стараясь не представлять, что там увижу.

Выяснять отношения — совсем не моё. Просто спрошу… что-нибудь. Правда, все вопросы, крутящиеся на языке, я уже не имею права задавать — штамп о разводе мешает, но надо же будет что-то сказать всё равно…

Смелости хватило впритык до ворот. Рассеянно пялюсь на кулон, любуясь сиянием камней. Я же говорила, что Тим любит символы? Дерево жизни у скандинавов в древности воплощало их представления о Вселенной. Получается, держу в руках ключ от небольшого личного мира, надо только открыть.

С опаской смотрю на кодовую панель. Вдруг кажется, что она и всё, что за воротами, окутаны силовым полем и стоит только дотронуться, как меня отбросит прочь, может быть даже сразу в Германию. И выяснится, что это очередной кошмар.

Едва притихший пульс снова бьётся в ушах. Одновременно жарко и холодно. Крепко зажмуриваю глаза, поднося ключ к сенсору и… нет. Из-под забора соседнего дома незаметно вынырнул тойтерьер и от души облаял, вжившись в роль дверного звонка. Хорошо, что кулон на шнуре, так бы выронила от испуга.

Присаживаюсь погладить, но щенок так скалится и рычит, что одёргиваю пальцы на безопасное расстояние. Грустно, наверное, когда в душе ты грозный волк, а снаружи маленькая собачка. Делаю вторую попытку почесать малыша за ухом — останавливает двойной сигнал входящего сообщения в телефоне:

Тим: Сим-Сим, аккуратнее с ним, кусается. Лучше не надо.

Тим: Я тебя вижу в камеру, заходи уже, трусишка.

Камеру нахожу сразу же в стойке ворот. Чёрт! Чёрт! Тим сейчас на меня смотрит, да? Давлю очередной порыв спрятаться и колоссальным усилием воли остаюсь на одном месте. В конце концов, Сима, тебя сюда звали, хватит трястись как тойтерьер. Кидаю в камеру последний взгляд. Для храбрости. Выдох, выдох… Бииип.

Сенсор с первой попытки реагирует сигналом и отщёлкивает электронный замок. Калитка приоткрывается, захожу внутрь. Никакого силового поля, конечно, нет, и дом вопреки всем дурным снам стоит цел-целёхонек. Вот только вокруг — море песка.

Ещё шаг. Калитка захлопывается, отрезая путь к отступлению, и сразу становится тише. Хотя не совсем тише, но по-другому, будто кто-то сменил плейлист окружающих звуков: вместо гомона ребятни — тихий щебет птиц, вместо шуршания шин изредка проезжающих автомобилей — шум листвы в роще. Здесь даже у воздуха собственный звук — тихое, едва ощутимое эхо хрустального звона.

Смущённо оглядываю знакомый пейзаж. Во дворе мало что изменилось, кроме этой локальной пустыни. Горы тёмного и рыжего грунта, гладкая галька, поддоны с кубами брусчатки разных оттенков кофейного цвета. Завершает композицию комплект простой пластиковой мебели, который я видела, когда Тим принимал гостей: пара столов и стулья с подлокотниками.

Вытряхиваю песок из босоножки, неуклюже подпрыгивая на одной ноге. За этим занятием меня и ловит тихо подошедший сзади Тим.

— Привет… — в тишине низкий голос звучит особенно глубоко.

От неожиданности пытаюсь резко повернуться, но путаюсь в конечностях и эпично лечу носом в мягкий бархан. Да боже мой, сколько можно пугать! Тим, не успевший меня подхватить, с ворчанием помогает подняться. И пока я отряхиваю злосчастный песок уже со всей себя, лёгкими касаниями пальцев быстро инспектирует голову, шею и руки в поисках повреждений. На мой вскрик — а тихо я падать никогда не умела — из дома выскакивает девушка и босиком по песку подбегает к нам.

— Сима, знакомься, это Елизавета Андреева, наш дизайнер, — представляет её Тим, немного обескураженный обстоятельствами встречи.

Елизавета, что-то бойко говорит, только я не слышу, потому что в голове голосом Тима всё ещё звучит слово “наш”, то есть наш с ним? А ещё у неё на безымянном пальце правой руки заметное колечко, не обручальное, но явно со значением. И держится Лиза очень по-деловому. Нет у них ничего.

Снова смотрю на Тима — он тоже выпал из происходящего. Заложив ладони в задние карманы джинсов и чуть наклонив голову, нежит меня в теплоте взгляда — там карий космос с яркими звёздами золота. Паника и напряжение последних безумных суток испаряются, оставляя только усталость. Впервые за долгое время хочется улыбаться ему легко и открыто.

И вместо приветствия, разжав руку, в которой чудом уцелел красный листик, сообщаю:

— Хочу ещё остролистный клён.

Вижу, как расслабляются плечи Тима:

— Всё будет, Сим-Сим.

Елизавета протягивает мне руку и крепко жмёт своей узкой прохладной ладонью:

— Очень приятно, Сима! Клён организуем, как раз есть место, пойдёмте, покажу! — озадаченно смотрит на мои ноги, — только переобуйтесь. Вчера был дождь и там, где подготовлено под газон, совсем болото. Кстати, вы видели проект? У нас много вопросов, которые Тимур Олегович распорядился отложить до вашего приезда…

Она продолжает щебетать, выдавая, больше двух сотен слов в минуту, а Тимур… Олегович, отлучившись, возвращается с моими кроксами. Моими родными! Вот и ответ на вопрос ждали ли меня тут. Нос предательски пощипывает. Наклоняюсь расстегнуть босоножки и незаметно зажимаю переносицу, чтобы не разреветься. Господи, как хорошо, что вернулась.

Неутомимая Елизавета, подхватив планшет со схемой благоустройства, тянет меня вглубь участка, по пути рассказывая, где что будет, и задавая миллион вопросов, например, откуда я хочу видеть детскую площадку: из окон в зоне кухни или в панорамной стене столовой. Понятия не имею, а как надо?

Немного отстаю и жалобно оглядываюсь на Тима, мол, спасай. Он со смешком кивает и жестом показывает, что всё хорошо, так и должно быть. Развлекается, блин. Хотя глаза серьёзные. Тёплые, но серьёзные, как перед важными событиями, когда он предельно сконцентрирован. В такие моменты Тима ничем не пробить.

Волнуется из-за моего приезда? У нас новый статус — формально мы друг другу никто, только я хожу по участку, где он купил дом и дизайнер считает меня тут хозяйкой. Я должна решить, из какого окна буду смотреть, всё ли в порядке с моими детьми… Причем говорю о них во множественном числе, хотя мы не обсудили даже одного и вообще развелись. По моей инициативе. Че-е-е-ерт, как всё сложно.

Между тем Елизавета указывает укромное место, которое будет отделено низкой изгородью из чего-то вечнозелёного, и продолжает трещать:

— Здесь предлагаю посадить клён и поставить скамью. Знаете, в Китае и Японии кленовый лист — символ влюблённых? — хитро улыбается. — Будет место для поцелуев!

Тим смотрит на мои губы, потом на шею и ниже. Лиф сарафана плотный, но без белья ему видно, что мысль о поцелуях меня тоже не оставила равнодушной. Его ресницы падают, роняя на щеки густые тени, кадык дёргается… Я красная до самых предплечий… Тим прочищает горло и, пряча руки в карманы, делает шаг в сторону убежавшей вперед Елизаветы.

— Пойдём догонять Сову, а то она иногда не замечает, когда зрители отваливаются.

— Кого?

— Сова — творческий псевдоним, — разводит руками, — она через пару дней сама предложит так её называть.

Тим уходит, а я плетусь следом, вдыхая внезапно ставший густым запах солнца и думая, что через пару дней буду в Берлине…

Вопросов и правда много. Пока не стемнело, носимся по территории, а на закате Сова, в смысле Елизавета, заводит нас в зимний сад, и я изумлённо застываю с открытым ртом. На одной из стен — витраж, полностью повторяющий рисунок моего кулона. Розовые лучи, проникая сквозь лиловые и изумрудные фрагменты стекла, наполняют сад волшебной атмосферой. Тут пока голые стены, но так чётко представляется, как эти блики будут играть на листьях растений, какие фантазии и идеи здесь можно будет ловить каждый вечер, приходя любоваться этим чудом.

Тим тихо просит Сову дать нам пару минут наедине. Становится сзади, и, рассыпая мурашки по шее своим дыханием, хрипло спрашивает:

— Тебе нравится?

По интонации слышу, что говорит не о витраже, а обо всём — доме, проекте, месте… Он пошёл ва-банк, самостоятельно принимая решение о продаже квартиры, машины и ещё, бог знает чего, потому что вложений потребовалось явно больше. И я уверена, готов к любому моему ответу. Только ведь всё равно знает меня лучше всех, даже если тогда так фатально ошибся. Нравится ли мне? Да я свечусь, как новогодняя ёлка.

Часто киваю. Горло перехватило — и слова не вымолвить. Да и сами слова пропали, только глаза влажные от восторга.

— Я рад, Сим-Сим. Очень.

Гладит носом мою макушку, руки взлетают, чтобы обнять, но трель телефона, отражаясь гулким эхом от стен, пугает нас обоих.

— Лёха с Саньком приехали, — говорит Тим, закончив разговор.

— Лёха? — округляю глаза.

— Не бойся, он не к тебе, — намекающе ухмыляется Тим.

Ещё в Берлине, просматривая видео, меня удивило присутствие Лёхи здесь, с учётом нашей последней встречи. Надеюсь, все раны затянулись, и наконец-таки можно будет просто спокойно дружить.

— Вы всё утрясли? Он к тебе?

— Да и нет, — улыбается шире.

— А к кому?

— Увидишь. Пошли встречать.

На пластмассовый стол Юля выкладывает съестные припасы, пока Саша разводит огонь в каком-то бетонном кольце с высокими бортами. В стороне босолапый Рыжик маленьким ведёрком зачерпывает песок и отправляет в огромное строительное ведро в половину его роста. Подальше от шума в автолюльке мирно сопит Булочка.

Стараясь громко не пищать, Юля подбегает и, не желая слушать возражения, крепко обнимает меня, нашёптывая, какая я умница, как все меня ждали, как боялись, что не приеду, или приеду, но всё пойдёт не так. Стою “столбиком” и пытаюсь понять, что в нашей ситуации “так” и “не так”, и по какому из этих сценариев всё идёт.

Видя, как в нашу сторону направляется Лёха, сбегаю играться с Рыжиком. Вот кому всегда можно меня обнимать. Откапываю на глубине влажный песок и показываю парню, как сделать домик с окошками. Оба пыхтим, стараемся, заняты. И совсем не готовы общаться с севшим рядом Лёхой.

— Симыч, привет. С приездом, — в голове столько смущения и неловкости, что они передаются и мне.

— Привет… — с тревогой ищу глазами Тима. Он общается с Совой, но не выпускает нас из виду. В его взгляде и позе нет и намёка на напряжение. Просто наблюдает. Как и Сова.

— Рад тебя видеть… — тоже оглядывается на Тима, — и хотел поговорить.

— Лёш, мы вроде всё выяснили? — начинаю нервничать.

— Информационный апдейт, Симыч, — грустно улыбается.

Поворачиваюсь к нему и киваю, мол, слушаю.

— Я хотел извиниться за… многое.

Поднимаю брови, типа это не новость…

— Нет, не за то, что чувствовал, а за то… как вёл себя. Всё по-тупому в итоге вышло. Особенно в последний раз, — хмурится, морща брови.

К нему подходит Рыжик и несколько раз ревниво шлёпает лопаткой.

— В общем, я не со зла, Сим. Больше не повторится… Мир? — протягивает руку.

— Мир, — пожимаю в ответ.

Сгущаются сумерки, костёр всё ярче, за столом о чём-то болтают, Лёха жарит девочкам зефирки, Саша приглушённо, чтобы не разбудить дочь, спорит с Тимом о какой-то ерунде, а я ловлю дежавю — ощущение, которое было в Берлине, во время видео с этими же персонажами. Мне тепло от огня, от людей, от атмосферы. Где там моё небо?

Находя себя очень наглой и мгновенно наплевав на это, беру плед и расстилаю его за кучей красного марсианского грунта, прячась от всех. Падаю на спину, закусываю травинку и получаю ту самую до боли сладкую версию реальности, что привиделась в номере. Только небо не голубое, а насыщенно-синее. Засветка от города, конечно, мешает, но если не видно многоэтажек, возникает иллюзия, будто эти незаметно проклёвывающиеся звёзды только для тебя, и я улыбаюсь вечернему небу.

Остро чувствую себя на своём месте — так хорошо, аж страшно и накрывает нереальностью происходящего с щепоткой горечи сожаления о быстротечности момента, как и бывает, когда ты абсолютно счастлив. Глаза закрываются, уплываю…

Почти засыпая, слышу, как кто-то подходит и ложится рядом…

— Двигайся, лягушка-путешественница, — заявляет брат Тима.

Не шевелюсь, наслаждаясь гармонией, которую не нарушает даже варварское вторжение. Плед большой, присутствие Саши не напрягает. У него лёгкий характер, в отца. С виду балагур — беззлобные шутки, гитара, но при этом глубокий, серьёзный и вдумчивый. В чём-то взрослее старшего брата. Мы не то чтобы друзья, но любим иногда поболтать на семейных посиделках.

Устраивается рядом, закидывая руки за голову. Что-то подсказывает, что пришёл поговорить не о погоде.

— Сорри, мы вам, походу, испортили тет-а-тет? — с ухмылкой и без малейшего сожаления в голосе “извиняется” Саша.

Вместо ответа улыбаюсь чуть шире. Он хорошо читает Тима, и если бы был хоть намёк на то, что гости сегодня неуместны, то порешал бы дела, с которыми приезжал, собрал семейство в охапку и ретировался. Ещё и Лёху с Совой бы прихватил. Но наш тет-а-тет лежит вне зоны обозримого будущего, хотя все мои сто миллиардов клеточек по-прежнему рады даже мимолётным прикосновениям уже бывшего мужа.

— Хорошо выглядишь, Сима, — искренне хвалит, — учёба тебе на пользу. Светишься.

Свечусь, да. Только учёба тут ни при чём. Просто… рада быть здесь. Я никогда не уезжала так надолго и сейчас догоняет осознание, как по всем соскучилась. Думала, хватит общения с Ладой и Юлей, но сегодня поняла, что мой личный мир значительно шире, и какие бы новые люди в нём ни появились, у Саши и других близких всегда будет своё место. Даже у Лёхи.

Небо темнеет, почти ночь. Саша ворует мою травинку и вертит её в пальцах.

— Сим, — серьёзно начинает, — вы оба взрослые люди, и никогда не нуждались в советах…

— По этой части ничего не изменилось, — специально подкручиваю тон голоса так, чтобы он понял, насколько не нуждаемся.

— Вот тут сильно сомневаюсь, раз уж вы, дураки, умудрились развестись. Уму непостижимо, — театрально прикрывает ладонью глаза, копируя интонации королевы Марго.

— Только я не о прошлом, а о будущем, Сим, — снова серьёзен, — ты вернулась?

Тяжело вздыхаю. Что значит “вернулась”? Домой? Или к Тиму?..

— Завтра самолёт обратно.

Теперь так же вздыхает он.

— Не останешься?

Даёт мне паузу, словно ждёт, что передумаю.

— Я не могу, за нарушение условий гранта жёсткие штрафы… — да, это моя формальная отмазка.

— А хочешь?

— Саш! — уже неприкрыто даю понять, что на эту территорию вход запрещён.

— Подожди, послушай, — он тоже нервничает, — все эти “предавший раз, предаст и дважды” — это ложные истины, Сим. Да, большинство будет предавать снова и снова, но есть те, кто действительно раскаялся в поступке и никогда его не повторит. Это Тим.

— Рассказал тебе?

— Чуть больше, чем остальным, — случайно ломает травинку. — Прилетел от тебя абсолютно больной с дурными глазами…

— Горло?

— Да, какое горло, Сима?! Душа и сердце. Сутки просидел взаперти, потом вышел как ни в чём не бывало и развёлся. И стройку продолжил. Мы уж думали у него с головой неладно, — хмыкает, — а потом поговорили, он объяснил.

Становится зябко, поджимаю ноги и ёжусь. В голове всплывают кадры, где Тим лежит в комнате, неживой… Мне больно и страшно, что я — причина, но как можно было по-другому — не представляю. Сколько ещё сражений мы переживём, прежде чем выиграем эту войну? И выиграем ли? Потому что у до сих пор нет ответа на вопрос, что делать, если в каждой Сове буду видеть Алёну.

Саша берёт меня за руку, крепко сжимает, будто ищет дополнительный канал передать свою мысль:

— Сима, ты если не собираешься с ним быть, скажи сейчас. Он только с виду железный…

Слыша звуки шагов, отпускает и встаёт. Подходит Юля, у которой на руках “звездой” дрыхнет Рыжик. Им пора. Кажется, волшебный вечер закончился. Поднимаюсь идти провожать.

Над столами выключили строительный прожектор и сидящих людей освещает только пламя костра. Сова, которая на удивление ещё не уехала, с интересом слушает Лёху. Он изменился — нет больше напряга и той надрывной эмоции, что все время заставляла чувствовать себя виноватой. Весь поглощён беседой и откровенно флиртует. Лёгкий укол беспокойства не позволяет порадоваться за него до конца — вот тянет же человека на несвободных.

Поодаль в тени сидит Тим. Чуть отстаю от Саши с Юлей, чтобы из-за их спин полюбоваться, как тёплый свет очерчивает мощные плечи, контур лица, ладони, сложенные в замок на коленях. Сильный, красивый мужчина. Я списала его мозоли, рельеф и подтянутость на занятия кроссфитом, а он работал здесь, выполняя своё обещание. Осуществляя мою мечту.

Хорошо понимая, что все усилия могут оказаться напрасными.

Просто надеялся.

Его расслабленная поза обманет кого угодно, кроме меня. Тень напряжения во взгляде, пока он наблюдает за игрой языков пламени, не оставляет сомнений — поговорить придётся не только с Сашей.

Всё время, пока я тут, мы магнитимся, как в начале знакомства. Острые ощущения от случайных касаний, мурашки от взглядов, редкие, только нам одним понятные двусмысленности. Робость и стеснение при попытках заговорить, несмотря на то, что я хорошо помню, как дрожат его ресницы и напрягается тело в момент наивысшего наслаждения. Хотя, может, и благодаря этому.

У нас ведь и не было как такового конфетно-букетного периода, как-то сразу все стало ясно и казалось правильным так быстро сблизиться. Сейчас же не понимаю, в какой мы точке. С одной стороны, семилетний багаж жизни вдвоём, а с другой, я краснею, как школьница, когда он подходит настолько близко, что в меня бьет энергией его пульса.

В голове полный сумбур и неразбериха, кажется, что за эти сутки с небольшим я прожила предыдущие два месяца. Адски хочется спать. Можно меня, как Рыжика, на ручки?

Вздрагиваю от того, что на плечи опускается мягкая толстовка. Не заметила, как подошёл Тим.

— Совсем сонная, Сим-Сим. Ты всё в той же квартире живешь? Давай отвезу.

Летняя ночь выстелила дорогу из жёлтых фонарей прямо в чернильное небо. Похоже на взлётную полосу. Выставляю руку в окно, складываю ладонь “крылом” и, лавируя в тёплых потоках воздуха, прошу водителя:

— Быстрее, пожалуйста… — Тим с улыбкой давит на газ, заодно увеличивая громкость музыки. Идеально. Блаженно прикрыв глаза, подставляю ветру лицо и взлетаю.

Раньше я похищала его: заманивала под пустяшным предлогом в машину, и в домашней одежде везла туда, где сносило голову от аромата акаций, или к старому низенькому мосту, смотреть на отражение луны в неспешном течении, болтать о каких-нибудь гравитационных аккумуляторах и чувствовать единение в большом-большом мире. Через пару часов, когда веки начинали смыкаться, муж вёз нас домой. Как и сейчас.

Не стала оттягивать момент и сразу сообщила, что завтра уезжаю. Тим бросил короткое: “Понял”, и невозмутимо вырулил со стоянки. Пока я тревожно ёрзала и катала на языке очередной вариант начала разговора, просто взял мою руку и положил себе на бедро, накрыв своей. Его способ делиться спокойствием всегда срабатывает, он как бы сообщает, что поговорить ещё успеем, а пока кайфуй. Поэтому расслабилась, открыла окно до конца и лечу.

Конечно, именно сейчас организм решил отомстить за эмоциональную встряску и жалкие часы сна в течение последних двух дней. Сима намертво отрубилась. Даже когда Тим поднимался в квартиру со мной на руках, это виделось продолжением полёта. Повинуясь короткому: “Обними”, — я обвила его шею руками и, уткнувшись носом в ключицу, не отпускала, пока ждали лифт, пока искали ключи в рюкзачке, и в прихожей, когда вроде было уже пора слезать, всё равно не хотелось отлипать.

Постояв так ещё немного, Тим всё же спускает меня по себе. Он невозможно горячий и твёрдый. Сарафан задрался, и холодный ожог металлической бляхи ремня на тёплой коже моего живота вызывает прямо порнографический стон, который в тихой темноте квартиры выдаёт намного больше, чем хотелось бы.

Тим вжимает меня в стену и, выматерившись, отчаянно шепчет:

— ….! Прости, маленький, не могу больше!

Чувствительно прикусывает мочку уха и после моего судорожного “ааааахххх” прижимается к ней губами. Аккуратно покусывает подбородок, и, шумно вдыхая мой запах, ведёт носом по шее, поочерёдно сдвигая бретели с плеч. Сарафан держится только на двух выступающих острых точках, и Тима потряхивает от предвкушения, также как в первый раз, когда мы оказались без одежды.

— Скучаю, как же я по тебе скучаю, — повторяет Тим, опускаясь, чтобы расстегнуть босоножки. Его дыхание лёгким мотыльком порхает по бёдрам, вызывая желание сжать колени. Сняв с меня обувь, выпрямляется и, глядя в глаза, вытягивает футболку из джинсов. Рывок — бляха со звяканьем падает на пол вместе с ремнём. Потом идёт очередь смартов — расстёгивает и кладёт на тумбу в прихожей. У них неудачная конструкция — царапают кожу при прикосновениях, поэтому он всегда их снимал, перед тем как…

Не получается и не хочется думать о том, насколько всё сложно между нами. К чёрту завтра с его самолётом и вчера с его ошибками! Можно хотя бы немного побыть в нашем горячем сегодня? Мягко веду по рельефному прессу, бокам и груди, собирая гармошкой футболку. Задерживаюсь там, где сердце частит ударами. Оно скоро узнает, что моё тоже не отстаёт, нужно просто теснее прижаться.

Тим, не теряя зрительного контакта, поднимает руки вверх, и футболка летит в сторону. Ещё одно движение плечами и сарафан падает вниз. Наша кожа раскалена. Мне душно и жарко, хотя из одежды осталось лишь крошечное бельё. Стараемся отдышаться, но только распаляем друг друга всё больше. Словно внутри меха, раздувающие огонь, в котором оба сгорим, чтобы вновь возродиться из пепла. А если нет… То, наверное, это будет самый лучший конец из возможных.

Тим подхватывает меня под бёдра и несёт на диван, опуская на мягкое сиденье. Дёргает скрытый рычаг, превращая диван в большую кровать, и я нервно хихикаю, скатываясь на середину. Мотыльки возвращаются, нежными крыльями щекоча ключицы и шею, грудь и кожу вокруг пупка. Чётко по маршруту моего удовольствия, добросовестно задерживаясь на каждой остановке. Чувствую, как оживают и наполняются светом иссохшие тонкие нити, что связывали нас прежде. Хочется жадно брать и отдавать ещё больше.

Переворот и теперь я сверху. Тим сорванно дышит и откровенно любуется из-под полуприкрытых ресниц. По коже проносятся мелкие волны мурашек, переходя с меня на него. Под моими ладонями он стальной, обжигающий, сильный. Вспоминаю и узнаю заново. Наши тела дрожат в желании стать одним целым, и когда это происходит, просто темнеет в глазах. Он старается двигаться медленно, нежно, но неодолимо срывается в жёсткий темп. Такой, как мне нужно.

Я снова шепчу:

— Быстрее, пожалуйста… — Тим стонет и разгоняется с наслаждением, до синяков сжимая мои бёдра. Сейчас мы оба взлетим, чтобы взорваться бессчётным множеством ярких звёзд в том самом чернильном небе.

— Сим-Сим, просыпайся, опоздаем в аэропорт, — ласковые пальцы на щеке.

Рывком поднимаюсь, оглядывая себя и комнату. Я мокрая, в спальной футболке. Диван подо мной не разложен, босоножки валяются тут на полу, а рядом на кресле — сарафан. Прислушиваюсь к внутренним ощущениям, но не чувствую ничего, кроме тянущей боли от сайклинга. Кажется, он был, как минимум век назад, а мышцы до сих пор помнят.

Че-е-ерт, это что, был сон? Резко краснею до состояния свёклы.

— Опять снятся кошмары, да? — Тим заглядывает в глаза, а бормочу под нос “что-то типа того” и суетливо пытаюсь выбраться из покрывала, которое обмоталось вокруг ног, талии и даже шеи. Не упасть бы.

— У тебя сплит сломался, ночью была духота, а это недопроветривание, — презрительный жест в сторону маленьких щёлочек — так максимально открываются окна панорамной стены, — совсем не справляется.

Это сплиту я обязана горячей ночкой?

— Который час? — безжалостно тру глаза.

— Успеем позавтракать, — вытаскивает из пакета заварные колечки с рыбой, индейкой и ветчиной, украшенные томатами и листиками салата. Это из моей любимой кондитерской, маленькое отделение которой есть здесь на первом этаже.

— Ты не спал? — у него белки глаз красные.

— Нет, не получилось… — наливает мне чай, а себе крепкий, практически чёрный кофе без сливок.

Сбегаю в душ — привести в порядок Симу и мысли. Сон был настолько реальным, что краснею при каждом воспоминании. Это даже смешно. Боюсь как-нибудь спалиться, и веду себя настолько странно, что Тим несколько раз интересуется, всё ли в порядке. Конечно, в порядке. Наверное.

В здании аэропорта с тревогой поглядываю на спутника. Он бледнеет, виски увлажняются, волоски на руках встают дыбом, на этом всё. До сих пор не могу поверить, что может летать. Ка-а-ак? Но сейчас не до откровений — дико опаздываем.

Уже на месте Тим прижимается лбом к моему, обнимает и тихо спрашивает:

— Почему приехал, маленький? — по тону слышу, что знает ответ, но ему нужны слова. Боже, мы и правда начнём разговаривать?

Мою фамилию объявляют по радио, пора бежать, быстро отвечаю:

— Потому что не могла не приехать.

— Точно хочешь лететь?

Прислушиваюсь к себе. Точно. Если бы прилетела к нему, то осталась бы и гори синим пламенем эти штрафы, но я прилетала к себе — разобраться, понять, что мне действительно нужно. И, кажется, поняла. Только у нас не будет третьего шанса, поэтому сейчас надо сделать всё правильно.

— Нужно время?

Зажмурившись, энергично киваю. И не перестаю, правда уже сквозь всхлипывания и слезы, потому что он горячечно шепчет на ухо:

— Люби меня, Сим-Сим. Не надо как раньше, люби как можешь. Просто люби, а доверие мы обязательно вырастим заново…

Вытирает слёзы губами, обнимает, баюкает и через какое-то время продолжает:

— Напиши сразу, как сядешь. И подожди, пока толпа выйдет из самолёта, а то они ломятся, будто стоянка пять минут, и аккуратнее там с… — инструкция продолжается, а я улыбаяюсь, глядя, как Тим снова превращается в близкого человека, держащего руку на пульсе моего благополучия. Больше я не одна.

— Люблю тебя, маленький. Все, иди, — заканчивает Тим и не отпускает.

Прижимает к себе за талию. Медлит, будто решаясь на что-то, а когда меня снова объявляют, получаю страстный, глубокий, до одури нежный поцелуй, которого так не хватало во сне.

И бегу на посадку. То есть лечу. На новеньких, пока еще слабых, но все-таки крыльях.

Пританцовываю на кухне под 30 seconds to Mars, беззвучно подпевая солисту в ручку кулинарной лопатки. Сегодня на завтрак блинчики. С тремя видами начинки. Да, меня несёт со страшной силой, и американским горкам моего настроения может позавидовать даже сама “Северная звезда, покататься на которой так тянут Марко с Томочкой. А в этом аттракционе, на минуточку, больше семидесяти метров высоты и люди летят оттуда со скоростью сто тридцать километров в час. Сумасшедшие. Только готова поспорить на свою порцию блинчиков, что у меня дух захватывает сильнее.

Вечной молодой Джаред весь припев настойчиво интересуется, верю ли я, что смогу пройти по воде. Верю. И не только по воде, но ещё и по воздуху. И горы свернуть. И Землю сдвинуть. Возможно, через пару часов снова начнут точить сомнения, но только что я видела рассвет в двух тысячах километров отсюда, в доме, где меня ждут, и хочу танцевать.

Тома рада утреннему разнообразию на столе, но глядит с сочувствием. В день моего приезда она пригласила к себе поболтать. Понятно, что о разводе — на лице у неё то же самое выражение, что и после беседы с королевой Марго. Не хочу, но она прикрыла меня на время отъезда и заслужила хотя бы минимальные объяснения всей суеты, поэтому я сонная и уставшая поплелась к ней в номер.

Немало удивив, Тома достала из шкафа початую бутылку армянского коньяка и разлила по бокалам. Взяла свой, забралась в кресло и принялась крутить напиток в тонком стекле, внимательно изучая его содержимое. Словно собралась оценивать цвет, прозрачность и вычленить пять знакомых ароматов, как заправский сомелье.

— Я тебе сейчас кое-что расскажу, — через долгую минуту начала она, — ты просто выслушай и не спорь. Как бы ни хотелось. А дальше сама решишь, что делать.

И, как-то сразу став старше, посмотрела на меня глазами, из которых ушли искры беззаботного веселья.

— Изменил? — Тома вложилась в вопрос по полной: женская солидарность, сочувствие, разочарование, упрёк, претензия и… горечь личного опыта.

Мы с ней примерно одного возраста. На велкам пати, когда все представлялись, эта яркая, питающая просто патологическую любовь к оранжевому цвету, птица подчеркнула, что она не связана условностями в виде брака и постоянной занятости, и давно уже летит туда, куда её тянет творческая натура. Кто ж знал, что у этой лёгкости такая тяжёлая история.

Не обращая внимания на мои неопределённые пассы рукой — ответ ей как будто уже ясен, — она подаётся вперёд и пальцами вытягивает спрятанный под платьем кулон. Рассматривает его с интересом, но во взгляде еле уловимый оттенок брезгливости. Вздыхает.

— Не ведись на все эти… извинения, — последнее слово выплёвывает с таким отвращением, что даже меня передёргивает. — Это всё шелуха, попытки заткнуть рот, купить прощение…

Голос Томочки сипнет. Она мочит губы в коньяке, а я отшатываюсь, забирая своё деревце из её руки, чтобы оно не “обиделось”. Несколько раз открываю рот, хватая воздух, чтобы сказать, что это другое, совсем не откуп. Хочу спорить, как Тома и предупреждала.

Тим поставил в мой планшет программу для видеонаблюдения, и теперь в любой момент можно увидеть, что происходит на стройке. Вчера рабочие стелили газон и бесились, как дети малые, поливая друг друга из шланга, а в водной взвеси светилась радуга. Бетонное кольцо с костром начали обкладывать диким камнем, по периметру будут сиденья с подушками для наших тёплых посиделок. И мысль, что через месяц с я будут там с ними, греет больше всех остальных перспектив.

— У тебя охрененно красивый мужик, яркий, умный, заботливый, плюс обалденный любовник — продолжает Тома. Не сразу понимаю, что речь не о Тиме. — Ты уверена, что больше такого не встретишь, не говоря уже о… любви, — делает приличный глоток коньяка и морщится то ли от крепости, то ли от своих слов. — Ты прощаешь, но думаешь: пусть это ему стоит так дорого, чтобы больше не захотелось.

Ещё глоток.

— Но в следующий раз… — пауза, тыкает пальцем в кулон, — Это же первый… подарок, да? — снова, не дожидаясь ответа, продолжает, — в следующий раз он уже знает цену вопроса, понимаешь? И когда тебе презентуют машину, вместо того, чтобы радоваться, с ужасом представляешь, что же он там такого глобального натворил.

Зажимаю кулон в кулак. Хочется отгородиться, потому что это совсем не наша история. Ведь правда.

Оставляя спиртное нетронутым, поднимаюсь, включаю электрический чайник, раскладываю в две чашки фильтры и насыпаю молотый кофе.

— Со временем, — судорожно вздыхает, в голосе слезы, — прощение дешевеет. И ты вместе с ним… — горько всхлипывает, погружаясь в воспоминания. — Каждый раз вы всё дальше и дальше, хотя он приезжает с работы домой, ест твой ужин и ложится в вашу постель. А потом в один день вы проснётесь чужими…

Тоже всхлипываю и, не выдержав, обхожу кресло сзади и обнимаю Томочку за шею. Она гладит мои руки, плачет и просит:

— Не прощай его Сима, разбитую чашку не склеить. Спасайся, пока не поздно. Пока не перестала уважать себя, пока не сожрали боль и одиночество, пока помнишь хотя бы хоть что-то хорошее из вашей жизни. Не будь такой дурой, как я.

Это не пьяные слёзы — коньяка в бокале было не больше, чем на палец. Это боль преданной женщины, которая поднимает во мне всё самое тёмное, что я пережила весной. И мысль о разбитой чашке острой стрелой поражает именно ту точку на груди, где в броне не хватает чешуйки.

Закипает чайник, в несколько приемов наливаю кипяток, заваривая напиток по правилам. Томочка извиняется за излишнюю откровенность, и дальше мы просто пьём кофе. Самый горький во всём Берлине.

Прошло уже несколько дней. Разговор немного сгладился в памяти, но сочувствие во взгляде подруги делает горьким вкус блинчика с вишней и творогом.

А что, если правда не склеить?

Сомнения — страшная штука. Как акварельные капли в стакане чистой воды, они тихо расползаются, пока не окрасят весь объём, медленно отравляя всё, чего коснутся. Появляясь лишь изредка поначалу, они множатся и в итоге сопровождают тебя везде.

Сначала ты отводишь глаза, не выдерживая прямой взгляд близкого человека. Потом ты вдруг очень-очень занята, когда он хочет набрать тебя вечером, чтобы узнать твои новости и поделиться своими. Всё меньше сообщений, их содержание всё проще. И вот вы уже молчите два дня. Что дальше?

Уезжая от Тима, я твёрдо стояла на ногах и знала, куда идти, а теперь не просто боюсь сделать следующий шаг, я как будто отступаю. Меня раз за разом отбрасывает в мысленный лабиринт, по которому я часами брожу в поисках ответа на вопрос, как я могу быть уверена, что это предательство не повторится.

И если бы не моя утренняя медитация в виде подключения к камерам на доме, если бы не открытый взгляд Тима, лучащийся всеми чувствами, что он испытывает ко мне, если бы ни слова, которые он сейчас говорит за двоих, я бы окончательно потерялась. Пересматриваю записанные Тимом видео, несмотря на то, что оригинал для меня доступен в любое время суток, но… так безопаснее. Так можно смотреть ему в глаза, и он не прочтёт в них весь ужас сомнений. Держусь за бархатный, низкий голос, как за спасательный круг.

Скучаю и отталкиваю, отталкиваю и скучаю. Украла его толстовку и сплю с ней в обнимку. Запаха солнца почти не осталось, но воображение услужливо подкручивает регулятор интенсивности, и я словно снова стою в аэропорту, уткнувшись носом в шею мужа. Мужа. Мы так и не сняли обручальные кольца, Тим даже на стройке копается в нём. Сегодня вот ставил качели…

Казалось бы, что тебе ещё надо, Сима? Переверни страницу, живи дальше, ты же любишь? Любишь. А любовь всё победит. Или нет? Чёртовы сомнения!

Забыться в делах не выходит. Неуверенность вконец одолела. Уже трудно выбрать даже лучшие кадры из серии фото. Лада бурчит. Мы особо ничего не обсуждали, только её рентгеновское зрение не обмануть. Предлагает поговорить с Тимом, но что я спрошу? Ты же не предашь больше? Конечно, он скажет "нет". Сам сейчас так думает. А через следующие семь лет? Сколько разбитых чашек может пережить человеческое сердце?

Сижу на том же газоне около студенческого кафе с вайфаем. Провела ещё один неловкий сеанс общения с Тимом, после которого меня одолевает чувство вины. Не договаривать — это ведь тоже ложь. Он чувствует, но молчит — даёт мне время, как просила. Че-е-е-ерт…

— Ты снова печальна, gatto rosa, — плюхается рядом Марко.

Кстати, не такая уж и я rosa теперь. Скоро совсем состригу своё малиновое безумие и стану обычной скучной Симой.

— Уравновешиваю баланс жизнерадостности в природе, — намекаю на него и в награду за улыбку принимаю закрытый стаканчик с лимонадом. Виноград с имбирем взрываются вкусовой бомбой на языке. Вот же извращенец, но как вкусно! Довольно постанывая, тяну через соломинку.

Марко суёт нос в мой планшет, над которым порхает стилус, добавляя штрихи к мужской фигуре. Широкоплечий, смуглый брюнет в одних джинсах. Босой. Плоский живот, ярко выраженные косые, чистый секс. Именно в таком виде Тим с рабочими монтировал сиденье на качелях. Неуёмный художник одобряюще мычит, а потом принимается указывать на косяки в перспективе.

Закончив эскиз, нервно стираю всё подчистую. Тяжко вздыхаю.

— Марко, как будет по-итальянски “Разбитую чашку не склеить”?

— А зачем тебе клеить разбитую чашку, gatto rosa? — недоумевает художник.

— Чтобы склеить жизнь, — без надежды на понимание отвечаю я.

— Склеить жизнь? — почёсывает непослушные вихры, сдвигая набок бейсболку.

— Ага. Русские говорят “Разбитую чашку не склеить”, когда сделано много ошибок в отношениях между тобой и… очень близким человеком. Они как разбитая чашка — даже если склеить, всё равно годными не будут.

Марко некоторое время щурится в пространство, переваривая сказанное, а потом выдаёт:

— Кажется, понял. Русские ошибаются. Пошли, — в своей обычной манере тащит к корпусу, где сосредоточены мастерские.

Я здесь ещё не была, хотя большинство арт-объектов студенты ваяют именно в этом здании. Проходя мимо просторных кабинетов, улавливаю запах сварки, краски и растворителя, звуки электропилы, постукивания, позвякивания, смех, разговоры… В конце коридора Марко тормозит перед дверью, на которой наклеен плакат с заголовком из трёх японских иероглифов, расписанием мастер-классов и изображением причудливой конструкции из разнотипного фарфора с золотыми прожилками.

Друг заталкивает меня внутрь, подводит к предметному столу и показывает на аккуратно разложенные фрагменты разбитой посуды, по форме напоминающие блюдца. И, ткнув пальцем в черепки голубого цвета, с дико довольным видом интересуется:

— Тарелка пойдёт?

Из подсобки выходит парень в очках с тонкой оправой и сообщает, что готов записать нас со следующей недели на серию мастер-классов по кинцуги. Но, замечая, как я зависла у стеллажа с готовыми работами, подходит и становится рядом:

— Первый раз видите кинцуги? — интересуется тоном человека, который, если его не остановить, вывалит на тебя вагон знаний. Пусть вываливает, я просто очарована разнообразием форм и уже прикидываю, успею ли вернуться сюда с камерой до закрытия.

— Вблизи — да… На репродукциях это выглядит как-то… попроще. Да и таких, — указываю ладонью на верхнюю полку, где стоит особенно причудливая… ваза. Это же ваза? — Не видела никогда.

— Да, — с гордостью замечает парень, поправляя очки, — здесь много талантов… Знаете легенду о возникновения кинцуги?

Отрицательно мотнув головой, готовлюсь слушать.

— В пятнадцатом веке один сёгун разбил свою любимую чашку и настолько дорожил ею, что повелел склеить. Но чашку вернули уродливой и непригодной. Сёгун был разгневан и под страхом смертной казни японские мастера предлагали все новые способы реставрации, пока один из них не придумал использовать лак и золото. Чашка с золотыми швами стала прекрасна. Так и возникло “кинцуги”, в переводе "золотая заплатка", — парень достаёт ту самую вазу, которая меня заинтересовала, и даёт рассмотреть ближе. Несмотря на солидный размер, она воздушная.

— Через два века кинцуги стало таким популярным, что некоторых коллекционеров обвиняли в умышленной порче драгоценного фарфора, чтобы на нём появились золотые швы, — хитро улыбается, — мы тоже так делаем. Правда, предметы попроще. Записываться на курсы будете?

Конечно, будем! Замираю перед предметным столом, глядя фрагменты посуды. Вдруг представляется, будто это не блюдца, тарелки и крышечки маленьких чайников, а чьи-то разбитые судьбы. Сердце испуганно замирает, заставляя положить ладонь на грудь и выхватывать воздух мелкими порциями. Столько горя…

— Какому предмету дадим второй шанс? — спрашивает Лео. Или Леопольд — так зовут парня.

А я молчу, оглушённая пониманием, что предмета, которому хочу дать второй шанс, нет на этом столе.

Моя разбитая чашка. Наша с Тимом.

Я хочу слой за слоем восстановить нас. И бог с ними, с золотыми швами, пусть будут какие угодно. Верю, мы оба хотим.

Доверие — это всегда выбор. И если тогда, семь лет назад, я сделала его не задумываясь, слепо пошла за Тимом туда, куда вёл, то сегодня, имея за плечами весь наш опыт, не забывая ни слова из сказанного, ни одной ошибки из сделанного, я, полностью осознавая возможные последствия, выбираю довериться, дать второй шанс нашей близости на клеточном уровне, отношениям, семье.

Сердце, как будто ждало, пока всё осознаю и, выйдя из оцепенения, лёгкой волной погнало это знание по венам. Вся любовь и нежность, которые были заперты плотиной сомнений, хлынули разом, затапливая по макушку.

Я улыбаюсь? Возможно. Плачу? Возможно. Всё ли со мной хорошо? Теперь точно да.

Тарелочка, которую я выбрала, требовала трёхнедельной реставрации — это чуть больше, чем мне осталось учиться, но вполне достаточно для того, чтобы проникнуться духом кинцуги.

Мастер душой принимает все изъяны предмета — поломки и трещины теперь становятся историей, которая делает его более ценным. Их не забывают, о них не умалчивают и не заметают под ковёр. С их появлением начинается новая жизнь чашки или тарелки, и если реставрация проведена правильно, то эта жизнь будет долгой.

Сначала нужно убрать сколы на месте разлома и заполнить пустоты — не золотом, а обычной глиной или древесной стружкой — и оставить застывать. После усушки снова заполнить и снова оставить. Так повторять, пока не получится идеально гладкий шов.

Так и мы с Тимом словами, как алмазным надфилем, убирали острые сколы обид, заполняли пустоты недопониманий искренними признаниями, раскаянием и пониманием. Уходили думать и снова возвращались говорить, потому что в пустотах пропало то, что никогда не вернуть, и должно пройти время, прежде чем они заполнятся чем-то новым. Иногда годы.

По истечении срока, когда появляется крепкий, гладкий шов, его с помощью шелковой ваты невесомыми прикосновениями покрывают тончайшим слоем золотой пудры, превращая реставрированный предмет в произведение искусства.

Швы на нашей с мужем чашке мы покрываем кое-чем более драгоценным, чем золото, — доверием. И да, никто не даст стопроцентной гарантии, что в один чёрный день она не развалится, но если вместе беречь, если помнить, чего стоил каждый шов, то чашка будет служить и служить.

Приземляясь на в родном городе, я думала: сомнения — хорошая штука. Просто потому, что когда ты сделал выбор, можно послать их ко всем чертям, но обязательно с благодарностью за то, что помогли разобраться в себе.

После первого визита к Лео я набралась смелости, позвонила Тиму и вывернула всю душу без остатка, наблюдая, как меняется его выражение лица. В крайней степени напряжённый в начале разговора он то хмурил брови, то удивлённо их вскидывал. Не знаю, чего Тим ждал, но когда сказала, что нам надо поговорить, обречённо прикрыл глаза и несколько раз кивнул.

То, что казалось невозможным, сейчас я делала с лёгкостью — мне будто стало жизненно необходимым ему рассказать про все страхи и неуверенность, про отчаяние и чувство потери, про Томочку, и про Алёну с Совой, про то, что до одури боюсь будущего, но готова бороться за него, если это нужно не только мне. Хотя слово “если“ уже было условным.

Он не перебивал, пока я, всхлипывая, сбивчиво тараторила. Лишь всё чаще поднимал взгляд, а потом так и остался, открываясь уже внутренне, впуская меня глубоко в душу. В тот момент это был не мой невозмутимый, железобетонный и пуленепробиваемый муж, а уязвимый человек, который постоянно сжимал в замок беспокойные ладони, словно им не хватало чего-то. Или кого-то. Меня. Да, мой хороший, я бы тоже хотела к тебе в руки, прижаться сердцем к сердцу и не отлипать. У нас больше нет брони друг от друга, только есть одна общая на двоих.

— Господи, маленький, никогда не молчи больше, слышишь? — сказал он по окончании моего монолога. — Ты так закрывалась последнее время, думал, что всё… нас больше не будет.

— Будет, — улыбаюсь я сквозь потоки слёз.

— Не прощай мне измену, Сим-Сим. Помни. И знай, что этого больше не повторится. Обещаю тебе.

Верю.

Сообщаю таксисту два адреса. Нам придётся сделать значительный крюк, но дело того стоит. Тим думает, что только он умеет преподносить сюрпризы. Что ж, Сима хорошая ученица.

Записываю ему видео о том, что благополучно приземлилась и задержусь, хотя соскучилась страшно. В квартиру заезжать не буду, рвану на стройку сразу, как управлюсь, прямо с чемоданом.

Через два часа с лишним выгружаемся с Геной у наших ворот. Аккуратно придерживая худи в районе живота, прикладываю к сенсору деревце. Ладони влажные, сердце выпрыгивает, просто не верится, что сейчас встретимся. Нарочно не сказала, что уже подъехала, хочется отдышаться, перевести дух, собраться, подготовиться к встрече… Но где там.

Оглядываюсь и улыбаюсь, как дурочка. Тим широкими шагами сокращает расстояние между нами и когда остаётся совсем немного, озадаченно тормозит, неправильно понимая мою руку на увеличившемся животе, который к тому же начинает ворочаться и тонко попискивать.

Ну что ты, мелочь, нас палишь! Хотела ж сюрприз. Тяну язычок молнии вниз, полы худи разъезжаются, и в проёме появляется малюсенькая мохнатая попа с дрожащим хвостиком-пупочкой и две короткие лапки, продолжающие перебирать, даже находясь в воздухе.

Ровные брови Тима изумлённо ползут вверх и там задерживаются, на губах мальчишеская улыбка. Забирает у меня тёплое тельце девочки французского бульдога и интересуется, подняв возмущённо пищащую барышню на уровень глаз:

— Это кто?

— Это Белка.

— Белка? — бровям выше уже не подняться, но вижу, что очень хотят.

Да, Белка, хоть и полностью чёрная с белой звездой на грудке. В паспорте у неё, конечно, написано вычурное Изабелаа Тиффани Эль Навад, только смотришь на эти ушки, просвечивающиеся розовым, и чёрные глазки-пуговки над любопытным носом и думаешь, ну какая же ты Изабелла? Белка и есть.

— Привет, Белка, — здоровается с ней Тим, пальцем поглаживая между ушами, — и здравствуй Сим-Сим.

Отпускает любознательную собаню на газон, сгребает меня в объятия и замирает, поглаживая носом висок.

Несколько легких поцелуев, куда придется, и сиплый шепот в макушку:

— Наконец-то дождался.

У меня снова новости про разбитую чашку. Оказывается есть те, кто допускают, что её можно склеить, но с прискорбием добавляют, что горячего в неё уже не налить. Опять огорчу. Не знаю, у кого как. Но в нашей чашке налит кипяток.

Когда подошёл срок очередной инъекции, Тим, отложив телефон, уволок меня на диван, где в самый ответственный момент мы договорились её не делать. И вот я спускаюсь по ступенькам Перинатального центра с результатами первого УЗИ… Правда, и до него ХГЧ вопил о том, что я беременна, но отправили подтвердить. Подтвердилось. Вручая мне небольшой квадратный снимок, врач поздравил с тем, что уже шесть недель нас трое.

Глупо улыбаясь, сижу на лавочке в парке, неподалёку от Центра. Верчу в руках телефон, чтобы позвонить Тиму, но медлю. Хочется побыть только вдвоём. Наблюдаю гуляющих мамочек с разнокалиберными животами и с малышами в колясках. Скоро тоже буду такой. Легко поглаживаю живот и прислушиваюсь. Внутренне смеюсь над своим оптимизмом, потому что вряд ли эта небольшая область на УЗИ, повторяющая очертания известного боба, сможет подать мне какой-то знак. Ничего, это мы ещё наверстаем, зато я сейчас могу поделиться с ней уверенностью, что её очень ждут и с огромной вероятностью будут любить. Её или его.

Телефон в руке оживает звонком. На экране фотография Тима с Белкой. Эта хитрая коза ходит за ним хвостиком, выпрашивая внимания, и не знает отказа. У мелкой ушастой брюнеточки игрушек больше, чем у Рыжика и Булочки вместе взятых, но самая обожаемая — муж. Вот же какой подкаблучник, оказывается. Или подлапочник. Как правильно?

— Привет, Сим-Сим, освободилась? — слышу характерный шум, звонит из машины.

— Да, можно забирать, — достаю из кармана рюкзачка фото УЗИ.

— Как съёмка прошла? Ушатали тебя малые?

Я сказала ему, что еду на детскую фотосессию. Он даже о результатах анализов ещё не знает, сначала хотела всё подтвердить.

— Да нет, малыш был один… и совсем ещё кроха, — улыбаюсь, разглядывая изображение.

— Отлично. Скоро буду. Далеко не убегай.

И не собиралась.

Вижу, как между рядами автомобилей паркуется наш рейнджик. “Новая старая машина”, как называет его Тим, потому что, когда продал своё дело, сразу купил абсолютно такой же. Лояльный до мозга костей. Если уж что полюбит — не отпустит.

История с Алёной получила неожиданное продолжение. После моего отъезда Вячеслав Игоревич сделал Тиму с Лёхой предложение, от которого разумные бизнесмены не отказываются. Сизов захотел включить их стартап в свою группу компаний, то есть выкупить. Причём за сумму, превышающую реальную стоимость в полтора раза, но с условием сохранения полного штата. Тим согласился на всё, кроме одной мелочи — своего участия. Это значительно сказалось на итоговых выплатах. А вот Лёха изъявмл желание, и муж шутит, что продал друга в рабство.

На самом деле, они оба были совладельцами, хоть и в неравных долях. Поговорили и решили, что так будет лучше. Стать карманным проектом Сизова сулит такие перспективы развития, которых своими силами они добивались бы долгие годы. Теперь Лёха становится хоть и наёмным, но генеральным директором, а Тим с отличными откупными идёт своим путём. Все довольны. Кроме Алёны Вячеславовны. Папа купил не того совладельца.

Девочки в студии говорят, она несколько раз появлялась по мою душу — не верила, что отсутствую в городе. Зачем приходила даже не хочу знать. Лёха сообщил, что Вячеслав Игоревич настоял на её присутствии в Европе, там сейчас разворачивается основная деятельность “Лиры”. Надеюсь, мы больше не встретимся никогда.

Тим, подходя, шарит глазами в поисках кофра с техникой. Оглядывается на соседние лавочки, и не найдя там, садится рядом, обнимая за плечи. Долго целует — после приезда всегда так, будто боится, что эту возможность снова отнимут — и спрашивает:

— На телефон снимала?

Молчу, кутаясь в его руки. Шумно тяну носом самый чудесный на свете запах солнца и борюсь со слезами. Мне так хорошо. Именно в этот самый момент, перед тем как протяну ему карточку с первым фото нашего ребёнка, и сделаю таким же счастливым, как я.

— Лучше, — вкладываю маленький листок в его ладонь. Он сразу узнает снимок УЗИ. Жмурится, качает головой и затягивает меня к себе на колени, прижимая крепко, но бережно. Сердце Тима колотится, как безумное, обгоняя моё. Все же реву. Запустив пятерню мне в кудряшки и нежно поглаживая, тихо благодарит:

— Спасибо… спасибо… спасибо, мой маленький.

Слова даются ему с трудом. Прочищает горло несколько раз, сглатывает комок, но безрезультатно — глубокий низкий голос все равно сипит и дрожит.

— Очень люблю тебя… Вас… Совсем.

Новоселье отмечаем в ноябре. Могли бы и раньше, но пришлось потянуть до ещё одного события… Без интриг. Мы снова официально женаты. Мама сокрушается — я опять вышла замуж не в платье, только это поклёп! В платье, конечно, правда, не в свадебном. Зато с традиционным предложением. Тим организовал романтический ужин на крыше, среди гирлянд и фонариков, под небом с яркими звёздами. Опустился на одно колено и уговаривал “своих девочек” принять от него кольцо. Почему он так уверен, что будет не мальчик, неведомо. В общем, девочки сказали “да”, а потом не смогли почти ничего проглотить из-за дикого токсикоза.

Расписались мы лампово: в маленьком ЗАГСе, в окружении родных и друзей. Вспоминала нашу первую сумасшедшую свадьбу и думала, что сейчас не менее счастлива. Я именно там, где хочу быть, рядом с теми, кто мне нужен. Жалею ли, что нет наивной и безоглядной любви? Наверное. Как жалеют о красивейшей бабочке, которая живёт всего несколько дней. Мы уже другие. Обязательно будут ещё обиды, недомолвки и ссоры, но и наше чувство больше — не хрупкая бабочка. Выстоим.

Хотя в доме пока не окончены работы, решили отметить тут. Горит камин, огромный стол в гостиной на два десятка человек накрыт шедеврами грузинской кухни. Ваха — волшебник не только прислал помощников, чтобы нам не суетиться, он ещё и готовит травяные чаи, которые укрощают мою тошноту.

Скоро соберутся гости — родители, Саша с семьёй, Лада, даже Марко с Томочкой. Лёха приехал первым, сразу схомячил лепёшку с соусом и сидит у огня в кресле, задумчиво пялясь на пламя. Совершенно не праздничный. Не его Сова оказалась его, а потом опять не его.

— Симыч, вот что вам надо?

Обвожу глазами пространство — дождливый ноябрь за окном, украшенную комнату, слышу голос Тима, обсуждающего продолжение стройки с отцом и братом, щебет наших мам, вдыхаю уют и инстинктивно кладу руку на ещё плоский живот.

— Да чёрт знает, Лёш. Всё, что надо, у меня уже есть.

Подписываю каждый второй лист в нехилой стопке документов, боковым зрением отслеживая движения маленьких ручек девочки с совершенно ангельской внешностью и характером бесёнка. Кажется, сейчас деревянная погремушка в форме кита угодит прямо в лоб продавщице, опрометчиво попавшей в зону поражения. Поагукать. Угу.

— Ай! — женщина отскакивает подальше от автолюльки.

А я предупреждал. У Эльки очень хороший прицел и стойкая нелюбовь к назойливому вниманию посторонних. Сейчас еще соску выкинет и надо будет валить. Орать мы умеем почище Булки.

— Всё на складе, доставим через 2 дня, сборка и монтаж — ещё два, сборщик наберёт вас за час до приезда, — скороговоркой проговаривает продавщица, убирая стопку договоров, счетов и актов.

— Справится за один? — скептический взлёт бровей, — с доплатой за срочность.

— Если с доплатой… — из люльки доносятся предгрозовые звуки, — всё сделаем! Ждите звонка!

Ничто так не подстёгивает людей работать, как угроза детской истерики. Но у меня на этот случай есть безотказное средство, надо только успеть дойти до машины, пока юная мисс Власова не вздумала разреветься всерьез.

А ещё придумать, как отвлечь Сим-Сим на день-два дня из дома, пока в одной из комнат монтируют простенькую фотолабораторию, чтобы можно было творить дома без выездов в студию. Будет ей сюрприз ко дню рождения. С декретом у нас как-то не задалось, и с двух Элькиных месяцев, когда жена более-менее пришла в норму после кесарева, дочь путешествует с ней на работу.

Лаборатория планировалась изначально, но всё так закрутилось, что руки дошли только сейчас, спустя полгода после того, как мне вручили зелёный кряхтящий конверт и гордо назвали отцом.

Элька, Эля, Элечка. Они с Симой — самое лучшее, что случилось со мной, источник моей бесконечной любви и ответственности, хотя совсем недавно эта бесконечность пугала до приступов тахикардии. Необходимость изменить и так отлично сложившуюся жизнь. Навсегда. Допустить, что так же сильно можно любить не одного человека, а двух. Теперь понимаю, что можно и трёх-четырёх — насколько вселенная расщедрится. И да, тахикардия всё равно не исчезла, но сейчас она другого порядка — как эту новую жизнь не потерять.

Иногда, когда думает, что никто не видит, Сим-Сим настороженно замирает и осматривается. Будто не верит, что вокруг всё реально, что мы через всё прошли и остались вместе. Я тоже частенько ловлю это ощущение и буду использовать наш второй шанс на сто тысяч процентов, чтобы больше не повторилось.

Просьба не прощать — не была красивым жестом. Я и сам себе не прощу, многое из того, что совершил. Не прощу, не забуду, но и не позволю прошлому отравить будущее. Даже развёлся, чтобы оставить всё дерьмо в том браке.

На новоселье друзья жены привезли отреставрированную тарелку, которую Сим-Сим не успела закончить в Берлине. Поставил её на камин. И если мои дети, разглядывая золотые прожилки, когда-нибудь спросят, что это такое, я честно расскажу им историю, как папа чуть не продолбал их семью. И, надеюсь, что их любви и уважения в тот момент хватит, чтобы увидеть и оценить, как я исправил свои ошибки.

Радионяня транслирует беспокойное тявканье Белки. Оставил её ненадолго в машине — заждалась. Общая любимица и мой персональный хвостик. Закрепляю автолюльку с беспокойной Элькой, рядом — подушку для Белки, куда она сразу запрыгивает и кладёт мордочку поближе к дочери. Обе моментально успокаиваются. Завожусь и включаю тихую музыку. Поехали. Вот такая гармония в отдельно взятой машине и отдельно взятой душе.

Говорят, что настоящий мужчина должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Чушь. Реальные шедевры на этом поле получаются только тогда, когда мужчина не должен, а хочет. Я очень хочу. Если знаешь для кого, обязательно найдёшь что и как.

Смотрю на крошечную Тимуровну, которая, оттаскав Белку за ухо, теперь умилительно зевает, вытягивая свои длинные ножки. Вся в маму, красавица. Только глаза мои, карие, и ресницы чернючие, длинные — тоже мои. И характер, что уж…

Ничего. Мы тут посовещались… Обязательно будет ещё зеленоглазая, и, возможно, кареглазый. Обещал ведь, а обещания надо выполнять.