То маслицем намазать, то под зад коленкой. Время, как ни штопай, следует полосами. Это циклы, тренды (при всей неоднозначности того, что происходило внутри):

1797–1801 – ужесточения, Павел I, структурирование;

1801–1825 – либерализация, Александр I, парламентские проекты;

1825–1855 – централизация, свертывание власти в жгут, Николай I;

1855–1881 – либерализация, Александр II, реформы, представительство;

1881–1894 – закручивание, Александр III, администратиное давление;

1894–1917 – вынужденная либерализация, Николай II, парламент, февраль;

1917–1921 – октябрь, военный коммунизм, всё – административно;

1921–1931 – либерализация, НЭП;

1931–1953 – сбор всего в кулак, административная система, Сталин;

1954–1970 – либерализация, оттепель, экономическая реформа;

1970–1985 – централизация, бюрократизация, концентрация;

1985–1998 – либерализация, децентрализация, разгосударствление, разнос;

с 1998 – шаг за шагом концентрация власти, сгущение государства.

Большие качели. Как и за кордоном.

Это циклы в 15–25 лет, хотя были и короче, и длиннее. У них есть причины, никакой тайны. Живая пульсация общества. То отпустить, чтобы дышало, то придавить, чтобы удержать. То дать волю, чтобы полный вперед, то зажать, чтобы не упустить.

Наша особенность: сто с лишним лет в России – из крайности в крайность. Амплитуда чрезмерна. Из одного перебора в другой.

Ну а дальше? Никто не скажет когда, но жизнь сама отпустит вожжи. На дистанции в 5–10 лет. Скорее всего, это случится. Если, конечно, мысленно продолжить этот ряд.

Что еще? Действие равно противодействию – закон жизни больших систем. Чем дальше мы зайдем в том, что называется «сверхконцентрация власти», тем сильнее будет обратное движение.

Маятника никто не отменял.

Лучше не нужно. Просто из чувства самосохранения. Ради любви к тем, с кем мы вместе, в одно время живем. Любовь и жалость здесь – одно и то же.

Но жалость, обращенная к народу, – редкость в нашей истории.

Крайности изменений

Начало XVIII века, реформы Петра I – утроение податных тягостей, всеобщее разорение и одновременно – то ли убыль населения, то ли уход его в тень, чтобы государство не видело – по крайней мере на 20 % (П. Н. Милюков, 1905). Модернизация второй половины XIX века – кампания террора. Октябрьская революция, 1917–1921 гг. – убыль населения на 8—10 % (Питирим Сорокин, 1923). Сталинская модернизация, 1930-е – убыль населения на 4–5 % (А. Вишневский. Демография сталинской эпохи, 2003). Реформы 1990-х – убыль населения на 1,3 % в 1991–2000 гг. (прямая убыль, без учета нерожденных детей) (Росстат, МВФ).

Да, победа в Великой Отечественной войне! Мы плачем, мы гордимся, мы встаем на колени. Но какой человеческой ценой – перемолотые миллионы жизней! На каждого немца погибли трое советских. По меньшей мере трое.

300 лет реформ в России, модернизационные рывки, множественные попытки догнать Запад – все это всегда, за немногим, происходило «железной рукой». Самым жестоким способом, с огромными потерями населения.

Это закономерность? Были бы наверху Иванов, Петров, Сидоров – это все равно случилось бы? Кажется, что исторический «закон крайностей» действует в России. Жесточайшие вертикали, пронизывающие общество, или сами ломают, или их ломают. Победы, великие победы – через великие утраты жизней.

Всегда остается вопрос: нельзя было тех же или даже гораздо лучших результатов достичь не расстрельным способом? Но история не имеет сослагательного наклонения.

Крайности моделей общества

Есть две крайности, между ними ходит, как маятник, любое общество, любая страна. Свернешь резко направо – царство вседозволенности, полная анархия, взрывающая экономику. Шоки, торговые войны, право сильного, беззащитность и, как апофеоз, бедность большинства семей. Нет желания и сил думать, к чему-то стремиться, зарабатывать. Выживание – не лучший способ для развития.

Налево – другая крайность. Всевластность государства и крупнейших олигополий. Джунгли правил и надзора, сквозь них невозможно пробраться, не нарушая. Человек, ставший дворней, служивым, обладающий лишь малым имуществом, его пытаются втиснуть в рамки жестких технологий, немыслимой отчетности и надзора. Препоны и запреты отбирают время жизни, когда нужно действовать и думать. Человек творческий, принимающий риски, замирает, как пойманный. Он безвольно повисает, и чаще всего ему остается только эмиграция – внутренняя или внешняя.

Крайности сходятся. Что резко налево, что направо – за ними бедность, короткие временные горизонты, бессилие частного лица и, самое главное, технологические тупики для развития.

Это общества времянок, пирамид и хибар. Инновации? Миллионы идей и продуктов? Никак нет. Они – функция от свободы думать, быть подвижным, спокойно наращивать имущество и доходы на долгие времена.

Баланс между крайностями

Все общества, все страны живут между этими крайностями. Самые успешные из них – те, что нашли лучший баланс между принуждением и свободой думать, добывать, достигать и накапливать. Англосаксонская, континентальная (европейская), скандинавская (ее разновидность), азиатская, латиноамериканская, иранская модели экономик – все это разные степени свободы и концентрации собственности. И разная глубина вмешательства государства в частную жизнь.

Каждая из этих моделей не случайна. Они рождаются из прошлого обществ, из их традиций, ценностей, из того, кем является «коллективный человек». Но мы точно знаем, что экономики-победители – всегда стаи свободно мыслящих, самостоятельных людей, поощряемых в этом государством, но регулируемых так, чтобы не допускать анархии, общественных взрывов и сверхмонополий в любой области жизни.

Такие «всепобеждающие» общества всегда основаны на дисперсной собственности. На «золотой середине» между свободой и несвободой, между частными и общими интересами. Любые сверхконцентрации в имуществе и экономической власти, любой резко правый или левый уклон лишают людей, двигающихся и думающих, надежды и времени, прививая им страх и беспомощность.

Экономика, огосударствленная на 80–90 %, – неживая. Ее антипод, псевдолиберальное общество, в хозяйстве которого государства на грош, на 5—10 %, а крупнейших олигополий, экономических баронов и князей – на 70–80 %, нежизнеспособно. Это миры времянок, дворни, зарплатных рабов, технологического тупика, подавленного мышления. Экономика, состоящая из крупной собственности до 25–30 %, государства – до 10–15 %, а в остальном – основанная на имуществе и доходах среднего класса, мелкого и среднего бизнеса – только она живая.

Мы и крайности

Веками Россию клонит в крайности – «царство несвободы». Попытки либерализации (1860-е, реформы Столыпина, февраль 1917-го, 1990-е) неизменно заканчивались откатом к жесткости. Наше общество вновь и вновь обретало вертикали, железную руку, пронизывалось всеохватывающей властью.

А что потом? Асфальт, из-под которого нужно пробиваться всему живому.

Это не слова осуждения. Не стон и не плач. Просто факты жизни, которые стоит изменить – перестать быть страной крайностей и стрессов. Нет ничего невозможного, есть огромный опыт других стран.

Но об этом позже.

Мы все готовы сделать так, чтобы следующие поколения в семье не начинали с нуля. Дать им стартовые точки активов, финансов лучше, чем у нас самих.

В России это сделать тяжело.

XX век в России – 2 гиперинфляции, 4 денежные реформы, деноминация. Войны, революции, отъем государством семейных активов: 1917–1918 гг. («черный передел», изъятие активов имущих и среднего класса), конец 1920-х (убийство НЭПа, частных предприятий), 1930-е (коллективизация, раскулачивание, изъятие ценностей в городах).

Каждое поколение теряло свои активы, начинало с нуля.

XXI век – пока продолжение этой истории. Уже 4 кризиса, 5 девальваций и 4 пенсионные реформы.

1) 1–2 раза в 10–15 лет в России происходит кризис. Девальвация, вспышка инфляции, потеря денег. Это обычная статистика таких развивающихся стран, как Россия. Доказано академически.

2) Каждое поколение россиян теряет свои активы, а новое начинает жизнь с нуля. Приблизительно раз в 20–25 лет. Верно в XX веке, а может быть, и в XXI веке.

3) Каждую семью за последние 30 лет грабили 3–4 раза (разные люди и разными способами).

4) Государство любит выжимать. В нем и правилах, им создаваемых, нет ничего постоянного. В сырьевой, рентной экономике отношения государства с населением – всегда торг. Главный тренд – больше взять, меньше дать. Надейтесь прежде всего на себя.

5) Имущество отнимают финансовые рынки. На них крупные и профи кушают мелких и малограмотных. Все равно, что слепому и глухому вступить на дорогу, по которой мчатся грузовые фуры.

6) В управлении нашими активами сильна генетическая память. Память о том, что любыми активами семья владеет временно. Для отъема всегда кто-то найдется. Поэтому мы все – во времянках.

7) Только 1–2 % активов российской семьи способно пережить 3–4 поколения. Иное – большая редкость.

8) Новые кризисы, как, впрочем, и подъемы всегда впереди. Никогда не кончатся.

9) Стабильности не будет. Жизнь нашего имущества – большое приключение.

10) Это значит, что-то, что мы делаем, основано на времянках.

11) Короткие временные горизонты заложены в основу нашего коллективного поведения.

Попробуйте найти гражданские строения XVI–XVII вв. Есть церкви, есть дворцы, но обычных домов, в которых жили бы обычные люди, – их почти нет. Да и дерево – не такая прочная вещь. Построишь – а потом оно исчезает век за веком. Все исчезает, как будто каждому поколению нужно строить заново. «Хрущевки» – временные конструкции, а строения начала XXI века, реинкарнацию хрущевок в 30–40 этажей, все равно придется ломать, ибо построены они точно не на века.

Все – временно, все – ненадолго. Дороги, бедные наши дороги, когда-нибудь о вас можно будет сказать, что вы везде хороши? А коммуникации – они не на живую нитку? Огромная их часть в России требует замены (Росстат).

«Нормативка», растущая по экспоненте, административные реформы, идущие с высокой скоростью, – нет ничего в институтах, что бы задержалось надолго, потому что проще всего менять по форме, не меняя по существу, оставляя при этом великое, избыточное здание государства.

Трудно думать на 2–3 поколения вперед, трудно строить имущество и жизнь для тех, кто будет потом, потому что знаешь заранее: что-то случится, что-то возникнет как будто ниоткуда и разрушит все то, что ты пытался сделать, до основания.

А если так, то зачем стараться и к чему стремиться?

Так возникают времянки как способ бытия, в чем бы они ни выражались.

Нам очень нужно изменить это, раз и навсегда.

У 65 % населения есть деньги для приобретения еды и одежды, но телевизор и холодильник – уже с трудностями. 3 % объявляют себя нищими, 15 % – бедными. На богатых и «обеспеченных» (нет проблем купить холодильник) остаются 4 % и 14 %, соответственно[5].

Доверяют власти по вертикали (64 % – Президенту РФ, 51 % – правительству), то же количество – армии (60 %), но отказывают в доверии банкам и предпринимателям (9 %)[6]. Больше чем 40 % объявляют, что «сколько ни работай, материального благополучия не обеспечишь»[7]. 54 % считают, что государство пока не выполняет своей обязанности по обеспечению достойной жизни граждан (опрос в сентябре 2020 г.)[8]. Обратите внимание – обязанности! По мнению 68 % опрошенных, «России нужна твердая рука», 71 % отказываются от перемен в пользу стабильности, они хотят именно стабильности[9].

Общество перенасыщено идеями коллективизма, оно пронизано «левизной». По опросам для 44 % социализм и порядок – синонимы, для 38 % социализм – это коллективизм, для 29 % он равнозначен справедливости. А что такое «капитализм»? Для 45 % – «власть узкой группы людей», для 28 % означает социальную незащищенность, для 23 % капитализм – синоним бедности. 17 % видят будущее России в «социализме» Швеции, 11 % – ура китайскому социализму, но только 9 % хотели бы в России общества по модели Германии, США, Франции, Великобритании (опрос в декабре 2020 г.)[10].

Большинство населения «влюблено в государство»: 65 % считают, что роль государства необходимо усилить в самых разных сферах, включая экономику и бизнес («Государство и общество», ВЦИОМ, опрос в январе 2021 г.). Всего лишь 28 % за то, чтобы вмешательство государства было минимальным. А какова главная обязанность государства? Для 96 % – оказывать социальную поддержку и заботиться обо всех. А о чем, собственно, заботиться! В первую очередь, здравоохранение и образование, на 3-м месте – «новые производства», обеспечение жильем – на 4-м (там же, ВЦИОМ). Они – «люди государевы»

Преобладающая философия жизни? «Работу и зарплату мне дает крупный (государство, бизнес), у него же я лечусь, отдыхаю, учусь сам и учу своих детей, получаю жилье или даже льготные ссуды на жилье. Мне это положено, для меня все это распределят и до меня и моей семьи доведут. Да, я служу у «них», «они» мне обеспечат стабильность, а на мой век мне хватит».

Такова философия службы, и она побеждает, пока есть сырье, пока на него есть спрос и потоки сырья и валюты могут обеспечить приемлемый уровень жизни.

Модель коллективного поведения жестко формирует модель общества / модель экономики (не без обратной связи, конечно).

Какая модель экономики сложилась в России за 30 лет? Доля государства в капиталах 10 крупнейших национальных компаний: Россия – 88 %, Германия – 11 %, Франция – 17 %, Бразилия – 50 %, Индия – 59 %, Малайзия и Индонезия – 68–69 %, Китай – 96 % (2013, ВЭФ)[11]. Наш главный тренд – рост влияния государства в экономике, все большая концентрация ресурсов, денег, мозгов в центре, в столицах. Укрупнение, усиление вертикалей по всем фронтам. Модель экономического роста – всё вокруг бюджета. Каждый крупный промышленник или аграрий добивается бюджетных субсидий, налоговых льгот, софинансирования из бюджета на что угодно (инвестиции, возмещение затрат на ссудный процент, лизинг, НИОКР, разницы в ценах и тарифах).

Но такая модель роста заранее обречена на поражение. Бюджет – не резиновый. Он не может выдержать и пушки, и масло, и инвестиции, и постоянную откачку средств в избыточные резервы. Так не бывает.

А что внизу? Экономика большинства регионов очень зависит от того, найдутся ли для них федеральные проекты. Удастся выбить средства – живы, цветем. Нет – всё хуже. А еще от того, какие расходы и какого размера дефициты бюджетов регионов удастся возместить из центра. В госфинансах та же логика – собрать как можно больше наверх, а потом частично раздать вниз.

Всё вместе – экономика вертикалей. Конечно, это не административная система (в ней Россия жила 70 лет). Нет 100 % собственности государства на предприятия. Нет на 100 % централизованного распределения ресурсов. Это не тотальное прямое управление, вечно не успевающее за жизнью, не «сталинская модель» экономики. Но все-таки – избыточная централизация. Крупнейшие активы сбиваются в пакеты, упрощаются – и ими управляют сверху вниз, с «командных высот экономики». То же – с землей. Доля госсобственности на землю выше, чем до 1917 г. А частные земли все больше укрупняются в латифундии, зависящие от преференций государства.

Это – экономика перевернутой пирамиды. В ее основании (семьи) слишком мало собственности. Семьи слишком зависят от куска «сверху». Малый и средний бизнес подавлен. Уже годами его доля не выше 20–22 % ВВП (в ЕС до 50–55 %).

В такой экономике служат, а не действуют. Конкурсы в вузы, где готовят служащих, зашкаливают. В ней неважно себя чувствуют инновации. Крупные структуры малоподвижны, плохо принимают все новое, особенно со стороны. Нет бульона из мелких генераций идей, когда все кипит.

Такая экономика неизбежно основана на взгляде, что люди – «вторая нефть», что они готовы жить и работать правильно, только если их принудить. Всегда желают выскользнуть, убраться в щели, там накопить жирку. Значит, нужно знать о них всё (надзор); извлечь у них всё, что им не нужно (налоги); изъять, что скрыли, копят в серости (жесткие законы и сила). Население должно быть прозрачно для властей. Из года в год наращивать учет, контроль, способность достать до каждого, когда он – «не туда».

В такой экономике вечны переделы собственности. Всегда времянки, потому что бизнес в любой момент может стать целью враждебного поглощения. Или объектом для укрупнения в госсекторе. Или будет мешать какому-то проекту. В ней не строят бизнес для следующих поколений. Взять свое – и исчезнуть.

В такой экономике, как ни борись с офшорами, бизнес будет стремиться вывести за границу капиталы, активы, прибыли. Многие годы Россия является чистым экспортером частных капиталов. Давным-давно доля офшоров во входящих/исходящих прямых иностранных инвестициях примерно 60–70 %.

Такая экономика неизбежно настроена на торможение. Низкая доступность кредита для бизнеса, сверхвысокий процент, избыточные налоги, тяжелейшие административные издержки, огосударствление, денежное опустынивание регионов – и, наоборот, сверхконцентрация ресурсов и собственности в Москве.

Что еще? Это «экономика наказаний», а не стимулов. Объемы Уголовного кодекса и Кодекса об административных правонарушениях выросли в три с лишним раза с момента их принятия.

В России огромный дефицит инвестиций, но зато – избыточные резервы. Фонд национального благосостояния (ФНБ, деньги из бюджета) в 2020–2021 гг. – больше 150 млрд долл. В начале 2020-х мы – 4-е в мире по международным резервам (больше 600 млрд долл.), 5-е по запасам золота у Центрального банка, но 11-е в мире по номинальному ВВП. Эти деньги (золото не в счет) долгие годы лежали за рубежом, не расходовались ни на инвестиции, ни на «социалку». В феврале-марте 2022 г. больше половины живых денег из международных резервов / ФНБ были заморожены на Западе.

В итоге – еле ползем. Многие годы инвестиции в России – до 21–23 % ВВП. Для быстрого роста нужно гораздо больше, хотя бы под 28–30 %.

Это тупиковая модель экономики. Она вымывает из страны самых лучших, самых активных, тех, кто готов брать на себя риски, создавать проекты, генерировать идеи!

Какую модель экономики мы создали?

В 1990-е мы пытались строить англосаксонскую модель как цель, как то, что нужно всем. Не получилось – мы другие. Даже сама попытка вызвать к жизни, сразу и немедленно, свободные силы рынка в крупнейшей экономике, бывшей до этого 70 лет командной, привела к огромным разрушениям. К миллионным потерям людей – не только предприятий и технологий, вытесняемых внешней конкуренцией и тяжелыми внутренними условиями инвестиций.

Тогда началась вторая попытка – уйти в китайскую модель. С 2000-х эта идея все больше овладевала элитой. Управляемость, вертикали, больше государства, чем в 1990-х, больше мощи в одних руках, всеобъемлющий контроль за населением, одинаковость массового сознания.

Но мы – другие. На нас не «натянешь» азиатскую модель коллективного поведения людей. Мы не добьемся так высочайшей производительности и дисциплины, мы, скорее, разбежимся по серой, неформальной экономике, по своим углам, озираясь по сторонам – мы люди маленькие, на наш век хватит.

Китай в своей модели неизбежно идет по пути приращения рыночных свобод, он подчинен задаче преодоления дичайшей бедности, в которую был погружен еще 20 лет назад. В Китае – растущий средний класс. У нас обратный тренд – пусть медленное, но сжатие рынка, и есть риски, что мы можем сползти к закрытой, почти командной экономике. Мы построили латиноамериканскую модель. Больше 20 лет глобальные инвесторы считали, что Россия – аналог Бразилии, и наоборот.

С 2022 г. есть высокие шансы уйти в иранскую модель или даже в командную, мобилизационную экономику.

В России сложилась модель жесткой элиты – из века в век. Мы – «внутри» этих людей, их желаний, их комплексов, их личностей. Из века в век для элиты народ – скорее, расходный материал, способ удовлетворить свои интересы (власть, имущество, личные идеи, персонализация и обожествление государства, мании). Не хотелось бы этого говорить, но такова практика, наше бытие. На это ясно указывает статистика человеческих потерь в последние 100 с лишним лет.

П. Клее

Это модель элиты «по образу Петра I» (об этом ниже). Он был одним из лучших ее образцов (а были и худшие). Природа, механика такой элиты – см. подробно в моей книге «Правила неосторожного обращения с государством»[12].

Финансовые рынки России и Бразилии многие годы были почти синхронны. Смотришь на рубль – а он двигается, как бразильский реал. Смотришь на акции на бирже в Сан-Паулу, а видишь, что с ними происходит в Москве. Особенно ярко – до 2014 г.

Эти рынки очень похожи. На них много иностранных спекулятивных инвесторов с горячими деньгами. И синхронность движения может означать только одно: они видят перед собой рынки и страны-аналоги и давно знают, что если падают акции в Бразилии, то они упадут и в России, и наоборот.

Так в чем же сходство?

Экономики по размерам схожи. Россия – 11-я в мире по номинальному ВВП, Бразилия – 12-я (2021, МВФ).

Россия – 6-я в мире по ВВП по паритету покупательной способности (ППС), Бразилия – 8-я (2021, МВФ). Эти экономики – во многом сырьевые (нефть, продовольствие, металлы).

Мы – похожи. Более 100 лет Бразилия остается рыночной экономикой, пытающейся соединить крупную собственность, социальный протекционизм, сильное влияние государства на хозяйство, ориентацию на Запад и собственные геополитические устремления. В 1930-е Бразилия и Россия одновременно прошли индустриализацию. В 1980-е жизнь Бразилии была подчинена пятилетним планам и суперпроектам, схожим с советскими (гигантские предприятия, стратегические вооружения, космос и атом, трансконтинентальная транспортная инфраструктура).

Экономика Бразилии была огосударствлена (в 1981 г. 50 % чистых активов составляли госпредприятия, 58 % кредитного портфеля формировались банками с госучастием). Широко развиты государственное планирование и контроль производства, цен, финансового оборота[13]. Между Россией и Бразилией – «парадоксальная схожесть»[14].

Жизнь Бразилии отличается крайностями. Военные перевороты 1930 и 1964 гг., приход к власти левых сил в 1961–1964 и 2002 гг., череда президентов, не закончивших своего срока, циклические движения между открытостью и национализмом, авторитарностью и демократией, социалистической идеей и рынком. Вспышки экономического роста («чудо» конца 1960-х), в свою очередь, сменялись гиперинфляцией, финансовыми кризисами и денежными реформами. В 1967, 1986, 1993, 1994 гг. – деноминации валюты в 1–2,7 тыс. раз. Экономика зависит от цен на экспорт (в 1997–2002 гг. мировые цены на кофе упали почти в 4 раза, на сахар – в 1,5 раза, Бразилии было очень не по себе).

А в чем еще сходство?

В идеологии, в том, что Бразилия видится как великая держава (региональная), как страна, имеющая особое предназначение и свою цивилизацию.

Существует большое сходство в коллективных моделях поведения населения. Как сказал президент Ф. Кардозу (2002), «бразильцы гордятся своей душой, тропически русской».

Сравним модели поведения?

Основы для сравнения дает проект World Values Survey (табл. 1) (его описание см. выше).

Что видим? В России и Бразилии кратно больше, чем в англосаксонской и континентальной моделях, полагаются на опеку государства, на вертикали («послушание»), на выравнивание доходов, на связи и удачу (и гораздо меньше на «тяжелую работу»). «Схлопываются» автономность и независимость человека, его желание взять риски, его склонность к рисковым инвестициям, инновациям.

Что из этого?

Такая модель поведения выстраивает «латиноамериканскую модель». Возникает финансовый сектор, основанный на банках и долгах, с очень небольшими рынками акций. Участие «местных» в них резко ограничено.

Когда на глобальном уровне мы видим связанное, параллельное движение финансовых рынков, то можно полагать, что оно вызвано не инвесторами внутри страны, тем более розничными (их роль невелика), а прежде всего нерезидентами, глобальными инвесторами.

Так что мы все – «бразильцы», «латиноамериканцы». Впереди яркая жизнь, помноженная на природную суровость России к своим сынам и тягу к опасным социальным экспериментам. Наши активы испытают все тяготы походной жизни. Охранение их – большое приключение. Дело жизни каждого – защита их от ошибок государства, от мифов, ставших экзистенциальными ловушками для России, от растраты в штормах, неизбежных в деле выхода России (или Бразилии) на новые глобальные рубежи.

И все-таки Россия расходится с Бразилией. Почему? Ответ – разная демография. В Бразилии население растет, у нас нет. В 1989 г. население Бразилии – 142 млн чел., России – 147 млн В 2021 г. в Бразилии насчитали 213 млн, в России – 146 млн

Таблица 1

‘World Values Survey, http://www.worldvaluessurvey.org. WV6_Results Technical Records v.2016.01.01 (Brazil 2014, Germany 2013, Netherlands 2012, Russia 2011, USA 2011).

И еще одно расхождение. Возможно, что с 2022 г. мы взяли старт к иранской модели экономики.

[15]

Это мог быть наш праздник. Больше 200 лет назад, 4 сентября 1821 г. (по старому стилю) вышел указ Александра I, которым Аляска была признана российской землей. Статус подтвержден конвенциями России с Британией и США 1824 и 1825 гг.

Но все-таки праздник в тех краях другой. Это День Аляски, 18 октября. Именно в этот день в 1867 г. состоялась церемония передачи Аляски от России США.

Как к этому относиться? Горевать? Искать заговоры? Нет, лучше всего попытаться понять, почему так произошло. Почему мы не живем в стране, лежащей на двух континентах, с площадью на 1,7 млн кв. км (на 10 %) больше?

История Аляски / Русской Америки может быть представлена как героический рассказ об экспансии империи на восток, о десятках географических открытий, о кругосветных плаваниях, о ярчайших именах мореплавателей и первопроходцев, осваивающих новый континент. И это правда. Начиная с XVII в. в Северо-Западной Америке появляются российские подданные. Дежнев, Беринг, Чири-ков, Креницын, Левашов, Крузенштерн, десятки других мореходов, люди отчаянного риска. Можно снять десятки блокбастеров о том, как «брались» на парусах моря, как в войнах с туземцами завоевывался восточный фронтир Российской империи. Можно создать свой «Моби Дик», ибо все освоение Аляски основывалось на охоте на морского зверя. Но все-таки, почему ушла от нас эта лакомая земля, из которой только в XIX в. извлекли более 2200 тонн золота[16]? Земля нефти и газа, не говоря уже о природных красотах. На Аляске 63 % запасов золота всей арктической зоны[17].

Один из ответов – нехватка людей. В Русской Америке их всегда было очень мало, 200–600 русских поселенцев почти 100 лет. Плюс креолы (от смешанных браков), алеуты, эскимосы (аглегмюты, агульмюты, кускоквимцы, малемюты, чугачи), индейцы (квихпахцы, колоши, кенайцы, колчане, медновцы, угаленцы), унаглюты, инкалиты, курильцы (айны), тунгусы и т. д.[18] Всего 7–9 тыс. чел., считавших себя «людьми России»[19].

Гораздо больше было тех, кто отказывался считать, что живет в Российской империи. «… Диких считалось в 40-х годах… до 36 000 душ»[20]. Речь об индейцах калошах (тлинкитах) (1860).

Русская Америка – это история не только торговли, но и бесконечных конфликтов с индейцами, когда пришельцы «загнаны» за стены поселений и любой выход за них грозит смертью. Сотни столкновений, восстание тлинклитов 1802 г. – разве можно «освоить» новые земли, имея только 200–600 русских? «Оседлая колонизация посредством эмиграции невозможна и не состоится»[21].

За 100 лет (1770-е – 1867) было создано около 60 русских поселений. Тем не менее из 595 русских 87 % жили в Ново-Архангельске (столица) и на Кадьяке (один из Алеутских островов) (1860). Это крошечный остров среди бескрайних земель и десятков тысяч индейцев, не желавших никому «принадлежать».

Почему за 100 лет не случилось больших волн переселенцев, как в США? Такие миграции сделали бы Аляску действительно русской. В России в начале XIX в. жили больше 40 млн чел., в 1860-х – больше 70 млн. В США, купивших Аляску, в 1800 г. было чуть больше 5 млн чел., а в 1870 г. 39 млн, в 2 раза меньше, чем в России.

Есть 3 ответа на этот вопрос. № 1 – крепостное право. Русские были закреплены в отличие от эмигрантов в США, которые в поисках лучшей жизни могли свободно проникать куда угодно. В России в 1859 г. было 23 млн крепостных, в Европейской России – 37,5 % населения[22].

Ответ № 2 – неосвоенные пространства за Уралом. Там было чем заняться, и жили всего лишь 4,2 млн чел.[23]

Ответ № 3 – проблемная модель общества и экономики в Русской Америке. До XIX в. там вольница, борьба купеческих компаний, первопроходцы и герои при самых жестоких нравах (Шелиховы, Голиковы, Мыльниковы, Лебедев, Баранов и др.). До 80 купеческих экспедиций на кораблях[24], с высочайшими рисками, с частыми крушениями судов. Ядро экономики – пушной промысел, сверхприбыльная добыча морского зверя, гигантские флотилии в 300–500 байдарок, совершавшие морские переходы по 2000 верст, без парусов[25]. Соотношение русских и «туземцев» – 1:25. Туземцы – основные добытчики. Они дефакто рабы (так называемые «каюры») или жестоко эксплуатируются («вольные алеуты»). Купить добычу дешево, припасы продать им дорого, еще и в долг[26].

В этом буйном мире была свобода воли и конкуренции. С начала XIX в. ее не стало. С 1799 г. Русской Америкой монопольно владела Российско-Американская компания (РАК), созданная из двух частных купеческих компаний указом Павла I под императорским покровительством. Эта акционерная компания (цель – прибыли и дивиденды), с правлением в Петербурге, закрывает Аляску для любых других добытчиков, выполняя одновременно функции государства, при поддержке казны. Ей даруются привилегии владеть и пользоваться всем, что есть на Аляске, занимать новые земли для России, производить мореплавание и торговлю «со всеми около лежащими Державами». Другим это запрещается. Подписано императором 8 июля 1799 г.[27]

А каков результат? Мельчайшая по населению русская колония, ноль эмиграции из России при растущем человеческом и торгово-промышленном давлении США. 1/3 русских – солдаты. Местное население сокращается (эпидемии). С конца XVIII в. число алеутов упало «более чем наполовину»[28].

Еще одна причина потери Аляски – незначительность экономики. Ее основа – добыча морского зверя. Но уже в XVIII в.

началось трех-четырехкратное падение ее объемов (истребление зверя и вымирание людей, «туземцев», главных в пушной охоте)[29]. Ничто другое не могло принести хотя бы малейшей выгоды, слишком велики издержки[30]. «Лесная, горная и рыбная торговли значительными быть не могут»[31].

Чем же тогда заниматься? РАК уходит на сушу (добыча и выкуп у индейцев пушнины) и в торговлю чаем. Чай? А при чем здесь Аляска? Чай стал давать почти 50 % выручки РАК. Сама Аляска малоприбыльна, временами убыточна, хотя ее хозяйство разрослось: 32 «заведения», 13 судов, в т. ч. 4 парохода. Пароход «Баранов» из кипариса, обшит медью, построен на Аляске, и о нем сказано: «Хорош, хотя и некрасив»[32]. Деньги – «кожаные марки», прямоугольные разноцветные «кусочки дубленой тюленьей кожи со штемпелем РАК»[33].

Жить за счет «своего» – выращенного, добытого, сделанного – Аляска не может. В колонии «всегдашнее оскудение в наиважнейших предметах»[34]. Издержки на доставку провизии и изделий из России и отчасти США огромны, десятки погибших судов, особенно в 1-ю четверть XIX в. Для снабжения РАК было организовано 1-е российское кругосветное путешествие Крузенштерна и Лисянского (1803–1806). За ним в 1803–1868 гг. более 50 плаваний от Финского залива до Аляски, частью кругосветных, с вывозом обратно пушнины[35]. Через Сибирь удавалось протащить только 10–30 % поставок[36].

Итак, на одной чаше весов – огромные владения, Россия в Тихом океане и в Арктике, на двух континентах. На другой – издержки. У высоких инстанций масса доводов, чтобы избавиться от Аляски. Первый – все равно потеряем, столкнемся с США. Лучше продать, чем воевать, удержать не сможем. Второй – особой пользы нет и не будет. Нам есть, что делать в центре России, огромные пустые пространства за Уралом. Вел. Князь Константин, брат Александра II: Россия «должна всячески укрепляться в центре своем»[37]. Третий – колонизировать не сможем, нет сил. Четвертый. РАК «не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует еще во вред туземному населению»[38]. Сама жить не может. Пятый. Продать можно выгодно, деньги нужны.

Были и другие голоса. «Нынешнее поколение имеет святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок земли, лежащей на берегу Океана, имеющего всемирное значение»[39]. Это из отчаянной записки Ф. Остен-Сакена, посланной в день решающего совещания у императора (16.12.1866). Замечательный, между прочим, был ученый, путешественник, чиновник МИД.

От рождения идеи продать Аляску (1857) до передачи ее США (1867) прошло 10 лет. Сделка готовилась в тайне. Цена Аляски – 7,2 млн долл., за вычетом предпродажных расходов – 7,035 млн долл., по курсу 1 руб. 60 коп. за доллар – 11,26 млн руб., из них чуть больше 1 млн было выплачено РАК за ликвидацию дел. Остаток – 10 млн руб. Доходы государства за 1867 г. – 444 млн руб. (Гос. роспись доходов и расходов на 1868 г.). Деньги за Аляску – 2,3 % доходов за год. Следы Русской Америки немедленно стали вымываться. До 270 русских из 500 человек, бывших на Аляске, сразу же вернулись в Россию[40].

Этим все и закончилось, а на память – песня всесильного Баранова, первого Главного правителя Русской Америки (1799): «Ум российский промыслы затеял, людей вольных по морям рассеял, места познавати, выгоды искати, Отечеству на пользу, в монаршую честь»[41]! Не получилось!

Еще раз – почему? Модель Русской Америки – сверхжесткая, сырьевая, основанная во многом на принуждении, на сужающихся запасах сырья, глубоко зависимая от чрезвычайно дорогих внешних поставок, не подкрепленная вольной эмиграцией и притоком капиталов, со сверхмалой человеческой базой, не способной «взять земли». Такая модель привела к тому, что Аляска стала для государства «чемоданом без ручки», находясь под сильным давлением эмигрантских сообществ США. Как следствие, была потеряна.

История с Аляской – метафора, демонстрация того, что бывает, когда модель общества и экономики неправильна. Тогда земли и люди теряются неизбежно. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но обязательно теряются. А как сделать, чтобы история с Аляской не повторилась? Ответ – найти модель общества и экономики, дающую максимум динамики. Внешнее давление, попытки вытеснения будут всегда. Важно, как мы способны ответить на них.

У автора. Легко найти в Интернете:

• Миркин Я. Коллективная модель поведения и будущее национальной экономики (2019). Экономическое возрождение России. 60 (2). С. 81–88.

• Миркин Я., Лебедева К. (2018). Феномен связанной динамики в глобальных финансах (Россия, Бразилия). Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 11 (1). С. 155–169.

• Миркин Я., Добашина И. (2017). Синхронизация движения капиталов: Россия и Бразилия. Экономическая наука современной России. 79 (4). С. 58–63.

В. Кандинский

Мы все – выжившие, дети выживших. Дети детей, а они еще – детей крепостных, приказчиков, дворянских родов, эсеров-террористов, старообрядцев, чинных купцов, владельцев поместий, кухарок, комиссаров, старинных профессоров, металлических рабочих, чекистов, а больше всего – просто крестьян, медленно перемещавшихся туда, где сытно.

Мы – разные. Кто только не гудит в нашей крови. Мы даже не похожи друг на друга. Люди с Дикого Поля, люди с Урала, люди – архангелы с северов, люди Ельца – они перемешались. Доктор Жоров, великий врач, Исаак, сын Соломона, женившийся на княжне из дома Романовых, Елене Петровне Романовой.

Мы – драгоценный материал, мы – те, кого пропустила через себя и выжала, как мясорубка, история. И это значит, что мы можем всё, если хотя бы на минуту представить, что мы свободны, мы рациональны, мы избавились от прошлого, мы смотрим только в будущее – и смотрим вместе, а не порознь. Быть изменчивым, быть быстрым, быть основательным – быть всем вместе, не особенно надеясь на государство. Не мы для государства, а государство для нас.

Есть ли на это надежда? Есть ли хотя бы какой-то шанс для быстрого, моторного общества? Есть масса людей, которые скажут, что, конечно, нет. Но надежда есть всегда. Вдруг из-под шлака, из-под навалившейся массы проглянет сила тех, кто умен и рационален, хотя бы отчасти чистосердечен, и она всё изменит.

Так случилось в Китае, нашелся Дэн Сяопин (он был не один). Но Китай нам не указ. Или все-таки указ? Способность меняться, делать неожиданные повороты всегда перед нами, и пока никто ее у нас, как у общества, не отнял.

Мы – народ, освоивший и удержавший 1/9 земной суши. Мы – № 1 в мире по запасам ресурсов (лес, вода, топливо, металлы). Мы – один из самых вооруженных народов мира.

Но в то же время мы – те, кто в большинстве своем не имел семейной собственности. Кто не успел ее создать между выходом из крепостного владения и входом в диктатуру пролетариата.

Мы – любители государства и крупных структур. Мы любим к ним прикрепиться, мы прячемся под ними, но на самом деле не надеемся ни на кого и живем так, как будто мы одиночки. Не верь, не бойся, не проси. Никто не поможет. Защити себя сам.

Наш знаменитый коллективизм – внушенный нам с детства. Наша особая духовность и соборность – выдумка. Они оборачиваются самым отчаянным индивидуализмом, гораздо худшим, чем в «золотом миллиарде». Это коллективизм служилого человека. Подчинения интересам государства, а не общества. Служения власти, тоннам, баррелям, мегаваттам. Качество жизни – по остаточному принципу. Россия – на 96—100-м месте в мире по продолжительности жизни (2021).

Община как основа всего? Знаменитый Глазычев: «С какого времени существует крестьянская община?… Сельская община насаждается барабанным боем и порками в начале 19 века, как неизбежно необходимый способ переложения… работы по сбору податей и недоимок на народонаселение, экономя… на жалованье низовых чиновников. Община насаждалась искусственно поверх реальной традиции всех архаических обществ – так называемых помочей»[42].

Но есть стойкость, есть доброта и мягкость, есть сила выстоять в самые тяжкие времена, встать всем вместе и не согнуться. Победить, совершить чудо.

Мы родом из государства, расходовавшего людей как ресурсы. Не рассчитывая особенно на будущее, мы веками строили не дома, а времянки, и все, что осталось от жизни пятивековой давности, – не каменные города, а церкви, монастыри да царские дворцы.

Мы не думаем о дальнем будущем, хотя изводим тонны бумаги на проспекты и перспективы. Мы просто живем, понимая, что «здесь и сейчас» намного важнее, чем «где-то и потом». Мы создали великую культуру. Все остальное – краткосрочно и будет смыто волной времени через 50–100 лет.

Мы – народ заборов. Мы отгораживаемся друг от друга, возводим заборы в три этажа, мы создаем закрытые пространства, потому что в открытости – слабость и риски. Так устроена жизнь.

Мы, как служилые люди – вороваты, но готовы отдать последнюю рубашку. Мы не считаемся с деньгами, мы разбрасываемся деньгами, мы чудовищно, сюрреалистически иррациональны, вечно наказывая самих себя.

Мы бываем жестоки. Доля тех, кто хотел бы часто или иногда «перестрелять всех, из-за кого жизнь в стране стала такой, какова она сейчас», никогда не опускалась ниже 45–46 % в 1995–2011 гг.[43]

Мы умеем делать невероятное во всех стихиях, мы строим пирамиды, пренебрегая мелкими вещами, составляющими наш быт. Мы не любим и плохо делаем их. Мы не подчиняем себя своим домам, не сходим по ним с ума, как центру вселенной. Мы – не Чехия, не Германия, мы – не домочадцы.

Мы вынуждены докармливать себя в садах и огородах, в серой экономике. Это – рабская модель. Доля личных подсобных хозяйств в аграрной продукции России – десятки процентов.

Мы в общем-то не любим друг друга. За границей мы немедленно ассимилируемся и в третьем поколении растворяемся в других народах. Мы не держимся вместе, не выступаем сплоченной общиной, рассыпаясь и выживая, кто как может.

Мы талантливы, но мы все время догоняем. Мы всегда делали рывки, чтобы модернизироваться. Голландцы, немцы, французы, бельгийцы, англичане, американцы – все приложились к нашей земле, и в нашем великом языке болтается гремучая смесь из десятка их языков, а заодно греческого и тюркских.

И мы – чудо приспособления. За 5 лет, с 1917 по 1922 г. возник из «царского» советский человек. Со всеми его красными знаменами.

За 5 лет, с 1990 по 1995 г. из «коммуниста» вырос истинно верующий, крестящийся напропалую.

Сегодня становится на ноги «государственный» человек. Иерархический, технический, с функциональной моралью.

Самое смешное, что это может быть один и тот же человек.

Мы устали. Триста лет войн, революций, диктатур, эмиграции, рассыпания народа по окрестному пространству. Мы сокращаемся, оставляя все больше пустот на карте. Мы не можем найти себе места – нас веками бросало от одной великой идеи к другой, и все они – не наши. Мы умеем найти только самые трудные решения. Нас обрабатывают, в нас есть жестокость, есть недальновидность, есть искаженное понимание действительности, есть все то, что портит самый великий народ. Мы находим и осуществляем только самое тяжелое, только самое великое, растрачивая силы народа и сам народ.

Мы должны измениться, чтобы выжить.

Модели коллективного поведения людей меняются.

Они не даны народам раз и навсегда.

Это хорошо видно в истории других народов.

Что вы скажете о малой группе людей, численностью в несколько десятков тысяч человек, отстроивших и подмявших под себя 45–55 % хлопчатобумажной и шерстяной промышленности Московского региона?

Об их богатейших семьях?

О том, как они выживали за счет хватки, бережливости и аскетизма?

О давлении и государственных преследованиях?

Кто они? Армяне, греки, евреи, немцы-колонисты, масоны, магометане, кто?

Нет, это были русские люди.

Старообрядцы.

Гучков. Председатель III Государственной думы (1910–1911). Из староверов.

Савва Морозов. Из староверов.

Рябушинский. Из староверов.

И десятки других.

Пик их собственности и влияния – 2-я треть XIX века.

Как они это сделали? Модель коллективного поведения, похожая на протестантизм, американизм и прочие «измы», делающая технические революции неотвратимыми. Рациональность и экономический успех. Проще говоря, выживание малой загнанной группы людей, которые из себя выжимают все соки, всю хитрость, чтобы не утонуть. И свою религию подстраивают под это.

При чем здесь Третий Рим, державность, богоданная духовность, умерщвление плоти, государство вертикалей?

Да ни при чем. Старообрядцы – это история о том, что российские люди – когда они выживают – ведут себя как стая рискованных, самозванных, подчиненных труду, независимых людей – честных, рациональных, готовых свободно и хитро выживать ради собственного и общего блага.

Так было везде, где оставалась хотя бы какая-то ниша для личной собственности. Там поведение свободнее. В России еще остались следы этих людей. Они даже сегодня чуть зажиточнее. Не только старообрядцы, еще и Сибирь (потомки переселенцев), люди Севера России (Архангельск), казаки – потомки тех, кто бежал от крепости на границу. Эмигранты. И даже в Центральной России есть такие острова. В Орловской области до сих пор видна разница между «закрепощенными» и «свободными» селами.

Только не нужно закатывать тех, кто готов действовать, под асфальт. И обрабатывать их ядохимикатами. Дешевый кредит, низкие налоги, малое административное бремя, открытые форточки.

Не мешать, помогать. Всё сделают сами.

П. Клее

Можно провести всю жизнь в стране, стоящей на крайностях, на мифах, пытаясь громко об этом говорить. Можно сделать так, что вас заставят замолчать, в раннем возрасте замолчать, когда вы полны сил, но вы все равно будете писать в стол, ужасаясь, но мыслить и заполнять его рукописями, потому что иначе вы просто не сможете жить. В 1930-м Алексей Лосев, знаменитый в будущем русский философ, был в 37 лет посажен, сначала на Лубянку, а потом отправлен в лагеря, потому что власть не смогла вынести его книги «Диалектика мифа». Власть и жены его, Валентины Михайловны, 33 лет, вынести не смогла, отправив ее вслед за ним.

Вряд ли могло быть иначе. В государстве «диктатуры пролетариата», в самом начале большой кампании репрессий, в подцензурной книге было сказано, что «социализм, т. е. материалистически-общественная стихия, данная в аспекте своего алогического, бесформенного, сплошного стремления, есть анархизм»[44]. И еще сказано: «Все бывшие и настоящие формы социализма, и «утопического» и «научного», есть всецело мифология»[45]. Лосева что, любить за это будут? «Учение о всеобщем социальном уравнении… несет на себе все признаки мифологически-социального нигилизма»[46]. «С точки зрения христианства социализм есть также сатанизм»[47]. И так далее.

Хорошо, что не расстреляли, не сгноили. Но как же ему было написать иначе, когда сама жизнь вокруг буквально кричала о мифах, о мифологичном сознании. «С точки зрения коммунистической мифологии, не только «призрак ходит по Европе, призрак коммунизма» (начало «Коммунистического манифеста»), но при этом «копошатся гады контрреволюции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы», и т. д. Тут же снуют такие фигуры, как «бандиты во фраках», «разбойники с моноклем», «венценосные кровопускатели», «людоеды в митрах», «рясофорные скулодробители»… Везде тут «темные силы», «мрачная реакция», «черная рать мракобесов»; и в этой тьме – «красная заря» «мирового пожара», «красное знамя» восстаний. И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии»[48].

Из него самого стали делать миф. «Последняя книга этого реакционера и черносотенца… "Диалектика мифа"… является самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага»[49]. «Идеалист – реакционер, мракобес, некий профессор Лосев»[50]. «Никогда идеализм не выступал в столь реакционной, претенциозной и воинственной форме, как теперь в лице Лосева»[51]. «Его мракобесие тем более велико, что его устами глаголят господствующие классы былой России»[52]. «Лосев является философом православия, апологетом крепостничества и защитником полицейщины»[53]. Ну и так далее – именно в то время, когда машина подавления инакомыслия развертывалась в полную силу.

Как он смог выжить? Как его не перемолола диктатура пролетариата? Случайность? Многолетнее молчание? 23 года (1930–1953)[54] – ни одной статьи, ни одной опубликованной страницы для человека, который не мог не писать. Вот азбука его жизни. Прожил 95 лет, три изданных восьмикнижия, «восьмеричный путь»[55], тысячи страниц текстов, 1930 г. – арест, 4,5 месяца в одиночке, 17 месяцев во внутренней тюрьме Лубянки, еще год (1931–1932) в лагерях, 1935–1940 гг. – запреты на занятия философией, вытеснение в античную эстетику и мифологию, в преподавание древних языков. Изгнания, увольнения, проработки – и «глубокий вход», как одного из авторов, в «Философскую энциклопедию», его личная, многотомная «История античной эстетики», его книги о Платоне, Аристотеле, Гомере. Не сосчитать идей и текстов. Нарастающая слепота со времен лагерей, когда писать – это значит диктовать накопленные, написанные внутри себя страницы. Его жены, его хранительницы, одна – безвременно ушедшая, другая – сохранившая, нашедшая каждую его уцелевшую строчку. Три разгрома написанного (1914, Германия; 1930, арест; 1941, гибель дома на Арбате, прямое попадание бомбы). И глубокая вера – в Бога и в мысль, вечно меняющуюся, прихотливую человеческую мысль.

В жизни Алексея Лосева, начавшейся «при царе» (1893) и закончившейся при «перестройке» (1988), есть свое торжество – ее признание как общей, всечеловеческой ценности, всеобщее признание ее спецами, философами, и даже признание государством в самой фантастической форме. Его, всю жизнь находившегося под атакой людей государевых, всю жизнь оттесняемого от философии, наградили в 90 лет, в 1983 г. орденом Трудового Красного Знамени «за многолетнюю плодотворную подготовку философских кадров»[56]. «То» государство и фантасмагория – едины.

Но что же взять у Лосева, великого русского философа, для нашего обыденного взгляда на мир, когда у каждого он – свой? Что взять для нашей ежедневной философии? Может быть, то, что жизнь пронизана мифами? Что часто нам внушают мифы, выдумки, фантазии, как факты жизни, и наше сознание пропитано ими, как вата водой? И даже избавление от одних мифов означает лишь то, что мы начинаем мыслить другими мифами, не обладая знанием, не имея доступа к надежным фактам?

Для одних «взять у Лосева» – это истинная вера, идеализм. Лосев был человеком глубокой и сердечной веры, человеком православия, принявшим тайный монашеский постриг в 1929 г., тем, кто проповедовал Имя Божье как сущее, как имяславие. Он же (это – миф) – «теоретик и идейный вождь контрреволюционного движения имяславцев», «идейный центр для церковно-монархических активно-антисоветских формирований»[57]. Пусть будут прокляты те, кто создавал расстрельные выдумки!

Для других у Лосева – возможность увидеть жизнь не только в фактах, но и в мифах, и, тщательно отделяя их от фактов, гораздо лучше понимать тот механизм причин и следствий, который ведет к выживанию или гибели человеческих обществ. Мифы против фактов – это отличный способ «системного анализа», позволяющего понять, что происходит с Россией, что нами унаследовано, какие силы нами движут, и что с нами может произойти.

Что еще взять у Лосева? Метафору нашей собственной жизни. «Я сослан в XX век, в определенную социально-историческую эпоху… мне навязана борьба, которая мне чужда и непонятна и в которой обе стороны для меня одинаково неприемлемы»[58]. Такими были 1920-е – 1980-е. Время мифов! И мы тоже полностью погружены в них.

1920-е. Миф о неизбежной мировой революции. Мировая Социалистическая Советская Республика, когда задач – «беспощадное подавление эксплуататоров, установление… победы социализма во всех странах»[59]. Это выдержка из Конституции РСФСР 1918 г. А вот кусок из Конституции СССР 1924 г.: «Новое союзное государство… послужит… новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику»[60]. «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови – Господи, благослови!». Помним – Блок, 1918 г. Ожидания неизбежного, всеобщего, мирового социалистического преобразования, «пролетарии всех стран, соединяйтесь!», ресурсы, отдаваемые этому 70 с лишним лет – всем этим пронизано мироощущение тех, кто жил в СССР. Будущему «мировому социализму» учили, его ждали, ему посвящали целые жизни.

Сталин, 1928 г.: «Наша революция является частью мировой революции, базой и инструментом мировой революции»[61]. 1961 г., Программа КПСС: «Мировая капиталистическая система в целом созрела для социальной революции пролетариата»[62].

А вот еще один миф – о кризисе капитализма, о скором и неминуемом его конце. Все 70 с лишним лет «диктатуры пролетариата» и социализма сопровождались внедрением в массовое сознание представлений о том, что капитализм вот-вот умрет. 1928 г. «Эпоха империализма есть эпоха умирающего капитализма»[63]. 1929 г. «Мировой кризис будет иметь. губительные для капитализма последствия»[64]. 1954 г. «Общий кризис капитализма есть всесторонний кризис мировой капиталистической системы в целом. Охватывает целый исторический период, содержанием которого является крушение капитализма и победа социализма во всемирном масштабе»[65]. 1961 г. «Империализм вступил в период заката и гибели. Неотвратимый процесс разложения охватил капитализм от основания до вершины»[66]. 1981 г. «Происходило дальнейшее обострение общего кризиса капитализма»[67].

Капитализм не скончался, а неминуемая победа социализма так и не наступила. Этот миф о грядущей победе распространялся 70 с лишним лет. Что имеем в итоге? Вместо «ликвидации капиталистического строя в большой группе стран»[68] – наоборот, его распространение, в т. ч. в России. Вместо «развития… мировой социалистической системы»[69] – ее разрушение. Вместо того чтобы превзойти в 1960-х – 1970-х «по производству на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма – США»[70], наоборот, взяли и кратно отстали.

Вся история советского периода усеяна мифами. НЭП – прибежище кулаков и нэпманов. Миф о вредителях, шпионах и врагах народа. Коллективизация – как выдающийся успех. Классовая борьба только обостряется. «Вышибем кулаков из колхозов!». Индустриализация – наш успех (ни слова о массовых поставках оборудования и технологий из США). Индустриализация – марш энтузиастов (о лагерной экономике – ни слова). Денежная реформа – одолеем спекулянтов. Социализм – это сталинские снижения цен. Безродные космополиты – повсюду! «Подлые шпионы и убийцы – под маской профессоров-врачей». К нам проникает низкопоклонство и раболепие перед «иностранным»! Вся наша жизнь – расцвет под мудрым руководством. «Партия – наш рулевой», «в бурях крепка, как скала». Всё у нас – бесплатно. Всё у нас – лучшее в мире. Лучше нас никто не живет.

Когда вспоминаешь все это, хочется еще раз громко сказать: «Какое же мифологичное сознание, чем только не напичканное с детства, с молоком матери, втертое в мозги так, что потом никак не избавишься! Мало чем, в общем-то, отличное от сознания древних греков или римлян, или средневековых людей, или даже просто современного человека, в мозгу которого тоже россыпи мифов и предубеждений». А список мифов все продолжается и кажется бесконечным. Миф о быстрой, победоносной, с малыми потерями войне на территории врага. Миф о неизбежной победе коммунизма. «Самое прекрасное – советский человек»[71]. Новая историческая общность – советский народ (где он?).

А вот и культ. «Строитель (неутомимый), продолжатель (гениальный), учитель (мудрый) и вождь. Теоретик (гениальный). Организатор (великий). Вдохновитель. Гений (полководческий). Любимый. Ты вложил мудрость (свою), энергию (неукротимую), волю (железную). Возглавил. Воодушевил. Поднял всех. Принес победу. Все грядущие поколения будут славить имя (твое). Спаситель цивилизации. Зажег в сердцах. Великий корифей науки. Твои труды освещают путь. Зодчий (великий). Имя – самое дорогое для народа. Имя – символ победы (грядущей). Наш друг (лучший). Наш родной»[72].

Что ж, закончим мечтой, нас на ней выкармливали: «К станку ли ты склоняешься, в скалу ли прорубаешься, мечта прекрасная, еще неясная, уже зовет тебя вперед… И звезды наши алые сверкают, небывалые, над всеми странами, над океанами осуществленною мечтой». Такими велено нам быть в «Марше энтузиастов».

Но ведь была еще и реальность. Другая, инобытие, как сказал бы Лосев, закончившаяся разрушением и звезд, и станков, и страны. А как быть сегодня? У думающего человека та же проблема, что и 50—100 лет тому назад: как сохранить ясное, рациональное мышление, не утопающее в мифах? Как сохранить чувство реальности, когда на тебя накатывают всё новые волны мифов, когда в них «закатывают» твои мозги?

Стыдно признаться, но косить я учился только в двадцать пять лет, когда юная жена вывезла мое московское интеллигентное тело почти что в Дикое Поле, к слиянию древнейших Оки и Прони, где тихо мерцают развалины Старой Рязани.

Как бы ни был я мечтателен в тот момент, у нашей бабушки – настоящей, хлопотливой кормилицы бабушки – были в опеке не стада, но все-таки живые и бодрые существа, и среди них козы и овцы, а когда-то корова. Значит, деятельность была почти промышленной и обнимала не остатки трав, а заготовки сена впрок. Конечно, не корова, но все-таки нужно было встать спозаранку, принять к сердцу косу, точно не девичью, и, поблескивая стальным лезвием, побрести, размышляя о росе и дождях, на личный наш лужок.

– Ты что это тут… Тра-та-та? – пробасил у меня за спиной сиплый, утренний голосок.

Я оглянулся и увидел двух деревенских месье, с надлежащими атрибутами: прокуренными рубашками, бурыми куртками и щетиной, не уступающей в силе клеверу.

По моему убеждению, я косил, хотя и проклинал все, что растет, и сообщил им об этом, пожелав доброго утра и, хотя и не вслух, солнца и урожая.

– Тра-та-та… – был ответ, – да разве так… тах-тах-тах!

– Дай-ка я тебе покажу, – тихо сказал другой.

Они скосили почти весь участок, не забывая вручать мне косу и вырывая ее у меня из рук, потому что у них не было сил смотреть на мой извращенный способ употребления лезвий и инструмента. Они дошли почти до ограды, ранним июльским утром, в год бурной травы и высокого солнца.

Зачем мне их забывать? Они дали мне образование. Косить, рубить, точить, сеять – что может быть важнее в самый просвещенный век?

Сделали и пошли. Помогли и испарились. Золотой народ, искалеченный всем, что сделал сам и что сделали с ним. Настоящий народ, за который нужно стоять, – за народ без собственности, теряющий в каждом поколении свое имущество, – стоять даже тогда, когда он пытается сам себя высечь или покончить с собой в последние сто лет.

В 1990-е, когда пришла свобода, вдруг высвободилась огромная по массе темная энергия, когда страна, вроде бы чистая, вроде бы та, где человек человеку друг, товарищ и брат, так учили, вдруг стала волчьей, перестрелянной, убитой. Какое число смертей, которых не должно было быть, какая грызня, какие отъемы и как только мы выдержали это зло, эту темноту!

Для опытного человека в этом не было, наверное, ничего странного. Тот, кто до 1990-х блуждал по дальним городам, по низам, по тем местам, что бодро назывались не столь отдаленными, те, кто видели человеческое исподнее еще в советские времена, наверное, не поражались. Он вырвался наружу – народный темный дух.

Не строить – а насильничать, не созидать – а разрушать, не говорить – а кричать, не думать – а сметать все на корню, не думая, не разбирая, захватывая все, что можно. Попросту говоря, попросту существуя, попросту делая хватательные движения. Попросту!

Дух вырвался, он не мог не вырваться, ибо был плоть от плоти системы, был ею вскормлен, был напитан еще от точки 1917-го, упитан в 1930-е – 1940-е и продолжал тлеть, хотя и загнанным, в 1960-е – 1980-е. Он вырвался наружу и никуда не ушел.

Как его преодолеть? Как сделать, чтобы он был сметен другой энергией, энергией народа, которая всегда в нем есть – думать, соединять, создавать, быть мимо зла, мимо печали, мимо боли, быть мимо устрашения, мимо темноты? Это ведь тот же народ, народ золотой. Как сделать? Как уйти от уничтожения самого себя?

Это вопрос на выживание народа, или – или. И как ни расстилаться перед ним, думая о его доброте, о его жертвенности, о том, что он когда-то преодолел, о том, сколько в нем заключено силы, но пока он не исчерпает в себе половину темноты, пока не исключит хотя бы часть зла, пока он не примет на себя эту надобность, ему будет жить так же тяжело, как человеку, совершившему смертный грех.

Самый липкий страх – ловушки, неважно какой. Вот только что ты был свободен, даже валял дурака или строил из себя подлинного великана, а вот момент, ты пойман, даже вдруг пойман – створки захлопнулись, и где же ты? Машина повелевает тобой – она неминуемо, шаг за шагом ведет тебя к тому, что невозможно, нельзя, не должно быть, не для тебя, но ведет настойчиво, изо дня в день, подбирая по дороге все сторонние выделки, дела, подделки под важность, изделия известного существования.

Как мог ты не думать об этом заранее? Какое право имел не проломить всё? Но бессмысленно задавать вопросы. Один лишь страх – заранее, звериный терпкий страх – угадывает, что дверь захлопнется, и, как звериная лапа, толкает в спину: уходи!

Нужно уходить – если еще есть время.

П. Клее

[73]

Мы не знаем, когда будет наш поворотный день, день, когда у нас обозначится совершенно другая судьба, когда мы должны были бы думать о роке, о силах, тяготеющих над нами, но этот день или даже дни есть. Мы можем лишь ощущать, что нас куда-то несет, что нас захватило потоком, и только потом, когда-нибудь мы скажем себе: вот этот день был первым, был поворотным.

Так было, есть и будет – и кажется, что в каждом поколении.

Но есть день особенный, почти 30 тысяч других дней прошли после него, больше 80 лет, скоро почти век. День, когда те, кто были внутри него, должны были знать, скорее, кожей, сердцем, дрожью ощущать – в их жизни поворот, и никто не знает, что будет именно с ними. Что? Мы это знаем, а они – нет, потому что у нас в руках – их дневники, их письма, их речь.

Чудовищно и странно, что именно в этот день, утром 22 июня 1941 г. «Правда» в статье «Свобода и необходимость» критически писала: «Метафизическое понимание обусловленности воли людей неизбежно приводит к фатализму… к взгляду, что человек лишь игрушка в руках таинственной судьбы, рока, необходимости»[74]. В этот день все было именно так: 195 млн человек отправились, каждый – к своей судьбе.

22 июня, воскресенье. Радио, «11.30–12.15, доклад академика Келлера «Дарвинизм в советской науке», 12.15 – Цыганские песни и танцы». Именно в 12.15 Молотов скажет: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну». 22 июня в Большом театре – премьера «Ромео и Джульетты» Гуно. Она состоялась. Утром во МХАТе – «Синяя птица», погоня за счастьем, вечером – «Анна Каренина». В Москве в этот вечер идут «Двенадцатая ночь», «Виндзорские проказницы», «Шут Балакирев» Мариенгофа, в театре «Эрмитаж» – джаз-оркестр Утесова, в «Метрополе» кино – «Песнь о любви», в цирке-шапито – человекообразная обезьяна Чарли, и билеты стоят 1 руб. 50 коп. Таким обещала этот день «Правда» утром 22 июня 1941 г.

23 июня 1941 г. Георгий Эфрон, 16 лет, Марина Цветаева – мать. «Я человек действия. Поэтому я и мечтаю о будущем. Больше всего я надеюсь на свою будущую профессию, которая позволит мне действовать, используя все свои силы "до конца", одним прыжком пересиливая трудности, громя препятствия. Может быть, этого и не будет?!»[75].

Этого не будет. Через 3 года он погибнет на фронте. 23 июня 1941 г. «В день объявления войны я виделся с Валей. Мы шлялись, говорили обо всем этом. Мы продолжаем наш флирт. Мы ходили смотреть "Путевку в жизнь", старый фильм, который я видел, когда мне было шесть лет. Хороший фильм, но довольно жалкий, мы с ней много хохотали. Она очень милая. Она очень остроумна. Она мне нравится»[76].

«Путевка в жизнь» шла в этот день в кинотеатре «Арктика». Последние кадры «Путевки» – погибшего юнца, ему как раз 15–16 лет, торжественно везут на паровозе. Кинотеатр был на Хитровке, в старой лютеранской кирхе. Валя – его первая привязанность. Они потом еще виделись в дни московского отчаяния, в 20-х числах октября 1941 г. «Она… не знает, о чем думать, кому верить, и очень боится немцев, хочет бежать пешком или отравиться морфием, если они войдут в Москву»[77]. Они снова ходили в кино. Она принесла ему белого хлеба. В ноябре 1943 г. выслала ему деньги. И всё. Весь смех, вся история, все встречи, всё, что не сложилось, исчезло – в гибели одного и в том, что другая растворилась в истории, тоже исчезла, не оставив следов на поверхности.

Что будут думать, когда будут читать наши дневники, наши письма? Через десять лет? Позже? Ведь мы сейчас еще не знаем, что с нами произойдет.

Владимир Стеженский, 19 лет, 22 июня 1941 г. «Сижу дома, готовлюсь к экзамену… Тишина и покой. И вдруг по радио… Сволочи, наглые звери. Мы пошли… на Арбат делать необходимые покупки. Купили соли, спичек, сахара. Везде длиннющие очереди, на улицах полно людей. Что-то будет. На улицах погасили фонари. Затемнение. Это новое слово, придется к нему привыкать»[78].

Что-то будет. Но что будет, что? 10 сентября 1941 г. «Болезненно хочу света. Хотя бы немножко света, хотя бы крошечных фонариков, узкой светлой полосой уходящих в даль Садовых».

Что впереди – неизвестно. И болезненно хочется света. Ровно через год, 13 октября 1942 г., уже в армии, он обращается к самому себе – будущему, как будто бы он уже выжил, как будто уже все прошло, хотя все только начинается и все еще впереди.

«Вспомни, как… на Волге в ноябре месяце ты валялся на сыром и грязном полу в конторе "Лесхоза", где сквозь дырявую крышу виднелись звезды на морозном небе; вспомни, как скитался ты по вокзалам и вагонам, как бродил от хаты к хате в происках ночлега; вспомни, как лежал в сыпняке на краю от смерти и впервые услышал, как свистят пули и воют мины; вспомни страшные дни Ростова, пожары, взрывы, кровь; вспомни, как лежал ты в канаве в Красной Слободке, над головой свистели пули, в метрах в семидесяти шли немецкие автоматчики; вспомни, как рвались мины в станице Пшехской и как ты драпал оттуда на продырявленной в решето автомашине, держа на весу свою повязанную тряпкой окровавленную руку; вспомни, как рвались рядом бомбы, и ты, лежа в крохотной канавке возле станции Пшиши или у разъезда Гойтх мысленно отсчитывал свои последние секунды; вспомни… как сутками голодал, рылся в опавших листьях и ветках, ища упавшие груши, яблоки или каштаны. Вспомни, содрогнись и задумайся над тем, кто и что ты сейчас есть, так ли ты устроил свою жизнь, за которую сам столько перенес и за которую погибли твои друзья. Ты должен быть счастлив, черт побери! Иначе не стоит сейчас и жить. Смерть ведь так близко, стоит только во время бомбежки вылезти из щели».

Он не знал, что выживет, и пройдет всю войну, и будет существовать в долгой и, надеемся, счастливой жизни. Рок пощадил его. Но пока за окном – 22 июня 1941 г., 12 часов 15 минут, вдруг загрохотало радио и стало ясно, что началась война, и нужно идти на Арбат за сахаром, солью и спичками.

Какие многим снились странные сны на 22 июня! Жена Пришвина: «в ночь накануне войны Ляля видела сон. Видела она на небе бриллиантовый крест и Пресвятую Богородицу, и все в том значении, что наступил конец чему-то и открывается завеса в другой мир. Я вспомнил, что у Лескова его "Очарованный странник" кончает пророчеством войны, что человек, живущий сердцем, непременно должен стать пророком. И так я увидел в Ляле своей очарованного странника»[79].

Пусть никогда больше не возникнет очарованный странник. Пусть никакой ребенок больше не закричит и не напишет в 15 лет, Пескова Ирина[80]: «1 ч. дня. Все кончено!!! Опять война!.. Теперь каждый день нужно ждать смерти. Господи, господи!. Не могу писать. Ну почему я раньше не умерла? Я не хочу видеть этот ужас современной войны. Ведь я еще слишком мала для этого. Ой, Боже».

22 июня 1941 г., день проклятый, день поворотный.

Свой поворотный день был в каждом поколении в последние сто с лишним лет.

Что бы ни происходило в России последние 200 лет, кажется, что перед нами – один и тот же «коллективный человек», имеющий свой характер. Какую бы форму правления ни избрала Россия, это, по сути дела, одна и та же модель государства. За всеми «измами» скрывается одно и то же лицо. И не имеет значения, что сегодня на дворе – царизм, большевизм, развитой социализм, «либерализм», капитализм с нечеловеческим лицом или что-то еще.

Суть этого «коллективного человека» – любовь к большим вертикалям, к иерархиям, страсть прятаться под их ветками, чтобы быть защищенным, как бы они ни назывались – государство, корпорация. И – неверие в то, что в минуты роковые, в час «Х» эта защита придет. И поэтому частное поведение – как волка-одиночки в лесу, с надлежащей агрессивностью, чтобы по-быстрому схватить и унести в свое личное закольцованное владение. Защити себя сам.

Государства в экономике должно быть больше. Крупных корпораций – больше. Всё в одних руках – больше. Защиты – больше. Бесплатного – больше. По всем замерам, только 10–12 % населения готовы жить на свой страх и риск.

Кстати, это не только Россия. World Values Survey (см. выше) видит этого «коллективного человека» по всему периметру Восточной Европы, где жестче, где помягче. И Чехия, и Польша, и Украина, и балтийские страны – не исключение.

В XVIII–XIX вв. широкой семейной собственности создать не удалось. В XX в. каждое поколение семей каждые четверть века теряло собственность (войны, революции, национализация, коллективизация, инфляции, девальвации, реформы, переделы собственности, кризисы). Земля, дом, финансовые активы, растущие с каждым поколением – этого массового корпуса общества попросту не было.

Нет его еще и сегодня. Нет собственности – нет самостоятельности – нет свободы. Но есть страстное желание ухватить хотя бы что-то, когда впереди – сейсмика.

В Прибалтике крепостное право было отменено на 40 лет раньше, чем в России. В Польше – на 50 лет. Другая жизнь, другое имущество, пробравшееся даже через советское время.

Государство людей, закрепощенных отсутствием собственности. Прикрепленных к местам пропитания. Вертикальных структур, расходующих людей как ресурсы. Сверхконцентраций власти. Постоянных переделов собственности. Каждый век – одно и то же.

Такое государство живет рывками. Отстает – а затем, как волк, делает прыжок. Оно эффективно, когда на него пытаются напасть. Заведомо, на расстоянии веков, обречено на проигрыш, потому что расходует людей, как ничто. Обречено все больше отставать еще и потому, что рабская, по сути, модель, прикрепленное бытие – всегда проигрывает тем, кто может найти баланс между свободой и принуждением, но обязательно в пользу свободы действовать и дышать. Государство людей закрепощенных – рано или поздно в проигрыше.

Это государство, которое всегда делает ошибки. Государство радикалов. Любая реформа, кроме тех, что пытались сделать убиенные Александр II и Столыпин, – беда и потоп. Триста лет реформ в России, модернизационные рывки, множественные попытки догнать Запад, политические перевороты – все это всегда, за немногими исключениями, происходило в экстремальных формах, с высокой волатильностью, с точками выбора, в которых принималась не золотая середина, а способы достижения целей с наибольшими потерями.

«Они не хотели, чтобы мы богатели». Это сказала женщина, взявшая в 90-х кусок земли. Она очень любила работать. Мыслила живностью и плодами земли от горизонта до горизонта. «Я спала в сезон по три часа». Через 10 лет она все потеряла.

Когда нужно снижать налоги – мы их повышаем. Когда процент должен сталкиваться вниз – он взвинчивается вверх. Когда валюта должна быть дешевле – мы ее укрепляем. Когда внутри страны нужны длинные деньги – мы их выталкиваем. Когда всем нужны кредиты – мы им делаем «чик-чик». Когда нужно бороться с немонетарной инфляцией – мы воюем с монетарной. Когда нужно много государства – мы от него избавляемся. Когда нужно мало государства – мы забираемся под него по самое «не горюй». Когда нужно звать иностранцев – мы их гоним взашей. Когда надо от них оборониться – мы зовем их во все горло. Когда нужно больше свободы – наступает скука смертная. Когда нужно меньше: «бери – не хочу».

Мы все время ошибаемся. Чтобы понять, почему это так, наверное, нужно долго трудиться на почве социальной биологии, антропологии, отечественной истории, психологии масс, поведенческой экономики, системного анализа.

Но одно из объяснений – это сверхцентрализация власти. В этом случае власть обречена на ошибки и на копирование. Когда общество не развивается органически, оно вынуждено копировать или имитировать. Копировали Голландию, Германию, Францию, Великобританию, США, снова Германию.

Завтра будем копировать азиатских тигров и, конечно, Китай, смешанный с Беларусью и Узбекистаном. С теми же результатами.

Среди нас есть либералы; государственники; негативисты; искатели заговоров; монархисты; циники; евразийцы; поэты; знающие всё; не знающие ничего; идеалисты; советские люди; радикалы; и, наконец, просто те, кто живет частной жизнью.

Но мы в самых сокровенных, сущностных своих чертах – одно и то же. Все растет из коллективной модели поведения. Он, родимый, «коллективный человек» все сам строит – и модель российского государства, и социальный уклад, и то, в чьих руках собственность. Всё от него – и модель экономики, и даже наш несчастный финансовый сектор, вечно впадающий в кризисы.

В. Кандинский

[81]

В 1897 г. в современных границах России жили 67,5 млн чел. (Росстат). По прогнозу Менделеева в 2000 г. население Российской империи должно было достичь 594 млн чел. Для нынешней России это означало бы больше 310 млн чел.

Это могло бы случиться? Случилось бы, если бы не было войн и революций, волн эмиграций и голода? Несмотря на падение рождаемости в XX веке? На эти вопросы нет ответа. В США в 1900 г. жили 76 млн чел., в 2000 г. – 281 млн чел., в 3,7 раза больше. Да, конечно, не только рождения, но еще и иммиграция. А в Бразилии? Глобальные инвесторы 20 лет с лишним считали Россию сестрой Бразилии. В 1900 г. там обитали 17,4 млн чел., в 2000 г. – 174 млн чел. (МВФ). Ровно в 10 раз больше.

Что имеем сегодня? В России живут 146–147 млн чел. В два с лишним раза меньше, чем ждал Менделеев. Господи, хотя бы на 50–70 млн больше! Было бы ярче жить – и гораздо легче удерживать территорию, не терять Центральную и Северо-Западную Россию (там человеческое опустынивание), сохранять живыми малые и средние поселения. И расти, быть крупнее в имуществе семей, в глобальных активах.

Потери в российских войнах XVIII в. – более 0,5 млн убитыми и ранеными. В 1800–1913 гг. убито 0,3 млн чел. Потери в Первую мировую войну – от 1,45 млн чел. (Б. Урланис) до 3,3 млн чел. (А. Степанов). В Гражданскую войну 1918–1922 гг. только в Красной Армии – 0,9 млн чел. погибших (Г. Кривошеев). Если брать общие потери в военных действиях, в голоде, эпидемиях, терроре и эмиграции, то они – есть такие расчеты – дошли в Гражданскую войну до 10,5 млн чел. Дальше – не тишина, а репрессии, голод 1930-х – 1940-х, раскулачивания, депортации. Потери – до 4–6 млн чел. (А. Вишневский). Страшный удар Великой Отечественной войны – не менее 26,6 млн чел., только по официальным данным. И, наконец, 1990-е, великие потрясения. C 1991 по 2001 г. население России сократилось на 2 млн чел. В пандемию 2020–2022 гг. «избыточная смертность» – больше 1 млн чел. (Росстат).

Все это – прямые потери, не считая нерожденных. Мы действительно выжившие, дети выживших. Но только кажется, что нас много. На самом деле нас мало и может стать еще меньше.

Есть так называемый суммарный коэффициент рождаемости – число детей на одну женщину. В России в 2017 г. он был равен 1,62 (Росстат). Это 165—167-е место в мире. В начале 1960-х он был равен 2,54, в тяжелейшие 1990-е упал до 1,19 (2000). Приподнялся после тучных лет до 1,75 (2014) – и вновь упал. Чтобы удержать население России, он должен быть не ниже двух детей на одну женщину. Не меньше двух детей в среднем на одну семью!

Демографические прогнозы Росстата до 2035 г. пока лишь об одном – число людей в России может сохраниться только за счет миграции. ООН обещает России в 2050 г. 133 млн чел., в 2100 г. – 124 млн чел.

Это значит только одно – великую ценность каждой жизни ради нее самой и ради народа в целом. Хрупкость общества. Его высочайшую чувствительность к любым рискам. Вот что писал Менделеев в 1906 г.: «Для меня высшая или важнейшая и гуманнейшая цель всякой "политики" яснее, проще и осязательнее всего выражается в выработке условий для размножения людского» («К познанию России»). Точнее не скажешь.

Есть вещи, от которых пробирает дрожь. Вот сайт Захарьевского сельского поселения в Смоленской области. В него входят деревни: Большое Захарьевское – 23 жителя, Береговая, Буда, Высокое, Пустошка, Селибка, хутор Архангельский – везде 0 жителей, деревни Вергово – 2 жителя, Жули – 9, Заборье – 3, Красные Поделы – 13, Любогошь – 5, Малое Захарьевское – 1, Щекино – 3 (2019). Население на треть ниже, чем в 2007 г., 59 живых на 14 деревень.

Еще есть там реки: Угра, Невестинка и Ужерпеть. До Смоленска 285 км, ему больше 1000 лет. Сердцевина земли русской. Сайт Захарьевского поселения в Интернете работает прекрасно, а дорог с твердым покрытием нет.

Как снова заполнить эту землю? Ну как? Самое первое: говоря о будущем, никогда и никому не говорить «война». В ожидании Армагеддона не рожают. И второе: подчинить любую политику в России росту населения, состоятельности семей, великой ценности каждого ребенка. За каждого человека в России, нового и старого – драться.

[82]

Любой народ уникален. Мы все хотели бы сберечь каждый народ, чтобы он был вечно, пусть даже в человеческом измерении. В конце XIX в. в мире жили 55 млн русских, перед Второй мировой – примерно 100 млн, в 1989 г. в СССР – 145 млн. Потом русские начали сжиматься. В 1989 г. на территории России жили 120 млн русских, в 2002 г. – 116 млн, в 2010 г. – 111 млн (переписи). Доля русских в населении России в 1979 г. – 82,6 %, в 1989 г. – 81,4 %, в 2010 г. – 77,7 %. В 2020-х наверняка еще меньше. Русские убывают (страшное слово) быстрее, чем население всей России. Оно ведь тоже убывает, у нас – человеческое опустынивание.

А что случилось с русскими за пределами России? На Украине в 1989 г. жили 11,4 млн русских, в 2001 г. – 8,3 млн. Их доля в населении упала за это время с 22,1 % до 17,3 %. Проклятая арифметика! В границах переписи 2001 г. (она последняя на Украине), сегодня русских еще меньше. Население Украины, как и России, убывает.

Вся надежда на Казахстан? В 1989 г. там жили 6,2 млн русских, в 2020 г. (зажмуримся) – 3,5 млн. Их доля в населении упала с 37,8 % до 18,8 %. Где они? Уехали в Россию или в другие страны? Ушли от нас и не вернулись новыми жизнями? Когда народ сжимается не десятками и даже не сотнями тысяч, а миллионами, всего за 30 лет – спрашиваешь себя, когда же это закончится? Так не должно быть! Не должно!

Идем в Узбекистан. Смотрим перепись 1989 г. Там, где «сладострастная отрава – золотая Брич-Мулла», там, где царят Чимганские горы, жили 1,65 млн русских, 8,3 % населения Узбекистана. Сегодня двукратно меньше – 0,8 млн (2013), 2,9 %. Сжатие, год за годом, как вода уходит в песок!

Беларусь? Там, на братской земле, в 1989 г. русских было 1,3 млн, а в 2009 г. – 0,7 млн. Доля в населении Беларуси —13,2 % и 7,5 % соответственно. Всюду – одно и то же. Эстония в 1989 г. – 0,47 млн русских, 30 % жителей. Та же страна в 2013 г. – 0,32 млн, 25,1 %. Численность русских в Латвии в 1989 г. – 0,9 млн (33,7 %), в 2015 г. – 0,5 млн (25,8 %). Повсеместное сжатие в 1,5–2 раза. В каждой постсоветской стране повторяется одна и та же история. Жили в Литве в 1989 г. 0,34 млн русских (9,4 % населения), нынче 0,18 млн (5,8 %, 2011).

Форменное бегство случилось в Грузии. Мы все любим там бывать, там много тепла у людей, мы обожаем грузинское гостеприимство. В 1989 г. 0,34 млн русских жили в Грузии постоянно (6,3 % населения). В 2014 г. – в 10 с лишним раз меньше. В Азербайджане сокращение числа русских с 1989 г. более чем в 3 раза, в Армении – в 4 раза, в Киргизии – в 2,6 раза, в Таджикистане – более чем в 10 раз.

В 1989 г. в республиках Советского Союза, кроме РСФСР, жили 25,3 млн русских. В 2010-х в постсоветских странах, занявших их место, по оценке, 15–15,5 млн. Общая убыль (снова это проклятое слово) русских на всем пространстве бывшего СССР, включая Россию, не меньше 20–25 млн чел. Где же они? Куда ушли? Если даже считать, что 4–5 млн чел. уехали в дальнее зарубежье, если сделать все скидки на ассимиляцию в смешанных семьях, на мимикрию во враждебном для меньшинств окружении, то все равно миллионы исчезнувших, ушедших, не живущих сегодня вместе с нами – невероятная по несчастью потеря для русского народа. Исчезновение до 10–15 % народа за 30 лет – катастрофа.

Можно, конечно, рассуждать о втором демографическом переходе, о волнах в движении населения, о том, что многие народы так живут, но русские – не многие. Больше 100 лет немыслимых жертв, войн, революций, массового террора, административной или огосударствленной экономики, в которой народ – расходуемый ресурс. Больше 100 лет невероятного напряжения, когда русский народ – вместе с другими, живущими в России – разбрасывался по границам и окраинам самой большой страны в мире, нещадно, без счета, потому что так нужно. Больше 100 лет крайностей в общественных системах, полных нелюбви – и к народу, и к отдельному человеку.

Есть очень простые истины. Каждый народ в России, каждая народность или меньшинство должны быть сберегаемы и любимы. В этом не может быть различий между ними. Их ценность беспредельна. Но для этого они – и русские тоже – должны знать свой счет. Должны понимать, растут или уходят со сцены. Становятся сильнее, ярче, состоятельнее – или же в них запущен отрицательный отбор, та самая «естественная убыль», всеми проклятая, сносящая народ со сцены.

Огромное напряжение, которое испытывал русский народ – и все мы – последние 100 лет, больше не может повториться. Русские, все народы России – на изломе. Всё в России должно быть подчинено самым простым вещам – состоятельность для всех. Жить так долго, как в первой десятке стран мира (мы на 100-м месте). Больше семей и больше детей. Об этом стоит кричать.

Пока же прогноз Росстата обещает, что «в среднем» каждый год нас будет на 300–500 тыс. чел. меньше, и среди них – на 240–400 тыс. русских. И еще меньше тех русских, кто живет вне России, пока они не исчезнут, как русская эмиграция 1918–1921 гг.

Мы на поворотной точке. Или жить, или уходить.

[83]

Бедные мы или богатые? Или, может быть, просто прибедняемся, существуя в первой стране мире по запасам сырья, по экспорту пшеницы – № 1, нефти – № 2, природного газа – № 1, угля – № 2, стали – № 1–2, меди – № 2, алюминия – № 3, древесины – № 2, по производству золота – № 2, алмазов – № 1. Найти ответ нам поможет вездесущий Росстат, каждый год обследуя и спрашивая российские семьи по всей стране: «А как у вас с финансами?». Нет, не сумма доходов выясняется, а самая простая вещь – что может позволить себе семья в своей обыкновенной жизни.

Россия более-менее сыта и одета. Многие с этим не согласятся, но в 2020 г., в разгар пандемии, 93 % семей объявили, что они могут раз в два дня позволить себе мясо, птицу или рыбу на стол. А что на столе на второй день? Надеемся, что и в этот день что-нибудь существенное. 91 % семей сообщили, что всегда могут оплатить лекарства, самые важные, без которых жизнь невозможна. И еще 91 % дали понять, что купят без проблем новую одежду любому из своей семьи, когда старая износится.

П. Клее

Отлично – мы все не в рубищах, всё более-менее прилично, хотя сразу же хочется спросить: «А как живут 7—10 % семей, которые не могут себе всего этого позволить?». Кто они и где? Что происходит с ними? Хуже всего семьям из одного человека, семьям, состоящим только из пенсионеров или только из инвалидов. Доля тех, кто «не может себе позволить», сразу выше на 5–8 процентных пунктов.

А если чуть подробнее расходы? Скажем, если вам нужно «заменить пришедшую в негодность самую простую мебель»? Только 50 % семей могут по своим доходам сделать это. И только 35 % семей, состоящих исключительно из пенсионеров, 25 % – из инвалидов. Трудно купить новый шкаф или стол? Неужели это так, хотя понятно, что речь идет о «средней температуре» по стране и есть 10–15 регионов с уровнем жизни гораздо ниже, чем в среднем по России? По опросу Росстата, у 17 % семей нет средств, чтобы «употреблять фрукты в любое время года», в том числе у 25 % «пенсионерских» семей и у 29 % семей, состоящих только из инвалидов. А если вам нужно купить каждому члену семьи две пары обуви в год, по одной на сезон? Не могут 30 % семей, в том числе 40 % семей, состоящих из одних пенсионеров, и 47 % – из инвалидов.

В этой точке лучше остановиться и перевести дыхание. Что же такое бедность? И что – средний класс? Не запутались ли мы в наших дорожках, когда через 30 лет после начала рыночных реформ, которые должны были привести самую «ресурсную» в мире страну ко всеобщему благоденствию, мы чуть не плачем? Что не так? Ведь речь не о возврате к директивной экономике, которая сама себя не могла прокормить. Что нужно изменить, чтобы не было этой тихой бедности? Что именно поправить в модели экономики величайшей сырьевой державы мира?

А опрос все продолжается. Что случится, если вдруг в семье возникнет ЧП? Только 48 % семей в России могут оплатить «срочные медицинские услуги». Больше половины не могут. Так семьи ответили в 2020 г. на вопросы Росстата. «Не могут» больше 60 % неполных семей, 64 % семей, состоящих только из пенсионеров, и 71 % семей, в которых каждый имеет статус инвалида. Это значит, что срочная хирургия за деньги, лекарства за десятки и сотни тысяч (все знают, что такие есть) – все это недоступно для десятков миллионов семей и только благотворительность или государственные квоты могут спасти жизни. Разве это правильно? И снова вопрос: как хотя бы уполовинить число семей, которые «не могут заплатить», чтобы спасти своих близких? Как сократить их число?

Кто-то пожмет плечами и скажет: «Нужно больше работать и зарабатывать». Но мы же все понимаем, как много в доходах семей зависит от общего устройства экономической жизни в стране, от того, насколько высоко оценен каждый из нас. Дешевы мы или дороги? Наша жизнь – копейки или золото?

«Можете ли приглашать гостей на семейное торжество (день рождения, Новый год)?». 25 % российских семей ответили, что «нет», не имеют средств. А бабушки, радостно встречающие внуков? Для 36 % семей, состоящих только из пенсионеров, и 47 % семей инвалидов такое «семейное торжество» не по карману. Но хотя бы отдохнуть раз в год одну неделю, не в стенах дома, вы можете? «Нет для этого доходов, нет возможности», – так ответили 49 % семей. Да ладно! Не может быть! Но вот данные опроса: даже неделю не могут отдохнуть, выехать в отпуск 63 % семей, состоящих из одних пенсионеров, и 72 % – из инвалидов.

Нам что, действительно так трудно? Только 25 % семей ответили, что могут легко, без затруднений «свести концы с концами» при покупке самого необходимого. Такой же ответ дали 18 % «пенсионерских» семей и 14 % семей из одних инвалидов. А остальным что делать?

Можно долго искать, где лучше, где хуже, дойти до каждого поселения, но общая картина вызывает горечь. Кажется, что каждый день нам нужно кричать самим себе, что тонны, мегаватты и баррели – не главное, они только средство для народного потребления. Что спецы, профи, любые чины, кто угодно – для народа, подчинены ему. Что мы, даже если пахали со всем старанием всю жизнь, все равно должны измерять то, что сделали, тем, как живет народ. Не может быть счастливой частная жизнь, какой бы успешной она ни была, когда на пороге – бедность. Именно так нам говорят российская история и еще – наша совесть.

Должно наступить время изменений в коллективной модели поведения – просто чтобы выжить на расстоянии в несколько сот лет. Нас заставит это сделать все нарастающий поток внешних изменений, с которым ничего сделать нельзя.

Но что создавать?

Обычную вещь. Открытую, социальную рыночную экономику, совершившую собственное «экономическое чудо». Прошедшую посткризисную модернизацию. Создающую высокую добавленную стоимость. Основанную на уважении к жизни, обществу и государству как способу защитить, помочь и взбодрить всех.

Только в такой экономике имущество семей будет защищено – и будет прирастать, процветая.

Подробно об этом – позже.

У автора. Легко найти в Интернете.

Колонки Миркина в «Российской газете» (https://rg.ru/authors/Iakov-Mirkin):

• «Из чего состоит российская земля? И кому она принадлежит?». «РГ», 4.08.2021.

• «Кому на Руси жить хорошо?». «РГ», 21.06.2021.

• «Как мы живем?». «РГ», 23.05.2021.

• «Много ли денег у населения России?». «РГ», 18.03.2021.

• «У каждого ребенка – своя "цена"». «РГ», 03.09.2020.

• «В норах в 15–20 кв. метров ночевать будут, рожать – нет». «РГ», 20.04.2020.

Россия Петра I, Александра II и Александра III – это разные России, хотя ядро, модель страны, ее желаний, реакций – одни и те же. Каждое первое лицо в XX веке перекраивало страну заново, хотя это была та же самая страна.

Мы находимся внутри другого человека, – себя он считает хозяином земли русской. Он накладывает свой характер на все устройство общества. Его архетип, вкусы, реакции, способ мышления, люди, которые ему нравятся или нет, тяжести или восторги детства, комплексы, неисполненные желания – все это опутывает нас с ног до головы.

Он не может выпрыгнуть из самого себя, а мы – из него.

Наша история пронизана силовыми именами. Когда народ становится расходным материалом, когда расход счетных единиц – людей – есть нечто, что входит в обычные издержки государства, за этим стоит не только нечто недоступное – система, строй, но всегда есть еще и личность, человек.

Не дай Бог попасть ему в руки.

Но век от века ему попадают в руки все.

[84]

Из Петра Великого любят делать сказочное и добродетельное существо. Прост, справедлив, обходителен, высок и могуч, всё – сам, своими руками, от простого солдата и плотника сам рос до высших чинов, все, что имел, имел только по заслугам, великий царь – на все времена. «Каждый день ходил он на работу с топором в руках и делал все, что ему приказывали. Работал он так… успешно, что скоро был удостоен звания. мастера»[85]. «Петр I принял на себя великую задачу быть во всем народным наставником: не столько приказами и строгими наказаниями пробуждать других работать и учиться, сколько собственным примером, своею неутомимою деятельностью»[86].

Всем царям царь! Петр Великий – «виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу», «се Моисей твой, о Россие!», «се твой, Россие, Соломон, приемший от господа мудрость и смысл зело!», «великий монарх и отец наш». «Какову он Россию свою зделал, такова и будет: зделал добрым любимою, любима и будет; зделал врагом страшную, страшная и будет, зделал на весь мир славную, славная и быть не престанет»[87]

Так что – царь обожествленный, почти миф, преобразователь (В. Соловьев), давший России основу, структуру, лицо, давший просвещение, промышленность, армию и флот, давший, наконец, выход на Запад и на Восток.

Но жизнь, внимая дифирамбам, только пожимает плечами и говорит нам тихонько: «Да, великий, и Соломон, и Моисей, но вы все-таки разберитесь получше, не стройте уж таких мифов, смотрите зорко, внимательно и, пусть скучно и реалистично, но все-таки имейте правильное мнение, кем он был, великий государь, что он внес и что построил, и лучше знать правду без прикрас и без преуменьшений, только правду, как она есть, чтобы строить собственную жизнь».

В. Кандинский

Миф об Антихристе

Был и другой взгляд на Петра. Взгляд черноватый, уничижительный, взгляд враждебный, чтобы было легче бунтовать. Он – Антихрист. «В России, сиречь в Третьем Риме… явился оный Петр, сын погибели, хульник и противник Божий, еже есть Антихрист. Оный льстец, сам о себе хвалясь, говорит: я сирым отец, я странствующим пристанище, я бедствующим помощник, я обидимым избавитель; для недужных и престарелых учредил гошпитали, для малолетних – училища; неполитичный народ Российский в краткое время сделал политичным и во всех знаниях равным народам Европейским… Я – благ, я – кроток, я – милостив. Придите все и поклонитесь мне, Богу живому и сильному, ибо я – Бог, иного же Бога нет, кроме меня! Так возлицемерствовал благостыню сей Зверь, о коем сказано: Зверь тот страшен и ни единому подобен; так под шкурою овчею скрылся лютый волк, да всех уловит и пожрет»[88].

Взгляд этот ходил везде, особенно на Севере и среди старообрядцев. «Народ почитал Петра антихристом»[89]. «В самой плоти его… на лице, и на челе, и на главе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чела оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская»[90]. «Он не государь, а латыш, поста не соблюдает; он льстец (обманщик), антихрист, рожден от нечистой девицы; что он головой запрометывает и ногой запинается, и то, знамо, его нечистый дух ломает»[91].

Миф о подмененном царе

А вот еще один взгляд. «Какой де он царь, он де вор, крестопреступник, подменен из немцы, царство свое отдал боярам, а сам обусурманился и пошел по ветру с немцы, в среду и в пятницу и в посты сряду есть мясо»[92]. Петр I – «швед подменной», царь неистинный, замененный на антихриста либо в младенчестве, либо в заграничье.

«Он предстал перед народом с таким непривычным обликом… не в короне и не в порфире, а с топором в руках и трубкой в зубах, работал, как матрос, одевался и курил, как немец, пил водку, как солдат, ругался и дрался, как гвардейский офицер. При виде такого необычного царя… народ невольно задавал себе вопрос: да подлинный ли это царь?»[93]. Он – подмененный, он – подкидыш[94]. «Петр поехал за границу – это так; да Петр ли воротился из-за границы?»[95].

Так кто же он?

Кто, если миновать мифы и пытаться исходить только из фактов, воссоздавая его фигуру во плоти?

Он – выше 2 метров, «цвет лица красноватый и смуглый; прекрасные черные глаза, большие, живые, проницательные и хорошо очерченные»[96], быстр, энергичен. И еще – конфликтен. «Страшные движения и жесты царя доктора зовут конвульсиями. Они случаются с ним часто, преимущественно когда он сердит, когда получил дурные вести… когда чем-нибудь недоволен или погружен в глубокую задумчивость»[97]. «Блуждающий и страшный взгляд царя продолжался лишь одно мгновение: он тотчас оправлялся. Вся его наружность обличала в нем ум, глубокомыслие, величие и не лишена была грации. Сколько он пил и ел за обедом и ужином, непостижимо»[98].

«Любил великолепие в празднествах», но в частной жизни – необыкновенная простота: вилка и нож с деревянными черенками, халат и ночной колпак из посредственного полотна[99].

Гнул на спор монеты. Любил до всего дотронуться физически, все делать сам, властвуя над мертвой материей. «Я… застал царя дома – неодетым, в кожаном, как у ремесленника фартуке, сидящим за токарным станком. Царь часто развлекается точением и, путешествуя, возит станок за собой. Он не уступит искуснейшему токарю»[100]. Его считали «лучшим корабельным мастером в России… сам мог сработать корабль с основания до всех технических мелочей его отделки»[101].

Ощущать со страстью, гнуть, резать – для живых предметов. Считал себя хирургом. Из г-жи Борстен, «одержимой водяной болезнью», выпустил более 20 фунтов воды, чем гордился[102]. Она потом скончалась. «Собственными инструментами выдернул зуб… долговязой голландской девке… считает себя хорошим зубным врачом и всегда охотно берется вырвать кому-нибудь зуб»[103]. «После него остался целый мешок с выдернутыми им зубами»[104]. Питал склонность к анатомическим театрам. «Увидав… в анатомическом кабинете превосходно препарированный труп ребенка, не утерпел и поцеловал его»[105]. «Петр собственноручно отрубил головы… пятерым стрельцам»[106]. Казнь сына, казни в близком окружении Петра, страшные казни тысячами – этим была пропитана жизнь.

Любил огонь, любил сам, своими руками устроить фейерверки. Любил тушить пожары, «лез на самые опасные места»[107]. Любил насилие и сумасшествие. «Царское величество… играл святки со своими комнатными людьми. И в тех святках… ругательство началось знатным персонам и великим домом… людей толстых протаскивали сквозь стула, где невозможно статься, на многих платье дирали и оставляли нагишом, иных гузном яйца на лохани разбивали, иным свечи в проход забивали, иных на лед гузном сажали, иных в проход мехом надували, отчего един… думный дворянин умер»[108].

Всё – сам. Всем управлял – лично, «пропущение времени смерти невозвратной подобно»[109]. Две жены, 10 детей, всегда с «метресами», 53 года жизни, вечно в войнах и подавлении бунтов, вечно – в движении, вечно – не в столицах. «Из 35 лет его царствования только один 1724-й год прошел вполне мирно, да из других лет можно набрать не более 13 мирных месяцев»[110]. Войны на Западе и на Востоке (персидский поход). Исколесил всю Европу, десятки городов от Черного до Балтийского и Каспийского морей.

«Он, царь… в важных делах почти что не имеет помощников, вследствие чего поневоле заведует всем сам. Ему-де приходится обращать скотов в людей (скотами царь называет природных своих подданных) и предводительствовать ими в войне с одним из могущественнейших… народов в мире… Остается только удивляться… уму этого человека, правящего всем самолично… природным его силам»[111].

Знал голландский, немецкий, французский. До всего старался дотронуться сам, достать и перенести в Россию любую новинку. «Монарх сей удивлял чрезвычайным любопытством… любопытство это касалось всего, не пренебрегало ничем»[112]. После него остались 233 фабрики, сотни судов и более 16 тыс. пушек[113]. Осталась армия в 300 с лишним тысяч человек[114].

Из России сделал вертикаль (губернии, провинции, военное и гражданское устройство по «иноземному строю», бюджет и налоги, реформа права, все уровни просвещения, огосударствление церкви). Выстроил все служащее население (табель о рангах), всех, кто «внизу», закрепостил, переписал, связал накрепко с рекрутским набором, с подушным налогом, а дворянство – с армией с 15 лет, с единонаследием, высвобождавшим массу людей для нужд государства. Так было создано военно-гражданское население России, во многом подчиненной армии и флоту.

Скоты?

«Скотами царь называет природных своих подданных»[115]. Люди в России – скоты? Какой же была человеческая цена войнам, насилию, реформам?

«Добрый по природе как человек, Петр был груб как царь, не привыкший уважать человека ни в себе, ни в других»[116]. «Радея о народе, он до крайности напрягал его труд, тратил людские средства и жизни безрасчетно, без всякой бережливости. Он больше привык обращаться с вещами, с рабочими орудиями, чем с людьми, а потому и с людьми обращался, как с рабочими орудиями»[117]. «Привыкнув никого и ничего не жалеть, он и не жалел ни о ком и ни о чем»[118]. Вот данные о «потрясении, испытанном населением»: убыль дворов в 1678–1710 гг. – 19,5 %; это примерно 1,2 млн чел., из которых умерли – 0,35 млн, взяты в солдаты и (безвозвратно) на работы – 0,25 млн, побеги – 0,45 млн, переходы в другие сословия – 0,1 млн, нищенство и прочее – 0,05 млн.[119] Число убитых и умерших русских солдат и офицеров в Северную войну – 0,2 млн.[120] В других петровских войнах – до 0,05—0,1 млн.

Резко размножились налоги. «В своей финансовой политике Петр походил на возницу, который изо всей мочи гонит свою исхудалую лошадь, в то же время все крепче натягивая вожжи»[121]. «Петр понимал экономию народных сил по-своему: чем больше колоть овец, тем больше шерсти должно давать овечье стадо»[122]. Государство, система его управления, его финансы были дефакто подчинены войне, способности империи расширяться, стать европейской силой, иметь для этого ресурсы и технологии. Слова Петра: «денег как возможно собирать, понеже деньги суть артериею войны»[123].

Такова двойственность российской истории и главных лиц в ней. Ей хорошо знакомы фигуры, соединяющие в себе одновременно «свет развития», роста производительных сил, и «тьму войны», самого жестокого расхода сил народа как счетных единиц, имеющих ценность только в массе. Петр I наложил отпечаток своей личности на все будущее строение государства, оно стало его олицетворением и на долгие времена приобрело свойства жесткости, бестрепетного распоряжения людьми, развития только сверху, волею верховных властей.

Так Россия стала страной крайностей, отражающей характер Петра, его силу, его тяжесть, его взрывной характер, его беспощадность, его поразительную способность осваивать все что угодно.

«Противоречия, в какие он поставил свое дело, ошибки и колебания, подчас сменявшиеся малообдуманной решимостью, слабость гражданского чувства, бесчеловечные жестокости, от которых он не умел воздержаться, и рядом с этим беззаветная любовь к отечеству, непоколебимая преданность своему делу, широкий и светлый взгляд на свои задачи, смелые планы, задуманные с творческой чуткостью и проведенные с беспримерной энергией, наконец, успехи, достигнутые неимоверными жертвами народа и великими усилиями преобразователя, – столь разнородные черты трудно укладываются в цельный образ. Преобладание света или тени во впечатлении… вызывало одностороннюю хвалу или одностороннее порицание. тем настойчивее, что и благотворные деяния совершались с отталкивающим насилием»[124].

Разве это о Петре? Это еще и о нас с вами. О том, как 300 лет живет наше общество. О петровских временах, которые въелись в нашу плоть и кровь. Не миф, не царь, которого подменили, не Антихрист, а человек реальный, ставший одной из основ общества на века.

Превеликий всенародный вопль

Итак, личность Петра пронизала Российскую империю с начала XVIII в. и во многом определила ее судьбу, как во взлетах, так и в самых глубоких падениях. Всю жизнь он носился от моря до моря, всех напрягая, всю жизнь расширял свое государство, и лишь один год его царствования, 1724-й, был годом, когда не велась война. В этом бесконечном движении он не щадил никого, перекраивая весь свой народ, все его хозяйство, все государство для одной только цели – новая империя, подвинувшая силой, войной своих соседей.

«Он не любил зависеть от средств: они должны были подчиняться его воле и его слову»[125]. Он «тратил людские средства и жизни безрасчетно, без всякой бережливости»[126]. «Победоносная война приблизила народ к конечному разорению»[127]. Так Россия стала (в первый ли раз?) страной крайностей, страной, в которой модернизация – политическая, техническая, социальная – происходит с крайней растратой сил народа, под «превеликий всенародный вопль»[128]. А потом были подобные времена? Да,1917–1920, 1930-е, 1990-е, все они пали на XX век, хотя крайностей в России в эти 300 лет было предостаточно.

Но с какой стати российский люд должен был издать «превеликий всенародный вопль»? Что ж, есть факты, есть статистика, есть подробные объяснения. «Нововведения продолжались, началась война, потребовавшая больших пожертвований людьми и деньгами, рекрутская повинность впервые предстала народу со всею своею печальною обстановкою, и ропот усиливался. Крестьянин роптал: «Как его бог на царство послал, так и светлых дней не видали, тягота на мир, рубли да полтины, да подводы, отдыху нашей братьи крестьянству нет». Сын боярский говорил: «Какой-де он государь? Нашу братью всех выволок в службу, а людей наших и крестьян побрал в даточные, нигде от него не уйдешь, все распропали на плотах, и сам он ходит на службу, нигде его не убьют; как бы убили, так бы и служба минулась и черни бы легче было». Крестьянки, солдатские жены, кричали: «Какой он царь? Он крестьян разорил с домами, мужей наших побрал в солдаты, а нас с детьми осиротил и заставил плакать век». Холоп говорил: «Если он (Петр) станет долго жить, он и всех нас переведет…». Нищий говорил: «Да вот уж и на бога наступил: от церквей колокола снимает». Слышались слова: «Мироед! Весь мир переел; на него кутилку переводу нет, только переводит добрые головы!»[129].

Ниже – короткое описание всех петровских реформ, всего, что важнее в них для народа. Высший класс – с 15 лет под ружье (служить сызмальства и пожизненно), единонаследие, высвобождающее массу людей для госслужбы, вертикальная табель о рангах. Низшие классы – закрепостить еще больше, загнать гулящих и полусвободных в крепость, обложить тяжелейшей данью, рекрутскими наборами, из которых уже не вернешься (служить пожизненно), повинностью на работы. «Отформатировать» население для службы, для войны.

Рекрутчина, работная повинность

«В 1705–1711 гг. государство забирало на службу максимально большое количество рекрут за все царствование Петра. Истощение в. 1699–1705 гг. таких источников рекрут, как добровольцы, дворовые, посадские, ямщики, вынудило обратиться к самой массовой категории потенциальных солдат – к крестьянству. Впервые в массовом количестве стали брать в солдаты крестьян с пашни – главное тяглое сословие России»[130].

«За 15 лет (с 1699 до 1714 года) армия потребовала для себя свыше 330 тысяч взрослых работоспособных людей… Это цифра действительного сбора, с населения же рекрут требовали в большем числе»[131]. Это примерно 10–11 % мужчин, отнесенных к «тягловому населению» России. Каждый десятый, взятый пожизненно. В молодых возрастах, по оценке, примерно 1/3. Плюс рекрутские наборы в 1715–1724 гг.

«По первым наборам в рекруты требовались только холостые, позднее же стали приниматься и… женатые… Вначале рекруты требовались от 15 до 20 лет… по позднейшим указам рамки возраста расширяются… так в рекруты… принимаются люди 30, 40 и даже во время войны с турками – 50-летнего возраста»[132].

А что потом? Примерно 70 % набранных отправлялись в армию, почти 30 % умирали, бежали или ссылались на каторгу, до 1 % «за болезнями отпущены в дом»[133]. «Крестьянские дворы от наборов оскудевали, пустели, население разорялось, брело врозь, покидая свои домишки»[134].

Рекрутский набор – это всё? Нет, рядом была работная повинность для государства, для «строек века». Каждый год – более 40 тыс. чел. «Пустели не только дворы, из которых были взяты работники, но разорялись и пустели и дворы соседей, которые, спасаясь от таких "нарядов", бежали в иные места»[135]. «Едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте»[136]. «Петербург основан на слезах и трупах»[137].

Крайности налогов

Военные расходы составляли примерно 2/3 госбюджета, сводившегося с дефицитом[138]. Эти расходы неизменно росли. Чтобы покрыть их, взыскивали натурой и деньгами. Натурой – по сути, натуральные налоги. Их взыскивали провиантом (зерно, мука, сухари, хлеб) и фуражом. Но не только. «В 1714 году по письму Государя… велено было «на морской флот» собрать с губерний гороху 6950 четвертей, масла коровьего 13 900 пудов, мяса свиного 13 900 пудов, «вина отъемного» 13 900 ведер, «круп овсяных, самых добрых» 6950 четвертей»[139].

Собирали деньгами. В 1708 г. денежные платежи с одного двора выросли в 10–20 с лишним раз в сравнении с величиной до 1700 г.[140] «По сравнению с допетровскими временами тяжесть налогов возросла в 8 раз!»[141]. «Такие подати стали уму непостижны»[142]. А вот письмо Петру от иностранца – управляющего заводом в марте 1715 г. (Геннин): «Воистину я опасаюсь вашего царского гнева, что не мог исполнить всех указов. На каждую неделю вновь указы присылаются, а тут еще вновь работы и припасов спрашивают в Петербург и в Архангельск, и от такой великой и крутой работы, и от высылки подвод, и от строения кат и шкун, и от смоляного куренья, сверх заводской нужды, остальные мужики разбегутся: они складывают уголь, известь, руду, гоняют подводы, отправляют заводские работы, да еще платят мелкие подати, так что приходится на каждый двор по 30 рублей – сам изволь рассудить о такой тягости! Я не для себя только, а для тебя и для народа, а тебе необходим будет завод в нынешнее время»[143].

Нужны деньги на армию? У бюджета – дефицит? Расходы государства кратно растут? Ответ один – новые налоги и сборы. Подушный налог (вместо подворного), гербовый, «начиная с 1704 г. один за другим вводились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный – с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный – с печей, привальный и отвальный – с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов, и «другие мелочные всякие сборы. Указом 1705 г. борода была расценена посословно: дворянская и приказная – в 60 рублей., первостатейная купеческая – в 100 рублей (около 800 рублей), рядовая торговая – в 60 рублей, холопья, причетничья и т. п. – в 30 рублей; крестьянин у себя в деревне носил бороду даром, но при въезде в город, как и при выезде, платил за нее 1 копейку (около 8 копеек)»[144]. Плюс казенные монополии – смола, ревень, поташ, клей, соль, табак, мел, деготь, рыбий жир, дубовые гробы (последняя роскошь зажиточного человека), водка, игры (карты, кости, шахматы). Плюс прибыль от ухудшения металла в монете[145]. Всё – государству, ведущему войну. «Петр видел в податном вопросе только два предмета: солдата, которого надо содержать, и крестьянина, который должен содержать солдата»[146].

Плюс деньги, взимаемые на содержание работников по трудовой повинности. Плюс помещичьи сборы и повинности, которых, на самом деле, было очень много.

Чем отвечал народ на эти крайности? Тоже крайностями: а) бегством, б) бунтами, смутой и разбоем, в) уходом в тень, сокрытием всего и вся.

Для каждой власти почти всегда есть куда хуже.

Он засел у всех в печенках.

13 января 1797 г. «Его императорским величеством замечено, что те, кои одеты в немецкое платье, ходят в круглых шляпах и разнообразных шляпах, а потому предписывает… немедленно объявить в городе всем наистрожайше, чтобы кроме треугольных шляп и обыкновенных круглых шапок, никаких других никто не носил. И если кто, в противность сему, явится, тех тотчас под стражу представлять»[147].

В Петербурге начался разгром.

«Первый подвиг свой новый порядок обнаружил объявлением жестокой, беспощадной войны злейшим врагам государства – круглым шляпам, фракам и жилетам!

На другой день человек 200 полицейских солдат и драгун, разделенных на три или четыре партии, бегали по улицам и во исполнение (особого) повеления срывали с проходящих круглые шляпы и истребляли их до основания; у фраков обрезывали отложные воротники, жилеты рвали по произволу и благоусмотрению начальника партии, капрала или унтер-офицера полицейского. Кампания быстро и победоносно кончена: в 12 часов утром не видали уже на улицах круглых шляп, фраки и жилеты приведены в несостояние действовать и тысяча жителей Петрополя брели в дома их жительства с непокровенными главами и в раздранном одеянии, полунагие… Вступивших же в спор и состязание с рыцарствующею полицею героев приветствовали полновесными ударами палкою»[148].

20 января 1798 г. «1-е воспрещается всем ношение фраков, а позволяется иметь немецкое платье, с одинаким стоячим воротником, шириною не более как в три четверти вершка; а обшлага иметь того же цвету как и воротники, исключая сюртуки, шинели и ливрейных слуг кафтаны, кои остаются по нынешнему их употреблению. 2-е, запрещается носить всякого рода жилеты, а вместо оных употреблять обыкновенные немецкие камзолы. 3-е, не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжками, а также и коротких, стягиваемых впереди, шнурками, или с отворотами сапогов. 4-е, не увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками, а повязывать оныя без излишней толстоты»[149].

21 января 1798 г. «В дополнение… жителям в городе объявить, что мера одинаким стоячим воротникам не полагается, а оставляется на произвол каждого; но желательно, чтобы не безобразною вышиною сделаны были»[150].

4 апреля 1798 г. «Носка перьев на шляпах принадлежит единственно чинам придворного штата»[151].

28 июля 1798 г. «усмотрели мы развратные поступки Литовской губернии бржетского городничего Пирха, который, забыв все обязанности служения, противу узаконениев наших публично ходил в круглой шляпе, во фраке и сею неблагопристойною одеждой ясно изображал развратное свое поведение… а потому, выкинув оного городничего Пирха, велели мы просить прощения при разводе на коленях у полковника Жукова. Наше повеление соделать гласным со всеми обстоятельствами развратности городничего Пирха, дабы и все прочие таковаго буйства, наглости и пренебрежения должности своей позволять себе не дерзали»[152].

1799 г.: запрет дамам носить через плечо разноцветные ленты; запрет широких больших буклей; запрет бакенбард; запрет немецких кафтанов; запрет «синих женских сюртуков с кроеным воротником и белой юбкой» и т. п.[153]

А еще: «Высочайшее повеление 1797 года об изъятии из употребления некоторых слов и замене их другими»[154].

Слова отмененные:

Общество – этого слова совсем не писать;

Граждане – взамен: жители или обыватели;

Отечество – взамен: государство.

Дело закончилось шампанским. Великим ликованием по поводу восшествия на престол нового императора.

«Россияне, встречавшиеся на улицах, не будучи знакомы, целовались и один другого поздравляли. На другой же день торговцы вин послали нарочных в Ригу и Москву скупить там шампанское вино и отправить в Петербург, – так много требовали шампанского вина, что торговцы не надеялись удовлетворить требование своими запасами»[155].

Как же он всех достал!

Не доставайте своих подданных, ибо самым печальным воспоминанием о вашем правлении будет то, как они ликовали, когда пришел кто-то другой.

П. Клее

[156]

Когда он ушел, больше 200 лет тому назад, в мае 1821 г., мнения разошлись: кто он? Для одних – чудовище, убийца, для других – гений, создавший великую Францию, великую империю. Тот, кто никак не меньше Александра Македонского и Карла Великого. Только к 1936 г. насчитывалось более 200 тыс. работ о Наполеоне[157]. Нам нужны не эмоции, а факты. Есть масса замечательных вещей, которые оставили за собой диктаторы, но если их положить на одну чашу весов, а на другую – уничтоженные жизни, какая из них перевесит? Ответ есть только один: жизнь человека, каждого человека, любого из нас драгоценна. А если речь идет о миллионах жизней?

Почти 22 года непрерывных войн, до 60 сражений[158]. Так сколько же людей убито? Не меньше миллиона здоровых молодых мужчин только во Франции[159]. Еще один ответ: французских солдат и офицеров – 1,2 млн чел.[160] Всего погибли в наполеоновских войнах 3,1 млн[161], из почти всех европейских государств. Вот еще оценка: убиты в «европейских армиях» около 3 млн, гражданских – примерно 1 млн.[162] Избивались целые города.

А сколько людей, живых, теплых, единственных, потеряла Россия? Потери русских солдат и офицеров во всех наполеоновских войнах (убитых и умерших от ранений), с учетом санитарных потерь – 450 тыс. чел., в т. ч. 250 тыс. чел. в 1812 г.[163] Все это без учета мирного населения. Вот «Ведомость о числе истребленных человеческих и скотских трупов по изгнании неприятеля из России». В ней 431 тысяча тех, кто был раньше людьми[164]. На 20 апреля 1813 г. в одной только Смоленской губернии после войны «население сократилось на 60 000 душ только мужского пола»[165]. «Города Смоленской губернии лежали в развалинах: Гжатск был выжжен начисто, в Смоленске, Вязьме, Духовщине осталась одна пятая – одна шестая зданий; в Красном, Поречье и Дорогобуже – около одной трети зданий»[166]. «Кроме убитых и умерших от ран, было множество жертв гибельных условий жизни… Население, выгнанное из своих жилищ в поля и леса, на сырость и холод… питавшееся разным сырьем, постоянно недоедавшее и плохо прикрытое, должно было нередко платиться не только здоровьем, но и самой жизнью. Воздух и питьевая вода были буквально отравлены трупной заразой, и повальные болезни опустошали целые местности губернии. По городам и селениям бегали стаями волки и собаки, терзая трупы и разнося заразу»[167].

Какая уж здесь великость деяний! Ни года без войны (1796–1815)! Двадцать лет непрерывных войн, в которых шаг за шагом Наполеон – хочется сказать, с маниакальной настойчивостью – раздвигал границы своей империи, поглощал народы, аннексировал государства, вбирая всю Европу. Каждый год должен был дать ему новый кусок.

«К 1811 г. французская империя с ее вассальными государствами насчитывала 71 млн чел. (из 172 млн, населявших Европу)»[168]. Вперед на Индию! Вот его прямая речь, если верить мемуарам: «Вообразите, что Москва взята, Россия повержена, царь усмирен или пал жертвой дворцового заговора, тогда можно основать новый, зависимый от Франции трон. И скажите, разве для великой французской армии… не открыт путь к Гангу, разве не достаточно одного туше французской шпаги, чтобы на всей территории Индии рухнула эта пирамида английского меркантилизма?»[169]

Когда-нибудь эта ненасытность закончится? Бонапарт предлагал Павлу I (1800) и Александру I (1807–1808) проекты совместных военных экспедиций в Индию[170]. А для чего египетская война 1798–1800 гг.? Чтобы создать плацдарм для похода в Индию. «Странствуя по египетским пустыням, он полушутя… высказывал… сожаление, что слишком поздно родился и уже никак не может, подобно Александру Македонскому, тоже завоевавшему Египет, провозгласить себя богом или божьим сыном. Европа мала и… настоящие великие дела совершать… лучше всего на Востоке»[171].

Он грабил под лозунгом «война должна сама себя кормить»[172]. Итоги войн (октябрь 1806 г. – октябрь 1808 г.): контрибуции —311,7 млн фр., налоги с вассальных территорий – 79,7 млн фр. Франция получила от Пруссии разных ресурсов на 600 млн фр. Расходы на Великую Армию – 212,9 млн фр., доходы – 248,5 млн фр.[173] Отличная прибыль! Личное состояние Наполеона к 1812 г. – 300 млн фр. золотом[174]. С учетом инфляции за 200 лет – многомиллиардные суммы.

У французов своя точка зрения на императора. Он модернизировал Францию. Всегда есть место безрассудной любви. Но упорство Наполеона в новых захватах, в новой крови – каждый год – наталкивают на мысль о том, что его постоянно сжигало маниакальное, безотчетное, неугасимое желание – найти новую жертву. Ни стыда, ни чувства вины, ни раскаяния – лишь огромное наслаждение от войны, самой по себе.

Уходя из Москвы в 1812 г., он дал приказ взорвать Кремль. Зачем? Приказ мстительный, бесполезный! «21 октября начались кремлевские взрывы, от которых в Москве затряслась земля. Взлетели на воздух здание Арсенала, часть кремлевской стены, начались пожары в Грановитой палате, в соборах, разрушены были частично Никольская башня и башни, выходящие в сторону реки, загорелись было соборы. Взрывы были такой страшной силы, что рушились стены построек не только в ограде Кремля, но и за Кремлем… Иван Великий уцелел случайно… Кремль и площадь возле Кремля после каждого взрыва долго оглашались воплями и стонами израненных, полузадавленных, насмерть перепуганных людей»[175].

Что же это за человек? «Одного я бил, другого царапал, и все меня боялись. Больше всего приходилось от меня терпеть… брату… Я его бил и кусал»[176]. Угрюмый, замкнутый в малом возрасте, «быстро и надолго раздражался, не искал ни с кем сближения, смотрел на всех без почтения, без приязни и без сочувствия, очень в себе уверенный»[177]. Феноменальная память, «способен работать день и ночь»[178], спал по 4–6 часов, жестокий, беспощадный – «полная бестрепетность и быстрая решимость, с которой Бонапарт пошел на такое до тех пор не употреблявшееся средство, как стрельба из пушек среди города в самую гущу толпы»[179]. Всегда готовый к насилию, «большие батальоны всегда правы»[180]. И какой нарциссизм! «Подвластные мне народы Италии… должны помнить, что в одном моем мизинце больше ума, чем во всех их головах, вместе взятых»[181].

«Низкорослый… никогда не отличавшийся физической силой, нервный, подверженный каким-то похожим на эпилепсию припадкам»[182]. А еще – судорогам, приступам бессознательного состояния, припадкам ярости, когда катался по полу, все бил и ломал[183]. «Он порой впадал в обморочное или полуобморочное состояние»[184]. Во время сражений – «приступы непреодолимой сонливости»[185]. В 1810-х как будто стремился к смерти, замаскированному самоубийству, намеренно подставляя себя под огонь. Пытался покончить с собой, приняв яд (1814)[186].

В то же время – создал сверхцентрализованное государство, все подчинил себе, гений, или, скорее, злой гений в тактике, стратегии и дипломатии. Объявил себя императором и сам возложил – во время пышнейшей коронации – корону себе на голову, выхватив ее из рук папы римского! Никому не отдал!

«Я хотел обеспечить за Францией господство над всем светом. Следовало призвать все население целиком к оружию»[187]. Господство над всем светом? Все население к оружию? «Через три года я буду господином всего света» (1811)[188]. Зачем? «Он так… отождествил себя с Францией, что у него… было готово оправдание всему тому, что он делал; благо Франции, величие Франции, безопасность Франции»[189]. Франция – это я?

Фигуры, подобные Наполеону, возникали не один раз. Уверенный в своем величии, замыкающий все на себя эгоцентрист, присваивающий себе всю власть, одержимый только собой – и расходующий свой народ как просто ресурс. Живущий в иллюзорном мире. «Он сам создавал себе иллюзии», «ни у одного человека разум и суждение не обманывались до такой степени, не были в такой мере доступны ошибке, не являлись в такой мере жертвой… воображения и собственной страсти»[190].

Кажется, что он просто не мог иначе. Науке известен тип диктатора – «удачливого психопата». Или, еще хуже, социопата, скрывающегося под маской гения, человека из «черной триады» психологии – нарциссизм, макиавеллизм, психопатия. Двести лет после Наполеона дали много стран и много имен тех, кто тоже был наполеоном, но не в специально устроенном для этого месте, а в реальности. Они были, есть и будут. Тяга к власти, наслаждение от того, чтобы пригнуть, распять, ложное величие – в монументальности, в войнах и убийствах, слава – черная слава, все это по-прежнему живая ткань истории.

Россия получила от Наполеона сполна.

[191]

Есть времена дремоты, а есть – скорейших перемен, когда общество приходит в движение. Не страна, а взрыв энергии. И всегда есть автор – тот, кто в эпицентре решений, чья подвижность, яркость и власть создают перевороты во всем. Середина XIX в. удивительно близка нам. Общество – усталая, напряженная вертикаль. Пыльный плац. То же брожение в идеях, кто – в багряно-венценосное, кто – в англо-франко-германское, а кто – в социализм. И все тот же нарастающий разрыв в технологиях с Западом. Сильное давление из-за рубежа на границы, на ценности, на способы жить.

За всем этим – крайняя нужда в авторе перемен. И он появился. Причем высочайший, самый первый, сам государь – Александр Второй.

Освободитель крестьян. Довел до дела, до ума отмену крепости, зревшую при двух прежних царях. Продавил ее через дворянство (кто без боя отдаст свою собственность?). И пусть не так, как хотел, не полностью – но добил стыд, рабство. «Толпы крестьян и образованных людей стояли перед Зимним дворцом и кричали "ура!". Когда царь показался на улице, за его коляской помчался ликующий народ»[192].

А что еще? Великая земская реформа 1864 г. Вместо слепой вертикали – выборность, земские собрания и управы в губерниях и уездах. Никогда этого не было на Руси. Земские школы, больницы, почта, дороги. Состоятельные семьи (в выборах был имущественный ценз) отныне могли лучше, сами обустраивать свои и «низших классов» места обитания. Вертикаль дрогнула, власть рассредоточилась, пусть под губернаторами, стала умнее, быстрее, чем при тупом, прямом подчинении сверху донизу, по-гоголевски. И еще ведь городская реформа 1870 г. Тоже выборы, городские думы, управы, головы и, самое главное, хозяйство и финансы города в руках тех, кто в нем живет. Значит, больше благоустройства, процветания мест.

А кроме этого? Университетская реформа 1863 г. Минимум вмешательства в жизнь университета, максимум свобод и выборности внутри него. Университетские собрания, правление, суд, открытость и подотчетность им в расходах. Высочайше утвержденная отправка за границу будущих светочей. И, наконец, рост в два раза жалованья профессуре.

Реформа школьного образования 1864 г. Множественность видов школ на любой вкус и для любого сословия, больше реализма в том, как учат, расширение программ, больше открытости, меньше государства. За время царствования Александра II рост числа школ, училищ и гимназий в 2,7 раза, учащихся – в 2,5 раза[193]. И еще – узаконение женского образования. Женские училища и гимназии с 1856 г., высшие курсы, особенно в медицине, акушерстве, учительстве с середины 1860-х. Наперекор «непристойности» и «невозможности» для женщин быть в просвещении.

Как будто этого было мало! Судебная реформа по европейскому образцу! С 1864 г. гласность и независимость суда, отделение судебной власти от административной, уничтожение сословности судов, адвокатура, состязательность и право на защиту, мировые судьи и их выборность, суд присяжных, отделение следствия, институт независимой прокуратуры (надзор и обвинение), новая иерархия судов, обжалования и кассации и, наконец, «капитальный ремонт» нотариата. Мы и сегодня – в том же по смыслу судебном мире.

Всегда тяжко браться за армейскую реформу. Но и она была всеобъемлюща в 1860-х – 1870-х. Уничтожение военных поселений с 1857 г. Никто сейчас не помнит, что такое пахотный солдат. Более мобильная, компактная армия с расширенным резервом. Вместо рекрутов – всеобщая воинская повинность, кратное сокращение сроков службы. Отмена телесных наказаний. Военные округа, генштаб, военные суды и прокуратура, военные училища для всех сословий. И, конечно, перевооружение. Броненосцы вместо деревянных кораблей.

Финансовая реформа Александра II – мы до сих пор живем ее идеями. Привычный для нас гласный бюджет? Точка отсчета – 1862 год. Вертикаль Минфина, единство бюджета и государственной кассы, казначейство, госконтроль, налоги и таможенный тариф как исходник для ныне действующих – все это из 1860-х. Нынешний Банк России – центральный, мегарегулятор? Его предтеча – Государственный банк, рожденный в 1860 г.

И, чтобы жизнь не казалась легкой, реформа печати – сразу же, после восшествия на престол, резкое облегчение цензуры, дозволение критики и, как следствие, пробуждение четвертой власти – взрывной рост числа газет и журналов. Бурная это была жизнь – пробуждение (и возбуждение) массового сознания в России, война идей, страстей по будущему.

За 25 лет – физически другая страна. При Александре II население Европейской России увеличилось более чем на 20 млн чел.[194] Нам бы так! Железнодорожный бум, вместе с другими странами, не отставая от них. В 1848–1858 гг. ежегодно строились 79 км железных дорог, в 1858–1868 гг. – 394 км, в 1868–1874 гг. – 1869 км в год[195]. Только с 1856 по 1871 г. число механических заводов в 50 губерниях Европейской России выросло с 31 до 165, число рабочих на них почти в 5 раз[196]. В десятки раз увеличился ввоз иностранного оборудования в Россию. Индустриализация, ажиотаж, акционерные общества, бум коммерческих банков, вход иностранного капитала, подъемы и два крупных кризиса, как отклики мировых. И еще – военные финансы, дефицитный бюджет, слабый рубль.

Так вспыхнула энергия общества в потоке перемен. Он мог случиться несколькими десятилетиями раньше или гораздо позже. Но был создан, сделан вручную – только тем, кто готов был упорствовать, насаждать, искать компромиссы, переламывать все «сверху». Имя ему – Александр II. Он мог бесконечно устать, у него были острейшие личные драмы, он мог негодовать на неблагодарность – его, освободителя,15 лет пытались убить: 1866, 1867, дважды в 1879, 1880, 1881 – 6 покушений. Он обвинялся в жестокостях, и его государственная машина была, действительно, неумолима. Но какой же неуклонностью нужно было обладать, чтобы после 25 лет, полных испытаний, войн и отступлений, желать открыть дорогу, пусть первую, пусть дальнюю, пусть через множество комиссий, но к парламентаризму в России! Именно такой план ждал его подписи в день последнего покушения.

Но был убит. Убит так же, как и другой преобразователь – Столыпин.

Кем он был, не приукрашивая? Отец 12 детей. Из них похоронил трех. Воспитывался как «совершенный человек» – европейский, либеральный, военная косточка. Знал несколько языков – французский, английский, немецкий – само собой, польский, латинский. На переломе 1860-х сделал реформы с командой «своих», в своем поколении, в энергичном возрасте 30—40-летних. Видел Россию частью Европы. И еще – ясное понимание будущего, страх бунта, личной судьбы как у Людовика XVI. «Существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу»[197]. А что пишет о нем Жуковский, поэт, главный его воспитатель? «Духовная чистота», «прямой, высокий характер», «покорность своему назначению», «ясный ум», «прекрасная благородная природа», «достоинство»[198].

Да, человек внутри жесткой государственной машины, человек, много воевавший, усмирявший – но человек. В нем «жили два совершенно различных человека, с резко выраженными индивидуальностями, постоянно боровшимися друг с другом»[199]. «Сложная душа», «храбрость солдата», «прирожденный самодержец, жестокость которого была только отчасти смягчена образованием» – так сказал о нем Петр Кропоткин. «Император Александр II, мягкость доброй души которого отражалась в его больших, полных нежности глазах» – это великий князь Александр Михайлович[200]. «Мы любим друг друга одинаково, страстно и яростно, и в голове у нас лишь одна мысль – это наша любовь, что составляет нашу жизнь. Все остальное для нас не существует» – это он сам, Александр II[201].

Судить? Права не имеем. Понимать? Пытаемся. Оценивать? Отдаем должное. Именно при нем, Александре II, Россия преобразилась. В ней стало меньше рабства и больше энергии – нервной, тяжелой, в каждом поколении пытающейся все перевернуть. Желать? Да, желать людей перемен, крупных людей, обладающих такой же энергией и искусством компромисса, как Александр II. Они очень нужны сегодня России в быстро меняющемся мире.

А кто потом?

Человек «никогда».

А.Никогда

«Хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастия России это необходимо, конечно этого не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-нибудь убеждусь в пользе подобной меры, слишком я уверен в ее вреде. Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма»[202].

И точка. Представительное начало. Вред. Паршивая журналистика. Бюрократический либерализм. Не допущу.

И еще раз. И не единожды.

Б. Ни за что.

«Пока я жив и Богу угодно будет, чтобы я оставался на моем тяжелом посту, на который Он сам меня поставил, не допущу я этой лжи на святой Руси, в этом будьте уверены; я слишком глубоко убежден в безобразии представительного выборного начала, чтобы когда-либо допустить его в России в том виде, как оно существует во всей Европе»[203].

Представительное начало. Ложь. Безобразие. Не допущу.

И не допустил. Последствия известны.

Все это было в наших семьях – но только давних. Сто с лишним лет назад.

Когда вы под асфальтом.

Нельзя читать чужие дневники. Но здесь приходится.

1897 год. 17 января. «Удалось наконец убить ворону из монтекристо!»

20 января. «Во время прогулки убил отлично – ворону».

27 января. «Затем отправился с монтекристо и убил ворону».

I февраля. «Гулял затем и убил ворону».

8 февраля. «Утром гулял и покушался на жизнь ворон».

23 февраля. «Убил двух ворон».

10 марта. «Гулял еще и убил двух ворон».

II марта. «Убил еще две вороны».

16 марта. «Убил три вороны».

19 марта. «Убил еще три вороны».

23 марта. «Убил только одну ворону»

24 марта. «Изредка палил по воронам и ухлопал одну».

29 марта. «Работал в снегу и убил 2 вороны (всего 37)».

1 апреля. «Убил 2 вороны (40) и кошку».

29 апреля. «Гулял и убил ворону (46)».

4 мая. «Сегодня удалось дойти до 50 убитых в парке ворон – из монтекристо исключительно».

Это «Дневники Николая II»[204].

Идет время, погода – разная, он гуляет по парку и ему очень хорошо.

А потом – все хуже.

«Искать объяснения многого, приведшего в конце концов Россию к гибели и позору, надо не в умственных способностях Николая II, а в отсутствии у него сердца, бросающемся в глаза в целом ряде его поступков… Этою же бессердечностью можно объяснить нежелание ставить себя на место других людей и разделение всего мира на "я" или "мы" и "они"»[205].

Потери России в Русско-японской войне – больше 50 тыс. чел., в Первой мировой войне – 1,8 млн чел.[206] По другим источникам, безвозвратные военные потери России, включая пропавших без вести и не вернувшихся из плена – 3,3 млн чел.[207]

Такова человеческая цена царствования, даже если отставить в сторону кампанию террора и три революции, последняя из которых погубила семью царя и его самого, и вызвала гражданскую войну, в которой погибли: военные потери – 2,5–3,3 млн чел., жертвы террора – несколько сот тысяч чел.[208]

П. Клее

28 апреля 1915 г. «Вдруг приносят букет красных цветов и записку… Убеждаемся, что она от Керенского. Скажите пожалуйста! Да еще такая восторженная! Впрочем, в нем есть что-то гимназическое, мальчишеское, в нем самом, что, должно быть, и мило в нем»[209].

5 апреля 1917 г. «Я верю Керенскому, лишь бы ему не мешали»[210].

20 мая. «Керенский – настоящий человек на настоящем месте»[211].

9 августа. «Что… сталось с Керенским?… Он неузнаваем и невменяем»[212].

14 августа. «Керенский – вагон, сошедший с рельс»[213].

23 августа. «Стоит шофер, в буквальном смысле слова: гетры, картуз. Оказывается Керенским»[214].

1 сентября. «Керенский – самодержец – безумец»[215].

8 октября. «Когда история преломит перспективы, – быть может, кто-нибудь вновь попробует надеть венец героя на Керенского. Но пусть зачтется и мой голос. Я говорю не лично. И я умею смотреть на близкое издали, не увлекаясь. Керенский был тем, чем был в начале революции. И Керенский сейчас – малодушный и несознательный человек; а так как фактически он стоит наверху – то в падении России на дно кровавого рва повинен – он. Он. Пусть это помнят. Жить становится невмоготу»[216].

Жить. Невмоготу.

5 ноября. «Фатальный человек; слабый. герой. Мужественный. предатель. Женственный. революционер. Истерический главнокомандующий. Нежный, пылкий, боящийся крови – убийца. И очень, очень, весь – несчастный»[217].

Нам от этого не легче. Хотя почему? Если бы всего этого не случилось, мы бы просто не появились на свет.

В России родились бы другие люди. И это была бы другая Россия.

[218]

Это была не встреча – столкновение. Сто лет назад Уэллс, писатель с мировым именем, еще во время войны добрался до России и встретился с совершенно новой фигурой в человеческой истории, коммунистическим вождем Лениным. Есть дата – 6 октября 1920 г. Нет стенограммы. Есть тексты Уэллса, Троцкого, обрывочные записи. И есть ощущение, что в этой встрече тот же конфликт миропониманий, моделей будущего, в котором мы находимся и сегодня.

Октябрь 1920 г. – поворотное время в России. Последние дни войны с Польшей. Через месяц красными будет занят Крым. Еще царствует военный коммунизм, торговля запрещена, продразверстка, карточки. Промышленность – 17 % от уровня 1913 г.[219] «Впечатление величайшего и непоправимого краха… Недоедание, полнейший упадок жизненных сил. За исключением крестьян, все классы общества – в том числе и руководящие круги – испытывают… крайние лишения. Разоренный и разрушенный город»[220]. Но уже ведутся торговые переговоры в Лондоне. И вот-вот в марте 1921 г. будет объявлен НЭП, который накормит всех.

Это была встреча ровесников. Уэллсу – 54 года, Ленину – 50. Уэллс – с низов, образовывался урывками, голодал. Семья Ленина пробивалась к потомственному дворянству. Сыт, обучен, ушел в бунт после казни брата. Оба – социалисты. Уэллс ненавидел Маркса. Ленин – его глубокий приверженец. Уэллс дважды женат, любитель дам (чему посвятил отдельную книгу), три сына и дочь. Из них двое – внебрачные. Ленин – нет детей, преданность и болезнь жены. «Крепко тебя целую» – это Инесса Арманд[221].

Уэллс – социалист, коллективист, как он себя называл. Но никакого опыта нет. Его идеи? Мировое правительство, всемирный план, эволюция, разумные люди, интеллигенция, они сами построят общество, где «всё для всех». Постепенность. Все, что делают правительство и бизнес, потихоньку оборачивается социализмом. Впереди – конвергенция двух миров, капитализма и советской модели. Не признавал деления на классы. Он даже пытался убедить в этом Сталина. Есть стенограмма их беседы в 1930 г. «Я возражаю против этой упрощенной классификации человечества на бедных и богатых». А что в ответ вождь? Классы, их столкновение, старый мир сам не рушится, революция, борьба на жизнь и смерть[222]. Таких, как Уэллс, в 1930-е держали в лагерях. Или ставили к стенке.

И Ленин – тоже социалист. Но твердокаменный, сделавший из марксизма, из призрака коммунизма, бродящего по Европе, – реальность, жизнь. «Насильственное ниспровержение всего существующего общественного строя», «пусть господствующие классы содрогаются»[223]. Пролетариат – могильщик, экспроприация частной собственности, централизация, конфискация, огосударствление, «организованное насилие одного класса над другим» – в 1920 г. все это уже есть[224].

И есть еще – «кто был ничем, тот станет всем», все вертикали взорваны. В ответ – ярчайший взрыв социальной энергии. «Черный передел», крестьянами взята земля. В стране, на 4/5 крестьянской – отличная основа режима! Все было их, все станет наше – и заживем! И еще: есть враг – его нужно давить! «Необходимо… провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь. Предсовнаркома Ленин. 9 августа 1918 г.»[225].

Дирижер всего этого – Ленин. Он находится под нечеловеческим давлением. Вот что пишет Уэллс: «Единственное правительство, возможное в России. Только оно одно воплощает в себе идею, только оно еще дает России основу для сплочения. Ходить по улицам русских городов так же безопасно, как и по улицам любого европейского города. Восстановило порядок»[226].

Как их сравнивать – Уэллса и Ленина? Люди – в разных вселенных. Один – жуир, фантаст, романист, мечтающий о мировом правительстве. О том, как все разумное, доброе, вечное потихоньку возьмет власть в руки. «Мы, англичане… никогда… не знали внезапных переворотов. Чтобы мы что-нибудь "свергли", "опрокинули", "уничтожили"… чтобы мы начали всё "сызнова". никогда!»[227].

Другой – диктатор, выспрашивающий Уэллса, почему британский пролетариат еще не начал революцию. Считающий Уэллса «мещанином»[228]. Соединяющий массовый террор, передел России, смертельную войну – с планами на будущее, в интересах абсолютного большинства населения, где есть все, что будет названо потом «модернизацией страны». Человек, вечно меняющийся, заявивший, что «революция в России – это не что иное, как наступление эпохи беспредельных поисков»[229].

В 1930-х Уэллс уже не жалеет для него эпитетов. «Сила его была в простоте замысла, сочетавшейся с изощренностью мысли». «Хитроумная лукавая цепкость». «Ленин, по самым скромным меркам, был велик». «Он сумел придать России импульс созидательного ускорения». «В нем были и детскость, и мужество». «Он и впрямь стал Мессией»[230].

Оба желают великого. Чертить будущее – их бытие. Целеполагание – для общества, мира. Это встреча проектировщиков. Один из ее лейтмотивов: «Как представляется вам будущее России?»[231].

Как они нам нужны сейчас – такие люди! Крупного масштаба, видящие будущее, общество как целое. А что нужно создать? Россию как спокойное, сытое, современное и очень динамичное государство, в котором много свободы, идей, открытости и мира.

Есть еще один пункт, в котором они сходятся. Должен быть план, великий план. Без него никуда. Правда, для Уэллса большие планы в России – это фикция. Его идея – строить мировое плановое государство! «Кремлевский мечтатель» – так назван им текст о встрече с Лениным. «Ленин… увлекся… утопией электрификации… стремясь осуществить план строительства в России мощных электростанций, которые дадут целым губерниям свет и энергию для транспорта и промышленности»[232].

«Можно ли вообразить более отважный план в этой стране». А далее – безграмотные крестьяне, нет водных энергетических ресурсов (ошибка), нет спецов (опять ошибка), угасают торговля и промышленность. «В России такой план превосходит самые пылкие технические фантазии. Сколько ни вглядываюсь я в будущее России, словно в темный кристалл, мне не дано разглядеть то, что видит этот невысокий человек… как вместо разрушенных железных дорог возникают новые, электрифицированные магистрали, как по всей стране прокладываются новые шоссейные пути, как создается новое, счастливое коммунистическое государство с могучей промышленностью»[233].

Через три месяца после их встречи, в декабре 1920 г., план ГОЭЛРО принят. Около 700 страниц, делался меньше года, по 8 экономическим районам, почти вся Россия. Электроэнергия, промышленность, все базовые отрасли. Сроки – 10–12 лет. Цель – максимум производительности труда[234]. План – «задание пролетариату», «увлечь массу… великой программой на 10–20 лет»[235].

Увлекли. Еще через три месяца, с марта 1921 г., начался НЭП, новая экономическая политика, очень живая, основанная на частном интересе. За государством – «командные высоты». Города быстро накормили. Темпы роста – 30–40 % в год[236]. В 1920-х промышленность росла быстрее, чем в 1930-х, когда НЭП свернули. Внутри этого чуда – план ГОЭЛРО как ядро.

К началу 1930-х довоенный уровень перекрыт. Чугун: 1920 г. – 2,4 % от 1913 г., 1929/30 гг. – 131 %, план ГОЭЛРО (1932/33) – 195 %. Уголь: 1920 г. – 27 % от 1913 г., 1929/30 гг. – 179 %, план ГОЭЛРО (1932/33) – 216 %. Нефть: 1920 г. – 43 % от 1913 г., 1929/30 гг. – 174 %, план ГОЭЛРО (1932/33) – 105 %[237]. «Погибнуть или на всех парах устремиться вперед»[238].

А для нас есть уроки? Каждые 10 лет – в 1920-х, 1930-х, после войны страна делала очередной прыжок, совершала экономическое чудо! Да, были – беспощадная растрата людей, их огосударствление, лагерная экономика, превращение их в счетные, расходные единицы.

Но речь о другом. О силе целеполагания. О плане того, что нужно сделать. О понимании момента – либо полный вперед, либо погибнуть. О силе желания – сдвинуть вперед машину всей страны. Мы чувствуем, насколько другие десятилетия – потом, после – были расплывчаты, как медленно в них вращалось время, как уходила энергия 1920-х – 1950-х и как много в них было инерции, затухания, мифов.

Нам сегодня нужно целеполагание – с новой силой.

Люди – впередсмотрящие. Люди, которым был нужен великий план. Равенство для всех и вся. Государство как инструмент равенства. В этом Ленин и Уэллс совпадали. Но в чем они глубоко различны – в мере насилия, в том, «кто и каким способом».

Эволюционист – против человека, насильственно взявшего власть, против «вождя», бескомпромиссно устраняющего политических противников и ведущего классовую войну на уничтожение. Диктатура пролетариата – это Ленин. «Он ушел от нас навеки, наш несравненный боевой товарищ. А мы пойдем бесстрашно дальше. Пусть злобствуют наши враги по поводу нашей потери. Несчастные и жалкие! Они не знают, что такое наша партия!»[239]

История – море насилия. Но вот что она шепчет: общество, где власть и собственность сосредоточены в одних руках, как бы оно ни называлось – тупиковая модель. До сих пор все эксперименты с административной экономикой приводили к диктату, отрицательному человеческому отбору, застою, убыванию и, в конечном счете, к отсталости, злу и распаду. Человек как счетная единица, как растрачиваемый ресурс, как животная рабочая сила, обработанная насилием и пропагандой, не способен создать общество, побеждающее в конкуренции с другими странами. Оно не жизнеспособно.

По Уэллсу (и правой социал-демократии) частный интерес, частная собственность – без них нельзя. Будущее – это эволюция. Хищнический капитализм перерастет в то, что сегодня называется «социальная рыночная экономика», «германская модель», «шведская модель» или даже «британская модель» с ее бесплатной медициной и социальным жильем.

Они и переросли. В них частный интерес так пытается сочетаться с общим, чтобы не угасали ни тот, ни другой. Дать каждому свободу, требуемую природой человека, в его желании двигаться, создавать, «генерить идеи», иметь свое, доминировать, даже быть хищным. И в то же время быть для всех, быть коллективистом, по Уэллсу, подчиняясь общему интересу.

Для Ленина реальны только революция, насилие. Частная собственность невозможна. Но было ли это окончательной точкой зрения? К какой модели общества он бы пришел, если бы дожил до 70–80 лет? Он ушел из жизни после того, как инициировал НЭП. НЭП – это признание того, что именно частная собственность, частный интерес способны вытащить из разрухи. НЭП – это приватизация, иностранные концессии. Уэллс писал о Ленине, что он не следовал догматам, а использовал их для себя. И если через 100 лет это сделали в Китае, строя рынок в оболочке марксизма-ленинизма, то почему это не могло произойти в России? Это был бы еще один Ленин.

Но все это домыслы. История не имеет сослагательного наклонения. Ясно лишь одно, что через 100 лет в почти 40 развитых странах классовый конфликт, как системный, подавлен. После Второй мировой войны в них возобладала эволюция. Эти страны зажиточнее, инновационнее, чем Россия. ВВП на душу населения в Германии – 51 тыс. долл., Австрии – 53 тыс., Швеции – 60 тыс., Великобритании – 47 тыс., в России – 12 тыс. долл. (МВФ, 2019). ВВП на душу населения по ППС в этих странах выше, чем в России, на 60–70 %. В них живут дольше. Ожидаемая продолжительность жизни в Германии – 81,2 года, Австрии – 81,4, Швеции – 82,7, Великобритании – 81,2, России – 72,4 года (UNDP, 2018).

Так что мы – по-прежнему в дороге. Не было эволюции. Вместо нее крайности. Последние 100 лет каждое поколение в России начинало почти с нуля, теряя свое имущество в войнах, революциях, переделах собственности, инфляции, денежных реформах, кризисах.

Так был прав Уэллс, а не Ленин? Нам очень нужна эволюция. Никаких больше взрывов и насилия! Пусть медленный, но переход к обществу, которое подчинено главному – качеству и продолжительности жизни российских семей. Их состоятельности, свободе действовать, двигаться, конкурировать, основываясь на частном и общем интересе.

Он крупнее всех, кто был у власти с начала XX в. Не ангел – и не фигура из анекдотов. Он должен быть защищен. Семьдесят лет его превозносили, сейчас он умаляется в общем сознании. Он не должен быть приуменьшен – ни в содеянном зле, ни в добре. Нам всем нужно просто отдать ему должное. Его урок – осмысленный и беспощадный – забыть нельзя.

Он Россию перевернул.

П. Клее

[240]

Сталин. Общество расколото по отношению к нему. А это значит – и к тому, как жить дальше. Что говорят социологи? Один и тот же, годами задаваемый вопрос: «Сталин – жестокий, бесчеловечный тиран, виновный в уничтожении миллионов людей?». В октябре 2008 г. «полностью/скорее согласен» ответили 68 % опрошенных, в марте 2018 г. только 44 % (Левада-центр). И стало гораздо больше тех, для кого Сталин совсем не тиран (26 % в марте 2018 г.).

А вот еще вопрос: «Сталин – мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию?». В октябре 2008 г. «полностью/скорее согласны» 50 %, в марте 2018 г. – уже 57 %. За этим тоска по великой стране, по атмосфере подъема и причастности к ней.

Жить под новым Сталиным готовы 1/3 населения. Десять лет назад 50 % россиян считали, что «наш народ может обойтись без руководителя такого типа, как Сталин, который придет и наведет порядок». Сегодня таких 37 %[241]. Коллективная душа общества болит. Риски, высокая сейсмика, распространение бедности. И 1930-е – начало 1950-х кажутся тем, без чего обойтись нельзя.

Есть простая мера истории. Прогнозы 1900-х давали численность населения России в современных границах до 300 млн чел. Сегодня она в 2 раза меньше. Огромная часть этого сокращения, включая тех, кто не родился, имеет основой 1917–1953 гг.

Это забыть нельзя.

И еще. Нужно отделять то, что случилось бы все равно, взял бы Сталин власть или нет, от всего, что связано с личностью самого Сталина.

Отрок, ныне известный как Сталин, писал: «Роза бутон раскрыла, обняла фиалку, проснулся и ландыш, склонил под ветром головку»[242]. И еще он писал: «Стремится ввысь душа поэта, и сердце бьется неспроста; я знаю, что надежда эта благословенна и чиста!»[243]. Сильно пьющий отец, бросивший семью. Третий сын, после умерших двух, над которым бесконечно тряслись. «Очень любил цветы, особенно васильки и ромашки», «Сосо преуспевал в пении в церковном хоре»[244]. «Свидетельство воспитанника Горийского духовного училища»: «поведение – 5, Ветхий Завет – 5, Новый Завет – 5, Православный катехизис – 5, поведение – 5».

Значит, заповеди Иисуса знал на «5».

Личная подпись Сталина стоит на более чем 300 расстрельных списках.

Но все-таки, что случилось бы неизбежно, взял бы Сталин власть или нет?

Большевизм как идеология – крайнее течение в социалистическом движении. Большевизм, победивший в 1917–1921 гг., сам по себе диктовал будущую модель общества и экономики, кто бы ни был у власти. Он нетерпим к частнику. Государство – абсолютный собственник на землю, ресурсы, ключевые производства и другие «командные высоты».

Мог в этой среде существовать частник, не как «временное отступление» в НЭПе? Да, мог, но в гораздо более узких границах, чем в моделях рыночной экономики, сложившихся в Европе под влиянием правой социал-демократии и конфликтов XX века («социальная рыночная экономика», континентальная/скандинавская модели, «экономика для всех» британских лейбористов).

Каким же тогда было российское будущее в начале 1920-х? Большевизм на горизонте в 20–30 лет объективно должен был усиливать вертикали в экономике и обществе. Иначе вся постройка рассыпалась бы. Давление из-за границы, память общества о «прежнем» подталкивали к тому же.

Следствие – неизбежность монополизма, прямого управления из центра, избыточной концентрации власти в руках немногих во всех областях жизни.

Сращивание партии и государства было неизбежно. Вертикали – неизбежны. Привязка населения к местам, к предприятиям, жесткий контроль за его движением – неизбежны. Минимизация доходов семей при переносе тяжести «социалки» на государство – не могло не быть. Бум бесплатного труда (армия, трудовые мобилизации, страна лагерей) – прямое следствие системы. Низкая цена жизни – неизбежна. Власть идеологии, пропаганды, мифов – неизбежна.

В этой реальности не мог не сложиться исключительный по силе институт личной власти. Неважно кто – Иванов, Петров, Сидоров. Не было бы Сталина – был бы кто-то другой. Со всеми прелестями личной борьбы за власть. С негативным кадровым отбором, потому что в жесточайших вертикалях те, кто думают, дают новые идеи и независимы, не выживают. Они не вырастают. Уходят во внутреннюю или внешнюю эмиграцию. Убираются системой. Вымываются с каждым поколением.

В такой системе власть – это замена собственности и денег. Личная власть – их эквивалент. Грызня, чистки, волны чисток, опричнина закономерны. Личные зависимости «сверху вниз» – как без них? Сильнейший репрессивный аппарат, без которого нет вертикалей. Разделяй и властвуй. Лес рубят, щепки летят. Массовые чистки и посадки. Все это случилось бы и без Сталина.

Модернизация только «сверху», большим скачком, сверхбыстрый рост жестким нажимом. За счет чего? Конечно же, за счет прямого, административного перераспределения средств. А у кого их взять? Ответ один – отъем у населения. У крестьянства. Реквизицией последних ценностей у горожан, экспортом хлеба в голодные годы. Принудительными займами. Торгсином, распродажей коллекций за рубеж. Все это абсолютно закономерно – разве что при ком-то другом, может быть, было бы чуть помягче.

Гулаговский труд как источник – должно это было случиться без Сталина? Конечно. Пусть даже не в самой жесткой, убийственной форме, как при нем. Пусть меньшими объемами, но по сути – то же, отражающее саму суть большевизма, его тоталитарной модели.

История не знает сослагательного наклонения. Но логика системы, идей, составляющих ее ядро, всего, что происходило в 1917-м – 1920-х, подсказывает: все было бы именно так! Закономерность насилия. Диктатура, имеющая форму личной, аппаратной, партийной, государственной и, конечно, тех, что ласково назывались «карательными органами».

А как же быть с всеобщей грамотностью? С лампочкой Ильича? С тем, что от темпов индустриализации в 1930-е «сносит голову»? С атомной бомбой, наконец, с которой Сталин оставил Россию?

Сталинская модернизация в России, как и ряд других в последние 300 лет, произошла в терроре, «железной рукой», с убылью и огромными бедами для населения (см. выше).

Да, победа в Великой Отечественной войне! Мы плачем, мы гордимся, мы встаем на колени. Но какой человеческой ценой – эти перемолотые миллионы жизней! На каждого немца погибли трое советских. По меньшей мере, трое.

Это закономерность? Были бы Иванов, Петров, Сидоров, не Сталин – это все равно случилось бы? Исторический закон «крайностей» действует в России (см. выше). Победы, великие победы – через великие утраты жизней.

Победы велики. Но с какой растратой людей, самых обычных, наших семей.

Тоталитаризм неизбежно приводит к тому, что наверх забирается тот, кто жестче и безжалостнее всех, кто больше стремится к власти, кто готов жертвовать массами, личностями, будучи не ограниченным моралью. Расстрелять? Вычистить? История диктатур не знает исключений. Социальный дарвинизм – наверх только «самые». Готовность пролить и попить чужой кровушки – да сколько угодно.

И в этом смысле неважно кто – Иванов, Петров, Сидоров. До власти должен был добраться тот, кто внутренне готов стать Им. Истории превращений в Отцы народов и в Великие вожди бесконечны. Когда тому, кто забрался наверх, сносит голову.

Такой, как Сталин, закономерен. Но такой ли в конкретных чертах своей личности?

Россия Александра II – другая, чем Николая II или Александра III. Страна та же, ее базовые конструкции – те же, но мы все чувствуем разницу. СССР Хрущева, Брежнева и Горбачева – это во многом разные страны. Так же, как Америка Буша, Клинтона, Обамы и Трампа во многом несет черты личности каждого из них.

Образно говоря, мы – внутри того, кто находится у власти. Внутри его характера, талантов, комплексов, инстинктов, деформаций, если они есть.

Сталин, кто он? Сильнее других в организации? Да, конечно. Крайне изобретателен в хитрости, ожидании, в аппаратной борьбе? Безусловно. Тот, для кого другой человек, масса людей – расходный, биологический материал? Никаких сомнений. Актер и игрок? Да, агрессивный. Сколько силы, терпения, обдумывания нужно, чтобы в шахматной человеческой игре сбрасывать сильнейшие фигуры десятилетиями, одну за другой.

Был ли он человеком идеи, когда цель оправдывает средства? Или большевизм был только оболочкой для режима личной власти? Ответа на этот вопрос нет, хотя очевидно, как много личного, изощренного он вкладывал в репрессии. «Репрессии в области социалистического строительства являются необходимым элементом наступления»[245]. Личная подпись Сталина на 357 известных расстрельных списках на более чем 40 тыс. чел.[246] «За расстрел всех 138 человек» – это резолюция рукой Сталина[247].

Большая, общесоюзная машина репрессий. План, учет, контроль. Тысячи организаций. Десятки тысяч людей в них. Полный цикл расстрельного и лагерного производства. Тысячи нормативных актов, в т. ч. высшего уровня. Лимиты расстрелов, спускаемые сверху. Инфраструктура, охватывающая всю страну. Через это прошли от 3–4 млн человек и выше (данные разнятся). Все это документально подтверждено.

Такая машина строится только лично главой государства, под его прямым руководством и неизбежно несет на себе отпечаток его личности. Иного просто не может быть. Никто до Сталина не подошел в современности так близко к формуле «Государство – это я». Дальше – область деятельности тех, кто профессионально занимается психологией и болезнями личности. Психологическими травмами, полученными в детстве. Местью, удовольствием от унижения своих врагов, пристрастием к массовым убийствам. При скромности, внешней простоте и мелких проявлениях заботы о ближнем, о чем любили писать его бывшие охранники.

Что за эволюцию испытал этот человек? Еще в 1932 г. он запретил «Рассказы о детстве Сталина». Написал, что такая книжка может «вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно». И дал резолюцию: «Советую сжечь книжку»[248]. А в 1943 г., правя гимн СССР, уже свободно пропустил, без всяких околичностей: «Нас вырастил Сталин», далее по тексту[249]. Нас вырастил?

Правда, что делать? С одной стороны, понимание того, какая гигантская работа была сделана народом при сталинизме. Большая индустриальная страна. Сколько добровольных жертв, энтузиазма. Победа в великой войне. Мы – живы. Мы лично – спасены. Как выжившие, дети выживших. И мы понимаем, что у всего этого были центры управления, без которых – никак. И главный центр был Сталин. Факт, факт, факт.

С другой – какой же это был мрачный, обработанный пропагандой, стенобитный мир. С какими бесчисленными несчастьями и гибелью людей, гибелью их времени, их жизней. Не управление – а кукловод. Не переплавка – а репрессии. Мир, в котором были наши родители. Да, мы понимаем, что они еще и смеялись, нас рожали, плавали в собственной юности. Им было счастье в своем бульоне, как нам – в своем. Но жизни их растрачивались. Они могли сделать гораздо больше.

Мы догадываемся, что экономическое чудо в СССР можно было сделать не уничтожением, а решимостью поощряемого народа. Его страстным желанием жить лучше. Именно об этом нам говорят истории 15–20 стран, совершивших экономическое чудо после Второй мировой войны. Об этом во все горло кричит российский НЭП.

Какой же все-таки это был Зверь по Апокалипсису. Не герой. Один из жесточайших диктаторов XX в. Так называемый «отец народов». «Великий вождь и учитель». «Вдохновитель и организатор» всего. «Безгранично доверие трудящихся нашей страны мудрому сталинскому руководству»[250].

Нам с ним жить и дальше в мучительной двойственности, когда победа и поражение – они величайшие – одно и то же.

И он еще здесь.

Он никуда не делся.

Сначала – отдать должное. Горбачев – человек, который дал России шанс взять новый старт, «вернуться» к февралю 1917 г. Сделал это, когда прошли три поколения, после 70 лет бытия в железобетонном государстве, в директивной экономике, под «сенью» тотальной обработки массового сознания. Он – крупный, особенный человек. Если не удержал, не смог, ошибся – судить не имеем права. Никто из нас не брал на себя такой тяжести и таких страданий, потому что без них «перестройку» было вынести нельзя.

Подробности катастрофы (1987–1991) см. ниже.

Но почему неудача? Почему вместо союзного государства – распад? Почему не удалось в союзе, всем вместе, создать развитую рыночную экономику и через 15–20 лет войти в «золотой миллиард»?

Это – главный урок. Начинать только с тех реформ, которые реально улучшают положение людей. Особенно если речь идет о полуголодной стране, зависящей от импорта зерна. Если реформы делают семьи состоятельнее, модели коллективного поведения меняются. В стране возникает центростремительное движение. Оно способно преодолеть любые конфликты интересов, любую деструкцию.

Главная проблема «перестройки» 1980-х в том, что рост благосостояния на деле не был целью № 1. Масса других целей – высвобождение, обновление, демократизация, новое мышление, гласность, конец холодной войны, ускорение, интенсификация, научно-технический прогресс, догнать в технологиях, самостоятельность, самоокупаемость и т. п.

Но во всем этом мало было – накормить, набить семьям карманы, дать им собственность. Хотя начинали правильно – разрешили индивидуальное предпринимательство, кооперативы.

Жестокой ошибкой рубежа 1990-х было рассматривать сбережения населения не как заработанные «потом и кровью», а как «денежный навес», не обеспеченный товарами, который нужно убрать отъемом – денежной реформой. Такие удары никогда не забываются и не прощаются, особенно, когда экономика и реальные доходы населения падают.

Такой была денежная реформа января 1991 г. В апреле еще один отъем – рост розничных цен, регулируемых государством, в 2–3 раза[251]. А следствие? Усиление хаоса в экономике.

И не начинать с демонтажа вертикалей власти. Сначала высвобождение экономики, появление в ней рыночных начал, частных интересов, рост на этой основе товарной массы и состоятельности населения, ослабление принуждения в производстве, при сохранении жестких политических и административных вертикалей (с осторожными подвижками в идеологии).

Это сохраняет управляемость во время реформ.

А уже затем на основе все большей «сытости», роста, атмосферы подъема – начало осторожного демонтажа вертикалей, переход ко все большей свободе в политической сфере, демократизация, «высвобождение» населения.

«Поворачивая экономику к рынку, важно помнить – делается это ради человека»[252]. С этим нельзя не согласиться. Обратное означает хаос и распад, как это и случилось в бывшем СССР.

Смещение в сторону свободы против принуждения неизбежно вызывает взрыв энергии в обществе, множественности интересов. Растет энтропия системы, в ней возникают разрушения.

Они должны опережаться развитием (рост ресурсов, технологий, связанности общества, ослабление центробежных сил).

Если бы в конце 1990-х в СССР сформировался удачный экономический проект (быстрый рост, наполнение потребительского рынка, сокращение разрывов в технологиях с Западом, либерализация в двухсекторной экономике), то, с высокими шансами, распад Союза мог бы не случиться или же распад был бы не таким жестким, открывая дорогу для интеграции постсоветских государств (вместо, на практике, нарастающего десятилетиями раскола).

Когда произошел перелом? Когда деструкция, реакция распада в СССР опередила развитие? По оценке, время перелома – лето-осень 1988 г. (начало «парада суверенитетов»).

Заболтать, заговорить – и не успеть. Создать картинку говорения, а не делания, с неизбежной усталостью публики, с быстрой утратой доверия – «опять он»/«они». Отстать от темпов изменений, которые сами же вызвали. Быть оттесненными другими деятелями. Создать атмосферу «утраты ресурсов и контроля», «игры вдогонку» и, наконец, утраты власти. Повторяться на уровне общих концепций, без деталей. Утратить новизну.

Все это «слепок» с того, что случилось в 1917 г. и в конце 1980-х. Так проигрывают.

Времена перемен – всегда поток крайностей, особенно в идеях. В конце 1980-х крайность «слева» – возврат директивной экономики, крайность «справа» – рыночный фундаментализм.

Во второй половине 1980-х напрашивалась, кричала о себе идея «золотой середины». Это двухсекторная экономика, в которой, опережая всех, нарастает частный сектор, прежде всего аграрный, больше товаров и услуг для населения («накормить и насытить»), а госпредприятия сбывают свою продукцию (ту, что сделана сверх плана) на рынке, потихоньку врастая в коммерцию и размывая госсобственность. Коммерческие банки возникали бы с отставанием от событий в реальном секторе (а не наоборот, как это было). Почему? Нужен какой-то остров стабильности (расчеты, кредиты, процент, валютный курс и т. п.) в изменяемой экономике.

Если бы линия «золотой середины» победила в 1986–1988 гг., политическая и экономическая реальность могла быть совершенно другой.

Крайности, как и раньше в истории России, взяли верх. Победил рыночный фундаментализм. Мы сбросили с обрыва большую универсальную экономику (вместо ее осторожного преобразования) и получили на выходе сырьевую, огосударствленную экономику, на 70–90 % зависящую от импортных технологий, с огромными пустыми продуктовыми нишами, заполненными импортом, настроенную на постоянный вывоз людей и капитала.

Треть века, из крайности в крайность – к экономике вертикалей. Ну что за жизнь!

Нет ничего хуже во время реформ, чем возникновение параллельных центров силы. Это хорошо показали февраль и октябрь 1917 г. И это же подтверждено со всей очевидностью в 1988–1991 гг. Как только двоевластие начинает набирать силу – деструкция и распад неизбежны.

Все это легко говорить, будучи свидетелем, а не участником событий. Или же после 30-летнего пути трансформаций, когда набирается и свой, и чужой опыт. Поэтому учить эти «уроки» нужно с глубоким уважением к тем, кто во второй половине 1980-х, находясь во власти, ввязался в уникальное, новое дело – в попытку изменить дирижистское общество, административную экономику, имевшую 70-летнюю традицию. До этого Россия веками была жестко централизованным государством. Все это при тотальном отсутствии международного опыта (Китай был еще не в счет).

Те, кто вступил на путь реформ, сталкивались с неизвестностью. Они испытывали всю тяжесть личной, исторической ответственности (для большинства из нас она была бы невыносима). И еще – они конфликтовали с устоявшимися с детства догмами, страхом и непредсказуемостью, если речь идет о личной судьбе.

Мог ли выжить Советский Союз?

Ответ, пусть сто раз дискуссионный: да, конечно! Мог бы выжить и даже развиваться, если бы его трансформация началась с того, чтобы «накормить народ», резко повысить его благосостояние, осторожно высвобождая рыночные силы на земле и в отраслях, производящих предметы потребления. Если бы проводились только популярные реформы, повышающие качество жизни, а все изменения вертикалей (идеология, власть) шли бы с лагом во времени.

Мы этот урок выучили? Никто не знает. Время покажет.

У автора.

• Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020. С. 10–13, 80–99, 129, 130–133, 219–253.

• Миркин Я. Уроки перехода // Горбачев. Урок свободы. М.: Весь мир, 2021. С. 210–214.

Всегда, во все времена в России находились люди, пытавшиеся предугадать, что будет впереди. Они же умоляли, кричали, предупреждали, потому что им казалось – да что там казалось, они были уверены, – что впереди времена темные, не хлебные, что хаос и сумятица подбираются к стране.

Чаще всего они были правы, родом из тех, что нутром чуют, или даже из тех, что пытаются вопрос изучить и предсказать, твердо, логически, что впереди беда. И чаще всего – а, скорее всего, всегда, – голоса их были совершенно ни к чему: для тех, кто наверху, эти голоса были совершенно незначащими, и жизнь шла так, как она была должна – скорее, не должна – идти.

Что ж, хотя бы вспомнить кого-то из них, потому что в России они не переводятся, и всегда найдется какой-то человек, который заламывает руки и кричит: «Что же вы делаете? Куда вы идете? И разве вы не видите?».

Но нет, они – «не видите», неизменно ввергая Россию в горечь и смуту.

[253]

Каждый хотел бы говорить с властями на равных, добиваясь лучшего для родины. Только немногим это удавалось. Нужно иметь мужество, чтобы встать один на один с государством, но не для того чтобы ломать его насилием, а чтобы мирным словом, проповедью пытаться изменить его пути, достучаться до разума властей предержащих. И что получить в ответ? Насилие? Глухое недовольство? Отторжение от карьеры? Смешок? Да, конечно. Но хуже всего – глухое молчание.

В 1902 г. Николай II передал графу Льву Николаевичу Толстому словесное сообщение, что государь прочел его письмо, но «никому показывать не будет», тем самым давая понять, что оно оставлено как без последствий, так и без какого-либо обсуждения – или осуждения – со стороны высших властей[254]. Глухое молчание – таким был ответ. А что хотел Толстой? Чего он пытался добиться своими письмами, раз за разом? И кем он себя возомнил?

Не было еще в России никаких революций, было только брожение, нелепые мечты, были эксцессы, но все еще можно было остановить. Граф Толстой взял себе привычку учить царей. Письмо за письмом в начале 1900-х обращался к Николаю II. И сейчас-то его страшно читать.

«Треть России находится в положении усиленной охраны, т. е. вне закона. Армия полицейских, явных и тайных, все увеличивается и увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими, к которым теперь причисляют и рабочих. Цензура дошла до нелепости запрещений, до которых она не доходила в худшее время 1840-х. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь… Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде готовятся, и неизбежно будут, новые и еще более жестокие.

И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники Ваши уверяют Вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и Ваше спокойствие и безопасность.

Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное Богом всегдашнее движение вперед человечества»[255].

И еще Толстой писал, адресуясь императору: «были братоубийственные кровопролития и везде готовятся, и неизбежно будут, новые и еще более жестокие». Эти его пророчества исполнились. Впереди были 1905, 1914–1916, 1917, 1918–1920 гг.

Письма Толстого «наверх» писались за несколько лет до его смерти, и сам он много раз давал знать, что терять ему нечего, что смерть на пороге, но ему хочется успеть высказаться о самых важных для него вещах.

Как в России избежать «братоубийственного кровопролития»? Вот ответ Толстого, его требование к государству: понять, в чем истинные желания народа, дать ему настоящее движение, сделать все, чтобы выполнить эти желания. Не останавливать движение жизни в народе!

Именно эту крамолу он сообщает первому лицу в начале 1900-х. «Мерами насилия можно угнетать народ, но не управлять им. Единственное средство в наше время, чтобы действительно управлять народом, – только в том, чтобы, став во главе движения народа от зла к добру, от мрака к свету, вести его к достижению ближайших к этому движению целей. Для того же, чтобы быть в состоянии это сделать, нужно прежде всего дать народу возможность высказать свои желания и нужды и, выслушав эти желания и нужды, исполнить те из них, которые будут отвечать требованиям не одного класса или сословия, а большинства его, массы рабочего народа»[256].

Господи, какой идеализм! «Стать во главе движения народа от зла к добру, от мрака к свету». Власти должны спросить сами себя, куда идет движение народа! Не загоняется ли оно властями в угол? Какие главные желания народа? Как исполнить их? Как вызвать к жизни только развитие, только эволюцию?

Не наивно ли ожидать, что так случится в том сверхжестком, «вертикальном» государстве, каким была Россия в начале 1900-х? Что это за детскость?

Наивность Толстого, наивность Ивана Озерова, наивность Андрея Сахарова, наивность любого разумного, рационального человека, спрашивающего одно и то же, и еще, часто: что будет дальше? Вместе с детским вопросом к самому себе: «Могу ли я сделать своим словом, своим разумом хоть что-то, чтобы так расположить власти, когда они существуют в жестких вертикалях, чтобы жизни людей в таком государстве были – во всех смыслах – сохранны, сбережены?».

Как жить без этой наивности? Всегда, в любой момент, в любой точке общественных поворотов нужно повторять эти вопросы и пытаться искать ответы на них, исходя из того, что главной ценностью, особенно в России является человеческая жизнь, достойная жизнь – жизнь каждого из нас.

Мы не знаем, имели эти письма хотя бы какое-то влияние или нет. Мы совершенно не знаем, играли они хотя бы малейшую роль в том, чтобы прекратить насилие в России 1900-х. Нам неведомо, что испытывал Николай II, читая толстовские письма, было ли хотя бы малейшее воздействие на те решения, которые он принимал. Ничего этого мы не знаем, но знаем только, что внутренняя обстановка в России в начале 1900-х была все хуже с каждым годом, она все накалялась, а Толстой переходил от письма к письму к все более отчаянному слогу.

Сначала адресат был для Толстого «любезный брат», он даже позволял себе закончить письмо, как «любящий Вас», или даже как «помоги Вам Бог сделать то, что Ему угодно», но дальше – всё хуже. «Царю и его помощникам… Опять убийства, опять уличные побоища, опять будут казни, ложные обвинения, угрозы и озлобление с одной стороны, и опять ненависть, желание мщения и готовность жертвы с другой. Опять все русские люди разделились на два враждебных лагеря и совершают и готовятся совершить величайшие преступления» (1901)[257].

В 1905 г., в неоконченном черновике письма он написал уже с отчаянием: «Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете? Вы боретесь за власть, которая уходит от вас. Но не важно то, что вы удержитесь или не удержитесь во власти. Важно не это. Важны телесные и духовные страдания, то развращение, которым подвергается русский народ вследствие того, что вы не умели и продолжаете не уметь или не хотите употребить свою власть на благо народа»[258].

Но хоть какая-то «духовная связь» между писателем Толстым и Николаем II была? Вот записи из дневника последнего: 9 октября 1911 г. «Я читал вслух посмертные рассказы Л. Толстого в рукописи». 22 декабря 1912 г. «Читал вслух повесть "Казаки" гр. Толстого. 3 января 1913 г. «Вечером читал вслух "Набег" гр. Толстого»[259]. Да, вещи всё военные. Известно, что запоем читал «Войну и мир», прежде всего военные куски, и даже в Екатеринбурге читал[260]. «Одно из самых светлых воспоминаний – это уютные вечера, когда Государь… приходил читать вслух Толстого, Тургенева, Чехова»[261].

Толстого, Тургенева и Чехова? Странно все это. Когда входишь в книги писателя, когда попадаешь в его внутренний мир, поневоле начинаешь разделять его духовные ценности. Да или нет?

В этом случае, скорее, нет. Бытие Российской империи было бесконечно далеко от толстовства. «Что вы делаете?» – писал Толстой.

Сидит человек, знаменитый писатель, и пишет письма «наверх», первому лицу. Обрушивает на него и на его правительство массу идей. Но каких? Чего он хочет? Прекратить насилие, глухоту властей, буйство внутри страны, дать дорогу для «движения народа». Уговорить власти отказаться от насилия, не дать погибнуть массе людей, сохранить жизни. Пытается «протолкнуть» идеи реального народного представительства, выборности, отказа от сверхконцентрации власти, неизменно приводящей к ошибкам. А власть или молчит, или недоуменно пожимает плечами. Витте высокомерно называл общественные идеи Толстого «старческим младенчеством»[262].

Будущее показало, что зря. По Толстому, самое «задушевное желание народа», в котором более 80 % крестьяне, – земля! Дать землю крестьянам, дать «свободу пользования землей». Именно земли народ «все еще желает от русского правительства»[263].

А как это сделать? Ответ: «уничтожение земельной собственности и признание земли всеобщим достоянием», «признание земли общей народной собственностью» и, на этой основе, «свобода пользования землей»[264], а «выборные от всего народа комитеты» – им будет «поручено обдумать и решить, в какой форме должно и может быть осуществлено это освобождение земли от права частной собственности»[265]. По смыслу – официальный передел земли, силовой, «сверху» отъем ее у крупнейших собственников.

Что будет, если этого не сделать? У Толстого прямое пророчество: «ужасы революций 93 года с казнью Людовика XVI, или 48 год с постыдным бегством Людовика Филиппа, или ужасы коммуны 71 года»[266]. Разве эти слова пустые, «не от мира сего»? Разве все так и не случилось? В 1917 г. отъем земли материализовался, со всеми ужасами революции, коммуны и казней.

«Земля – крестьянам!» – один из краеугольных камней Октябрьской революции. Именно с этим требованием произошел черный передел 1917–1918 гг., именно так пытались осуществить черный передел в 1905–1906 гг. «Земля – крестьянам!» и «социализация земли», отказ от частной собственности на нее – программные требования эсеров и большевиков. «Декрет о земле» был принят одним из первых, 26 октября 1917 г. (по старому стилю). В пункте первом декрета – «помещичья собственность на землю отменяется немедленно, без всякого выкупа». Как раз тот случай, когда пророчества сбываются.

А как же столыпинская, с 1906 г., аграрная реформа? Она и вправду была должным ответом властей на «главнейшее желание народа». Эта реформа – попытка дать землю эволюционным путем, найти классовый компромисс в рамках «разумного, просвещенного правительства». Если бы не мировая война и не дитя ее – революция, реформа могла бы стать успешной. Но так это или нет, нам не узнать никогда – историю вспять не повернешь.

Слушайте Толстого! Слушайте любого другого думающего, «бьющего в колокола»! «Разумному и просвещенному правительству» нетрудно угадывать «главнейшее желание народа», была бы воля. В обществе по таким вопросам всегда стоит крик. И еще: завтра вопрос о земле в России, об обезземеливании снова может стать острейшим. У нас расширяются латифундии, они охватывают не менее 10 млн га земли[267]. Аналог – Латинская Америка, латифундии – это острейшие конфликты.

Еще одна идея Толстого – «освобождение людей от всякой правительственной власти, замена насилия свободным и разумным соглашением»[268]. «Время государства прошло», «государства, особенно теперешние, только вредны»[269]. «Главное зло государственного устройства не в уничтожении жизней, а в уничтожении любви и возбуждении разъединения между людьми»[270].

Это как раз утопия. Существование таких сложнейших систем, как общество, невозможно без систем управления. Это азбука системного анализа, азбука бытия. Государство и есть такая система управления. Человека без головы не бывает. Как ни складывай кубики, пытаясь управлять обществом, как ни называй их, все равно получится государство. Абстракция будущего без государства неизбежно приводит к крови и командным системам. Мы все это видели в XX веке у себя дома. Лозунг об отмене государства обернулся самым отчаянным государственным насилием.

Другой вопрос: какой должна быть природа государства? Чьи интересы оно должно выражать?

Еще раз попробуем услышать Толстого: «единственное средство в наше время, чтобы действительно управлять народом, – только в том, чтобы, став во главе движения народа от зла к добру, от мрака к свету, вести его к достижению ближайших к этому движению целей»[271].

Выражать интересы народа в целом. Подчинить государство добру, выслушав желания народа, исполнить те из них, которые будут отвечать требованиям большинства[272]. Что может быть лучше? Идеал любви[273], прежде всего к своему народу, – есть ли что-нибудь сильнее? Действовать как «разумное и просвещенное правительство»[274] – что здесь не так?

Государство для исполнений желаний народа, не отдельных классов или групп – это идея на все времена. Власть, угадывающая главные желания народа и стремящаяся исполнить их, именно для этого существующая. Только такая власть может быть «инструментом добра». В этом должна быть истинная природа государства. Под каждым словом Толстого можно подписаться.

А в чем сегодня сокровенное желание народа в России? В чем добро для него? С чем бы сегодня обращался Толстой к властям? Ответ: жизнь 80+ (ожидаемая продолжительность жизни в России – 70+ (2021), мы – 97-е в мире) (2020, ВОЗ), достаток, растущее имущество семей на несколько поколений вперед, мир, спокойствие, возможность встать на ноги после 100 лет тяжких испытаний. Высокий уровень (индекс) человеческого развития, мы сейчас на 52-м месте в мире (2019, UNDP). Это было бы счастьем, пять поколений российских семей теряли людей и активы. Мы – страна выживших, страна, теряющая каждый год сотни тысяч людей из-за «естественной убыли».

А что еще добро для нас? Свобода распоряжаться самими собой. Те, кто связаны по рукам и ногам, плохо выживают в мире, полном изменений. Нам всем нужна, после великих потрясений, спокойная, свободная, хотя и быстрая работа на самих себя, без мобилизаций, без нечеловеческого напряжения сил – ими был заполнен XX век. Только тогда такой человек, как Толстой, смог бы написать, наконец, что Россия пользуется «полным благоденствием» и стоит «в деле истинного прогресса впереди всего человечества»[275], а письма его властям были бы полны спокойствия и радости.

П. Клее

[276]

Жил-был в Российской империи счастливый человек. Звали его Василий Осипович Ключевский – суховатый, худощавый, невысокого роста и беспримерного обаяния, из попов да дьячков, вековавших в пензенских краях. Был он лучших человеческих достоинств и любил людей, будучи очень ими любимым. На этом можно бы закончить, если бы он не составил эпоху в российской истории – не как деятель, а как тот, кто пытается понять ее факты, смыслы и дать нам взгляд, цельный взгляд на то, как мы устроены – народ, общество и государство – и что с нами будет.

Читайте Ключевского! С ним вы почувствуете плоть истории и еще раз спросите себя: где были наши семьи, как они уцелели в череде светлых и темных эпох, как пробились через мириады событий, в каждом из которых был риск – уцелеть или нет? И еще вы погружаетесь – кажется, что чувственно, телесно – в запах, тепло, пространство российской земли, вы оказываетесь среди реки времени и, если закрыть глаза, кажется, что жизнь, как история, длится вечно, век от века, и наша жизнь вместе с ней – бесконечна.

Впрочем, перейдем к делу. Прожил 70 лет (мало), прошел через четырех императоров (1841–1911), женился на старшей сестре той, кого любил (так кажется), защитил три диссертации (кандидатская, магистерская – 6 лет работы, докторская – 10 лет), знал четыре языка, в самом начале – семинария с гимназией (превосходно), академик, профессор, 108 лет непрерывного чтения лекций, если их «условно вытянуть… в единую линию» (30 лет – Московский университет, Московская духовная академия – 36 лет, Александровское военное училище – 16 лет, Высшие женские курсы – 16 лет, Московское училище живописи, ваяния и зодчества – 10 лет)[277]. Вот один из его знаменитых афоризмов: «Кто неспособен работать по 16 часов в сутки, тот не имел права родиться и должен быть устранен из жизни, как узурпатор бытия»[278]. Для магистерской Ключевский нашел и изучил в оригиналах около 5000 архивных рукописей, «убийственная работа»[279]. Таков был его способ бытия – первоисточники, архивы, максимум, отовсюду, годами, собрать, обработать, рассказать. Тысячи рукописей, в разных состояниях, разными руками писанные, за 5–6 сотен лет!

Внешне крайне прост. Тайный советник, куча орденов, одетый в самое простое, в поношенный сюртук, поношенную шубу. Простой дом, простая еда, актерский (свидетель Шаляпин) и литературный таланты. Мы еще не родились, и неизвестно, родимся ли, на дворе год 1893-й, все еще спокойно и нет войны. Знаменитый историк Ключевский, 52 года, пишет в дневнике: «28 июня. "Александр" бежит прямо на Запад, где горизонт догорает последним огнем вечерней зари. Над заревом повисли разорванными лоскутами темно-синие редкие облака. Речная даль впереди белеет тускнеющим стеклом, справа окаймленным чуть заметной линией низкого берега, и слева поднимается лесистая изогнутая стена. Впереди светло и свежо, а позади парохода сырая и серая мгла сливается с шумом взбудораженной воды и туда убегает черная струя дыма, медленно выползая из пароходной трубы»[280]. Мир спокоен и очень хочется жить.

Что еще? Боготворим студентами. Всегда аншлаг на лекциях! В зале до двух тысяч человек, они сбегались со всей Москвы, висели гроздьями на подоконниках, забивали проходы. Яркая, образная речь, история – как живое действие, но строгое, данное в системе, ясный негромкий, певучий голос, который все очень любили (он преодолел детское заикание). «В аудитории напряженная тишина, разве только прорвется взрыв веселого смеха или восторженных аплодисментов. После таких лекций студенчество устраивало… бурные овации»[281]. «Курсистки, чтобы проникнуть на лекции Ключевского в университет, куда их не пускали, переодевались студентами и остригали волосы»[282].

Сыпал шутками и афоризмами. Они были знамениты. «Человек – это величайшая скотина в мире». «Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий». «История учит даже тех, кто у нее не учится; она их проучивает за невежество и пренебрежение». «Чужой западноевропейский ум призван был нами, чтобы научить нас жить своим умом, но мы попытались заменить им свой ум». «Пролог XX века – пороховой завод» (как он был прав!). «Всякий порядочный администратор… обязан охранять народное благо тем усиленнее, чем бессмысленнее его понимает народ». «Государство пухло, а народ хирел». А вот еще: «Самый дорогой дар природы – веселый, насмешливый и добрый ум»[283].

Добрый ум! Мы имеем дело с очень добрым человеком, но человеком впередсмотрящим, изучающим, пытающимся понять, как все устроено в России, в чем логика ее истории и как ее сберечь. «Народное благо» – это вопросы к нам, к тому, как мы понимаем нашу общую жизнь.

По Ключевскому, любое государство, любая система правления должны быть посвящены общему благу. Беда России в том, что она тысячу лет управлялась как вотчина, как личная собственность своего хозяина – в этом нет «общего блага», есть благо личное, «хозяина земли русской», по выражению Николая II[284].

Послушаем Ключевского. Сущность и задачи государства: «верховная власть, закон, народ и общее благо»[285]. Идея народного русского государства «всею своею сущностью» отрицает вотчину, вотчинная схема заставляет «мыслить государя всея Руси не как верховного правителя русского народа, а только как наследственного хозяина, территориального владельца Русской земли»[286]. Что было в истории России? «Государство понимали не как союз народный, управляемый верховной властью, а как государево хозяйство… Поэтому народное благо, цель государства, подчинялось династическому интересу хозяина земли и самый закон носил характер хозяйственного распоряжения… устанавливающего порядок деятельности подчиненного… порядок отбывания разных государственных повинностей обывателями»[287].

Повторим за Ключевским: народное благо – цель государства. Ключевая идея истории (любое время, любая власть, любой правитель, любая деятельность, объект которой народ) – увеличение «общего блага». История оценивается по его динамике. Отсюда знаменитое мотто Ключевского – «империя пухнет, народ хиреет».

«У нас выработалась низшая форма государства, вотчина. Это собственно и не форма, а суррогат государства. Но, скажут, этой формой целые века жил великий народ и ее надобно признать самобытным созданием народа. Конечно, можно, как "голодный хлеб" можно признать изобретением голодающего народа; однако это не делает такого хлеба настоящим»[288].

«Голодный хлеб» – это хлеб из лебеды. «Петр I. Он действовал как древнерусский царь-самодур; но в нем впервые блеснула идея народного блага, после него погасшая надолго, очень надолго. Чтобы защитить отечество от врагов, Петр опустошил его больше всякого врага. Понимал только результаты и никогда не мог понять жертв». «После Петра государство стало сильнее, но народ беднее»[289].

Что в итоге сказал Ключевский? Что сказал историк, пользовавшийся всеобщей любовью в России, прошерстивший в своих «курсах русской истории» тысячу лет жизни народа в самых разных формах государства? Преподаватель истории для цесаревича Георгия Александровича (1893–1895)? Он сказал, охватывая суждением, по сути, века: «До Петра идеи "народного блага" во власти нет. После Петра она погасла очень надолго».

И еще: «Власть как средство для общего блага нравственно обязывает, власть вопреки общему благу – простой захват»[290]. «Задача в том, чтобы единоличная власть делала для народного блага то, чего не в силах сделать сам народ чрез свои органы. Ответственность в том, что одно лицо несет ответственность за все неудачи в достижении народного блага»[291]. В этих суждениях есть всё, чтобы оценить каждого, кто был когда-то вознесен историей на вершины власти.

Есть ли еще верховные «фигуры», кроме Петра I, которых обсуждал Ключевский: что случилось при них с «общим благом», «народным благом»? Уменьшилось или приросло?

Да, конечно. Это Екатерина II. Если не поминать конвейер войн («из 34 лет царствования 17 лет борьбы внешней или внутренней на 17 лет отдыха!»), если отставить в сторону четыре десятилетия «непрерывного военного напряжения»[292], то именно в ее царствование в публичный обиход сверху, с самого трона были введены конструкты «блага», «добра» или даже «любви» как основы управления российским государством. «Очень верное правило, это всегда иметь целью общественное благо»[293].

Вот «Наказ» (1766–1767) Екатерины II для создания законодательной основы бытия России. Статья 1: «Закон Христианский научает нас взаимно делать друг другу добро, сколько возможно». Статья 13: «Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направить к получению самого большого ото всех добра». Статья 241: Законоположничество есть не что иное, как «искусство приводить людей к самому совершенному благу или оставлять между ними, если всего искоренить нельзя, самое малейшее зло»[294].

Итак, фундамент государства – взаимное добро, цель правления – не отнять у нас вольность, а направить к получению добра. Степень свободы, вольности – еще один оценочный критерий истории. «Самый плодотворный труд – это свободный, безотчетный»[295]. «Рабский труд не может равняться в энергии с трудом свободным»[296]. «Чтобы Россия могла стать богатой и могучей, нужна была свобода. Ее не видела Россия XVIII века. Отсюда… и государственная ее немощь» (1879)[297]. Лучшее, что можно пожелать, – свобода мысли[298]. «Свобода – несомненный элемент общежития»[299]. «До половины XIX века внешнее территориальное расширение государства идет в обратно пропорциональном отношении к развитию внутренней свободы народа»[300]. «У нас по мере расширения территории вместе с ростом внешней силы народа все более стеснялась его внутренняя свобода… На расширявшемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа»[301].

И, наконец, согласие между частной свободой и общим интересом, как неизбежность. «Энергия личного материального интереса возбуждается. стремлением обеспечить личную свободу, как внешнюю, так и внутреннюю, умственную и нравственную, а эти последние на высшей ступени своего развития выражаются в сознании общих интересов и в чувстве нравственного долга действовать на пользу общую. На этой нравственной почве и устанавливается соглашение вечно борющихся начал»[302].

Еще одна идея, еще один урок, извлекаемый Ключевским из истории – эволюция, своевременные реформы сверху, которые позволят увеличить народное благо, но без переворотов, восстаний, страданий. «Можно было бы избежать революции, если бы правительство полууступками и колебаниями не выпустило дела из своих законных рук и не отдало его на произвол незаконной силы»[303]. Базовая идея: Куда вы смотрите?! Скорее давайте народу добром минимум назревших, необходимых реформ, а то он вам покажет[304]!

Он и показал. России «еще раз грозит бесцарствие, смутное время»[305]. Сказано было Ключевским в начале 1900-х. До 1917 г. совсем недалеко.

«Это последний царь…»

Для нас наступает минута задуматься. В чем состояла его жизнь? В ней, по совести говоря, не было громких событий, ее сюжет незамысловат, и она может быть сведена к нескольким словам: думал, писал, учил, много работал, по статусу своему влиял на умы, очень любил свой народ и пытался добиться для него лучшего. Искал в его истории не только факты, но и смыслы: почему все так сложилось в 1000-летней истории России, как добиться того, чтобы народное благо увеличивалось с каждым делением времени, как сделать, чтобы это происходило без потрясений, без смутных времен, в органическом развитии общества и государства.

Признавал ли он конфликты общественных классов? Да, конечно. Был ли скептичен в отношении той системы единоличной власти, которая сложилась в России. Очень. Ждал ли бед в будущем? Безусловно. Страшился ли потрясений? Кажется, что он их ненавидел, занимая в любом общественном конфликте примирительную позицию (особенно это было видно во время студенческих волнений). Внес ли вклад в нашу память, в нашу культуру, в наше понимание истории огромного народа? Да, блестящий вклад, детальный, в многотомных легко написанных текстах, которые еще и показывают нам смыслы в истории: смотреть на все, что происходило, на жизнь народа, на крупнейшие личности, которых он порождал, с позиций «меры народного блага», «меры бедности» (стал ли народ беднее), «меры свободы», «меры принуждения», «меры смуты» – спокойны ли были времена или же полны анархии, дезорганизации, несчастий и бед. И еще: он дал пример прогноза, какой может дать только историк, обозревающий 1000-летнюю историю своей и других стран. «Это – последний царь. Алексей царствовать не будет»[306].

Счастливый, в общем-то, человек, делавший в жизни именно то, что ему хотелось. Всеми любимый, особо не преследуемый, наоборот, даже вознагражденный властями, говорящий правду в самые сложные времена – с позиций «народного блага». Счастливый человек в переломную эпоху, когда общество было беременно реформами, а разрешилось в конце концов терактами, войной и смутой.

Можно ли быть счастливым, думая и проповедуя в обществе, в котором народ плохо устроен? Можно ли в нем остаться самим собой, не кривя душой? Мы уже знаем ответ, погружаясь в тома Ключевского, в его легкие, подвижные тексты. «Что такое счастье? Это возможность напрячь свои ум и сердце до последней степени, когда они готовы разорваться»[307]. Да, он сделал это, он получил свое счастье, дав образец на все времена.

Драма предупреждения. Иван Озеров, по отчеству Христофорович. Профессор, автор одного из первых российских финансовых учебников, макроэкономист, успешный спекулянт, член советов директоров. Сотни его предупреждений начала XX в. о том, что экономическая и финансовая политика России ведет к беде. Множество книг, умница. Под многими его текстами можно подписаться и сегодня.

«В России можно было начать постройку на несколько тысяч и довести стоимость ее до нескольких миллионов рублей, и все это совершенно безнаказанно… Это типично для наших порядков». «Мы собирали средства с населения, и вместо того чтобы возвращать их ему в полезной работе, расточали их в бесплодных и бесполезных предприятиях» («Как расходуются в России народные деньги») (1907).

Сегодня множество аналогий, повторений того, что он увидел и прогнозировал 100 лет назад. Мы живем по тем же образцам. Драма человека, который видит, что поезд несется к катастрофе, но не в силах предотвратить ее. Беспомощно машет руками.

В 1918 г. он писал: «Мы застрахуем весь мир за наш счет от… таких опытов, и, быть может, в этом состоит наша историческая миссия – быть навозом для истинной культуры». Родился в 1869 г. Арестован в 1930 г., приговорен к высшей мере. Расстрел заменен 10 годами. В 1933 г. амнистирован. Был в ссылке с женой в Воронеже. В 1942-м погиб вместе с женой в доме для престарелых в блокадном Ленинграде.

Драма неуспеха, борьбы с обществом, личная трагедия, неодолимые силы, уводящие тех, кто мыслит в интересах всех, куда-то вниз.

Жизнь пророка в своем отечестве.

[308]

Когда погружаешься в тексты Озерова 1905–1916 гг., каждый раз ловишь себя на мысли, как много в них кусков «о нас». И сразу же возникает идея исторической реконструкции. Сделать статью Озерова о нашей экономике, о нашем времени – скроенную с величайшей заботливостью и осторожностью из его текстов 100-летней давности. Что бы он написал сегодня.

Перед вами – прямая речь Озерова. У каждой фразы – ссылка на источник.

Стучите и отверзется вам

Чтобы провести некоторые идеи в сознание нашего общества, надо их повторять и повторять, только тогда они застрянут в головах людей. Капля долбит камень[309].

Опасности

Мы экономически развиваемся, но идем… медленнее других стран, и в этом великая опасность[310]. Мы идем вперед черепашьим шагом, а другие страны бегут гигантскими шагами, тогда как все страны должны… совместно конкурировать на международном рынке, и если вместе с рысаком оказалась запряженной и кляча, которая только может идти черепашьим шагом, то она не выдержит и падет в этом беге[311].

Россия – сказочная страна[312]. При проведении у нас другой экономической политики, раскроются перед массами… населения огромные богатства[313].

Деформации в экономике – что менять

Застой в торгово-промышленных сферах коренится в малой емкости… внутреннего рынка, малой покупной способности… населения. Фиск не принимал никаких мер по расширению внутреннего рынка. Все заботы его были направлены на то, чтобы дать заинтересованным сферам выбрасывать продукт на иностранные рынки[314].

Скоро ли, поздно ли, а страна, где население… сгорает с двух концов – расхода и дохода, предъявит огромный счет[315]. Нам надо вступить на новый путь: не только выкачивать из кармана населения, но пора накачивать в эти карманы[316]. Выдвигается вопрос о ремонтировании России[317]. У нас недостает множества предметов. У нас недостаток в самом необходимом[318]. Россия плохо оборудована путями сообщения[319]. Россия расслаивается. Есть Россия деревенская, и есть Россия городская. Городская Россия потребляет во много раз больше[320]. Надо расширить малую емкость внутреннего рынка путем развития производительных сил страны: усиления промышленности и организации вывоза за границу[321].

Нужно… пересмотреть, что мы ввозим и что мы сами можем добывать у себя.[322] Весь наш огромный вывоз состоит из сырья и полуобработанных материалов. Это очень невыгодно для нас, для… населения. Изделий вывозим на ничтожную сумму[323]. На крупные суммы ввозятся такие продукты, которые могли быть произведены в России, и это не дает возможности приложить свой труд нашему нуждающемуся населению[324].

Русские деньги, вырабатываемые… с огромным трудом, идут на питание иностранных денежных рынков[325]. Иностранные капиталы к нам не идут[326], питая недоверие к малой покупательной способности… населения, к тем условиям, в которые поставлено у нас развитие промышленной жизни[327].

Человеческая отчужденность от экономики

Хозяйственная деятельность у нас. не пользуется почетом и уважением. В русском характере есть что-то аскетическое – пренебрежение к материальным благам. Я говорю про русскую интеллигенцию, и потому деятельность, направленная на эту материальную сторону, не окружается у нас ореолом. Сердце обливается кровью, когда смотришь вокруг себя. Полное отсутствие творчества… когда жизнь кипит в Европе и в Америке. Там творчество идет вовсю, и темп его поднимается[328].

Менять модели массового поведения

Больно, тяжело за нашу землю, за наше население, понуро ходящее по земле. Но куда же ушел человек с титанической волей? Ведь он у нас был прежде и действовал на исторической арене; ведь мы покорили большие земли, утвердили наше господство в Сибири, на далеком севере – куда же он ушел?

Наша жизнь так сурова для большого человека, что он не может у нас жить. Для большого человека нужны свобода, простор, чтобы он мог развернуть свои силы вовсю. Не должно быть предела его воли, его хотению; он – царь своих поступков, и пусть только его совесть – его судья.

У нас не хотели такого человека – его боялись. У нас желали могильной тишины, среди которой должны были жить маленькие люди и квакать, только квакать, как лягушки в болоте.

У нас боялись сильной, яркой мысли, стальной энергии, таких непоседливых, беспокойных людей у нас не любили, не давали дороги. И когда все же они выходили на нее, им ставили преграды, недоверием окружали самый воздух вокруг них…

И достигали того, что сам он превращался в маленького человека, только хотящего, но не могущего творить[329]. Мы, русские – пессимисты не по натуре, нет, и жизнь нас сделала таковыми. В плоть и кровь у нас вошло, что без указки сверху мы ничего не смеем сделать. Мы не кипим работой; у нас нет такого пыла к работе, как у невесты к своему возлюбленному.

Вот когда мы загоримся такой работой, таким пылом, тогда – другое дело. Да, перед нами великая задача – пробудить эти… миллионы населения к смелой творческой работе[330].

Регулятивное бремя, вертикали

У нас высшей мудростью считается создание всяких препон, рогаток в жизни. На людей смотрят как на соломенных кукол, привязанных на веревочку: стоит дернуть за нее, и куклы должны идти в ту или другую сторону.

И на огромной нашей территории мы все время стремились создать такую разветвленную сеть этих веревочек, чтобы каждого русского обывателя, где бы он ни находился, в любой момент можно было направить по указке из центра, заставить его выбросить из головы свои творческие идеи.

Сколько ума и энергии было потрачено на эту хитроумную механику, и вот в результате мы и до сих пор не можем культивировать огромных пространств нашей территории[331].

Русские для эксплуатации своих богатств, чтобы обойти те препоны, которые стоят у них на пути, должны ехать в Англию и там основывать общества на основании английских законов, – одним словом одевать их в английское платье[332].

Активное государство – ради чего

У нас самодеятельность населения подавлена государством, и потому уже это последнее должно играть… большую роль в возбуждении самостоятельности в массах населения[333].

Кому – пробуждать

На государственной службе у нас сплошь культивировались зайцы, самостоятельных людей мы там не терпели, их скоро устраняли, дорога у нас была открыта только зайцу. Пора смотреть на это открытыми глазами и властно сказать: «Будет, настает другое время, открывается дорога и для человека»

И человек властный, сильный, с другой волей, пусть встанет у нас, и пусть он возьмет свой резец и начнет писать новые картины на полотне нашей истории[334].

Границы государства в экономике

Нельзя вешать дамоклов меч над частной инициативой. Сегодня одна монополия, завтра – другая, послезавтра – третья, и обыватель не будет знать, куда же идти со своей энергией, куда нести свой труд и знание, и не попадет ли он в тупик. Это может создать маразм в промышленной жизни у нас, и частная энергия будет никнуть[335].

У нас все операции государственного хозяйства обходятся чрезмерно дорого[336]. Казенные операции – вследствие той особой атмосферы, в которой зачастую совершаются эти операции, казна производит крупные переплаты[337]. Себестоимость казенных заводов всегда гораздо выше, чем на частных[338]. Пришел к выводу о полезности сдачи их в аренду[339].

Финансовая политика – куда идти

Основной задачей нашей финансовой политики должно быть не наложение заплат, а развитие производительных сил страны[340]. Нам говорят, что нужно быть бережливым, что средств у нас нет, что бюджетное равновесие надо поддерживать, что по одежке следует протягивать ножки[341]. Надо финансовые вопросы перенести в другую плоскость, плоскость финансовой политики, надо выйти из прокрустова ложа: по одежке протягивай ножки[342].

Где же взять средства? Нам говорят, что этих средств нельзя найти. Для такой великой страны, как Россия, не найти средств – вещь невозможная, это оскорбительно для… патриотического чувства[343].

Казенные подряды и поставки – по крайней мере, 10 % при других только условиях здесь можно сберечь. Здесь такая масса делается ухищрений, ставится продукт худшего качества, нарочно цены вздуваются[344].

В нашей финансовой политике есть несколько фетишей – это бюджетное равновесие, охрана государственного кредита. Бюджетное равновесие – вещь хорошая, но только если оно разумно понимается. У нас, где нельзя во многих местностях России вести ни торговли, ни промышленности, так кланяться бюджетному равновесию нельзя. Лучшие чаяния русского народа приносятся в жертву бюджетному равновесию.

Охрана государственного кредита – второй наш фетиш. Все знают, что мы искусственно поддерживаем наш кредит, отказывая себе в удовлетворении самых насущных потребностей[345]. Наши внешние кредиторы едва ли уменьшат свое доверие к нам из-за нового долга, если будут знать, что занятые деньги пошли на увеличение доходности обеспечивающего их капиталы народного хозяйства[346]. Нельзя отказываться от займов на производительные цели[347].

Финансы наших самоуправлений находятся в весьма печальном положении[348]… Земствам и городам нужны средства. Бюджеты наших самоуправлений чрезвычайно скромны[349]. Когда возникали экстренные потребности и у государственного казначейства не было средств, а их нельзя было достать путем повышения ставок существующих налогов, то государственная власть удовлетворение этих потребностей просто спихивала на наши самоуправления[350]. Ключ к финансовой реформе самоуправлений лежит не только в передележке средств между государственным казначейством и органами местного самоуправления, а в том, чтобы прежде всего создать то, что можно было бы делить[351].

Непроизводительно лежит у нас в кладовых государственного банка слишком много золота[352]. Мы по-прежнему еще, как и в эпоху меркантилизма, продолжаем видеть богатства только в накоплении золотых запасов и не понимаем, что пустить их в оборот, ввести их в живой организм народного хозяйства – это значит в будущем упятерить, удесятерить эти запасы[353]. Вместо того чтобы накоплять мертвую золотую наличность, лучше было бы превратить ее в кровь народного хозяйства, превратить в живую работу[354]. Богатство страны не в мертвых грудах золота, а в людях, в их силе над природой, и бюджет надо базировать не на механических подпорках, а на органической мощи населения, на его творческой способности подчинять себе силы природы, и степень этого умения определяет финансовую мощь государства[355].

Мы крупные суммы, принадлежащие государственному банку и государственному казначейству, держим за границей у иностранных банкиров, но ведь опять мы этим причиняем крупный ущерб казне, так как процент у нас обычно выше, чем за границей, притом мы деньги занимаем, платя по 5–6 %, ну а затем довольствуемся от иностранных банкиров ничтожным процентом[356].

Кредит – крылья хозяйственной деятельности[357]. Вступите на иной путь экономической политики, насадите мелкий кредит… снимите путы с деятельности всех и каждого в России – и население станет развивать свою деятельность… оно в состоянии будет выдержать экономическую борьбу, и в этой борьбе оно само будет делаться сильнее и крепче[358].

Расширить малую емкость нашего рынка можно при помощи иностранных капиталов. Привлекайте же их для поднятия производительности труда в широком смысле. Пустите эти капиталы широким потоком через учреждения мелкого кредита. Если мы опять станем привлекать иностранные капиталы в отдельные отрасли промышленности, то потерпим снова фиаско. Мы не должны повторить уже сделанной раз ошибки[359].

Введение в народнохозяйственный организм сразу большой массы капитала равносильно было бы введению крови в хилый, анемичный организм, и этот последний заработал бы с усиленной энергией[360].

Нужно больше творчества, больше размаха[361]!

Налоги – осторожнее!

У нас воздух напоен перспективой массы новых налогов. Нужно думать не столько о приискании черпаков, хотя бы той или иной причудливой формы, чтобы вычерпывать из карманов населения средства, а нужно заботиться о том, чтобы в эти карманы что-нибудь раньше положить, чтобы было что вычерпывать[362]. Наша ошибка была в прошлом… в том, что мы недостаточно клали в карманы населения, не возвращали ему в форме производительных расходов того, что брали[363].

Условия экономического существования у нас для масс населения весьма печальны[364]. Центр тяжести должен быть перенесен… на увеличение доходов населения[365].

Только встав на путь энергичного подъема производительных сил…, мы в состоянии будем найти средства для питания нашего бюджета[366].

Новый человек

Наша… задача – привить молодому поколению, да и всему русскому обществу – сознание нравственного долга работать[367].

Надо отрешиться от идеалов аскетизма, надо ближе присмотреться к американской культуре и памятовать, что если мы не последуем в том же направлении, то в будущем дни наши будут сочтены (не политически, а экономически)[368].

Нужно создать крепкое, сильное население, обладающее стальной волей, огромным запасом знаний, которое бы чувствовало себя призванным к творческой роли.

Надо создать население, умеющее извлекать это знание из самой жизни, население с развитой фантазией (… фантазия окрыляет нашу волю и энергию), и мир тогда в глазах такого населения приобретет иное обаяние[369].

Мы должны жить вековою жизнью России, а не одним только моментом. Мы должны думать о том, как будут жить наши потомки, и если бы мы начали 20 лет тому назад, теперь мы были бы при другом положении вещей. Ведь когда-нибудь нужно же нам начать[370].

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Прожектерствовать. Мордвинов. С. 205–207.

• Предугадать. Хлебников. С. 217–218.

За свою страну сражаться всегда стоит. Но как сражаться? Планами, прожектами, в которых всегда одно и то же – так дальше жить нельзя, нужны реформы. То, что называется «бить во все колокола».

А еще как? Есть те, кому пришлось сражаться на самом деле, потому что жизнь дала им возможность осуществить свои планы. Мы их называем реформаторами. В нашей стране эти попытки были неудачны, но зато остались имена – и какие золотые имена! Они дают образец всем тем, кто будет пробовать снова и снова изменять устройство российской жизни.

А еще как сражались? Были, и неоднократно, те, кого нам легко принять за образцы чести, достоинства, культуры, лучшей этики, те, кто защищал со всей силой любого, кто требует помощи – от человека до целого народа.

Еще и учительствовали, объясняли, как все устроено, выслеживали и обнаруживали драконов – их немало в нашей жизни – и, наконец, побеждали самые трудные обстоятельства, тем самым показывая, что делать тогда, когда кажется, что ничего сделать нельзя, как двигаться, достигая самых верхов жизни.

[403]

Россия уже 80—100 лет могла быть «Германией» или «Прибалтикой» в том, как устроена наша земля: кому принадлежит и как она кормит народ и еще пару десятков стран. Больше 100 лет тому назад вышел царский указ «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянских землевладений и землепользования»[404]. Скучное название? День указа, 9 (22) ноября 1906 г. – это день полной перемены в России. Разрешили выделять землю из общинной в личную собственность крестьян! В стране, в которой крестьян больше 80 % населения! Страна с огромным избытком населения в ее европейской части могла теперь год за годом покрываться хуторами и фермерскими хозяйствами, расселяться, брать с помощью государства новые земли в Сибири и на Дальнем Востоке. И богатеть семьями, личным имуществом – в своей массе. Это была революция!

«Каждый домохозяин, владеющий надельной землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли» (п. I.1 Указа). «Двигатель» этой революции – Столыпин. Знал, что делал – вырос в Прибалтике, в имении Колноберже, 113 км от Вильнюса (Вильно). Тринадцать лет был уездным предводителем дворянства в Ковно (Каунасе). Родился в Дрездене. Дочь Столыпина: «Было у нас еще имение в Ковенской же губернии на границе Германии, куда, за отсутствием в той местности нашей железной дороги, папа ездил через Пруссию. Он всегда много рассказывал о своих впечатлениях, возвращаясь из такой поездки…, восхищаясь устройством немецких хуторян»[405]. Хутора, личные собственники земли, процветающие хозяйства, то, о чем он мечтал для России. Быть «аналогом» аграрной Германии.

Пять лет – премьер-министр России. Стал им в 44 года. Принял страну в 1906 г., кипящую. Отдал в 1911 г., успокоенную, растущую. На руках – 5 дочерей и сын трех лет. На Столыпина было совершено 10 покушений, и в последнем он был убит, в нескольких шагах от царя. Его семью взрывали вместе с ним. Аптекарский остров, Петербург, 1906 г., казенная дача, 30 человек погибли, до 70 ранены, изувечена его 12-летняя дочь, ранен сын трех лет, найденный «под обломками разрушенного балкона»[406].

Его превозносили и чернили. «Бесспорное личное благородство»[407]. «Благородный, преданный всей душой России, патриот», «великий энтузиаст», «идея… его захватывала всего», «изумительный, до мельчайших подробностей работник»[408]. ««Большой, могучий, властный, во всем твердый и уверенный»[409] «Человек долга»[410] «Я увидел на деле, каким мужеством обладал Столыпин. Когда толпа при неистовых криках готова была броситься на солдат» – он смог остановить толпу, готовую «на погром и убийство. Кровь не была пролита на моей земле»[411]. «Рыцарь», забывающий все, кроме интересов государства, как он их понимал[412]. «Консерватор по своему мироощущению, либерал по своей политической программе и революционер по методу действия»[413].

А еще? «Высокий, статный, с красивым мужественным лицом. С Думой говорил… не чиновник, а государственный человек»[414]. «Искренний сторонник народного представительства», «друг религиозной свободы». «Когда он произносил слово „Россия“, то произносил его таким тоном, каким говорят о глубоко и нежно любимом существе. Всех поражала его изумительная всегдашняя готовность не только безгранично работать, но жертвовать собой для блага Родины»[415].

Женился на невесте старшего брата, убитого на дуэли. И очень любил ее. «Вот, дорогой ангел Оличка, я сажусь Тебе писать, чтобы покрыть Тебя поцелуями и сказать, что я люблю свою девочку нежную и что мне тяжело и тоскливо жить без нее»[416]. «Так хотелось бы сделать Тебе рай на земле»[417].

Рай? Конечно, нет. Можно найти сотни самых черных свидетельств против него. 1900-е – время «революционного террора». Он взял на душу военно-полевые суды. «В ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить… кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные… меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить трудно больного»[418]. Судить не можем. Только в 1905–1907 гг. число жертв террора – более 9 тыс. чел., в 1908 – мае 1910-го – более 7,6 тыс. чел.[419]

Великий оратор? «Всегда считал себя косноязычным и не решался произносить больших речей»[420]. Читал детям вечерами Толстого («Воскресение») и Жюля Верна[421]. Гимназию окончил на четверки. «Никогда я себя не переоценивал, государственного опыта никакого не имел, помимо воли выдвинут событиями»[422]. Правая рука его была парализована. «Он и писал очень оригинально, держа перо в правой руке, но водя его подложенной левой»[423]. Не любил охоты. «Не знал страха вообще. Это был большой козырь в жизни, но это его и погубило»[424].

Но какой же крупный человек! «В… трудную историческую минуту, когда власть не представляет никакой услады… все мы стараемся лишь целиком себя использовать, пожертвовать лично собою, только бы вывести Россию из ужасного кризиса»[425]. И еще, послушайте! «Каждое утро… я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни и готовлюсь выполнить все свои обязанности, уже устремляя взор в вечность. Вечером же, когда я опять возвращаюсь в свою комнату, то говорю себе, что должен благодарить Бога за лишний дарованный мне день жизни. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти как расплаты за мои убеждения. И порой я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы удастся»[426].

А что бы он сказал сегодня? Что бы произнес в своей речи, бывшей всегда напористой, ясной речью государственного человека? Что, если представить его на самых высоких наших трибунах в попытках повлиять на то, как мы живем сегодня? Закрыть глаза и слушать?

Вот эта прямая речь, программа из его собственных слов, он их уже произнес когда-то, она разложена по пунктам.

1. «Все помыслы, стремления мои – благо России[427].

2. Отечество наше должно превратиться в государство правовое[428]. В России… сила не может стоять выше права[429]!

3. Вся правительственная политика направлена к насаждению мелкой частной собственности[430]. Как же воссоздать крепкую, сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятельность[431]?

4. Бедность… худшее из рабств… То же крепостное право – за деньги. Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян. Смешно говорить этим людям о свободе или о свободах. Сначала доведите их уровень благосостояния до той, по крайней мере, наименьшей грани, где минимальное довольство делает человека свободным. А это достижимо только при свободном приложении труда к земле (и др. средствам производства – Я.М.), т. е. при наличии права собственности на землю[432] (и на др. средства производства – Я.М.).

5. Мне… вспомнились слова. Достоевского, что «деньги – это чеканенная свобода». Поэтому правительство не могло… не дать удовлетворения… врожденному у каждого человека… чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода. Тогда только писаная свобода превратится в свободу настоящую, которая… слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма[433].

6. Великая задача наша – создание крепкого единоличного собственника, надежнейшего оплота государственного строя[434]. Главная наша задача – укрепить низы. В них вся сила страны! Их более 100 миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте – и слова… правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед целым миром[435].

7. Достижение возможной равномерности обложения и возможное освобождение широких масс неимущего населения от дополнительного налогового бремени[436].

8. Наше экономическое возрождение мы строим на наличии покупной способности у крепкого, достаточного класса на низах… На наличии этого элемента зиждутся и наши законопроекты об улучшении, упорядочении местной земской жизни (муниципалитетов – Я.М.)[437].

9. Помимо создания мелкой частной собственности, помимо землеустройства… помимо расширения мелкого кредита… мы стремимся снять также и экономические путы с земств и городов. Земская и городская жизнь идет медленно вперед… не из-за недостатка прав, а из-за недостатка средств[438].

10. Правительству… известно… насколько местное население ждет и требует от местных органов все новых шагов по усовершенствованию местной жизни. Правительству. известно, насколько мало на местах средств. Поэтому на помощь… должен и может прийти организованный – долгосрочный кредит. Правительство сочло себя обязанным облегчить как земствам, так и городам путем предоставления им кредита… доступного, организованного и дешевого[439].

11. Возможности… оживления деятельности органов общественного самоуправления путем передачи им некоторой части нынешних государственных доходов, так как, расширяя круг действия земств и городов, правительство обязано дать им возможность выполнить возложенные на них обязанности[440].

12. Мы занимаем одну седьмую часть суши (1/9 – Я.М.).… При таких обстоятельствах первенствующей. нашей задачей являются пути сообщения[441]. Будет предложен целый ряд проектов о работах по развитию и улучшению внутренних водных путей и шоссейных дорог[442].

13. Закон. избегая всяческого насилия, всякого принуждения. лишь осторожно снял путы… рассчитывая на то, что не будут ничем стеснены способности, воля разумнейших и сильнейших – свободно проявить себя, – проявить во всю ширину народной самодеятельности[443]. Что дело это не бесплодно. доказывает одно поразительное явление. – это горячий отклик населения… эта пробудившаяся в населении энергия, сила, порыв. бодрое чувство[444].

14. Все заботы Правительства направлены на проведение в жизнь прогрессивных реформ. Правительство содействует проникновению в сознание широких народных масс той великой истины, что единственно в труде народ может обрести спасение[445].

15. Там, где правительство победило революцию., оно успевало не исключительно физической силой, а тем, что «опираясь на силу», смело становилось во главе реформ. Обращать все творчество правительства на полицейские мероприятия – признание бессилия правящей власти[446].

16. Это начало – настойчивого, неторопливого преобразования – не в направлении радикального, но постепенного прогресса и закономерности»[447].

Под этой программой можно подписаться и сегодня. Но есть еще и загадка. После смерти Столыпина из его бумаг был изъят обширный план переустройства России. Об этом есть свидетельства старшей дочери и ее мужа. В нем были идеи дальнейшей либерализации страны. Сначала «захватить» Россию «в кулак» в ее «анархическо-хаотическом состоянии», а затем «постепенно разжимать кулак»[448].

Этот план утерян. Но в 1956 г. в Нью-Йорке появилась книга А. Зеньковского с его подробным изложением. По версии автора, план был надиктован ему Столыпиным незадолго до убийства. В нем – усиление роли правительства, реорганизация министерств, международный парламент и т. п.[449]

Дочь Столыпина восторженно встретила эту книгу. «Я счастлива, что проект моего отца о преобразовании Государственного Управления России… становится достоянием общественности… Это означает подлинное чудо»[450]. Тем не менее доказательств, что план подлинный, нет. Знак вопроса останется навсегда.

Можно только гадать, что случилось бы с Россией, если бы Столыпина не убили. Да и случилось ли? Он был на грани отставки. Но нам очень нужны его идеи. Личная собственность, богатеющее население, свобода, гражданственность и сильное государство, основанные на достатке миллионов семей России – разве с этим можно спорить? Правительство как нравственная, сильная личность – разве не для нас?

Да, личность. Вот письмо жене 26 апреля 1906 г.: «Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась. Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога. Господи, помоги мне. Я чувствую, что он не оставляет меня, чувствую по тому спокойствию, которое меня не покидает.

Поддержка, помощь моя будешь Ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровище любви, которое Ты отдала мне, сохранило меня до 44 лет верующим в добро и людей. Ты, чистая моя, дорогая, Ты мой ангел-хранитель»[451].

Что ж, пусть вера, крепкая надежда и спокойствие не покидают и нас. И пусть у каждого из нас будет свой ангел-хранитель среди самых близких, сохраняющий в нас веру в добро и в людей в любые наши времена, ранние и поздние. И в двадцать лет, и в сорок с лишним, как у Столыпиных, и далеко за семьдесят, когда нам нужны будут все наши силы. Да будет так!

[452]

П. Клее

Жизнь Павла Милюкова полна фантастических скоростей. Родился в один день с Вильгельмом II (1859). Не меньше 20 тыс. страниц сочинений. За 84 года (Москва – Экс-ле-Бен, Франция) – два покушения реальных и два несостоявшихся, 13 языков (со счету сбиться), от турецкого до финского, не говоря уже о латыни и греческом, скрипач – большой любитель, пять раз в тюрьме по политическим делам (Кресты, Бутырка, Шпалерная), муж двух жен, к которым относился с неизменной радостью и уважением, и, самое главное, известнейший политик, историк и публицист, громкая речь которого («Измена – или глупость?») в Государственной Думе стала точкой отсчета Февральской революции 1917 г. Лидер парламентского большинства в 1916 г., который, казалось, может стать главой Временного правительства – но так и не стал, не избран, не назначен.

Казалось бы, а нам какое дело? Оставим все историкам, пусть они раскапывают, кто есть Витте, кто – Столыпин, а кто – Родзянко или Милюков. Пусть они погружаются в сотни имен и мемуаров, извлекая из них свои диссертации. А нам-то что?

Что нам? Зависть. Господин Милюков, сын архитектора, дитя помещицы, тяжелой на руку, внук неудачливого золотодобытчика, всю жизнь собирал библиотеки, одну за другой, по всем толкучкам Европы. Книжник – это жизнь, полная приключений. А еще? Лекции в Чикагском университете и Карнеги-холле, почетный докторат в Кембридже. Жизнь, забитая политическими путешествиями, на пол-Европы + Америку, полная перемен и встреч с теми, кто управляет миром. Да он и сам управлял. Жизнь, в которой – идеями и словом – он пытался всюду и везде защитить Россию, ее интересы, ее будущее, как ученый, политик и публицист. Соединить все политические силы и партии, мечтая о России свободной, спокойной, с равными правами для всех, о России конституционной, образованной, состоятельной – тоже для всех.

А что еще? Уроки, идеи, мифы? Не для обозрения, а для того, чтобы мы примерили их на самих себя? Да, конечно.

Линия времени. Историк, идеи для нас

1877 г. – начало 1900-х. Московский университет, историк, ученик Ключевского, магистр, приват-доцент. Оставил известнейшие книги: «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого» (1892), «Очерки по истории русской культуры» (1896–1903).

«Государственное хозяйство России»? У любых реформ, у любых решений, принимаемых властями, есть своя человеческая цена. Пример – петровская модернизация, оставившая Россию с убылью населения и бюджета. Казалось бы, простая идея – оценивать то, что происходит в истории, именно с позиций российских семей, их достатка, их умножения или, напротив, сокращения – эта идея является фундаментальной, создает всем понятную канву истории.

Эта идея объединяет двух крупнейших российских историков, В. Ключевского и П. Милюкова, на все времена. Когда мы сегодня говорим «непопулярные, болезненные реформы», то забываем добавить, что таких реформ быть не должно. Любая реформа, за редким исключением хирургического вмешательства, чтобы спасти общество, должна быть ясным, понимаемым для всех механизмом роста, процветания, вести к тому, чтобы приращение сил народа чувствовалось не когда-нибудь, не как абстракция, а в короткое, обозримое время. Для таких реформ – абсолютный приоритет, именно ими должна быть наполнена жизнь такой развивающейся экономики, как Россия.

Три тома «Очерков по истории русской культуры»? Вот конспект: история пронизана закономерностями; они рождаются не только материальными/экономическими, но и духовны– ми/психологическими факторами. Единица истории – «национальный организм», общество; у каждого из обществ – свои особенности; общества подвержены эволюции; их эволюция (ее этапы) схожа; «национальный организм» формируется окружающей средой, другими обществами, «великими личностями»; история России – синтез европейского и самобытного; крайности, уклон в ту или другую сторону неверны; европеизация русской культуры неизбежна; национальное самосознание – не выдумка, оно существует, развивается, меняется, имеет закономерности в изменениях[453].

«Самая коренная» черта русского национального характера – способность усваивать всевозможные черты любого национального типа[454]. Из православия нельзя выводить ни все достоинства, ни все недостатки русской жизни[455]. И так далее – масса идей и их доказательств на почти 2000 страниц. Мы и сегодня вокруг этих идей ожесточенно спорим. Эти споры не абстрактны – тот или иной их исход составляет основу российской политики, нашего будущего.

Линия времени. Политик и журналист

Может ли академический ученый стать успешным политиком? Победителем? Интеллигент в полном смысле этого слова – управлять миром? Казалось бы, может. С начала 1900-х Павел Милюков, полностью отказавшись от карьеры ученого, пробирался к вершинам власти и к ноябрю-декабрю 1916 г. стал лидером Государственной Думы. В 1905 г. учреждал конституционно-демократическую партию («Партию народной свободы»), неизменно находясь в ее ЦК, был одним из ключевых ее идеологов и журналистов, председателем ЦК в 1915–1918 гг., депутатом III и IV Государственных дум, де-факто лидером фракции кадетов в Государственных думах всех созывов, руководителем парламентского большинства – блока партий в 1916 – начале 1917 гг., главредом кадетской газеты «Речь» (передовица за передовицей, речь за речью). Мотался по заграницам, встречаясь с официозами, с лидерами партий, читал лекции в Чикагском университете рядом с Томашем Масариком, будущим президентом Чехословакии, публиковал книгу за книгой, на русском, на английском – всё о России, всем – о России. Ленин? «Я виделся с ним в 1903 году в Лондоне в его убогой келье»[456].

Именно Милюков в ноябре 1916 г. в Государственной Думе произнес: «Во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед всем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся… настоящей ответственности правительства»[457]. И еще он сказал – действующее правительство доверия не заслуживает. Эта речь разошлась в миллионах экземпляров, «дала отмашку» Февральской революции вместе с голодом и холодом в Петербурге.

Это была вершина политической карьеры Милюкова, лидера 100-тысячной либеральной партии (города, средний класс) – а потом, шаг за шагом, закат. Не стал премьером во Временном правительстве. Министр иностранных дел, в мае 1917 г. вынужденная отставка (твердость в «войне до победного конца»), поддержка в августе – сентябре Корнилова (спасение страны, твердая рука) и, наконец, метания в конце 1917-го между Петроградом, Крымом, Москвой и Доном, чтобы собрать хоть какую-то силу против большевиков. После Октября был выдан ордер на его арест. В 1918 г. – Киев, «за» немецкую оккупацию, «за» Скоропадского, за кого угодно, лишь бы сохранить российскую государственность без большевиков. Комитеты, заявления, речи, бессмысленность, и – эмиграция (Лондон – Париж, 1918).

Все кончено? Нет, конечно. Газета «Последние новости» в Париже (главред) + бурные общества эмигрантов + медленное, за 20 лет, движение к поддержке СССР как нового воплощения российской государственности. Книги, сотни текстов. Человек, который пытался влиять на нас до самого своего последнего дня в марте 1943 г., когда еще успел насладиться победой под Сталинградом.

И все же вопрос. Почему Милюков, сильный, обаятельный человек, политик, пользовавшийся громким успехом, интеллигентный «до мозга костей», в конце концов сам назвал себя неудачником? «Не боюсь, что в итоге моя роль окажется преувеличенной, потому что это – роль побежденного, и единственное мое оправдание в том, что я не ответственен за поражение, мной предвиденное»[458]. Почему либералы (а кадеты – именно они) не смогли удержать власть в России? Почему российская интеллигенция не использовала свой шанс на политическую победу в 1917-м? И могла ли она вообще это сделать?

Что мешает интеллигенции удержать власть?

Ответ № 1. Схемы, мифы, жесткие представления о том, как все должно быть устроено – только так, а не иначе. Неизменность схем, даже если они плохо ложатся на действительность, подрывают ее. «Я вообще был склонен к схематизму и стройности построений»[459]. У истории – «схематическое толкование», у исторического процесса – «философская схема»[460]. Как сказал как-то П. Б. Струве, «если бы политика была шахматной игрой и люди были деревянными фигурками, П. Н. Милюков был бы гениальным политиком»[461].

Ответ № 2. Уверенность в том, что если дать народу правильные «институты», то жизнь наладится сама собой. Свобода, защита прав человека, всеобщее образование, широкий парламентаризм, ответственность властей, законность, честные суды, национальная автономия, открытые рынки. А дальше народ сам себя устроит к лучшему, к росту, развитию, состоятельности.

В 1917 г. в России – голод и холод в центрах, изнурительная война, миллионы погибших. Что сказано в программе кадетов (Милюков – лидер)? Равенство прав, свобода совести, слова, собраний, неприкосновенность личности, верховенство закона, независимость суда, демократическая парламентарная республика, широкое местное самоуправление, национальная автономия, всеобщее начальное образование, 8-часовой рабочий день, защита прав рабочих и т. п.

Война? До победного конца! Земля? Частное владение в пределах трудовой/предельной нормы (за счет отчуждаемых государственных и «частновладельческих» земель). Экономика? Упорядочение бюджета, снижение косвенных налогов, рост прямых прогрессивных, налог на наследство, таможенные пошлины – стимулы[462].

Все это замечательно, но эта программа заведомо не могла соревноваться с простыми лозунгами большевиков, обращенными к желаниям народа.

Вот эти лозунги (сентябрь 1917 г.):[463]

Власть Советам! «Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Из власти вычеркивается представительство имущих, средних классов. Только «трудящиеся», власть – «нам»! Будет наша власть!

Мир народам! Немедленно предложить мир. Земля трудящимся! Конфискация помещичьих земель, передача их в заведование земельных комитетов. Борьба с голодом и разрухой! Национализация банков и важнейших отраслей. Взять под рабочий контроль производство и потребление в масштабе всего государства. Все будет наше! Борьба с контрреволюцией помещиков и капиталистов! Арестовать ее главарей (Милюкова, Гучкова и т. д.). Распустить контрреволюционные союзы (Госдуму). Закрыть контрреволюционные газеты. Советы должны взять власть. Иначе – «неизбежность самой острой гражданской войны между буржуазией и пролетариатом». «За нами верная победа, ибо народ совсем уже близок к отчаянию, а мы даем всему народу верный выход»[464].

В голод, холод и войну большевики обратились к самым простым инстинктам: не жди, бери себе, отними, возьми, отомсти. Наша земля, наши заводы, наши банки, наша власть. Не «их».

Такое не перебить правами человека и всеобщим начальным образованием. Не перепрыгнуть сложными формулами раздела земли. «Когда появились у наших врагов… слова-шибболеты[465], зачаровавшие массы, и слова всё простые: мир, земля, право труда, классовая борьба, то нам нечего было им противопоставить. У нас отобрали наши слова: конституция, право, закон, для всех равный. Не было «конституции», пришла «революция»; «революция» была фактом, а «конституция» – только неосуществленным желанием ненавистного «класса»»[466]. «На сложные рассуждения… большевики по-прежнему отвечали демагогическими призывами к примитивным инстинктам масс»[467]. «Вся эта упрощенная проекция ленинских геометрических линий в политическую пустоту должна была… общедоступностью и абсолютной формой утверждений и требований гораздо сильнее подействовать на массы, нежели извилистые, полные благоразумных оговорок формулы»[468].

Всё так, но не только. Французский посол в России Морис Палеолог сказал в 1917-м: «Хорошие люди эти Львовы, Гучковы, Милюковы: серьезные, честные, разумные, незаинтересованные». Но… «ни у кого из них нет политического кругозора, духа быстрой решительности, бесстрашия, дерзания, которых требует грозное положение!». «Нужен, по меньшей мере, Дантон!»[469] Большевики такой решимостью обладали.

И все-таки еще раз: в чем неудача интеллигенции? Если вы строите «правильные институты», не выдвигая пунктом № 1 интересы народа (голод, холод, собственность, война, порядок), если надеетесь, что институты сами решат со временем все проблемы, то вы их или не создадите, или они будут «псевдо», а власть у вас отнимут. То же самое – если подмените народ «государством» и будете всегда ставить на первый план развитие государственности (чувствуется у Милюкова).

Значит, вы, как политическая сила, делаете не то. Вы совершаете обычную ошибку интеллигенции, взявшей власть и находящейся в прокрустовом ложе «правильных идей». Делать только так, а не иначе. Ваша политика не отвечает интересам народа – сегодняшним, главным. Вы обязательно проиграете силам, громко сулящим народу то, что он желает.

Это понял и Милюков. «После крымской катастрофы с несомненностью для меня выяснилось, что даже военное освобождение невозможно, ибо оказалось, что Россия не может быть освобождена вопреки воле народа. Я понял тогда, что народ имеет свою волю»[470]. Невозможно удержать власть в народе против его воли, против его согласия, против его понимания, что есть хорошо и что есть плохо, пусть даже он ошибается.

Милюков – крупнейшая фигура в российской истории. Жизнь любого человека – урок. Жизнь политика – трижды урок для нас всех. Этот урок прост: любые программы, реформы, социальные изменения должны не на словах, а на деле исходить из главнейших интересов народа, непрерывно улучшая его жизнь. Политик должен понимать эти интересы. Им должна быть подчинена его жизнь. Он не может подменять их «институтами» (формой) и правильными идеями (свобода, европеизация, почвенничество и т. п.). У народа есть своя воля. Когда идеи и форма идут мимо этой воли или даже подминают ее под себя, как в 1917-м или в 1990-х – жди крайностей, жди социальных взрывов, жди политического проигрыша и жди великих потрясений, подобных большевизму, потрясшему Россию.

[471]

Обожаемый народом судья. Всеми любимый прокурор. Ничем не опороченный чиновник высшего ранга в распадающемся государстве. Разве это может быть? Да, может. А. Ф. Кони, пройдя три царствования, достигнув первого в России чина действительного тайного советника, очнулся в НЭПе, обласканный диктатурой пролетариата. Счастливый человек!

Счастливый? Карьерный! Многообещающий. Всего лишь в 33 года был назначен председателем Петербургского окружного суда – столица! – и незамедлительно, в 1878 г., попал в процесс Веры Засулич как судья, как тот, кто ведет присяжных к приговору. Кто? Никто в Российской империи, сын литератора и актрисы, выпускник юрфака Московского университета, прокрутившийся на прокурорских должностях в Сумах, Харькове, Москве и Петербурге и – приглянувшийся на курорте в Карлсбаде министру юстиции.

Засулич – дело выдающееся, простое. Террористка, стреляла в петербургского градоначальника Трепова, схвачена на месте, виновна, наказание неотвратимо. «Револьвер уже в руке, нажала собачку… Осечка! Екнуло сердце, опять, выстрел, крик… Посыпались удары, меня повалили и продолжали бить. – Вы убьете ее?

– Уже убили, кажется»[472].

По твердому мнению властей Кони намеренно провалил процесс Засулич, подведя присяжных, якобы подобранных им, в самой тонкой манере к тому, чтобы они решили: «Не виновна!». Немедленно освободил Засулич (бежала за границу) до нового приказа об аресте. Его никогда больше не подпустят к политическим процессам. Только уголовные и гражданские дела. «Когда, после 9-летней опалы за то, что по делу Засулич я был слугою правосудия, а не лакеем правительства, я был, наконец, назначен обер-прокурором, Александр III в зале Аничкина дворца… в грубых и резких выражениях высказал мне о "тягостном воспоминании о неприятном впечатлении, произведенном на него моим образом действий по делу Засулич"»[473].

Он сломал себе карьеру. Зачем? Можно смеяться, но ответ – идеализм, твердая приверженность нравственности, вера в права человека. Негибкая спина. Неспособность наклониться – в угоду, сделать против совести. И еще – любовь. Любовь к человеку попранному, человеку независимому, человеку, отстаивающему свое право на честное, самостоятельное существование. К народу, имеющему такое право. Он в 21 год, выпускаясь из Московского университета, написал диссертацию «О праве необходимой обороны» (1865). Это сочинение вызвало возмущение в цензуре. В нем признавалась возможность обороны против государства. «В справедливости и целесообразности… необходимой обороны в случае незаконных действий общественной власти нельзя сомневаться»[474]. «Вопрос о праве необходимой обороны народа против незаконно действующего правительства в виде восстания, революции… есть вопрос государственного права». Далее – разбор признания этого права «в сочинениях средневековых публицистов и писателей XVIII века»[475]. Позиция понятна.

По незаконному приказу Трепова был высечен розгами (не снял перед ним шапку, позорнейшее наказание, 25 ударов) политический арестант в доме предварительного заключения, с его одиночками, «душными, лишенными света камерами»[476], смертями, самоубийствами и сумасшествием заключенных. В нем 4 года содержалось до 200 человек политических. «Отвратительная сцена насилия, ничем не оправдываемого и безусловно запрещаемого законом» среди тюремного, «болезненно чувствительного, нервно расстроенного населения» немедленно довела его «до крайнего предела»[477] и вызвала эпидемию других расправ над заключенными. А реакция общества? Молчание, забвение, безнаказанность.

Тогда только последовал выстрел. Вот мнение защиты: Засулич совершила акт самопожертвования – не только мести, но еще и протеста «против поругания над человеческим достоинством политического преступника»[478]. Чтобы поднять вопрос «о действительно больных сторонах этой жизни»[479].

Кони ждал от присяжных признания ее вины «со снисхождением». «Я… желал, чтобы разум присяжных возобладал над чувством и подсказал им решение, в котором признание вины Засулич соединялось бы со всеми смягчениями»[480]. Его заключительное слово как председателя суда – это призыв тщательно разобраться в обстоятельствах дела. «Пусть в приговоре вашем скажется. „дух правды“»[481].

Присяжным был задан вопрос: виновна ли Засулич в том, что, «решившись отомстить», нанесла с «обдуманным заранее намерением» «рану… пулею большого калибра»? Ответ: нет, не виновна! Такой ответ – не отрицание самого выстрела. «Говоря "не виновна", присяжные вовсе не отрицали того, что она сделала, а лишь не вменяли ей этого в вину»[482].

Действие этого вердикта на общество было ошеломляющим. Он может толковаться как признание возможности необходимой самообороны народа. «Если к человеку врывается шайка разбойников, то, по всеми признанному естественному праву, он может защищаться с оружием в руках. Чем лучше разбойников жандармы, вламывающиеся в чью-то квартиру?»[483] Или считаться оправданием «преступности кровавого самосуда», по выражению Кони. Око за око! «Нашлись мстители. Найдутся и последователи»[484]. Он – одна из точек отсчета в кампании террора против властей. Только в 1894–1916 гг. были убиты тысячи чиновников, около 17 тысяч жертв «революционного террора»[485]. И еще – причина для новых жестокостей. Никаких больше присяжных. Око за око! Только военные суды!

Кони считал, что дело Засулич его спасло. «Если… я не оказался бы в опале… я бы продолжал взбираться по иерархической лестнице и, наверное… в один день очутился бы на министерском кресле. И передо мною оказалась бы альтернатива – или же с первых шагов сломать себе шею… или же… пойти на компромисс, на сделку со своею совестью: сперва уступить в одном деле, намереваясь уже зато в другом настоять на своем, но мало-помалу покатиться по этой наклонной плоскости, пока совершенно не потерять своего лица»[486].

Дальше – чересполосица. Он не любим, в опале, все помнят о деле Засулич. Но еще и очень ценим, как профи, честный, нравственный, умный, известный всей России. «Я 50 лет работал на большой сцене уголовного суда и правосудия»[487]. Сверхсложный случай? Крушение царского поезда в Борках в 1888 г., чудом не повлекшее смерть императора и его семьи? Следствием руководит Кони.

С 1907 г. член Госсовета и сенатор. Достиг высших чиновничьих рангов. Предложено министерство юстиции при Столыпине (отказался). Все возможные, по восходящей ордена: Св. Станислав II степ. (1868); Св. Владимир IV степ. (1874); Св. Владимир III степ. (1886); Св. Станислав I степ. (1889); Св. Анна I степ. (1895); Св. Владимир II степ. (1898); Белого Орла (1906); Св. Александра Невского (1915). Не достиг только высшего – с бриллиантовыми украшениями Св. Александра Невского (революция).

Так разве бывает? Как можно успешно служить, покрываясь орденами – и быть в оппозиции? «Как опротивел мне Петербург, какую непрерывную цепь страданий я в нем пережил лично за себя и за близких людей и за дорогое дело. Какие еще несчастья готовит мне судьба в этом Молохе?… Человек средних, умеренных убеждений, одинаково негодующий на насилие, откуда бы оно ни шло, сверху или снизу… в котором ошибки правительства не могут заглушить любви к отечеству и пред которым Петербург не заслоняет России, не находит здесь места, удовлетворения, признания, справедливости»[488]. «Мне до того опротивел этот громадный дом сумасшедших, называемый Петербургом… А еще бы лучше умереть – и не видать, и не слыхать ничего. Тяжело жить среди поголовного и бессердечного безумия целого общества»[489].

Как это возможно? Служить – и быть чужим? К тому же всю жизнь приготовляясь к смерти? В 22 года, 1868 г. – горловые кровотечения; 1879 г. – «временный паралич языка и верхней части тела»[490]; 1888 г. – «никак не могу добиться ладу с сердцем»; 1906 г. – «у меня бывают дни, когда случается по два припадка»; 1909 г. – «я испытываю такие боли, что кажется, что из сердца мне выдергивают зуб»[491].

Как можно выдержать это без семьи? «Судьба, серьезный взгляд на супружеские отношения, раннее знакомство с жизнью, вечный труд, не оставлявший досуга, – создало то, что я лично одинок»[492].

Кажется, он был сделан из крайностей. Быть либералом, «красным» – и верно служить, достигая высших чинов и наград. Всю жизнь провести в кровотечениях и сердечных припадках – и пережить большинство сверстников. Он ушел в 83 года, в 1927 г. Любить, быть окруженным женщинами – и остаться в одиночестве и без детей. Быть юристом, с мышлением ясным, формальным – и страстным в письме и речах. Толкователь Пушкина, общеизвестный критик, писатель и публицист, доктор права, почетный академик по разряду изящной словесности Императорской академии наук, избранный 8 января 1900 г. вместе с Львом Толстым, Чеховым, Короленко, Вл. Соловьевым. Как это соединить?

Есть ответ: труд. Вечная работа. Служение не государству – обществу. Любовь не к государству – к отечеству. Любовь к своему народу. Любовь к человеку. Безукоризненная нравственность и чувство долга – в помощи, чтобы хоть как-то умиротворить государственную машину. И сделать все возможное – лично, всем, чем можешь, – чтобы внести в общество нравственность, рациональность, должное чувство свободы и самоуважения. Чтобы суд был третьей властью в России, независимой, не безличной, не имеющей обвинительного уклона. «Нравственные начала в уголовном процессе (общие черты судебной этики)» – это ведь его труд[493]. «Иногда приходишь домой из заседания совсем с измученным сердцем, – и редки случаи радости по поводу спасения какого-нибудь несчастливца»[494].

Его тексты захватывают. Десятки очерков и статей, стенограммы речей в суде, письма, редкие по искренности, и сегодня, спустя сто с лишним лет чувствуются образцом стиля, ума и – лучше еще раз сказать – нравственности, доброты. Золотой русский язык. И еще – острые сюжеты. Его «Судебными речами» (1888) «все зачитывались»[495]. Следы его расследований у Достоевского и Толстого. Он был чудесным рассказчиком и, как бы сказали сегодня, «умел дружить».

Может быть, внешность? Верх обаяния? «На мне от рождения лица нет»[496]. Хромой, ковыляющий (случайное происшествие). «Тяжело было наблюдать за старым маленьким человеком, который на костылях передвигался по улице, часто останавливаясь для отдыха». А потом «мы забывали, что перед нами старик… Глядя на него и слушая его образную речь, часто перемежающуюся шутками, острым словом, изображением рассказываемого в лицах (он был прекрасным лицедеем), мы готовы были слушать оратора до бесконечности»[497].

«Обаяние ума – вот в чем заключалась сила Кони»[498]. Главное имущество – мозги.

Суд человечный, суд, охраняющий личное достоинство. Решение суда должно основываться на том, что «представляется логически неизбежным и нравственно обязательным»[499]. В нем должно быть проявление «той разумной человечности, которая составляет один из элементов истинной справедливости»[500]. Судья всегда должен иметь «возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения – ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с намеченного судейским долгом пути действительного правосудия»[501].

Это именно тот суд, который нам нужен.

Как жить высокому чиновнику – чужому среди своих – в эпоху погромов и смертных казней? «Свобода совести русского человека по-прежнему опутана кандалами, и по-прежнему смертная казнь раскинула свое окровавленное крыло над всеми, даже и некровавыми, попытками негодующей души добиться лучшей участи для своей несчастной родины»[502]. «Во второй половине XIX века ежегодно казнили от 10 до 50 человек. Количество приговоренных к смертной казни увеличилось в 5—10 раз в начале XX века»[503].

А как жить при красном терроре – человеку, судье, признанному Дон Кихотом? Жертв – по меньшей мере десятки тысяч.

Кони ответил «хождением в народ». Публичным просвещением (больше 1000 лекций в 1918–1927 гг.). Честной попыткой нести культуру, искусство мышления, нравственность, высокую юридическую технику. Власти даже помогали (Луначарский). Единожды обыскан ЧК, арестован – но только на ночь. «Рабом ни отдельных лиц, ни толпы я никогда не был, работаю не покладая рук и не давая отдыха своему живому слову и в восемьдесят лет» (1924)[504].

Это – урок. Как в самую жестокую пору уйти от вертикалей, работая ради тех, кто сохранит культуру. Удерживать свет. Делать единственно возможное во времена жестокостей – публично говорить об этике, о суде – о третьей власти, которая все равно, рано или поздно, возникнет.

Счастливый, в общем-то, человек, ни в чем себе не изменивший. Пример, как не запятнаться, сделав карьеру. Как быть нужным и через 100 лет, чтобы можно было открыть том и начать хотя бы с этих слов: «Правительство всегда смотрело на меня как на только терпимого в рядах государственных слуг человека, пользуясь моими дарованиями и знаниями и моим тяжким трудом и видя во мне нечто вроде Дон Кихота, который добровольно несет иго чиновника… Но общество относится ко мне иначе. Оно понимает мое служение родине и с полным доверием обращает ко мне взоры, считая меня носителем нравственных начал. И в настоящее смутное и тревожное время оно ждет от меня слова»[505]. Его слово случилось. Нам и сейчас нужно такое слово – чтобы жить. Сложные времена никогда не переводятся в России.

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Спасать. Короленко. С. 211–216.

• Диктатор сердца. Лорис Меликов. С. 148–149.

• Уйти с достоинством. Валуев. С. 150–151.

• Последний фельдмаршал. Милютин. С. 152.

• Осторожно менять. Гейден. С. 208.

• Учить. Ковалевский. С. 209–211.

П. Клее

Быть выгнанным, лишиться всего – и замереть, оцепенеть на годы, уйти куда-то в недра страны, лишь бы тебя не видели, и даже лишиться возможности бросить взгляд на те места, где ты был, на свой дом, на свое имущество. Так было – но, главное, ты замер и сможешь прожить свой век, став ничем, уйдя с поверхности вещей и дел.

А если ты не замер – тогда прогнись. Донеси на самого себя, покайся, просто стань другим – служи, пиши и делай то, что надлежит, а также славь главенствующих, лучше которых на свете нет.

Так было, так было еще недавно, но будет ли так?

Еще увидим.

Я все жду, когда растрескаются каменные поверхности тех, кого мы зовем «они», с их дурацкими кличками и телохранителями, и из-под них выглянут юношеские несерьезные лица щеголявших в джинсиках и завывавших что-то забубенное.

Вера Инбер. Засушенный листок российской словесности. Писатель– орденоносец. Три мужа.

Это она. Знаменитый шансон. Лев Троцкий – ее дядя (двоюродный). Одесситка, первым браком – на улице Ришельевской. Парижанка. И это тоже она:

Дальше не хочу.

И снова она:

Или

Двузначие. Человек, скрывающийся под другим человеком. Человек в скорлупе – и без. Вечная молодость, вечная

изменчивость, вечная подвижность, вечная гибкость мысли – это не каменный футляр поэта-орденоносца, или темнейшего костюма-орденоносца, или темнейшей юбки-орденоносца, или всего того, что мы напяливаем на себя темноватого, будучи орденоносцами и строя серьезные лица на возвышениях, с которых вещаем.

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Покаяться. Вяземский. С. 188–189.

• Перевернуться. Сергей Алымов. С. 201–202.

Миркин Я. Правила бессмысленного финансового поведения. М.: АСТ, 2022.

• Реквизиция со вкусом. Зинаида Морозова. С. 38–39.

• Передел по-соседски. Лидия Кашина – Есенин. С. 52 В журнале. Легко найти в Интернете:

Миркин Я. Гаврилиада. Пушкин (2021). Родина, № 4. С. 86–91.

П. Клее

Есть люди, которых не должно быть, они уже не должны существовать, и единственное, что сохранило им жизнь – это то, что в своей главной поворотной точке, налево пойдешь – не жить, направо – жить долго и счастливо, они выбрали именно ту дорогу, где жить.

Только силы судьбы, или полное безрассудство, или строгое следование моральным законам, или же отчаяние, или просто инстинкт вместе с энергией, которыми мы полны, бросают нас на эту дорогу. Мы не должны думать, не должны рассчитывать, бессмысленно что-то рассчитать, мы просто делаем то, что должно, к чему нас тянет, путаясь и сокрушаясь, но вдруг оказывается, что по-другому было сделать нельзя и только так мы остались живы.

Борис Сребник. Дата рождения неизвестна. Придумал сам, когда ему в 1949 г. делали документы – 29 декабря 1934 г. Сребник? Неизвестно. Дал себе имя сам. Отчество – сочинил. Аристократический. Умнейший. За ним в огонь и воду. Он – выживший мальчик из минского гетто[506].

Мы все – выжившие. Наши семьи пронесли нас – будущих – через ад и ямы XX века. Но он – особенный. Два с лишним года в гетто. В 1941 г. – ему семь лет. В день последний, в день погрома, в день окончательного убийства гетто – чуть больше девяти. Дальше мелькают кадры, мелькают его рассказы, мелкая, детская, дотошная память.

Исход из Минска, 20-е числа июня 1941 г., к радиостанции под Минском, на грузовиках. Там служил отец. Через 20 километров семьи сгрузили, всюду немцы. Отца и всю команду радиостанции повезли дальше. Им дали форму, новую. И он ушел. Ушел с другими, служить. Никто нигде никогда его больше не видел. Пыль, обочины, немецкие десанты. Дымный воздух. Ему семь лет. Семья молча бредет в Минск, домой.

Отца – больше нет. Нет в воздухе, нет в глазах, нет в голосе. Но семья еще есть: в ней дедушка, в ней мама, в ней дядя, тетя, тетя. И дети – 14, 15, 8, 7. Девочка, мальчик, девочка, мальчик. Хотя нет – уже нет дяди. Сапожник, Иосиф – его забрали первым. Мужчины отделялись. Спецы отделялись. Сначала были к ним дороги. Еще знали, где они работают. Еще ему носили – в семь лет – в железной коробке из-под пулеметных патронов вишневые листья, чтобы закурить. Закурить. Но его уже нет. Месяц – другой – и он пропадет. И его не будет – не будет голоса, его не будет в воздухе, не будет нигде.

Июль 1941 г. «Все евреи – жители города Минска обязаны, после опубликования настоящего приказа, в течение пяти дней переселиться в еврейский район». Два квадратных километра, 40 улиц и переулков, стена из колючей проволоки, в несколько рядов, вышки, расстрелы за уход, больше 100 тысяч человек, по 10–15 душ в одной комнате. И с педантичностью, с высокой организованностью, сужение гетто, перенос его границ после каждого погрома. После каждой многотысячной расправы. Сжатие до последней души. Сжатие. Сжатие. Сжатие.

Октябрь 21. 1943. Конец. Последний разгром. И потом больше никого нет.

Но пока они еще есть. Семья, и в ней много детей. Но одного уже нет. Старшего мальчика, ему 15, осенью в облаве ловят, увозят, и он погибает. Но они об этом не знают. Его просто нет – нет голоса, нет в воздухе, нет нигде.

Все равно есть семья, и живет она на краю гетто, у старого еврейского кладбища. Там расстреливают, и он бегает смотреть, скрываясь за древними гранитными надгробиями, как стреляют. «Мне было безразлично, жизнь или смерть». Так он скажет спустя почти 80 лет. – Сколько смертей я видел, – скажет он. «Жизнь или смерть – это было просто так».

Но семья еще есть: дедушка, мама, две ее сестры, двоюродные, девочка, девочка, мальчик. Хотя время их съедает. В день проклятый 7 ноября 1941-го, в погром, ему так хотелось залезть в машину! Он просился, он хотел – машина! Но мать его тянула от нее, пятилась, тонула в очереди дальше, дальше, пока не кончили грузить людей. Эту машину будут звать душегубкой. Она впервые появилась там, и была полна невыразимой притягательности для детей. Ему было семь, потом восемь, и он должен был уйти в яму, много раз – должен был, но в нее не попал.

В ноябре ушла мама. Проникла за проволоку – просить соседей, бывших, давно бывших. Отдайте в деревню родственникам! Просящая. Не обрезанный, русый, худой мальчишка. Другой, чем еврей. Молящая.

Она ушла просить, и не вернулась. Что с ней стало – никто не знает. Был слух, что увидел полицейский. Узнал, а что было дальше? Что? Нет ответа.

Ей было 29 лет. Больше ее нет. Иосифу, сапожнику – за 30. Его тоже нет. Мальчику – 15. Его нет. Отцу – 30? За 30? Его нет, как ни ищите.

Точка, тире, точка, точка. Нет, нет, нет.

Но семья еще есть: дедушка, тетя, тетя, девочка, девочка, мальчик. И другие люди в той же комнате. И другие семьи в том же доме, кривом доме на краю кладбища. Они не умирают, они голодают. Меняют вещи на еду. Потом вещи заканчиваются. Сажают очистки – картошка. Суп из лебеды – он живой. Ему восемь, и он каждый день, с Майком, другом – не Томом, не Сойером – выползает под ограду из гетто, под угрозой расстрела, и идет к тем, кто снаружи, нищенствовать, рыться в мусорках (там – очистки) и подворовывать. Его литровая железная банка – для объедков. Ее можно доставить домой.

Какое счастье! Был вагон, и в нем были раскурочены дрожжи. Дрожжи – это большая, захлебывающаяся еда. Больше их никогда не будет. У кладбища упала лошадь. Мимо вели пленных на расстрел. Они руками разорвали ее на куски. Один вырвал печень и зарылся в нее, сырую. От печени шел пар. Это было наслаждение напоследок. Потом их расстреляли на кладбище.

Через кладбище, из города приходят мародеры. Вдруг еще остались вещи. Или драгоценности. У евреев, даже убиваемых, всё есть. Все должно быть. От них отбивались кое-как. Стучали в рельс. Звон, почти колокольный, разносится над гетто, И, каждый день, каждый божий день гетто пустеет. Каждый божий день приходят и уводят, увозят, пристреливают на месте, и на кого падет божий выбор, на кого падет – нет ни знака, ни света небесного, ни капли дождевой. Неизвестно.

Семья еще есть: в ней дедушка, тетя, тетя, девочка, девочка, мальчик. Нет, дедушки больше нет. 2 марта, 1942, погром. Женщины и мальчик в яме под досками, притоптанными, заставленными. Их не найти. Присыпаны махоркой, чтобы не учуяли собаки. Они – бездыханны. Он их укрыл досками, как одеялом. А сам остался – наверху. Там, наверху, где доски, где пространство – из дерева, из дверок, из трещин, из фанеры, где забиться – в угол, за перегородку. Там было два выстрела. Их было два. Был первый. А потом – второй.

У дедушки была черная сморщенная картофелина. В ней он вырезал ямку, в ней было масло, и там плавал фитиль. Это была свеча, он молился. Имя его было Исаак. Это значит «смеющийся». Его больше нет.

Нет помощи. Нет дара небесного.

Но семья еще есть: в ней две тети, девочка, девочка, мальчик. Но девочка старшая уходит. Имя ей – Оля. Уходит в лес, уходит к партизанам – и остается жить. Семья еще есть: две тети, девочка и мальчик. Девочка Ханна. Анна. Это значит – любимая Богом. Богом? Ей – десять, ему – восемь. Уже восемь? Что осталось от гетто? Несколько улиц. Стены сдвигаются. И в них – остаток людей.

Тебе восемь? За тобой идет немец. Не спеша, зная, что не вырвешься. Там – ловушка. Он это знает, а ты – нет. Там новая ограда. Белая, оструганная, с медовыми потеками. Она выше неба. Там ты останешься. Человек не спешит, он знает, что там – дел на выстрел. Но он не знает, что есть собачий лаз, короткая доска, и ты в нее просочишься, как будто ты – вода.

Ты будешь жить, пока не схватишься за проволоку с током. Пока не схватишься еще второй рукой, и не потеряешь сознание, и не очнешься, когда над тобой будет стоять другой человек. С кусачками, Он тебя откусил от проволоки. И оставил жить. Он в форме. Кто он? Кто? Там был еще черный туннель, а за ним – молочная пустота. Когда умираешь, туда летишь. Теперь ты это знаешь на всю жизнь.

Сколько тебе лет? Семь? Восемь? Ты дожил до девяти? Ты вырываешься из гетто – каждый день с утра, найдут – убьют. Ты просишь, подворовываешь, роешься, рвешь, что можно, ты должен найти еду. Себе. Семье. Ныне и присно. Существовать до нового погрома. В дождь и холод, в гром, в морок небесный. Нужно быть. Выйти из гетто, каждый божий день – и вернуться. Вернуться.

Семья еще есть. Тетя, тетя, девочка Ханна, что значит – благословенная, и мальчик. Но семьи уже нет. И нет Майка, с которым ты ходил каждый день. В год 1943-й от рождества Христова, день 21-й, октября, они все остались в гетто, а ты ушел искать – что можно съесть. Ушел, как каждый день, из гетто. Они остались. Остались – их больше нет. У гетто был последний день.

Кто-нибудь из них расскажет, как это случилось? Есть вечное бытие? Оно есть? Хотя бы Слово раздастся? Щепотка Слова?

Они молчат в ответ.

Октябрь

Ему девять лет, он сидит в пыли, у деревянного киоска, недалеко от железнодорожной станции. Вечер, год 1943-й от рождества Христова, день 21-й, октября. Гетто больше нет. Там нет никого.

К нему подходит человек. Он тоже мальчик. Он старше, ему тринадцать, за руку держит девочку, ей семь. Он говорит:

– Что будешь делать?… Идем с нами в лес. Идем.

Дети и пророки – одно и то же.

Исход

Три дня они ночевали в огромном топливном баке на станции. Они закрывались наглухо на ночь, они задыхались, они выкарабкивались, чтобы найти, что съесть, они блуждали на железнодорожных путях и, наконец, в день третий, они ушли.

Они есть. Девять мальчиков, одна девочка. Первый, Иосиф, тринадцать. Ёська. Он знал, как найти лес. Спаситель. Вторая, Майя, Мария, его сестра, Мириам. Ей семь. Восемь мальчиков, лет по одиннадцать-двенадцать, те, кто старше – впереди, парами, а те, кто младше – дальше, в хвосте. Ему девять, он меньше всех, он и еще один замыкали. Они шли, и вместе с ними волновались листья, а за ними – птицы.

Они все еще есть. Они шли три дня, а три ночи спали в лесу, как убитые. Шли сто километров, или почти сто, или больше ста. Линейки вымерять – нет. Шли по обочинам, по кустам, по примолкнувшим полям, в обход молчащих поселений. Быть точкой, точками. В этой прозрачной солнечной осени, стоявшей, как стекло.

Их не убили по дороге, а могли. Сначала немцы в летной форме – обыскали, нет ли оружия, и отпустили. На исходе двух дней их поймали местные. В полицейской форме. Поставили лицом к кустам – расстреливать. Пощелкали курками. Потом закричали:

– Мы пошутили! Мы – партизаны!

Никто им не поверил. Никто к ним не повернулся. Тогда они повернули каждого – сами.

Ему девять лет, и он шел три дня, шел 100 километров, покачиваясь, в небе – золото, под небом – осень. Как-то днем осели – отдышаться. И он заснул в лесу отчаянно, беспробудно. Когда очнулся – все ушли. Пустое пространство, молчаливая осень, воздух есть, но никого нет.

Догнал, не знает, как нашел, куда кинулся – и почему правильно. В каком умоверчении – подался именно туда? Тебя должны вести. Ты не можешь быть один.

Никто никогда не может быть один.

День третий, вечером, они добрались к партизанам. Там был хлеб. Там был гороховый суп. Там были повсюду заставы и грозный Лапидус, всем командирам командир. Там стояло Поречье – деревня праведников. Это кажется, что она просто в поле. Она – на реке, текущей с небес.

Их спасали. Перекидывали. Партизанский комендант – бог, ими повелевающий. Из хутора в другой. Из дома в дом, пока немцы, подталкиваемые поражениями, не стали чистить тылы. Вы знаете, что происходит, когда прозрачный перелесок простреливается насквозь? Когда нужно сидеть в болоте по горло? Когда воды – нет. Смерть – вечная, вещная, подвижная. В нее моментально уходит жизнь. Входит, как в горлышко.

В июле пришли свои – их танки, их гордость, их «давай, давай»! Ты откуда? Из Минска? Давай с нами! Ему скоро десять, и он на танке, под звездой, на скорости – почти до Минска. Там сгружен – не сунься в бой!

Вот и всё. Июль. Год 1944-й. Ему – почти десять. Знаменитый, многотысячный партизанский парад в Минске. Он – с ними, он нашел своих, свой отряд. И прошел вместе с ними.

Никого больше нет. Семьи нет. Есть он и еще Оля. Сестра, двоюродная, старшая. Она ушла из гетто в лес в 1942-м, к партизанам – и там выжила. Она найдет его в детдоме и будет рядом всю жизнь.

Без лица

Ты не можешь себе представить, сколько я видел смертей, сказал он. – Я не боялся смерти. Она была безличной. Вроде: «ну вот». Я должен был сойти в яму, не знаю сколько раз. И не знаю, сколько раз на улице. Для нас это было обыкновенно. Мы бегали на кладбище смотреть расстрелы. Даже когда нас вели убивать, расстреливать, я думал: «Ну и зачем мы шли три дня?»

Зачем?

Чтобы каждый мог перенестись в гетто. Увидеть. Учуять запах. Медленно войти, пусть мысленно. Раздеться, когда вас убивают. Ждать этого – когда дни медленно идут. Знать, что это будет. А дети? С ними это будет тоже.

Нет, никогда.

Никогда, никогда, никогда!

Борис Владимирович Сребник

Дорогие мои, все это было так. И было многое другое. У меня так устроена память, что я помню малейшие детали. Она меня не пощадила: все стоит перед глазами. Люди не стали другими – лучше или хуже. Они – такие же. Они из века в век делают одно и то же. Может случиться еще раз. Они умеют делать ад. Я был в нем. Я вышел из него. Я бы встал на колени – ради бога, никогда!

Спустя много лет я нашел Иосифа. Было 13, стало 90. У нас частые свидания – на экране ноутбука.

Каждый раз я говорю ему одно и то же:

– Ёська, ты наш спаситель.

Спаситель.

Яков Миркин

В память о моей семье, погибшей в бобруйском гетто. Моя семья: Яков, сапожник, сочинитель, музыкант, 49 лет (я получил его имя), Муся, ласковое имя, это мама, 44 (ее имя получила моя сестра), Моня, 18, Сема, 13, девочка Дора, 9 лет (их имена не получил никто). Они не успели ни перебраться за реку, ни уйти в лес. Из всей семьи уцелела только моя мать. В это время она была в Ленинграде. Я – выживший. Я рожден ею, выжившей случайно.

Невинные – никогда больше!

Никогда?

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Как вывернуться и исчезнуть. С. 175–176.

• Свалить. Великий Питирим. С. 190–191.

Миркин Я. Правила бессмысленного финансового поведения. М.: АСТ, 2022.

• Вовремя убраться. Дервиз. С. 52–53.

• Приключения Феликса Юсупова. С. 92–93, 101–102, 106–108.

Миркин Я. Открытая дверь. М.: Лингва-Ф, 2018.

• Как быть стремительно перемещающейся звездой. С. 357–363.

Довести до крайности, когда жить дальше невозможно и нужно бунтовать – было не раз. Три века бунтов – они были. Вас не слышат, вас не понимают, вас доводят до разорения, вас готовы растоптать, и вы – даже не остров в мире беспечного и спокойного народа, скорее, вы сами – почти весь народ. Самые милые, самые спокойные, самые-самые – они тоже там, где бунт, и гори всё огнем. И горит, и полыхает, и сколько жизней там прекращается – одному Богу известно.

Будет ли это еще когда-нибудь? Не дай Бог! Не дай нам жизнь и судьба – а это тоже Бог – чтобы те, кто только открывает жизнь, те, кто живет в самом ее начале, не решили снова, что должны силой изменить мир. Чтобы они это не сделали от отчаяния, не покрыли себя сотней теорий, почему нужно разбить свой дом; чтобы они не впали в смертный грех, готовясь быть распятыми, а на самом деле – быть буднично убитыми.

Известная террористка или красавица (кому как нравится) Вера Фигнер сто лет назад предупредила нас о том, что нельзя делать в России. В своей книге «Запечатленный труд» она детально рассказала, почему взялась за динамит. Вот одна из причин: «Создав… громадный государственный бюджет, 80–90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа»[507].

Ее прозвали «Топни ножкой». Единственная в марте 1881 г. смогла скрыться. Предана и поймана через два года. Приговорена и ждала смертной казни девять дней. Прожила 90 лет. Двадцать лет в заключении. Октябрь 1917 г. не приняла, хотя властями почиталась. Никогда не вступала в партию большевиков. Ушла в июне 1942 г. в Москве, сполна увидев переворотов, репрессий и войн.

Как она отчаялась? В 25 лет (1877), после университетов в Цюрихе и Берне, решила быть в народе, стала фельдшерицей в Студенцах, Самарского уезда. «Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя… Грязные, истощенные… болезни все застарелые… и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении перед вопросом: есть ли это жизнь животного или человека?» («Запечатленный труд»)[508].

Как все смешалось? «Не могу сказать, чтобы я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья "Топни ножкой", которым меня наградил позднее "Сашка-инженер" Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей»[509].

Как они расставались в 20 лет? «Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним» («Запечатленный труд»)[510].

Как нам быть? Мы будем идиотами, если хотя бы еще раз те, кому 20, отчаятся от невозможности изменений и прислонятся к крайним, чтобы когда-нибудь писать свои мемуары при новом политическом режиме, вызывающем их ужас и отчаяние в возрасте семидесяти с лишним лет.

У автора.

См. выше: Стоять на страже. Кони

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Напасть. Мисси Беневская. С. 17–26.

• Как покуситься на святое. Фанни Каплан. С. 120–121.

П. Клее

Пропасть без следа – это привычка. Как им это удавалось? Быть рассеянным в прах, быть закопанным – нигде, исчезнуть, но так, чтобы не найти. Есть только имена, есть истории, но нет мест, где бы они были, они растворились – кто в воздухе осеннем, кто в снежном, кто в весенней пыли, а кто ушел в благодатную пору лета, когда не так страшно умирать, потому что тепло.

Сколько же их ушло и сколько детей не родились от них? Вопрос этот повисает в воздухе – как проклятый. Ни один дождь не ответит на него, как бы сильно он ни шелестел.

Тогда нужно только упасть, склонить голову и постараться не забыть – они могут быть прямо под тобой.

Мы – выжившие, дети выживших. Когда-то считалось (Менделеев), что в России в 2000 г. будут жить около 600 млн чел., в нынешних границах – больше 310 млн чел. Где они? Их нет. Только в Великую Отечественную погибли не меньше 26 млн чел. И сколько нерожденных!

В лучших мужских возрастах, от 20 до 44 лет, пропал каждый третий[511]. Вот их письма. Михаил Денисов, 34 года. «Я очень жалею своих детей, пусть они останутся без меня, но я очень их любил, и вот я вам, наверное, пишу последнее письмо и вряд ли более придется писать вам письма»[512]. Не придется, убит. Николай Палихин, 43 года. «Шлю привет и наилучшие пожелания в вашей жизни тебе, дорогая Катя, и дорогим деткам Зое, Леве и самой маленькой Нине… Придется ли вернуться? Но все-таки надеждой живет человек, так и я надеюсь, если не убьют, то вернусь»[513]. Не придется. Пропал без вести.

Константин Волков. «Здравствуйте, мои родные, супруга Лиза… и милые мои детки Азочка, Леличка, Боричка и глупыш Левочка. Горячо и крепко вас целую. Простите меня за такое маленькое нескладное письмо. Пишу я его в таких условиях, что и нельзя не смешаться, потому что над нами сейчас все смешалось, взрывы, подымающие землю в воздух вместе с пламенем, превращая ее в пыль, с перегоревшим порохом, поднимая с собою в воздух части или куски разорвавшихся жертв и всех остальных вещей, попадавшихся под их силу. В общем, смешивается все в воздухе, и получается такой штурм, что ничего не разобрать. Подчас бывает, что на 10 метров не узнаешь своего близкого товарища, и вот в таких условиях я нахожусь уже с 12 июля. И каждый день все так бывает от зари до зари»[514].

Он не вернулся с Курской дуги.

Ни приказами, ни лагерями, ни расстрелами не загонишь народ в войну. Только он сам, для себя – сам, может сказать себе: я сделаю все, чтобы выстоять, выдержать все и быть победоносным. Любой ценой. Это были ведь личные решения. Принять общую волю, подчиниться ей это тоже решение. Каждый в этих письмах понимал, что пишет, может быть, в последний раз. Борис Масленников, 19 лет. «Добрый день, веселая минута. Шлю я Вам свой боевой привет и желаю Вам хорошей жизни… Первые бои показались страшными, но после свыклись. Здесь очень холодно… Писем больше не ждите, больше, возможно, не увидимся»[515].

Они не увиделись.

Павел Суслов, 38 лет. «Таня, может, постигнет нас счастье встретиться с тобой. Таня, ты пишешь, что все время плачешь обо мне, это неверно будет, потому что я еще жив и, быть может, останусь в живых. А если убьют, то скажем, что будет. Пожили, полюбовались, нажили хороших детей, но воспитать и пристроить к делу, может, и не придется нам вместе, Таня, с тобой»[516].

Не придется.

Война была выиграна не имеющей примеров по масштабам гибелью народа, в котором каждый был отдельным, был живым, был своим. Никогда не было ни в одной стране мира таких человеческих утрат. Даже близко к ним не подходили.

Мы им должны. Это наш долг – сделать все против «человеческого опустынивания» России. Мы – в населении – сокращаемся уже 30 лет. Вся политика, любой вздох общества и государства должны быть для сбережения народа, для того, чтобы затянуть человеческие раны, нанесенные XX веком, заполнить людьми – деятельными, состоятельными – всю землю России.

Мы – выжившие, дети выживших. Мы – их должники.

[517]

Подробная история каждой жизни – редкость. Мы остаемся на страницах счетными единицами и, бывает, что нет даже строчки, написанной нашей рукой. Только день прихода в бытие, день исчезновения – никто не знает окончательного или нет – а между ними ты сам или ты сама, утопленная во времени. От Ляли, Лизы Беневской не осталось ни строчки – но есть она сама, пусть в воспоминаниях, пусть только в улыбках тех, кто с ней жил – но она есть.

Она пришла в мир в году 1915-м, за две недели до Рождества. Время войны, тяжкой, бренной, самая глубинка – Дубровка, до Москвы – больше 400 верст, до Брянска – 80, до Смоленска – 160. Очень старая земля – реки Сеща, Алешня, Чет, Фошня, Десна, Тросна, Ржаница. Ее семья, как ларец – неизвестно, кто из него выпрыгнет. Дед – амурский генерал-губернатор, другой дед – модельщик-краснодеревщик, отец – знакомец Толстого, родоначальник толстовской детской коммуны здесь же, в Дубровке, в своем имении, мать – из семьи баптистов, сестра отца, потомственная дворянка Мисси Беневская – у нее в руках взорвалась бомба, дар от Савинкова московскому генерал-губернатору, каторжанка, супруга большого, как гора, матроса с броненосца «Георгий Победоносец», шедшего вместе с «Потемкиным»[518].

Этого мало? У Чехова три сестры? Их было – четыре. Нина (1913), Лиза (1915), Вера (1917) и Софья (1921). Тщательно выбранные, счастливые имена. Нина – царица, в честь бабушки, Елизавета – клятва божья, Вера – именно вера, Софья – мудрость. И еще трое приемных детей. Жизнь кипела. 1917–1921. Что это за даты? Смеетесь? Это годы коммуны для беспризорных там же, в Дубровке. Кто ее сделал? Иван Аркадьевич Беневский – отец, Анна Беневская (Федоровская) – мать. Спасение детей – это их способ жизни в войнах, в распрях, в местной темноте. Вот голос Беневского, его статья: «Если человек поймет и ощутит единство бытия – он увидит, что весь мир есть настоящее, прошедшее и будущее, вся природа, все люди соединены одной, но единой связью и не только каждый тайный поступок, каждое слово, сказанное наедине, но и каждая самая сокровенная мысль – имеют значение в жизни других людей»[519].

Пожалуйста, услышим его! Жизнь – во Христе, благо – для всех, труд все вместе – на земле, любовь – к братьям по человечеству. Человек должен стремиться – это собственные слова Ивана Аркадьевича, из той же статьи – «к чистоте жизни, чистоте слова, чистоте мысли».

Что же было ответом ему? Всеобщая благодать? Нет, год 1922-й, товарный вагон, которым он торопился домой, там подхваченный сыпной тиф, смерть его, смерть жены. Сила судьбы? Зачем ей нужно было казнить их, когда Нине – 9 лет, Елизавете – 7, Вере – 5 и Софье – 1. Зачем?

Новая реальность – уже не коммуна, хутор детей Беневских. У Анны была Евдокия, сестра, одна, без мужа. Она и подняла их. Ей были отданы – Нина, Лиза (она же Ляля), Вера и младшая, Софья. Что о ней известно? О ее силах судьбы? Что от нее осталось?

Нет ни строчки от нее. Есть глухие отзвуки каких-то событий. Остался взгляд – есть фотография, темная, неподвижная. С сестрой – одно лицо. И еще есть пунктир: выходила четырех птенцов – от своей сестры Анны – и еще трех приемных. В 27 лет – не было своих, но были чужие. Она их подняла. В это время каждый четвертый-пятый ребенок умирал до года. Мы же знаем, что значит выкормить семерых детей! Труд, труд, труд в неизвестности. Дневной, ночной, почти подневольный. Добрейшая – так ее поминают[520]. Добрейшая тетя Дуня! Евдокия – это благоволение, любовь. Вот и всё.

Почему мы так нелюбопытны? Почему не вытрясем из старших всё, вплоть до мелочей? Почему мы позволяем им уйти – без подробностей, без событий, без их хоть как-нибудь произнесенных слов? Одни имена, одни даты, одни неподвижные лица на фотографиях – от всей жизни? Тронь их – они не изменятся в лице!

Только воспоминания – медленные, в записях – позволяют мысленно увидеть это погибшее поместье, сгоревший барский дом и флигель от него, такой большой, что на чердаке можно поместиться в рост. Его давно уже нет, он разобран по косточкам, и от людей остался только холм, но они там – были.

Какие слова! Каретный сарай, диванная, граммофонная, рига, погребица, голландка – это печь, молочная. Молочная комната! Где-то она существует? Как могла она пропасть? Там бродит конь Громобой, там чердак пропах антоновкой, там на роскошной кровати красного дерева спят мешки с картошкой. Там собак и кошек кормят на серебряных блюдах. «Помню Соню в великолепном ожерелье из крупных граненых гранатов. Мы пошли купаться, нитка разорвалась и все бусины ушли на дно. Помню, как они падают в воду, еще что-то можно было бы и спасти, но Соня благодушно и растерянно улыбается и не предпринимает никаких шагов к их спасению. И зачем в деревне девочке носить, да еще идти купаться в гранатах? Одному богу известно»[521]. Книги, повсюду книги, толстые, зачитанные тома. Это благодушный, детский хаос, где жизнь старинная соединена с жизнью новой. Куда делись старинные китайские шахматы, там кочевавшие? Куда? Бог знает! Старый дом, старый флигель, рига, яблоня до неба, привитая на липу – они где-то есть? И еще там дети, много детей, растущих, медленно – для них, мгновенно – для нас, потому что они – уже в давно исчезнувших временах. Может быть, они тоже где-то есть? Но пока они – там. Силы судьбы еще не гонят их, они – еще не выросли, и они – еще живы.

Лиза, Ляля – одна из сестер. Одна. Как подойти к ней поближе? Скажите, как? Время уже опустило все мыслимые завесы, и от нее тоже нет ни строчки. Она есть только в ощущениях тех, кто был с ней. У нее был низкий, грудной голос. Светлая дева. Румяная светлая дева. И каждый поминает шрам под правым глазом, след ожога от упавшей горящей лампы, лет в пять. «У Лялечки под правым глазиком был шрамик». Через шесть десятков лет – Лялечка, шрамик.

Еще раз – закроем глаза. Есть только снимки – черно-белые. Румяная, высокая – так говорят – вся в движении. Гитара – кем она себя воображала? В своей диверсионной части, с номером темноватым, 9903, она назвалась Чарской. Лиза Чарская. Ляля – тоже Чарская. Это же – Чарская! Записки институтки. Так кем она себя представляла? Голос – низкий, грудной, песенный. И еще – пианино. Как она могла овладеть пианино?

Хотя нет, все обычно, как положено в 1930-х. Бытие в Москве – приехала из глубинки, доучиться. Техникум, энергетический, МЭИ, студентка, коммунистический союз молодежи: все – по времени, все – правильно, все – впереди? Будущее – за нами? Это она – на парашюте, с вышки, в парке! «Я помню очень крепкое, сильное тело физкультурницы». «Ляля – крепкая, сильная, круглолицая, очень радостная. Я даже помню ощущение ее рук, когда я была маленькая: вот что-то она со мной тогда творила, куда-то меня подкидывала, ловила»[522].

Как ощутить ее? Ведь ни одной строчки от нее! Всё – только о ней. Помним ее, помним. Память – яркая, почти детская. Все помнят шрам. Эта лампа пометила ее, чтобы дать опознать. А еще что? Страстный читатель, образованная девушка. Как по-старинному звучит: образованная девушка! Тонкая, всегда смеялась, с огромным чувством юмора. Душевная. Мы, кажется, привыкли к этому слову. Еще раз: душевная! Чуть теплее, как будто в ней появляется дыхание. Правильная – о ней говорили: правильная. В том, как жить? Обгоревшая, измученная – так ее увидели, когда она вернулась из-за линии фронта во второй раз.

Пусть время замедлится. Еще раз: обгоревшая, измученная. Когда? 41-й, декабрь.

– Я, наверное, теперь уже не вернусь, – сказала она. И не вернулась.

Она высокая. Что это значит – то же, что сейчас? Замужество – за человеком, о котором никто не хотел ни помнить, ни говорить. Неродившийся ребенок. Очень любила петь. Лиза-Лиза-Лизавета. Она смотрела всегда прямо в камеру, с полуулыбкой, в черно-белом снимке проступал ее взгляд. Взгляд внимательный, взгляд прямой, не исподлобья.

Что еще? Идут слова. Умница. Надежная. С ней приятно и легко. В ней чувствовалось знание. Она была интересна. В ней была уверенность. В ней было спокойствие. Да человек ли она?

Да, это она. Силы судьбы уже обрисованы. Не бесплотный рисунок. В глубине времени, через столько десятилетий чувствуются движения человека. Как будто на глубине, в темной воде бьется кто-то.

Осенью 41-го она решила быть на войне. Ей 25 лет, никто ее туда не гонит. Как случилось это решение? Что за машина толкала ее в спину? Чувство долга? Неустроенность и отчаяние? Так победим? Нельзя иначе? Совесть? Все вместе? Неизвестно. Осенью 41-го Ляля не уехала из Москвы, хотя могла, должна, она преподаватель МЭИ, таких вывозят.

Есть силы непреодолимые. Они толкают нас в спину. Она стала рядовой, в/ч 9903. По доброй воле – их назвали добровольцами – прошла отбор (так это называлось), всё – по линии коммунистического союза молодежи. Самые сильные, самые молодые. Мимо военкоматов. В/ч 9903 – это диверсионные группы, чтобы убивать за линией фронта. Из в/ч 9903 – Зоя Космодемьянская.

15 октября 1941 г., в Москве паника. У Лизы – сбор в кинотеатре «Колизей» на Чистых прудах, только не труппы, а тех, кому предназначение – в/ч 9903. «Колизей» это «Современник», московский театр, дом с колоннами! Каждый из нас был там! Сбор в кино, сбор в «Колизее», Рим, Колизей, бои, участь смертная. Это что, притча?

Нет, просто там назначили – встретиться. Четыре дня высшего образования – взрывать, стрелять, минировать, маскироваться. Еще – поджоги, разрывы связи. В казарме – девочки 17–22 лет. Ну назовите их девушками. Мы можем себе представить там своих? Своих в 17–18 лет? Можем? Почти дети, ими выстлана война.

Хотя бы на мгновение заглянуть в их круг! В дощатый барак, в холод, все нараставший той осенью. В тусклый, желтоватый свет. Ляле – 25 лет. Ближе к Рождеству будет 26. Для девочек – уже большая. Они скажут: всех опекала. Вспомнят: у нее были дети. Это ошибка – дети не свои, сестры. У них осталось ощущение материнского инстинкта. И вот какая тонкая странность: они запомнили ее как Лизу Чарскую. Она так себя представляла? Как Чарскую? «Записки институтки». «Княжна Джаваха». Решила немного посветить в бараках, в губительный холод 1941 г.? Нет ответа. «Она вкусно готовила даже из концентратов». Это же почти дети, им всегда хочется есть. Концентраты – таблетки и брикеты, из них каши и супы дребезжащие. Главпищеконцентрат Наркопищепрома.

Как ощутить, как это было? Вы таскали в горы рюкзаки? Их рюкзаки: брикеты тола, мины и детонаторы к ним, «ежи» металлические шипы, гранаты, патроны, бутылки с горючей смесью, фляжка с водкой – должна быть (от обморожения), аптечка, махорка, спички, котелок, кружка, финский нож, концентраты, сухая колбаса, шоколад, сухари, сахар, соль. Винтовки – мужское оружие, ТТ – женское[523]. Вес – до 40 кг. А они помнят – больше 40. Разве это возможно?

Она была на четырех заданиях. Первое и второе: минирование, под Рузой, 5—12 ноября. Окружены в доме лесника, с боем вырвались. Сколько их было? Шестнадцать мужчин: 23 года, 19, 17, 24, 23, 17, 17, 29, 22, 20, 24, 29, 18. Для нас они – мальчики. И еще четыре юные девы: 25 лет (это Лиза), 20, 21,23. Из двадцати двое погибли. Остальные обгорели и почернели. Так сказали о Лизе, когда ее увидели: обгоревшая и почерневшая.

Третий раз: под Наро-Фоминском, вторая половина ноября. Мерзкая, жестокая, серая осень. Мужчины, их 14, в самом расцвете сил и желаний: 27 лет, 24, 24, 29, 22, 26, 22, 26, 20, 21, 21. Это те, кто известны. И 4 девочки: 25 лет (снова Лиза), 18, 18. Что они там сделали? Неизвестно, следов нет, кроме того, что «задание выполнено».

Перед четвертым она сказала: «Я чувствую, что не вернусь». 16–20 января 1942 г. Четвертое задание. Тяжелый, трудный холод, за 30. Им были предназначены леса, снега, там, где Можайск, Медынь, старинные поселения – Дунино, Сосновец. Старые, заросшие земли. Группу называли «девичья», их – 11. Рядом – мужские. Они что, просили отделиться, потому что им было неудобно, по их женским чертам и надобностям? Потому что они младше, они еще не рожали, не оседали медленно в своих семьях? Катя – 23 года, Зина – 19, Лиза – уже 26, Катя – 19, Надя – 18, Саша – 19, Рита – 18, Лиза – 19, Лия – 17, Лида – 20, Соня – 17. Как туда занесло семнадцатилетних?

Они до смерти звали друг друга – девочки. Катя, Лиза, Надя, Соня, Рита. Катя упала. Лиза убита. Лия доползла. У Нади рана в груди. Какие красивые были девочки.

19 января они напали на обоз отступавшей немецкой армии, чтобы перерезать дорогу, на которой были всюду немцы. Напали за час до темноты, на повороте дороги, сверху, из-под берез и елей. Мальчики – слева и справа, девочки – в центре. Были победоносны, а потом их начали убивать. Тогда они отступили. Были раненые тяжело – их подбирали или они выползали сами. Как выползали? Почему не стали льдом и снегом в ночном лесу? Мы не знаем. Это за пределами нашего знания о человеке.

Трое не ушли. Они и сейчас там. Мишу Новикова и Надю Жеглову подобрали местные. Убиты сразу, бесповоротно и на месте. Убиты. Лизу Беневскую тоже нашли. Здесь нужно замолчать. Не там нашли, где ее застрелили. В другом месте. Она была еще жива. Она была замучена. Ее изуродовали, пока вели. У нее был крестный путь, ночью, во льду и холоде. Она была обнажена. Ее резали. И, когда ее нашли и привезли к церкви, она лежала еще два месяца вместе с Мишей и Надей, которых тоже раздели. В марте земля подтаяла – ее можно было рыть. В марте их зарыли, всех вместе.

Что, больно? Очень больно. Еще и без вести. Только через сорок лет стало известно, что это была она. Лялечка, просто Лялечка, большая, с низким грудным голосом, с неродившимся ребенком – Чарская, зачарованная странница. И когда их куда-то – больших минеров и взрывников – тащили в кузове грузовика, и они голосили: «Лиза-Лиза-Лизавета, я люблю тебя за это», это была тоже она.

Ей не построят храмы. На нее не будут молиться. За что ей были эти муки? Никто не знает. Долг, верность, совесть? Чистота? Да! Силы судьбы непреодолимые, они тянут и тянут, и нет возможности им сопротивляться. Нет никакой возможности. Но есть – другое. Когда-нибудь мы сможем понять, что ничего не изменилось, что реки текут туда же, что человек в свои 25 лет, еще не родивший ребенка, может быть снова поставлен судьбой в непреодолимые обстоятельства? А потом принесен в жертву. Это все тот же мир 1941 г., в котором может быть всё. Всё! Мы когда-нибудь очнемся?

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Проклясть. Мандельштам. С. 15–16.

• Быть угрозой. Великие князья. С. 34–38.

Миркин Я. Открытая дверь. М.: Лингва-Ф, 2018.

• Как не уехать философским пароходом. Н. Кондратьев. С. 274–278.

В. Кандинский

Он был на четыре месяца старше Ленина, дожил до 100 с лишним лет, дважды женился по любви, имел четырех детей, трех девочек и мальчика (все выжили), построил под Петербургом дом, в котором прожил жизнь, три раза сидел в тюрьме, был дважды членом ЦК кадетов, прошел блокаду, и в блокаду, на восьмом десятке лет закончил известнейшую книгу «Удлинение жизни и активная старость», после чего в 79 лет женился на своей давней возлюбленной, снова построил дом, уже для нее, и добрался до 1970 г. Десятки лет вставал в 5 утра и несколько часов косил, рубил и копал, называя все это «дворницкими работами». Два университета, Московский (отчислен и выслан), а затем Дерптский (ныне Тарту). Лечил на фронте в Первую мировую. Может быть, хватит? В 1953 г., будучи из семьи крещеных евреев, по распоряжению из Москвы изгнан с должности зав. кафедрой и профессора, чтобы работать еще 17 лет, до своих 100+ лет в 1970 г.

Да кто же это? Кому все это выпало? Речь об известнейшем ученом, Захарии Френкеле, «социальном гигиенисте», всю жизнь посвятившем тому, как лучше и здоровее устроить человеческие поселения. Больше десятка книг, академик АМН, зав. кафедрой, председатель всевозможных обществ, в 30-е получил предложение от Нобелевского комитета номинироваться на «Нобеля» (но не стал, 1930-е!). Но, может быть, самое главное, что он был любителем людей, просто очень хорошим человеком, всю жизнь пытавшимся сделать так, чтобы они были здоровее. Санитарный врач с большой буквы. Это радость – писать не о злодеях, а просто об обычном, нормальном, очень хорошем человеке, умельце в своем деле, очень важном для нас всех. И еще – его книги пронизаны сотнями имен других таких же умельцев, спецов в своем деле, и, когда все это читаешь, ты начинаешь понимать, кому ты обязан – и чем. А кому ничем не обязан.

Наша жизнь – циферблат. Она вся в числах. Он владел 11 языками. Русский, украинский (родился в Борисполе), немецкий (свободный), латинский («я слыл… знатоком латыни»)[524], греческий, французский (свободно). «Я… овладевал иностранными языками настолько, чтобы читать… книги и журналы, нужные мне, не только на немецком, французском, но и на английском, итальянском, испанском, чешском и польском языках» (с. 54). «С первого дня пребывания в Лондоне я стал посещать Гайд-парк, чтобы лучше понимать устную английскую речь» (с. 251). Какая ненасытность!

Ненасытность? Три раза в жизни голодал: 1889 г., студентом в Москве – «Там всегда стоял на столе хлеб, и его можно было есть бесплатно. Оплатив талоны на чай, я, главным образом, питался хлебом» (с. 80); 1918 г. – «Мы не могли достать хлеба, не было… никакой муки и крупы» (с. 313), «Мы поддерживали жизнь… употребляя случайно сохранившиеся семена клевера, выпекая из него… суррогат хлеба» (с. 324); 1941–1943, Ленинград – «Невыносимое чувство голода», «неутолимое мучительное чувство голода», «ужасные проявления голода», «смерть от голода витает кругом», «мучает голод до совершенного отчаяния», «люди "падают" от голода аналогично падежу скота», «уже в ноябре смерть от голода казалась мне неизбежной» (с. 477, 481, 484, 487, 489, 539).

Двадцать раз счастливый человек! «Все 20 случаев моих вынужденных выступлений в качестве акушера окончились благополучно. Но сознаюсь, что я страдал при родах не меньше, чем сама роженица, переживая ее боли и схватки. Из всех сторон деятельности и работы в моей жизни, оказание врачебной помощи при родах давало наибольшее удовлетворение. Непосредственное радостное чувство облегчения, когда раздавался первый крик новорожденного, а настрадавшаяся долгими мучениями роженица становилась счастливой матерью, оставалось светлым воспоминанием после каждого моего выезда на роды» (с. 149).

Еще раз. Помочь появиться на свет ребенку, помочь его матери – «из всех сторон деятельности и работы в моей жизни… давало наибольшее удовлетворение». Счастье! А сколько человек он спас как санитарный врач, как «социальный гигиенист», как ученый? Неизвестно.

Одиннадцать лет, 1896–1907 гг. – земский санитарный врач в Петербургской, Вологодской, Костромской губерниях. «Выезжая к заболевшим оспой, сыпным тифом и другими эпидемическими заболеваниями на места и непосредственно знакомясь с тяжелым положением населения, с его нуждами в элементарном санитарном и культурном обслуживании, я выработал в себе привычку… всякие цифры о числе заболевших воспринимать в их конкретном содержании, видеть за ними всю убогую обстановку в избах, всю неизбывную нужду и терпеливо переносимое горе в семьях, где происходили десятки и сотни заболеваний» (с. 150). «Я лично объехал школы во всех волостях и провел там оспопрививание» (с. 146). «То, что я не лечащий, а санитарный врач, во внимание не принималось. В избы, куда я заходил, набивалось много народа, и нельзя было отказать во внимании больным, которые по много часов ожидали своей очереди» (с. 146).

А рядом – жизнь ученого! Книги и идеи спасают! Создал систему оспопрививания и, основываясь на своем опыте земского врача, выпустил свою первую книгу «Очерки земского врачебно-санитарного дела» (1913). Как так устроить в тысячах земств России, чтобы врачебному делу достать до каждого. На гонорар построил свой первый дом для семьи. Это сейчас возможно?

Он дожил до 100 +, но всю жизнь пытался увидеть всё сам, мельчайшие детали человеческих поселений, достать до тех крайних их уголков, где нужен санитарный врач, «социальный гигиенист», чтобы удлинить массовую, «среднюю» жизнь. Чем он только не болел в этих блужданиях! 1896 г. – оспа, два дня без сознания (с. 135). 1899 г. – пневмония, начало чахотки (избавился «выкорчевыванием сосен») (с. 166–167). 1916 г. – крупозная пневмония, два месяца без зрения (с. 281, 294). 1942 г. – крайняя степень истощения, гемоколит («безнадежно смертельный в моем возрасте») (с. 546). Желчная болезнь в 1918–1937 гг. В 1927 г. «сжег глаза» на металлургическом заводе (с. 358–359). Но зато сам, своими глазами увидел все! И все-таки – до 100+!

Любимое слово – «осмотреть». «Я успел съездить в Херсонес и подробно осмотреть раскопки, с изумлением останавливаясь перед вскрытыми керамическими трубами и канализационными колодцами» (с. 171). С изумлением перед канализационными колодцами! Осмотреть заводы, каналы, шахты, стройки, любые устройства человеческих поселений, дающие воду, тепло, очищающие землю, чтобы люди могли жить вместе, не болея. За всю свою жизнь, в эпоху войн и революций, нарушенного транспорта он осмотрел, как «социальный гигиенист», не менее 100–150 городов от Урала до Средиземного моря и сотни поселков и деревень.

Универсальный человек. Он редким образом соединял в себе инженера, проектирующего большие городские механизмы, человека рукотворного, построившего для себя – как образец для всех – уникальный «экологичный», чистый дом под Петербургом, с человеком-ученым, пытающимся вычислить законы, по которым большие массы людей могут так расположиться в поселениях, чтобы жить как можно дольше. Числа. Всю жизнь – статистик и демограф. Все книги – уникальные свидетельства тогдашнего бытия.

В Петербурге холера? В ответ две книги – «Холера и основные задачи оздоровления наших городов» (1908), «Холера и наши города» (1909). Жизнь во время войны? В ответ – книга «Петроград периода войны и революции» (1923). «Началось катастрофическое обезлюдение Петрограда»[525]. В середине 1917 г. население Петрограда – 2,4 млн чел., в августе 1920 г. – 0,7 млн чел. Уменьшилось на 1,7 млн чел., в 3,4 раза. Произошло «страшное вымирание стариков»[526]. «Катастрофическое поднятие общей смертности после революции»: в 1914 г. – 21,5 чел. на тысячу, в 1918 г. – 43,7 на тысячу, в 1920 г. – 50,6 на тысячу, при развитии эпидемий, особенно тифа, и резком падении рождаемости с 30 на тысячу в 1910 г. до 13,8 на тысячу в 1919 г.[527] Так он вычислил цену революции – в людях, в нерожденных детях.

Новые «социалистические» города? Френкель ответил первым советским учебником «Основы общего городского благоустройства» (1926). И в нем – мечта. Город, обладающий качествами «безопасности, здоровья, удобства, долговечности или прочности, красоты и уюта»[528]. Благоустройством городов добиться резкого снижения смертности до 11–13 чел. на тысячу, чтобы человек мог спокойно доживать до естественного предела в 80—100 лет[529]. Даже сегодня, спустя 100 лет, мы не достигли этого. В 2020 г. в России у городского населения – 14,6 умерших на 1000 чел. (Росстат).

Он из любого своего опыта извлекал книги. Свою главную книгу «Удлинение жизни и активная старость» издал в 1946 г., когда ему было 76 лет. Эта книга – обещание жить до 100. Обещание для всех – собрать самую лучшую «совокупность окружающих условий», всю «жизненную обстановку»[530], чтобы увеличить среднюю продолжительность жизни до естественных пределов 80—100 лет. Показать «не иссякающую при соответствующих благоприятных условиях и в старости, далеко за пределами 60–70 лет, творческую и трудовую способность»[531]! Дать «яркие образы старости, полной жизненных соков, волевых и интеллектуальных способностей»[532].

Он свое обещание выполнил. Ему 83 года. «В 1952 г. мною было прочитано 370 лекций, прочитано и обсуждено с авторами 67 тетрадей работ, написано 5 рецензий на… диссертации; на защите этих диссертаций я выступал в качестве… оппонента» (с. 599). Каждый ученый хорошо знает, какой это по объему труд!

Есть ли еще числа на циферблате его жизни? Сколько угодно! Пять домашних обысков, не считая множества тюремных. В 1899, 1901, 1905, еще раз 1905, 1938 гг. «Это было тяжелое испытание, обрушившееся на мою семью» (1901) (с. 172). 1905 г. – «Обыск… проведен был с подчеркнутой крикливостью и давлением. Квартира была оцеплена пешей и конной полицией. Жандармы… копались с вечера… до утра, перетряхивали детские кроватки и кухонную утварь, подушки, мебель, перелистывали каждую книгу» (с. 192). 1938 г. – «Он предъявил приказ об обыске у меня и о моем аресте. Я понимал злую мою участь» (с. 433).

Три раза высылался за неблагонадежность и «вредное влияние» (1890 г. – Москва, отчислен из университета, 1901 г. – Петербург, 1908 г. – Кострома).

Пятнадцать месяцев своей жизни из 100 лет просидел в тюрьме: 2 месяца, 1890 г. – в Бутырке (студенческие волнения), 4 месяца, 1908 г. – в Костроме (депутат 1-й Госдумы, за «Выборгское воззвание», призыв к гражданскому неповиновению после ее роспуска), 9 месяцев в «Большой террор», Ленинград, 1938–1939 гг.

«Следователь… осыпая меня самой грязной бранью, стал наносить мне удары по шее, по лицу. Потом нанес кулаком сильный удар спереди по рту, по-видимому, чтобы заглушить дикие вопли, бессознательно мною издававшиеся. Я упал на пол, и он пинал меня ногою… "Ночью тебя, как падаль, в помойную яму выбросим". Мне было приказано стоять "руки по швам, прямо". Прошел час, другой, меня мучила жажда, боль во рту и смертельное утомление. Так простоял я весь день. Вторую ночь продолжался допрос. Утром следователь… прочитал исписанные листы моих бесхитростных и абсолютно правдивых показаний, изодрал их в куски и приказал писать новые, а пока поставил к стене, угрожая новыми побоями. Не видно было никакого выхода. Мною овладело тупое отчаяние и какое-то сумеречное состояние, точно в тяжелом сне. Я попытался разбить себе голову ударом о стену. Череп оказался крепким. Около 60 часов непрерывного необычного напряжения, страдания, обращения со мною как с убойной скотиной, погружали меня в какой-то сон наяву. Когда двери камеры открыли… вид у меня был… такой, что никто из товарищей по несчастью меня ни о чем не расспрашивал. Я залез под скамейку, меня скрыли ноги сидевших. Там я пролежал до команды "спать". Все стихло, и в наступившей тишине под скамейкой я сделал попытку задушить себя, перевязав горло носовым платком» (с. 436–438). Массовый пересмотр дел в 1939 г. спас его.

Он прожил 100 лет и очень любил людей. В его «Записках» не меньше 500 имен, и, когда они проходят одной чередой, ты вдруг узнаешь, как много талантливых, как много добросовестных, как много спецов, которым мы все обязаны, жило на земле российской. 25 декабря 1941 г., в самый голод: «Сколько богатых содержанием встреч в жизни с людьми первого ранга – с драгоценными алмазами и самоцветами человеческого мира: Лукьянович, Анна Ник. Деген-Ковалевская, Ник. Александрович Огородников, Иван Васильевич Шулепников, Кокошкин, Петр Иванович Куркин, Подвысоцкий Влад. Валериан, Савва Артемьевич Самофал и др.» (с. 485–486). Мы хотя бы кого-то из них помним?

Он и сам был «самоцветом человеческого мира». Зачем «полез» в 1-ю Госдуму, депутатом от Костромы? Зачем «стал одним из организаторов ячейки кадетской партии в Костроме» (с. 195)? Его, человека реформ, дважды чуть не убили. «Пока я делал доклад… они кричали толпе, что со смутьянами теперь расправа короткая: топить их в Волге!». Его спрашивали: «Жид ты или не жид?» – и все равно голосовали за него. Дважды член ЦК партии кадетов (1906, 1917). Зачем? А затем! Земля крестьянам! Свободы, равные права, сильное местное самоуправление, рост затрат государства «на действительные нужды народа», 8-часовой рабочий день, земельный госфонд с «передачей земли нуждающемуся населению», конституционная монархия. Это была бы совсем другая страна. И, может быть, сегодня в ней жили бы 400–500 млн чел.

Но этой страны не случилось. В 1908 г. «я получил по почте… приговор… "каморры народной расправы" "Союза русского народа". Между двух листков… был вложен черный крест, а приговор… гласил, что каморра постановила подвергнуть бывшего члена Государственной думы З. Г. Френкеля смертной казни» (с. 219). «Ко мне подошел один из местных… и стал мне настойчиво советовать не ходить в глухое время. "Против тебя подговаривают. Далеко ли до греха". Я ответил ему, что никогда я никому ничего плохого не сделал, так чего же мне бояться?».

Именно так. Чего бояться? Мы никогда никому ничего плохого не сделали. Можно жить в томлении духа, можно ни о чем не думая, можно бесконечно растрачивать свою жизнь так, что и помнить не будешь, что, когда и как. А можно по Френкелю – в неугомонности и служении. Кому? Человечеству, кому ж еще, и еще – себе, своему радостному интересу к тому, чтобы все устроить в обществе, как надо. И жить до 100 с лишним лет, точно по Френкелю, вечно двигаясь, вечно радуясь отличным людям, которых вокруг полно, вечно пытаясь сделать их и свое бытие – долгим.

Таким был циферблат его жизни. Стрелка прошла полный круг. Его жизнь была полна чисел. Жизнь была настоящей. Пусть она, как маркер, стоит рядом с нами, когда мы наполняем жизни нашими собственными числами, и нашептывает стрелке: «Не успокаивайся! Делай! Давай! Все еще впереди!».

У автора.

Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.

• Как отбить мужа. Нестеровская. С. 185–188.

Миркин Я. Правила бессмысленного финансового поведения. М.: АСТ, 2022.

• Как сохранить поместье для женщины, когда этого сделать нельзя. Поленов. С. 44–45.

• Как взять свое. Полковник О. С. 47–48.

• Домик в Голливуде. Иван Кулаев. С. 284–285.

• Никогда не сдавайтесь! Иван Бешов. С. 285–286. Миркин Я. Открытая дверь. М.: Лингва-Ф, 2018.

• Тремор. Евгений Шварц. С. 336–340.

Чем отвечал народ на крайности Петра Великого? На войны, повинности и налоги? На растрату народа и его средств к существованию?

Тоже крайностями: а) бегством, б) бунтами, смутой и разбоем, в) уходом в тень, сокрытием всего и вся.

Они пронизывают все время Петра и передаются дальше, по цепи поколений, создавая одну из основ того, что чувствовал и как действовал потом три века российский народ в «низах».

По переписи 1710 г. обнаружилась убыль дворов в 19,5 % в сравнении с 1678 г. Если верить переписи, не делать никаких ревизий, то это примерно 1,2 млн чел. Как объяснялась убыль в материалах переписи? Умерли – 0,35 млн, взяты в солдаты и (безвозвратно) на работы – 0,25 млн, побеги – 0,45 млн, переходы в другие сословия – 0,1 млн, нищенство и прочее – 0,05 млн.[533] То есть больше 1/3 – бегство. А куда?

«Никогда в XVIII веке бегство не было так сильно развито, как в первой четверти века. Случался ли рекрутский набор, собирались ли подати, требовал ли тяжелых сборов и повинностей помещик, или происходило какое народное бедствие – от всего подобного население спасалось бегством… Особенной приманкой для беглых были вольные земли на юго-восточных окраинах государства, где не было помещиков, куда еще не проникли наборщики и сборщики»[534].

«Беглые не останавливались на окраинах русского государства и шли «за рубеж», преимущественно на запад в польско-литовские области и в Крым»[535].

Где теперь их потомки?

Астраханский бунт 1705–1706 гг., Булавина на Дону, 1707–1708 гг. (воевали более 50 тыс. чел. с обеих сторон), башкирское восстание 1705–1711 гг. Вот воззвание Булавина: присланные правительством на Дон для «розыску и высылки русских людей» «князь со старшинами… многие станицы огнем выжгли и многих старожилых казаков кнутом били, губы и носы резали и младенцев по деревьям вешали, также женска полу и девичья брали к себе для блудного помышления на постели, и часовни все со святынею выжгли… чинили нам многие разорения и нестерпимые налоги»[536].

Разовыми ли были эти бунты? Нет. «Восстания крестьян происходили в 1708 году в 43 уездах»[537]. В 1709–1710 гг. – «приблизительно 60 уездов»[538].

Только во время усмирения астраханского бунта погибли более 10 тыс. чел.[539] В булавинском восстании – 23,4 тыс. донских казаков и членов их семей[540].

Разбои – «повсеместное явление». «От разбоев… многие села и деревни вконец разорились» (Тверской уезд, 1712). Разбоем «многие дома и деревни разорены без остатка» (Ярославль)[541].

Сегодня бы это назвали уходом в тень. По переписи 1710 г. число дворов убыло на 19,5 % в сравнении с 1678 г. Кажется, что причина одна – убыль населения. Но тут стоит вспомнить, что налоги брались не с «головы», а по дворам, и при огромной тяжести налогового бремени что должен делать тот, кто пытается их избежать? Правильно – искусственно соединять дворы. Там, где было два или четыре, должен появиться всего один, и даже перегородки между старыми дворами должны быть сломаны.

А что еще? Утаивать дворы от переписи. Не доносить о них или показывать их пустыми, несуществующими, хотя они вполне живы. «Писали дворы тягловые нищецкими и вдовьими, а живых мертвыми, а наличных беглыми»[542].

Так что остается загадкой, была ли действительно до 20 % убыль населения, если судить по убыли дворов (П. Милюков), или оно снизилось на 5–6 % (Б. Урланис)[543]. Или же почти не убывало (М. Клочков). «Если число дворов убыло, то никак не больше 10 %, а население и того меньше. Весьма возможно даже, что количество населения к 1710 году… не уменьшилось»[544]. Или даже оно росло (Водарский Я.). По его расчетам, «численность населения бесспорно возросла»[545].

Все это – оценки. Но что бесспорно – отчаянная утайка населением самого себя от государства, потому что тяжесть, идущая «сверху», скорость изменений, вызывающих массовое разорение, чрезвычайно велики. Следующая большая перепись (1719–1727) подтвердила это. В ней были утаены 2 млн душ, вскрытые последующей ревизией[546].

Такой была человеческая цена реформ – утайка, разорение, беспощадность, с которой народ бросался в топку, когда государство решилось на отчаянный прыжок. Таковы уроки, данные петровской эпохой.

Беречь, свято хранить каждую российскую душу, любить ее, никогда и ни при каких условиях не создавать больше мира, в котором нужно таиться, из которого нужно бежать – именно это бы нужно нам твердить без конца. Но так твердить, чтобы запомнить навсегда. Принять для себя – окончательно и бесповоротно.

[547]

Кто сказал, что мы – закрепленный народ? Что мы прячемся за спиной государства или хозяина, лишь бы не пошевелиться? Нет, мы – странствующий, рисковый народ, готовый всегда двинуться за лучшей долей. Не только чтобы выжить, но и чтобы семье встать на ноги – доходами, имуществом. «Из примерно 50–54 млн российских семей не менее 10–15, а может и все 20 млн семей живут за счет отходничества»[548]. Отходник – тот, кто на время уезжает из семьи, чтобы кормить ее, зарабатывая на стороне, и возвращается, как маятник – каждую неделю, через месяц, через полгода.

Одна треть всех семей в провинции живет за счет отхожих промыслов. Главное движение – к Москве, вокруг нее. Там 80 % отходников из Европейской России, еще 10 % – в Петербурге. Одна треть «трудоспособных» в Москве – не москвичи[549]. «В малых городах и сельских районах России нынче от 10–15 до 50–80 процентов трудоспособного населения (в основном мужского, но где-то велика и доля женского) находят себе заработок на стороне»[550].

Почему? В чем рациональность? Уехать от живого, теплого семейного бытия – в общежитие, в бытовки, в почти рабское существование большого города? Оторваться от земли? Ответы обычны. Где-то там, за горизонтом, можно получить на руки в 3–4 раза больше. И еще – там, где живешь, не хватает работы. Не прокормиться, не построиться, не выучиться.

Все это – не в первый раз. Через 100 с лишним лет мы повторяем тех, кто был до нас, кто также блуждал по российской земле. Весь XIX – начало XX в. избыток населения в нечерноземном центре России выплескивался, ради прокорма, в Петербург и Москву, расходился артелями и в одиночку по городам и весям, предлагая внаем десятки профессий и сотни видов товаров, своих, особенных. Жизнь кипела повсюду. «В пределах Европейской России отхожие промыслы захватывали в 1880-х… не менее 5 млн человек ежегодно»[551]. Это примерно 6–7 % населения Европейской России. Четверть дохода крестьянских хозяйств в нечерноземных зонах Европейской России – за счет отходников[552]. Вот отчет губернатора за 1898 г.: «В Санкт-Петербургской губернии женщина почти повсеместно ведет крестьянское хозяйство., тогда как мужская часть населения, главным образом, поглощена отхожими промыслами»[553].

Разве это закрепленный народ? Разве в нем мало свободы и риска? Есть масса описаний, чем занимались, из каких краев и куда шли на промысел от недокорма, от избытка населения, от скудости и малости земли. Но все-таки кто они? Разве только бедные, сирые и убогие?

Нет – за ними еще и достоинство, мечта, достаток. Вот свидетельство Александра Зиновьева: «Я родился в самой… дремучей русской глуши – в "медвежьем углу"[554]… Хотя земля там была неурожайной, хотя ее было немного, хотя хозяйство было довольно примитивным…, наш район был одним из самых культурных и зажиточных в России… Это являлось следствием его бедности. В наших краях было невозможно прокормиться за счет земледельческого труда и мужчины испокон веков уходили на заработки в города – в Москву, Кострому, Ярославль, Иванов, Вологду. Там они становились мастеровыми… Основная масса мужчин, работавших в городах, считала городскую жизнь лишь подспорьем в содержании семей, остававшихся в деревнях… На старости мужчины навсегда возвращались в свои деревни… Когда в деревнях была самая напряженная пора, мужчины возвращались домой. Все, что они зарабатывали в городах, они использовали для деревенской жизни: строили дома, покупали дорогую одежду, посуду, драгоценности… Вместе с деньгами и вещами… привозилась и культура – городской язык, городская одежда, украшения, книги. Деревенские дома строились под влиянием городских квартир… обставлялись городского типа мебелью. Я бывал во многих районах России, но нигде не видал таких больших и красивых домов, как в нашем районе»[555].

Конечно, жизнь сложнее. Отходники – и батраки, и прислуга, и заводские, с жесточайшими условиями труда. И недоедать, и болеть, и нищенствовать, и преступать закон, и возвращаться ни с чем. Вот точка зрения другая, со статистических высот Петербурга: «Уход рабочих на заработки едва ли приносит чувствительную пользу населению… составляя скорее самое безотрадное и больное место в его жизни, как по причинам, вызывающим эти отхожие промыслы, так и по последствиям их, весьма часто… приносящим полное разорение, расстройство семьи и деморализацию»[556].

Еще один портрет отходника, 1905 г. Олонецкая губерния (Петрозаводск), зима, 6 месяцев – для промыслов. 80 % кустарей и ремесленников – земледельцы, от неимущих до самых зажиточных, 77 % – те, кому от 18 до 55 лет, 82 % – мужчины, среди них грамотных – 40 %, среди женщин – 7 %, только 27 % – «исправные хозяева», остальные – нищета, малоимущие[557]. И слабая надежда: «задавленная ныне деревня получит возможность вздохнуть свободно и беспрепятственно при свободном доступе в нее научных и интеллигентных сил»[558].

Но нам все-таки стоит помнить, что отходничество – не только страдание и подневольный уход из дома ради куска хлеба. Но еще и промысел, не Божий, а человеческий, способность взять на себя риски, свободный поиск, честная попытка думающего человека вырваться из самых трудных обстоятельств и сберечь семью. Приумножить ее имущество – выжать воду из камня. Не только прикрепленный народ – но еще и ищущий, странствующий, рисковый. «В центральной нечерноземной полосе… крестьяне… имеют больше денег, хотя получаемых не от земледелия, а от промысла»[559]. Это замечание 1892 г. Больше денег!

А что пишут социологи сейчас? Мы – наследники. «Отходник – хорошо социализированный, высоко мотивированный к труду, неприхотливый в быту и стойкий в трудностях обычно мужчина средних лет и крепкого здоровья. Общителен, умственно развит, обладает чувством юмора, мало пьет и позитивно смотрит на жизнь. Женат, имеет нескольких детей, ценит и любит свою жену. Самостоятельно обеспечивает себя и семью. Краткосрочная цель заработков – удовлетворение потребностей семьи, обустройство дома и надежное хозяйство, долгосрочная цель – «вывод» детей в люди. Уровень жизни отходника выше уровня жизни его соседа… на заработки не ездящего. Дом отходника обычно выделяется добротностью и признаками заимствованной городской моды. Отличают отходников и транспортные средства обычно лучшего качества, чем у соседей. Хозяйство невелико; усадьба сведена к огороду. Скота не держат. Хозяйством, как и финансовыми вопросами, ведает жена. Отходник себя из местного общества не выделяет и поддерживает все родственные связи и знакомства, готов прийти на помощь. Пользуется уважением в местном обществе. В общественной жизни города, как и в политической, практически не участвует»[560].

Кто они? 3–5 млн дальнобойщиков, 2–3 млн охранников, до 5–7 млн самодеятельных (наемные, предприниматели). В Москве отходников 5–6 млн чел. (включая тех, кто из-за рубежа). Две трети не учтены статистикой (заняты неформально)[561]. Больше всего их в строительстве, ремонте, торговле, аграрном секторе, в «пищевке», ЖКХ, в услугах. Везде, где нужен массовый дешевый труд, и там, где люди могут жить на ходу, неприкаянно. И еще – в цифровой экономике (можно работать за тысячи километров друг от друга). «Сбросишь на карточку», отдашь в конверте, «кинешь» деньги на электронный кошелек – и нет забот. Зачем стремятся в столицы? Там доходы кратно выше, чем в регионах.

Плюс не меньше 2 млн чел. за границей. Это примерно 3 % занятых, часто самых лучших, самых образованных. Часть из них – отходники, живут в самолетах.

Поразительно, как спустя 100 с лишним лет, после 60 лет запретов на движение людей, народ отвечает на разрушения в экономике, на бескормицу – свободой и трогается с места миллионами людей, иногда даже по старым маршрутам, стремясь не только за хлебом и теплом, но еще и за благополучием, за устроенным домом, образованием для детей.

Это соль земли российской. Больше 100 млн чел. живут в России в средних и малых поселениях. Способны трудиться 55–60 млн чел. Из них до 20 % – отходники (называются и более крупные цифры). Большинство из них – «люди сами по себе». Те, кого Зиновьев называл «Я сам себе государство». Люди, которые всегда в пути.

[562]

Почему они бегут? Почему уже два столетия на Россию накатывают волны эмиграции? Год за годом выталкивают из своей земли, от чудесных мерцающих рек, от бесконечности, в которой есть все, что нужно для жизни – дороги, листва, цвет, хлеб, вечное движение, потому что земля – без края. Что еще нужно? Нам страшно отвечать на этот вопрос, лучше бы помолчать, но жизнь, старая и новая, берет за руки: говори, не молчи, в чем излом этой земли, этой сладостной земли, из которой бегут?

В 1828–1915 гг. из России (в ее прежних границах) эмигрировали 4,5 млн чел. В первую «эпоху» эмиграции (1828–1859 гг.) – 33 тыс. чел. Население еще закреплено. Во вторую (1860–1889) – 1129 тыс. Уже много. В третью (1890–1915) – 3348 тыс. По нарастающей. Более 60 % осели в США[563]. А кто-то приезжал в это время в Россию на вечное жительство? Немалое число – 4,2 млн чел. Две трети из Европы, преимущественно из Германии и Австрии[564]. Так что не повальное бегство, почти баланс. Страна, ее люди – в целости.

Три волны эмиграций советского периода. Первая в 1918–1922 гг. – 1,5–3 млн чел. Вторая в 1941–1944 гг. – 0,5–0,7 млн. Третья, 1948–1990 гг. – 0,5 млн.[565] Огромные человеческие потери.

Наконец, четвертая волна. В 1992–2000 гг. – 0,9 млн чел.[566], в 2003–2010 гг. – больше 0,5 млн[567] (дальнее зарубежье). В 2010-е «там» осели еще 0,6–0,7 млн. По оценке ООН 2019 г., в дальнем зарубежье живут не менее 2,5 млн чел. с российскими корнями. А если добавить «ближнее» – 10,5 млн.[568]

Правда, в «четвертую волну» есть встречный поток. В России осели 11,6 млн международных мигрантов (ООН). Подавляющее большинство из них родились в постсоветских странах. Все смешалось в нашем доме с начала 1990-х.

Так кто же они – те, кто уходят? И зачем они это делают?

Они бы никогда не уехали. Им было хорошо в своей земле. 1917–1922 гг. – это охота за имущими классами. «Революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не связанная никакими законами»[569]. «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев»[570].

В 1918–1922 гг. уехали из России от 1,5 до 3 млн чел.[571] Вероятнее всего – примерно 2 млн.[572] Еще в 1926 г. заявили, что «вслед за отступавшими армиями белых, происходит массовое бегство политических эмигрантов, число которых по приблизительным прикидкам достигает 2 миллионов человек»[573]. Из Крыма «на 126 судах вывезено было 145 963 человека, не считая судовых команд»[574]. В конце 1920 г. в картотеке Главного справочного (регистрационного) бюро в Константинополе было 190 тыс. имен с адресами. Военные – 50–60 тыс. чел., гражданские – 130–150 тыс. За 1921 г. данных нет[575].

Где они осели? 45 стран, от Абиссинии, Сиама и Японии до США[576]. Оценки разноречивы, но все же по докладу Ф. Нансена в 1928 г. в Лиге Наций, в 1926 г. в Германии – около 400 тыс. чел., во Франции – около 400 тыс., в Китае – 76 тыс., в Польше – 68 тыс., в Югославии – 38 тыс., в Латвии – 34 тыс., в Чехословакии – 30 тыс., в Болгарии – 28 тыс., в других странах – 300 тыс. (всего 1,1 млн)[577]. 181 тыс. вернулись в СССР[578].

«Всего во Франции русских было, вероятно, тысяч двести-триста. В Париже нас было тысяч восемьдесят… Через какой-нибудь год мы уже считали себя настоящими парижанами. Мы говорили по-французски, знали все, что творится вокруг нас, всюду работали с французами бок о бок. Правда, у нас был и свой быт: свои церкви, клубы, библиотеки, театры. Были свои рестораны, магазины, дела, делишки. Но это для общения, для взаимной поддержки, чтобы не потеряться в этой стране. В душе же каждый считал себя европейцем и парижанином»[579].

Кто остался от них к началу 1990-х русскими, с чистым русским языком? Кто пришел – из семей первой русской эмиграции – в Россию с деньгами и опытом в это время? Ведь были не только нищие, но и те, кто еще до мировой войны вывез капиталы. А вторые-третьи поколения были уже «на уровне» – выжили, поднялись, соединились с местными. Кто-то из них вернулся в Россию? Без реституции, просто чтобы быть дома. Ответ – считанные единицы.

Русские во Франции в конце 1920-х – до 400 тыс. чел., в 1946 г. – 52 тыс., в 1975 г. – 12,5 тыс., в 1990 г. – 4,7 тыс.[580] Имя этому – ассимиляция в 2–3 поколениях. Некому было приходить в Россию, да и незачем – у их семей отобрали имущество в России. И не вернули. А так – да, конечно, воспоминания, музеи, сантименты, фамильные реликвии. Приезды, чтобы посмотреть, где дом стоял. Или даже стоит. В России и за ее пределами масса семей – все помнящих.

В XX в. Россия лишилась двух народов – сильных, умелых, ловких. Из нее ушли евреи и немцы. Есть еще остатки, и звания «последний российский еврей» или «немец» еще никто не приобрел, но самих народов уже нет.

В Российской империи евреев в 1897 г. – 5,2 млн чел.[581] В 1881–1914 гг. из России уехали 1,98 млн евреев[582]. Только в Северной и Южной Америке (большей частью в США) осели 1,3 млн.[583] Причины: страх – вспышки погромов с 1881 г., особенно в 1903–1906 гг., черта оседлости, ущемления в правах, враждебность государства и большой массы населения, бедность. «Погромы 1881—84 гг. сразу утроили русскую иммиграцию в Соединенные Штаты; события 1903–1907 гг. удвоили ее»[584].

По переписи 1939 г. в СССР жили 3,03 млн евреев, в т. ч. в РСФСР – 0,96 млн. В 1959 г. – 2,18 млн и 0,87 млн, соответственно. В 1979 г. – 1,94 млн в СССР, в России – 0,69 млн. Народ тает. Эмиграция, ассимиляция, низкая рождаемость. В 1989 г. уже 1,4 млн в целом по Союзу, в России – 0,55 млн. А дальше? Обвал, уход. В России по переписи 2002 г. – 0,23 млн, 2010 г. – 0,16 млн чел. Все меньше. В 1970–2001 гг. из России уехали 0,47 млн евреев в Израиль, США, Германию[585]. Народ решил уйти из страны.

Причина – память о гибели своих семей, о вражде, о несвободе именно в той земле, где родился. Эта память – долгая. От нее невозможно избавиться. И еще – страх того, что это повторится. С надеждой на перемены в других краях – там, где ты не хуже других. Можно было бы их удержать, если бы мы в 1990-е – 2010-е вознеслись, как ракета, как удачный проект, вызывающий изумление в мире. Но этого не случилось.

Уходят и немцы. В 1897 г. у 1,79 млн чел. в России родным языком был немецкий[586]. По переписи 1939 г. в СССР жили 1,43 млн немцев, в т. ч. в РСФСР – 0,86 млн. В 1959 г. – 1,62 млн и 0,82 млн соответственно. В 1979 г. – 1,81 млн в СССР, в России – 0,79 млн. В 1989 г. – 2,04 млн в СССР, в России – 0,84 млн. Народ постепенно прибавляет. А затем Германия открывает двери для всех, кто решит вернуться. И – уход. В 2002 г. в России остались 0,6 млн немцев, в 2010 г. – 0,39 млн чел. Наверняка сегодня еще меньше. Почему?

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28.08.1941 г.: «По достоверным данным… среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы… В случае, если произойдут диверсионные акты… Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья… Для предупреждения серьезных кровопролитий. переселить все немецкое население». В Сибирь, Казахстан, на Алтай, навстречу сибирской зиме.

Это и было все немецкое население. Численность спецпоселенцев-немцев на 1.01.1953 г. – 1,2 млн, в т. ч. выселенные – 0,85 млн, репатриированные – 0,2 млн.[587] То, что случилось в 1990-е, – неизбежно. Немцы ушли из России – к своим. Да, они могли бы остаться, если бы у нас случилось чудо сверхбыстрого роста, интеграции с Европой. Но это чудо не произошло. И они продолжают уходить.

А русские уходят? Те из них, кто готов рисковать, самые быстрые, сильные? Нет, не религиозная эмиграция (старообрядцы, духоборы, молокане и др., до 20–30 тыс. чел. в конце XIX – начале XX вв.)[588], а по принципу «рыба ищет где глубже, а человек – где лучше»? Свыше 0,25 млн русских вместе с украинцами, белорусами и русинами уехали в США и Канаду в 1990–1913 гг.[589]

Следующая волна эмиграции из России – с начала 1990-х. Речь о Западе, о дальнем зарубежье. Да, велик миграционный обмен России с постсоветскими странами, у нас был миграционный плюс в несколько сот тысяч человек ежегодно. Для рабочего из Киргизии заработки в Москве – свет в окошке. А вот что с дальним зарубежьем (табл. 2)?

Даже за вычетом эмиграции евреев и немцев, получим больше 1 млн уехавших из России за лучшей жизнью в последние 30 лет. В 1993–2002 гг. 34 % эмигрантов из России были русскими. В потоке в Германию в 2003 г. – 35,5 %, в Израиль – 56,6 %, в США – 68,3 % (отметки эмигрантов в листках учета)[590].

А кто они? «В начале 2000-х среди иммигрантов из России в возрасте от 15 лет и старше значительную часть (43 %) составляли лица с высшим образованием… Американская перепись 2000 г. зафиксировала высокий образовательный уровень у уроженцев России: в возрасте от 25 лет и старше более половины из них имели степень бакалавра и магистра (52 %). Из американцев аналогичными степенями обладал только каждый четвертый»[591]. Зачем они едут? Вот ответы эмигрантов в ЕС: 36,5 % – экономическая мотивация, 18,8 % – личные амбиции, 8,2 % – за лучшими условиями жизни, 7 % – образование, 29,4 % – безопасность[592]. Абсолютное большинство мотивов – экономические. Быть там, где лучше.

И еще – в эмиграции из России в дальнее зарубежье преобладали женщины. Это они отправлялись за лучшей судьбой. В 2009 г. в Италию женщины – 83 % потока эмигрантов, в Испанию – 68 %, во Францию – 65 %, в Нидерланды – 64 %, в Германию – 61 %, в США – 55 %[593]. От этого не по себе.

Таблица 2

*UNDESA, Population Division, International Migrant Stock 2019 Database; US Census Bureau, Detailed Languages Spoken at Home; Russian Immigrants to Canada (The Canadian Magazine of Immigration, May 9, 2019)

Что дальше?

С конца XIX в. Россия – страна вывоза, ухода, увода людей, имущества, их идей, капитала. Стали уходить и русские – не власть имущие, не меньшинства, а просто народ, ищущий, где лучше. И, самое стыдное, – женщины. Причины? Слабость, неудачные, жестокие модели обществ 1900-х – 2010-х.

А что нужно – вместо? Общество, политика, полностью подчиненные качеству и продолжительности жизни в России. Мы занимаем 100—106-е места в мире по продолжительности жизни. Нужны воздух свободы, «движуха», максимум поддержки общества и государства – всем, кто придумывает, создает новое, берет на себя риски и ответственность за рост, технологии, будущее. Социальная рыночная экономика (континентальная модель) очень нам подходит. Даже по корням (в России многое вышло из немецкой практики). Или израильская и чешская модели – много государства, много оберега для людей, но и много свободы, дух семьи как главного в обществе.

Все это, скорее, точка опоры – для того чтобы мы нашли свой собственный образ жизни. Но главное в нем должно быть одно – притяжение людей. Не выталкивание.

Только тогда есть надежда, что хотя бы часть из миллионов людей, покинувших Россию в 1990-е – 2010-е, вернется. Мечта? Да, конечно. Должна быть мечта. Китайцы даже в отъезде поколениями остаются китайцами. Их деньги, знания, связи – огромная помощь материковому Китаю. Пусть и русские останутся русскими. Пусть евреи и немцы, родившиеся в России, в своих семьях помнят об этом и придут обратно с новыми идеями и надеждами.

И еще: пусть никогда не повторится история белой эмиграции или этнической, сто с лишним лет тому назад. Их потомки уже не вернутся в Россию. Они растворились среди других народов, разве что в осколках помня ту землю, из которой вышли. Это 10–12 млн человек. Они навсегда потеряны для нас.

«На всей территории огромного государства царила анархия и самый дикий разгул темных сил. Армия обратилась в банды вооруженных людей, грабивших собственное население, неприятель вторгался по всему фронту, окраины отпали»[594]. Точнее не скажешь.

«Солдаты сами начинали решать вопрос о мире дезертирством, крестьяне жгли господские усадьбы, рабочие выходили из повиновения и бросали работу… На замерзающем фронте голодали и умирали несчастные армии, потерявшие всякое воодушевление. Железные дороги замирали, продовольствия становилось все меньше, фабрики закрывались. Масса разбоев и грабежей. За молоком, хлебом, сахаром и табаком приходилось часами стоять в очередях под пронизывающим дождем»[595]. «На заводах помещения комитетов были завалены винтовками. Во всех казармах днем и ночью шли митинги, бесконечные и горячие споры. По улицам в густевшей вечерней тьме плыли густые толпы народа. Словно волны прилива, двигались они вниз и вверх по Невскому. Газеты брались с боя. Грабежи дошли до того, что в боковых улочках было опасно показываться»[596].

25 октября (7 ноября). «Мы воспользовались замешательством, проскользнули мимо цепи и направились к Зимнему дворцу. Здесь была абсолютная тьма… Послышались слова команды, и в глубоком мраке мы рассмотрели темную массу, двигавшуюся вперед в молчании, нарушаемом только топотом ног и стуком оружия. Подобно черной реке, заливающей всю улицу, без песен и криков прокатились мы под красной аркой. Выйдя на площадь, мы побежали, низко нагибаясь и прижимаясь друг к другу… пока внезапно не наткнулись на пьедестал Александровской колонны. Двери подъездов по обе стороны главных ворот были распахнуты настежь. Оттуда лился свет, но из огромного здания не доносилось ни звука»[597].

Да, ни звука. Ни звука больше еще десятки лет, только молчание – из огромного здания, разве что крик – то в одном, то в другом его углу.

Но там, где было Временное правительство, в той зале, где оно ожидало своей судьбы в Зимнем дворце, там было другое чувство звука. Там был звук нарастающий. «И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться. И в его разнообразных, но слитых в одну волну звуках сразу зазвучало что-то особенное, не похожее на… прежние шумы – что-то окончательное. Стало вдруг сразу ясно, что это идет конец. И к нам от него вкатилась, и охватила нас нестерпимая тревога, как волна отравленного воздуха»[598].

«Арестованных вывели на Миллионную, где они оказались среди вооруженной толпы солдат и матросов, отчасти подвыпивших. Кое-как, с громадным трудом, шествие двинулось от Зимнего Дворца к Петропавловской крепости. Понадобилось три часа, чтобы пройти этот короткий путь, загроможденный разъяренными толпами народа. «Толпа набросилась на нас с криками: расстрелять их, кровопийцы наши, поднять их на штыки. Когда мы вышли на Троицкий мост, нас встретила новая толпа солдат и матросов. Матросы кричали: «чего с ними церемониться, бросайте их в Неву!». В это время с другого конца моста началась усиленная стрельба. Толпа моментально разбежалась, что… спасло нас от самосуда»[599].

Этот шаг – от Зимнего до Петропавловской крепости – поворотная точка.

Судьбы арестованных министров Временного правительства: эмиграция – Коновалов, Вердеревский, Смирнов, Бернардский, Терещенко, Рутенберг, Третьяков (смерть в Заксенхаузене); остались в России – Кишкин, Ливеровский, Гвоздев (множество арестов, ушли своей смертью), Салазкин – естественная смерть, Маниковский – служил в РРКА, погиб в Гражданскую, расстреляны в 1929–1940 гг. – Маслов, Малянтович, Никитин, Пальчинский.

Вы – семья среднего класса в 1917 году. Ваш кусок земли конфискуется безвозмездно. Частная собственность на землю отменяется (Декрет Всероссийского съезда Советов от 26 октября (8 ноября) 1917 г.). Ваш дом в городе – его больше нет. Отменяется право собственности на земельные участки и строения в пределах городов (в рамках лимитов) (Декрет СНК от 23 ноября (6 декабря) 1917 г.).

Вскрывают ваши депозитные ячейки в банках и конфискуют все золото (монеты и слитки), которые там есть (Декрет Ц.И.К. от 14 декабря 1917 г.). Если вы не явитесь сами с ключами, все, что внутри, подлежит конфискации.

Сделки с недвижимостью запрещаются. Ваша квартира, ваш кусок земли, ваша дача становятся непродажными, нулем (Декрет СНК от 14 декабря 1917 г.). Вы не можете продать деревенский дом (постановление Народного комиссариата юстиции от 6 сентября 1918 г.). Все платежи по ценным бумагам прекращаются. Сделки с ценными бумагами запрещаются. Все ваши сбережения в ценных бумагах становятся нулем (Декрет СНК от 4 января 1918 г.). Если вы писатель, ваши авторские права «переходят в собственность народа» (Декрет от 4 января 1918 г.). Любое произведение (научное, литературное, музыкальное, художественное) может быть признано достоянием государства (Декрет СНК от 26 ноября 1918 г.).

Аннулирование государственных облигаций, которыми вы владели (Декрет ВЦИК «Об аннулировании государственных займов» от 21 января (3 февраля) 1918 г.). Запрет денежных расчетов с заграницей (Постановление Народного комиссариата по финансовым делам от 14 сентября 1918 г.). Запрет на сделки с иностранной валютой внутри страны. В двухнедельный срок сдать всю валюту (Постановление Народного комиссариата по финансовым делам от 3 октября 1918 г.). Вам прекращают платить пенсии выше 300 руб. ежемесячно (декрет СНК от 11 декабря 1917 г.).

Был кусок леса в собственности? Больше его нет (Основной закон о социализации земли, 27 января (9 февраля) 1918 г.). У вас окончательно отобрана квартира или дом в городе. Частная собственность на недвижимость в городах отменена (Декрет Президиума ВЦИК от 20 августа 1918 г.). Началось уплотнение.

Вашей доли в товариществе больше нет. Одним за другим идут декреты о национализации предприятий, банков, страховых организаций и т. п. Издательств, аптек, нотных магазинов. Частных коллекций (Щукин, Морозов и др.). «Конфисковать шахты, заводы, рудники, весь живой и мертвый инвентарь». Конфискации одного за другим. «За самовольное оставление занимаемой должности или саботаж виновные будут преданы революционному суду».

Вы никому ничего больше не сможете передать в наследство. Право наследования упраздняется (Декрет ЦИК от 27 апреля 1918 г.). Вы никому ничего не можете подарить на сумму свыше 10 тыс. руб. Право такого дарения отменяется (Декрет ВЦИК и СНК от 20 мая 1918 г.). Вам запрещается вывозить за границу «предметы искусства и старины» (Декрет СНК от 19 сентября 1918 г.). Вы не можете больше привозить из-за границы «предметы роскоши» (постановление ВСНХ от 28 декабря 1917 г.).

Чтобы добить ваше имущество – единовременный чрезвычайный десятимиллиардный налог с имущих лиц (Декрет ВЦИК от 2 ноября 1918 г.). Москва – 2 млрд руб., Московская губерния – 1 млрд руб., Петроград – 1,5 млрд руб. Плюс права местных органов «устанавливать для лиц, принадлежащих к буржуазному классу, единовременные чрезвычайные революционные налоги». «Должны взиматься преимущественно наличными деньгами» (Декрет СНК от 31 октября 1918 г.).

Вашего имущества больше нет. Есть фотографии, серебряные ложки, иконы, письма и мешочек с кольцами и серьгами. И пара статуэток. Деньги в банках съела гиперинфляция.

В Гражданской войне, последовавшей за октябрем 1917 г., погибли: военные потери – 2,5–3,3 млн чел., жертвы террора – несколько сот тысяч чел.[600] Общие потери населения (военные, террор, эпидемии, голод) – 8 млн чел.[601]

Как это происходило? День за днем, в обыкновенном порядке вещей.

В Пензу. «Пензенскому Губисполкому… Необходимо… провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города… Предсовнаркома Ленин. 9 августа 1918 г.»[602].

Попы и кулаки, сомнительные.

В Нижний. «В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов. навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п. Ни минуты промедления. Ваш Ленин. 9 августа 1918 г.»[603].

Девушек – расстрелять и вывезти.

«Мы уже не боремся против отдельных личностей, мы уничтожаем буржуазию как класс. Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета с оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного Террора»[604].

Это машина. Она может давать сбои, она может даже временами не работать, но она полностью отлажена, она – в идеологии, она – в ядре большого государства, она всегда готова к своевременному извлечению и к тому, чтобы делать свое дело – неуклонно, неукоснительно и с надлежащим старанием.

[605]

Наша история всегда спрашивает нас: не будет ли повторений? Пусть в другом и по-другому, но повторений, которые могут быть так же гибельны, как громадные повороты последних трех веков.

Мартовская 1921 г., «третья» революция в России не совершилась. А могла бы? Сто лет тому назад власть РКП (б) была на краю. В феврале в Петрограде бастовали заводы. Называлось это – «петроградская волынка». Шифротелеграмма Ленину от 28 февраля: «Крупные заводы не работают»[606]. Начались столкновения рабочих с войсками. Причины – тяжелая зима, голод, холод, дефицит топлива, разруха, урезание пайков, запрет торговли, заградотряды. В Кронштадте – те же тяготы, что и в Петрограде. Так начинаются восстания.

25 февраля в Петрограде введено военное положение, запрещены «митинги, сборища и собрания», кто нарушил – ответит «по законам военного времени»[607]. Плюс «революционные тройки» – военно-административное управление в каждом районе, масса арестов. Во всем обвинили, конечно, внешнего врага. «Англия, Франция, Польша и др. имеют своих шпионов в Петрограде». Их «цель… создать панику, посеять смуту… поработить, заполонить Россию… Всем быть на страже! Смерть шпионам!»[608]. И еще морковка – закупки за золото продовольствия и топлива, увеличены пайки, сняты заградотряды (отбирали хлеб при въезде в Петроград).

К 3 марта «в Петрограде все спокойно, не работает только несколько заводов, выступлений нет»[609]. Кронштадт этого не знает. Кронштадт уверен, что в городе восстание. «У нас в Кронштадте все матросы восстали, потому что в Петрограде восстали все рабочие, заводы все встали, много рабочих расстреляно, много посажено в тюрьму, одних матросов арестовали двадцать четыре тысячи»[610]. Ничего этого не было.

27–28 февраля 1921 г. На линкорах «Петропавловск» и «Севастополь» (ядро Кронштадта) прошли собрания экипажей. 1 марта – гарнизонные собрания и митинги. Что в резолюциях? Снять заградотряды, крестьянам – свободное распоряжение землей, свободу промысла, перевыборы советов, свободу слова и печати, свободу профсоюзов, освободить политзаключенных, упразднить ЧК и политотделы, прочь любые объединения коммунистов в частях и на предприятиях[611]. Это мятеж!

А дальше, день за днем, новые требования. Советы без коммунистов, свободу торговли, отменить продразверстку. «Долой комиссародержавие! Да будет проклято ненавистное иго коммунистов! Долой партийный гнет! Да здравствует власть рабочих и крестьян! Да здравствуют свободно избранные Советы!»[612]. Это мятеж! А еще – буза! Так говорили тогда: «матросы бузят».

2—3 марта. Мятеж нарастает. «Лопнуло терпение и все советы, чрезвычайки, особые отделы полетели вверх тормашками. Все коммунисты арестованы и обезоружены»[613]. Коммунистов не расстреливают. Часть из них ушла в Ораниенбаум. От 800 до 900 вышли из РКП(б)[614].

Вся власть в Кронштадте в руках Временного революционного комитета (ВРК). Кто они, 15 членов ВРК? Во главе – Петриченко, 29 лет, старший писарь, а дальше – машинисты, гальванеры, телефонист, мастеровые, рабочий, зав. обозом, зав. трудовой школой, штурман. Все – свои. Они ждут восстания или помощи из Петрограда. «К вам, народы всего мира, несется этот клич из далекого Кронштадта, восставшего против неописуемого гнета шайки преступников, захватившей власть над истерзанной Россией»[615].

Ответ властей? Затоптать и очернить. Срочно создана версия о золотопогонниках, белых, во главе мятежа – генерал Козловский, царский спец, начальник артиллерии Кронштадта. Его семья – жена и четыре сына – взяты в заложники, 11-летняя дочь в тюрьме с матерью. Хотя, как потом отмечало следствие, Козловский «играл подчиненную роль» как военспец[616]. Еще одна версия – кадеты, эсеры и меньшевики. И еще одна – иностранный заговор. «Бывшего генерала Козловского и его сподвижников объявить вне закона. Город Петроград и Петроградскую губернию объявить на осадном положении. Всю полноту власти… передать Комитету обороны Петрограда». Подписи – Ленин и Троцкий[617].

Февраль-март 1921 г. – поворотная точка, горячая, мятежная развилка в истории. Россия только выходит из войны, она истощена. Промышленная разруха, военный коммунизм, продразверстка, в деревнях реквизиции, тяжелая зима, холод и голод. То тут, то там – крестьянские бунты, в стране, в которой 4/5 населения – крестьяне. «Советы без коммунистов», власть трудящихся без ЧК и диктатуры РКП(б) – эти лозунги набирают силу.

Кронштадт был угрозой. Подожженным фитилем, от которого могло все вспыхнуть. За его спиной – разгоряченный февральский Петроград. В войсках и на Балтфлоте – много «деревенских». Из Кронштадта могла пойти цепная реакция захвата власти.

Кто кого опередит? 1–2 марта – мятеж в Кронштадте, НЭПа еще нет. 14 марта – X съезд РКП(б) объявил НЭП, продналог вместо продразверстки. Военный коммунизм рухнул. 17–18 марта – мятеж подавлен. До 300 делегатов съезда шли по льду на Кронштадт.

В Кронштадте около 18 тыс. чел. в «боевом составе», из них половина – матросы, 70–80 % из крестьян. Деревни полны ненавистью. Около 200 орудий, тяжелых и легких, линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» на боевом ходу, форты, линкор «Андрей Первозванный» (готовится к консервации, без команды), несколько небольших судов[618]. В Петрограде – еще до 22 тыс. матросов, и есть риск, что они придут на помощь. «Эта неустойчивая масса представляла собою постоянную и весьма грозную опасность для города»[619]. Их пытались вывезти из Петрограда.

Снарядов в Кронштадте – на год[620]. Но запасы топлива и продовольствия – до 20-х чисел марта[621]. «Достукались!.. У Кронштадта нет хлеба, нет топлива. Если вы будете упорствовать, вас перестреляют, как куропаток. Разоружайте и арестовывайте преступных главарей…! Кто сдастся немедленно – тому будет прощена его вина!»[622].

Кронштадт – еще и город, по оценке, до 15–20 тыс. чел. гражданских, хотя ВРК заявлял о десятках тысяч[623]. На дрова ломали дома. «С пятого числа паек. уменьшили, хлеб, смешанный с каким-то суррогатом, по 8-е получали 1/2 фунта население и 1/2 банки консервов. С 8-го числа выдача была 1 ф. овса и 1/2 банки консервов, моряки все время получали 1/2 ф. хлеба и 1/2 банки консервов»[624]. Полфунта – это 204 г. Хлеба на весь день. Из Кронштадта идут мольбы о помощи. К «народам мира», 15 марта: «Необходимо продовольствие для детей, гражданского населения. Нужны медикаменты!»[625] 1 7 марта: «От имени всего населения Кронштадта, от больных женщин и детей, стоящих перед лицом голода, взываем к вашей помощи»![626]

7–8 марта. Для штурма Кронштадта воссоздана 7-я армия. Командарм Тухачевский, 7 марта: «Приказываю взять штурмом взбунтовавшуюся крепость. Приступ вести стремительно и смело, подготовив его ураганным артиллерийским огнем»[627]. У атаки в ночь на 8 марта – полная неудача. Причины – перебежчики, отказы идти в наступление, «превосходство артогня, сил противника и, главным образом, крайняя нерешительность действий»[628]. Подарок X съезду РКП(б) не удался (открылся утром 8 марта).

Дальше – наращивание войск, жестокости, бомбежки. К 11 марта против Кронштадта – 15 998 штыков, 354 сабли[629]. Плюс бригада, два полка, тяжелые артдивизионы, несколько бронепоездов, 40 аэропланов[630]. Укреплялись коммунистами. «Получили 77 чел. коммунистов, из них надежные 10, а остальные мальчишки, нужны головорезы на кронштадтскую публику, а не такие мальчишки»[631]. С 8 по 13 марта – 104 полета, сброшены 4,2 тыс. фунтов бомб[632].

14 марта. Время не терпит, «поверхность льда в заливе на 1/4 аршина покрыта водой»[633]. Идут артдуэли. Организуется еще одна атака на Кронштадт, ночная, 14 марта. Приказы: «При взятии форта жестоко расправиться с мятежниками, расстреливая без всякого сожаления там находящихся»[634]. «Расстреливать всех мятежников. Пленных быть не должно»[635]. Вводятся заградотряды: «Всех дезертиров и паникеров расстреливать на месте». И снова неудача, атаки 14 марта не было. Одна из бригад отказалась выйти на позицию.

17–18 марта. Штурм начался в 2.45 ночи 17 марта, после многочасовой артподготовки. «Противник повел наступление густыми колонами в белых халатах на очень большом протяжении, стремясь охватить Кронштадт с восточной, южной и западной стороны. Цепи наступающих были встречены огнем наших батарей и пулеметов. Люди, как снопы, валились, но оставшиеся продолжали, рассыпавшись во все стороны, двигаться вперед»[636]. В город ворвались. «В городе был настоящий ад»[637].

Бои шли всю ночь и день, и еще ночь. 21.50, 17 марта, Тухачевский: «Решительно развить первоначальный успех штурма… Атаковать линкоры "Петропавловск" и "Севастополь" удушливыми газами и ядовитыми снарядами»[638].

В 11.00 утра 18 марта Кронштадт полностью занят. «Голодный паек, 15-дневная бессменная служба, 10-дневный бой, а особенно последний день с 4 1/2 час. утра и до вечера уличный бой, окончательно подорвали силы гарнизона. Убыль гарнизона., неимение резервов, отсутствие надежды как на приток продовольствия, так и на живую помощь. показывали, что последней атаки нам не отбить»[639].

Вечером 17 марта, в 21.30 начался исход. «Выход был один – двигаться по направлению к финляндской границе»[640]. ВРК почти в полном составе, военспецы и еще до 8000 чел. из Кронштадта добрались в Финляндию. Среди них – женщины и дети. По прямой – чуть больше 20 км по льду. «В ночь на 18/3 начался по льду приток в Финляндию тысяч кронштадтских беженцев… Они были голодны и утром 18/3 их можно было видеть в Териоках просящими кусок»[641]. Сегодня им бы этого не удалось. Финский городок Териоки – курорт Зеленогорск.

Потери атакующих – 3143 чел.[642] Всего кронштадтские потери 7-й армии – 4937 чел., из них около 2600 чел. ранеными и контужеными[643]. Произвести «уборку трупов русским в пределах своей морской границы, начиная с 30 сего марта по 2 апреля… ежедневно с 10 до 20 час. Финнам – в пределах своей морской границы 4 и 6 апреля в те же часы»[644]. Так постановила русско-финская комиссия.

Взяты в плен 6385 чел., из них остались на судах и в береговых частях – 3939 чел.[645] Экипажи не дали взорвать линкоры «Петропавловск» и «Севастополь», сложив оружие на условиях сохранения жизни. Линкоры потом были переименованы в «Марат» и «Парижская Коммуна»[646]. Забыть мятеж! Коммунисты, ранее арестованные ВРК, не пострадали. Их освободили во время штурма.

«Активных участников мятежа было арестовано. с 20 марта по 15 апреля – 3000 чел.: из них 40 % [1200 чел.] приговорены к высшей мере наказания; 25 % к 5 годам принудительных работ и 35 % освобождены»[647]. На Балтфлоте проведена «фильтрация» военморов. Семьи расстрелянных отосланы на родину, из Кронштадта выселены «нетрудовые элементы».

28 марта, анкета на члена ревтройки Веру Бабур, 19 лет, девицу, отдел коммунального хозяйства Кронштадта. Не знаю, не знаю, не знаю, делала, как все. «Пошла помогать в госпиталь как сестра милосердия, с 16 по 24-е марта помогала во время боя перевязывать раненых». Приговор – расстрелять[648].

А что в Финляндии? «Жить плохо, и работы никому не дают, даже с интеллигенции – офицера и генералы – и те с нами вместях сидят за проволочным заграждением… А финское правительство нас всех считает коммунистами. даже многих наших есть расстреляно финскими солдатами за то, что через проволочное заграждение убегали в деревню за хлебом и папиросами». «Думаю ехать домой, т. е. в Россию, потому что более выходу никакого нет»[649].

И, действительно, возвращались. Вот обращение из Дома предварительного заключения, 26 мая: «Мы, часть Кронштадтского гарнизона, перебежавшие из белой Финляндии и испытавшие все прелести белого царства, и поэтому всецело клянемся встать на защиту Рабоче-Крестьянского правительства, которое выражает волю трудового народа. Долой всю белогвардейскую свору. Да здравствует 3-й Коммунистический Интернационал. Да здравствует всемирная Власть Советам. Да здравствуют Вожди Революции Ленин, Троцкий и Зиновьев»[650]. В конце 1921 г. прошла волна амнистий «кронмятежников», находящихся в лагерях (Архангельск) и у финнов.

Заложников из «чуждых элементов» – под замок. Наталия Козловская, 48 лет, заложница за мужа, генерала Козловского – якобы главу мятежа, ушедшего к финнам, – приговорена «к принудительным работам на 5 лет, с содержанием под стражей»[651]. Четыре сына, 17, 19, 20 и 25 лет, тоже заложники, по году исправительных работ. Дальше – высылки и блуждания до 1940-х. Одного из мальчиков расстреляли в 1937-м. Дочь, 12 лет, отдана знакомым. В 1920-х она «выкрадена» отцом в Финляндию. Жену и сыновей Козловский больше не увидел.

Вожак ВРК Кронштадта Петриченко в 1945 г. выдан Финляндией СССР, осужден на 10 лет, сгинул в лагерях (1947). А где торжествующие красные командиры? Они расстреляны: Тухачевский, командарм (1937), Перемытов – начштабарм (1938), Седякин – ком. Южной группой войск (1938), Казанский – ком. Северной группой войск (1937), Каменев, Главком Республики (1936), Зиновьев, Председатель Комитета обороны Петрограда (1936), Дыбенко, комендант Кронштадта (1938), Угланов, секретарь Петроградского губкома РКП (1937), Агранов, особоуполномоченный ВЧК (1938). Троцкий, Предреввоенсовета Республики, убит (1940).

Страшные времена. Человек на человека, брат на брата. Не дай Бог, чтобы еще раз хотя бы на шаг приблизиться к этому голоду и холоду, к диктату, к безличности и безжалостности 1921-го. Кронштадт – предупреждение нам. Мы не имеем больше права даже на малейшую ошибку. Никогда больше в будущей истории России не должно быть ни одного движения навстречу Кронштадту или любому из десятков мятежей и восстаний, случившихся 100 лет тому назад. Ни за что. Мы все вместе, как народ, больше этого не выдержим.

[652]

Почти все, кто был в центре событий 18–22 августа 1991 г. – больше 30 лет назад, – оставили свидетельства, исповеди, книги. Для кого-то из них это был путч, переворот, предательство и измена, для других – попытка сохранить страну, которой они служили. Оценки истории будут меняться год от году. А у нас, у каждого – своя позиция, и мало кто готов ее менять.

Так что же делать? Ответ – опираться в драме августа 1991 г. только на факты. На первых ролях в ней было все высшее руководство СССР и РСФСР. И еще – народ. В этот раз он не безмолвствовал.

В 1989–1991 гг. набирал силу распад СССР, с «парадом суверенитетов», с резким ослаблением центра и вертикалей, при нарастании кризиса в экономике и хаотическом демонтаже административной системы хозяйства. Вместо эволюции – война идей, характеров, амбиций и институтов за власть. 4 августа 1991 г. Президент СССР М. Горбачев убывает на отдых в Форос (Крым). С 7 августа КГБ ведется «проработка варианта ввода чрезвычайного положения»[653]. 1 5 августа «Правда» публикует согласованный проект Союзного договора (за Союзом оборона, безопасность, госграница, внешняя политика, единая экономическая политика, союзный бюджет, союзные органы власти – Верховный Совет, президент, кабинет министров и др.). В нем – отклонения от итогов референдума о существовании СССР (76 % голосовавших, 113,5 млн чел. за сохранение СССР). Этот проект не выражает в полной мере «волю советского народа»[654]. На 20 августа назначен первый этап подписания Союзного договора (6 республик)[655]. Еще чуть-чуть – и изменения Союза ССР станут необратимыми.

В ответ события набирают скорость. 17 августа на конспиративном объекте КГБ в Москве разрабатывается «план захвата власти»[656]. По другой версии – ни о каком плане не шла речь, обсуждалась «обстановка в стране» и «что делать»[657]. 18 августа к М. Горбачеву в Форос неожиданно прилетает делегация из Москвы: вы с нами или нет? Ответ: нет. Как следствие, в тот же день М. Горбачев отстранен от власти. 18 августа издан указ вице-президента СССР Г. Янаева: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года». В указе – неправда. Никакой «невозможности по состоянию здоровья» нет, это доказано. Сама формула содержит угрозу жизни Горбачева. Эта угроза им воспринята в полной мере[658]. Горбачев лишен связи и изолирован, под усиленной охраной, в Форосе.

В тот же день, 18 августа, создан ГКЧП (Госкомитет по чрезвычайному положению). Конституцией не предусмотрен. В нем 8 человек, включая вице-президента СССР, премьер-министра, министров обороны, внутренних дел, председателя КГБ СССР[659]. 19 августа ГКЧП установил главенство законов и решений органов власти СССР над республиканскими и региональными, приостановлена деятельность партий, расформировываются структуры власти и управления, противоречащие законам СССР, запрещены митинги, шествия и забастовки[660], в Москве введено чрезвычайное положение[661], закрываются все газеты, кроме 9 центральных; берется под контроль телевидение и радио[662]. В тот же день, 19 августа, с 7.00 утра в Москву вводятся войска. «Было привлечено из двух дивизий 3806 человек и около двух тысяч от ВДВ»[663] плюс сотни единиц боевой техники (362 танка, 140 БМП, 148 БТР)[664]. Все войска СССР приведены в повышенную боевую готовность.

Такова завязка драмы. Каждое событие 18–22 августа впоследствии имело двойную или даже тройную трактовку, в зависимости от того, кто ее создавал – М. Горбачев, Б. Ельцин, те, кто находился в их круге, или же обвиняемые по делу ГКЧП, закончившемся в 1994 г. амнистией и оправданием по суду В. Варенникова. М. Горбачев: «Путчисты предприняли попытку вернуть страну к тоталитаризму»[665]. Это путч, государственный переворот[666]. «На обмане совершен антиконституционный переворот. Законный Президент страны отстранен от исполнения своих обязанностей… Дача в Крыму, где я нахожусь… окружена войсками, и я нахожусь под арестом. Я лишен всякой связи, контактов с внешним миром». Это – из заявления М. Горбачева в ночь с 19 на 20 августа 1991 г.[667] Та же позиция у Б. Ельцина: антиконституционный, «государственный переворот, являющийся ничем иным, как государственным преступлением»[668].

У обвиняемых по делу ГКЧП – другая точка зрения. «Что это за "государственный переворот", который направлен на защиту, а не на свержение конституционного строя, на укрепление законной власти, на сохранение целостности государства?… Это был не "государственный переворот", не "заговор", а отчаянная попытка спасти закрепленный Конституцией СССР общественный строй»[669]. «Никакого заточения Горбачева на даче в Форосе не было»[670]. «Измена президенту – пожалуй, да, имеет место. Но Родину свою я не предавал»[671]. «Мы были вместе с народом. заговора не было»[672]. «Наш Комитет не был предусмотрен союзной Конституцией. И тем не менее его создание было последним и. единственным способом для спасения и самой Конституции, и государства, в котором она была принята»[673]. «Если ГКЧП и его решения рассматривать в отрыве от складывающейся в стране ситуации, их можно условно… назвать не совсем конституционными… Однако фактически ГКЧП действовал не от своего имени, а от имени народа, который выразил свою волю на референдуме о необходимости сохранения Союза»[674]. «Второй этап. 19 и 20 августа 1991 года. был вспышкой – выступлением руководителей высшего эшелона… против разлома государства»[675].

Есть и «третья точка зрения». Еще до суда были опубликованы документы следствия (так делать нельзя). Письмо от 25 августа 1991 г.: «Уважаемый Михаил Сергеевич! Огромное чувство стыда – тяжелого, давящего, неотступного – терзает постоянно. Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам… семье, и сам от этого приходил в ужас, в отчаяние. Какая все-таки жестокая штука эта политика! Будь она неладна. С глубоким уважением и надеждами, В. Крючков»[676]. Письмо Бакатину от 24 августа 1991 г.: «Обращаюсь со словами глубокого раскаяния и безмерного переживания по поводу трагических августовских событий в нашей стране и той роли, которую я сыграл в этом. Какими бы намерениями ни руководствовались организаторы государственного переворота, они совершили преступление»[677]. И он же, 10 лет спустя: «Горбачев окончательно саморазоблачается как безусловный предатель тех многих миллионов людей, которые шли за ним»[678].

Любые исторические имена вхожи к нам в дом. Мы часто говорим о них, как о членах семьи. Нам важно понять, что они за люди. Насколько можно доверять их суждениям? Они искренни или же были вынуждены обстоятельствами? Нам стоит разделять их идеи? Они думают именно так? Эти люди глубоко влияют на общество и на наши судьбы.

Но какая же двойственность зрения! Вот трагические записи Д. Язова. Их нельзя было публиковать! «23.8.91. Всему конец, имею в виду собственную жизнь. Утром снял мундир Маршала Советского Союза. Поделом! Так и надо. Чего добивался? Прослужив 50 лет, я не отличил от политической проститутки себя – солдата, прошедшего войну. 24.8.91. Слушаю в одиночной камере радио о событиях 19, 20, 21 в Москве. Понял, как я был далек от народа. Мнение о развале государства, о нищете – я полагал, что это разделяет народ. Нет, народ не принял Обращения. Народ политизирован, почувствовал свободу, а мы полагали совершенно обратное. Я стал игрушкой в руках политиканов!»[679].

И он же, о народе, спустя 10 лет: «Никто ведь не знал, как народ будет реагировать. Лужков с Поповым завозили к Белому дому водку. И если сначала там было тысячи две человек, то к вечеру стало тысяч семьдесят. Многие просто перепились»[680]. «Там пьяные: кто палкой стал бить, кто палатку набросил, чтобы ничего не видно было. Три человека погибли»[681].

Главное действующее лицо в августовской драме – народ. Он не безмолвствовал. От 50 до 100 тыс. чел. решили – сами для себя – принять риски штурма Белого дома, риски смерти. В ночь с 19 на 20 августа, 1.00 – на площади перед Белым домом 15–20 тыс. москвичей[682]. В следующую ночь, с 20 на 21 августа, в 2.15, когда все ждали штурма – вокруг Белого дома «около 50 тыс. чел. Еще десятки тысяч находятся на дальних подступах к Краснопресненской набережной»[683]. «К вечеру на площади перед зданием Верховного Совета России стояло от 50 до 100 тыс. чел.»[684].

Только благодаря этим тысячам не пролилась кровь. Этот факт очевиден. «Самое страшное – …произошла полная консолидация армии, КГБ, милиции. Это были часы полной неизвестности. Полной непредсказуемости»[685]. 21 августа, 00.31. «Москва (РИА)… Бронетранспортеры продолжают расчищать себе дорогу к Дому Советов РСФСР. Участники обороны Дома Советов РСФСР обращаются к гражданам России, к москвичам: «Все к Белому дому!»[686].

А что же члены ГКЧП? Они – те, кто прошел 1941–1945 гг. Солдаты и дети войны, хлебнувшие горя. Еще один очевидный факт: они не смогли переступить через память о страшной войне, не смогли пролить «кровь своих». За это им – поклон, что бы они ни делали и что бы ни говорили потом. Д. Язов – доброволец, взводный, ротный, на фронте с 1942 г. «ГКЧП обвиняют в нерешительности… Но я… не мог быть Пиночетом»[687]. «Мы не собирались брать Белый дом, даже свет и телефоны там не отключили»[688]. «Мы не собирались никого убивать»[689]. «Всё делали для того, чтобы была гражданская война. А я взял и вывел войска»[690]. «У здания Верховного Совета РСФСР собралось около 70 тыс. чел., поэтому вопрос о разгоне толпы даже не обсуждался на совещании ГКЧП. Это было похоже на ситуацию, когда пытаются зажечь спичку перед пороховой бочкой»[691]. Г. Янаев: «Ни о каком штурме не может быть и речи»[692].

В 3.42 ночи, 21 августа РИА сообщило: «Войска уходят из города». А что было дальше? Перехват власти у ГКЧП, аресты, 35 тыс. страниц уголовного дела[693]. «Просидел в Матросской Тишине 498 дней и ночей. Тюрьма – это жизнь в себе. Границы свободы становятся безразличными. 28 шагов в снежном обледенелом дворе»[694]. Суды, амнистия, а за ними вдруг – полоса признания.

Дмитрий Язов в 2004–2020 гг. награжден 4 орденами, он – генеральный инспектор Минобороны. В. Стародубцев – депутат Госдумы, 8 лет – губернатор Тульской области. А. Лукьянов и В. Варенников – многолетние депутаты Госдумы. «Жизненный путь В. Крючкова является примером беззаветного служения своему Отечеству» (ФСБ РФ, 6.11.2007). Удивительно? Нет, люди ГКЧП – плоть от плоти народной. Они из деревень, из маленьких городков, из рабоче-крестьянских семей. То, что с ними произошло «потом», отражает изменения в сознании народа. После тяжелейших 1990-х многие думают так же, как они.

Что случилось бы, если бы ГКЧП победил? Гражданская война? Новая «Югославия» в стране с ядерным оружием? Приступ тоталитаризма – с попыткой возродить административно-командную систему? Какой бы сегодня была наша страна? Мы знаем лишь то, что ГКЧП резко ускорил распад СССР. С декабря 1991 г. СССР больше нет.

Можно только строить догадки. Люди ГКЧП отрицали либеральную демократию. Вся их жизнь прошла в «холодной войне». Для них счастьем было могущество СССР. Каким мог быть результат? Видимо, авторитаризм. Насколько жесткий? Мы не знаем. Они объективно двигались к Сталину. Дмитрий Язов: «Сталин – не просто выдающаяся личность. Сталин – это символ нашего былого могущества, небывалых свершений, рекордов, гигантских строек… Это не культ личности, это святое чувство Семьи. Под руководством Сталина народ объединился и почувствовал себя Семьей»[695]. Валентин Варенников: «Кто из царей… и вождей… сделал реально (физически, материально и духовно) больше всего для блага нашего Отечества, чем Сталин? Никто!»[696]. Геннадий Янаев: «Были репрессии, но и были нешуточные основания для них»[697].

Но это был бы, по ощущению, лишь временный результат. Распад СССР с высокой вероятностью продолжился бы. Сверхцентрализованные государства могут вначале делать резкие рывки. Но вся человеческая история, весь опыт исследования больших систем показывает, что такие сверхжесткие структуры неустойчивы и в них годами накапливаются ошибки и процветает негативный человеческий отбор. Каждое следующее поколение лидеров и элиты хуже и мельче предыдущего. В таких командных системах слишком мало свободы, поиска, инноваций, слишком замедленна динамика после взрыва энергии в первые годы. Все ниже совместность и энергетика людей, одно поколение за другим. «Пережать» общество – такая же тяжелая ошибка, как и ввергнуть его в хаос, в анархию. Распад СССР хорошо показывает это. Есть «золотая середина» между личной свободой и необходимостью, между частным и общим, и когда она нарушается в ту или другую сторону – общество, государство неизбежно проигрывают в конкуренции.

Многие сегодня будут не согласны с этой позицией. Для них СССР – символ порядка, могущества и ясности. Что ж, мы все разные. Каждый имеет право на свою точку зрения. Но есть еще один факт: всемирная история, социальный дарвинизм отбирают только те общества, которые способны лучше выживать. Они не обращают внимания на то, что думает каждый из нас. Они поддерживают или выбраковывают целые страны. И только история, может быть, через 80—100 лет, рассудит, чем стал для нас буйный август 1991 г.

[698]

Сто с лишним лет назад, 19 октября 1919 г. союзными державами была объявлена экономическая блокада России. К ней предложили присоединиться Германии и нейтральным странам. Вот что было написано в ноте союзных держав: «Ярко выраженная вражда большевиков ко всем правительствам и распространяемая ими… интернационалистская программа революции представляют собою опасность для национального существования решительно всех держав.

Исходя из этих соображений, союзные и объединенные державы, изучив вопрос о торговых сношениях с большевистской Россией, находят, что эти сношения на деле могли бы происходить только при посредстве главарей большевистского правительства; располагая по своему усмотрению теми продуктами и ресурсами, которые принесла бы с собою свобода торговли, они достигли бы тем самым значительного роста той тиранической силы, которую они осуществляют над русским населением»[699].

А какие санкции? Не пропускать ни одно судно в российские порты или из них. Ни один товар любыми путями – в одну или другую сторону. Никаких виз в Россию или из нее, за исключением особых случаев с согласия союзных правительств. Никаких банковских операций с Россией. Отказ гражданам в коммуникациях с Россией даже в почте. Контроль британских и военных судов в Финском заливе[700]. Чтобы ласточка не пролетела. Пустота, глушь, чернота, в ряду других способов 1918 – 1920-х: интервенция, поставки оружия и других ресурсов белым силам, военные советники из стран Антанты, санитарный кордон из пограничных государств[701].

Так была объявлена всеобщая экономическая блокада. Блокада – чтобы влиять? Добить? В какой ситуации?

Вот доклад Уильяма Буллита, посланника президента Вильсона (США), в марте 1919 г. побывавшего в Москве (обсуждение условий урегулирования внутри России и отношений с внешним миром)[702].

Что он пишет? Отрезаны от коммуникаций и поставок, крайняя нехватка топлива. В Москве и Петербурге голод. Высокая смертность, эпидемии, нехватка лекарств. Работает только промышленность вооружений. Все подчинено нуждам армии. Армия – в порядке. У правительства – высокая степень контроля. Советы, как форма правления, приняты населением. Налажена организованная жизнь. Работают театры. За 1,5 года сделано в народном образовании больше, чем раньше за 50 лет.

В бывшей Российской империи идут 23 войны[703].

А что говорит статистика? Уход людей из городов. В Петрограде с пригородами в 1916 г. – 2,42 млн чел., в 1919 г. – 0,9 млн чел. Рост смертности более чем в 3 раза. В Петрограде в 1916 г. умирали 23,2 чел. на 1000 чел. населения, в 1919 г. – 72,6[704]. Падение промышленного производства в 1917/1916 гг. – на 20 %, в 1918/1917 гг. – на 54 %, в 1919/1918 гг. – еще на 46,2 %[705]. В 1920 г. производство чугуна – 3,3 % к 1912 г., прокат – 7,6 %, локомотивы – 13,6 %, вагоны – 8,2 %, пахотные орудия – 4,1 %, жатки – 3,7 %, двигатели, насосы, котлы – 1,8 %, динамо-машины, трансформаторы – 0,6 %, пиломатериалы – 9,0 %, шины – 10,1 %, порох – 4,5 %, мука – 36,6 %, крупа – 32,2 %, сахарный песок – 6,3 %, масло подсолнечное – 15,9 %, консервы – 14,5 %, хлопчатобумажные ткани – 5,7 %, шерстяные ткани – 33,4 %, льняные ткани – 72,9 %, бумага – 43,3 %[706].

Экономическая блокада – не для того, чтобы влиять, сдерживать.

Нет, чтобы добить.

В январе 1919 г. союзные державы обратились с воззванием ко всем правительствам в России о совещании на Принцевых островах (перемирие, собрать представителей всех правительств, де-факто контролирующих территорию бывшей Российской империи, попытаться достичь урегулирования)[707]. Москва ответила согласием, остальные – нет.

В марте 1919 г. в Москве Уильям Буллит согласовал с правительством РСФСР необычный проект договора по урегулированию положения в России[708]. На чем он основывался? Ситуация тяжелейшая. Власть – у умеренного крыла большевиков. Они пользуются поддержкой населения и готовы идти навстречу союзным державам[709].

Этот проект Буллит привез на Парижскую мирную конференцию как предложение Москвы.

Что в нем? Перемирие на всех фронтах бывшей Российской империи, мирная конференция между всеми фактическими правительствами, сохранение их контроля за обладаемыми территориями (до мирного решения народами вопроса о власти), разоружение, всеобщая амнистия, репатриация военнопленных, снятие экономической блокады, прекращение иностранной интервенции, открытие границ для въезда-выезда, беспрепятственные коммуникации, признание долгов Российской империи.

Все это оказалось утопией, так же, как и следующий план – Нансена, помощь продовольствием (и на этой основе политическое урегулирование). На Парижской мирной конференции они не были даже серьезно рассмотрены. Их отвергли (апрель 1919 г.). Почему? У Буллита есть ответ. Все ждали, что Колчак вот-вот возьмет Москву[710].

Москву не взял. А Буллит в мае 1919 г. подал в отставку – в знак протеста против решений Парижской конференции, которые приведут к «новому столетию войн». «Россия, которая могла бы стать истинным доказательством доброй воли, даже не была понята»[711].

Читать его прошение об отставке – интеллектуальное удовольствие. Четкость мышления, изящество, ясный прогноз того, что будет впереди. Так и случилось – «столетие войн». Именно Буллит станет потом первым послом США в Москве (1933–1936) и выберет Спасо-Хаус в качестве резиденции.

Экономическая блокада объявлена в октябре 1919 г. Что в это время происходит в России? На западе – Юденич. Письмо Ленина от 22 октября 1919 г.: «Нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?»[712]

На востоке – еще сильный Колчак. 15 октября 1919 г., письмо на бланке Верховного Правителя жене: «Я знаю одно, что я нанес большевизму… тяжкие и, вероятно, смертельные удары. Благословит ли Бог меня довести до конца это дело, не знаю, но начало конца большевиков положено все-таки мною. Весеннее наступление, начатое мною в самых тяжелых условиях и с огромным риском… явилось первым ударом по Советской республике, давшим возможность Деникину оправиться и начать в свою очередь разгром большевиков на Юге. Я продолжаю вести беспощадную борьбу с большевиками, ведя ее на истребление»[713].

На юге – Деникин, 13 октября 1919 г. взят Орел. Вот что он пишет: «В начале октября Вооруженные силы Юга России занимали фронт параллельно нижнему плесу Волги до Царицына и далее по линии (примерно) Воронеж – Орел – Чернигов – Киев – Одесса. Этот фронт прикрывал освобожденный от советской власти район, заключавший 16–18 губерний и областей, пространством в 810 тыс. кв. верст, с населением в 42 миллиона. Положение советской России в глазах Совета народных комиссаров представлялось критическим. Советские правители, не исключая Ленина, не только в своем замкнутом кругу, но и в открытых, многолюдных собраниях не могли скрыть… животного страха перед приближением южных армий»[714].

На севере – тоже очаг белых. Только что, в сентябре 1919 г., закончилась иностранная интервенция (Британия, Франция, США и др.). Телеграмма Миллера, командующего белыми силами на Севере, от 7 октября 1919 г.: «Поспешность ухода войск была такова, что все пулеметы городской охраны были брошены на произвол судьбы, ибо английские войска ушли ночью, раньше часа, назначенного для смены их русскими»[715].

Всеобщая экономическая блокада – это решение, лежащее на поверхности. В военном отношении Москва – под высочайшим давлением, а в хозяйственном еле дышит. Добить.

Тем не менее блокада продолжалась всего три месяца (октябрь 1919 г. – январь 1920 г.). Почему? Ответ: в январе 1920 г. военно-политическая обстановка в России была совершенно иной, чем в октябре 1919 г. Катастрофа белых сил в Сибири, Колчак выдан и под арестом. На западе войск Юденича уже не существует, они распущены. На севере красные вот-вот войдут в Архангельск. И там тоже – катастрофа белых. На юге войска Деникина откатились к Дону и Перекопу. Два месяца до эмиграции Деникина на английском миноносце.

Возникла новая реальность – красная Россия и спрос на торговлю с ней. Стало ясно, кто победитель. Вот что писал Колчак в своем последнем письме: «Все отношения, на иностранной политике основанные, определяются успехом или неуспехом. Когда у меня были победы, все было хорошо, когда были неудачи – я чувствовал, что никто меня не поддержит и никто не окажет помощи ни в чем. Все основано только на самом примитивном положении – победителя и побежденного. Победителя не судят, а уважают и боятся, побежденному – горе! Вот сущность всех политических отношений, как внешних, так и внутренних»[716].

Да, в этом сущность. Победителя признали. С победителем нужно торговать. У него в руках – рынки. Этот победитель – Москва. Блокаду – снять.

Желание торговать с Россией было повсеместно. Проблема: никто не был готов признавать РСФСР. Но как тогда торговать на законных основаниях? Нужна была идея. И она появилась.

Российский кооператор Беркенгейм, член Правления Центросоюза, выступил 14 января 1920 г. на Парижской мирной конференции перед главами правительств Англии, Франции и Италии. Идея: можно миновать правительство и не вступать с ним в прямые отношения, если торговать через кооперацию, плоть от плоти народной. И с этим согласились: 16 января 1920 г. Антанта заявила, что торговые отношения с русским народом возобновляются посредством кооперации[717]. Блокада прорвана.

А через год, 16 марта 1921 г., заключено англо-российское торговое соглашение. Открыта дорога к таким же договорам с другими странами.

По сути, не только торговое. Это де-факто признание новой России. Стороны обязуются воздерживаться от враждебных действий, от пропаганды; признание паспортов; добровольная репатриация граждан; отказ от любых форм блокады; содействие взаимной торговле; свобода мореплавания и благоприятный режим для судов; свобода действий и защищенность торговых представителей; обеспечение почтовых коммуникаций и т. п.[718]

Да, они есть. Быть победителем. Но в чем? Сегодня главная победа – в экономике. Ее рост, быстрое увеличение внутреннего спроса, уровень технологий, способность генерировать идеи, инновации и быть мастерской мира, а не только крупнейшим поставщиком сырья и оружия. Открытость, живость, любовь к новенькому, к людям, сильные стимулы, пряники, а не только кнут. Темпы роста в 5–7 % взрывают любые санкции. Перед таким большим растущим рынком никто не способен устоять. Все региональные конфликты будут рано или поздно заморожены (пример – Китай).

Стать таким победителем – именно в этом вызов и уроки исключительных по силе санкций 1919–1920 гг.

[719]

Февраль-март 1921 года. Вашу власть вот-вот должны снести. Но почему? В Гражданской – победа. Старая элита забита, изгнана. Ура, военный коммунизм! Прямое распределение людей и вещей, взять, разнести по сметам и пунктам, отдать по воле сверху. То, что вы хотели, – полновластие, полнолуние! Есть только ваше слово – других нет. Есть только ваша партия – других нет. И других людей, влияющих, громкоговорящих – тоже нет. А если есть, то где-то там, в подполе или земле. Есть только вы. И еще – молодецкий, смазанный, весело порыкивающий аппарат насилия. Понял, сделал, затоптал.

Но вас обязательно снесут. У вас голод, холод и разрушенная промышленность. Карточки, мобилизации. Не труд, а трудовая повинность. Голодные волнения в Петрограде, мятеж в Кронштадте. Инфляция в сто тысяч процентов. Тамбов, Урал, Сибирь, Украина, Кубань – по всей стране тлеет «крестьянская война»[720]. Какая дальше продразверстка? В 1920 г. 84 % населения России – в деревне[721]. Убьют. Производство чугуна в 1920 г. в 30 с лишним раз ниже, чем в 1912 г. «Пахотных орудий» меньше в 24 раза. Муки – почти в 3 раза. Тканей – в 15 раз. Число предприятий и рабочих сократилось в 3–5 раз[722]. В 1920 г. промышленное производство – всего лишь 17 % от уровня 1913 г.[723]

Вас скоро вынесут со свистом, потому что ваш режим – нечеловеческий. Да, конечно, война! Да, либо вы, либо вас, но так не живут. Человек не может вынести страха и пайка как постоянного способа существования. Жизни как продразверстки. Ему нужны воля, риски, собственность, обмен и свободное имущество, чтобы двигаться, конкурировать, жить.

Но у вас есть гигантское преимущество – Ленин. Человек безжалостный, трезвый и еще – создающий идеи. Гениальные, изворотливые. Способный перевернуться в позиции, добиться нужного решения, гнуть свое до победы. «На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским… гораздо более существенное и опасное»[724].

Как давно в Москве не слышали это «мы»! Сколько лет никто из великих не признавался в ошибках! Когда у власти монополия на истину, когда она всегда права, то наверху, «там» все меньше людей, способных публично сказать: мы ошиблись и теперь меняем свой курс. Живешь в ложных представлениях о том, что происходит в России? Тогда жди высочайших рисков впереди.

Итак, перевернуться! Гибкость ума и поведения поражает. Вместо унылого следования, год за годом, «коммунистическому производству и распределению», пока новую власть не снесут крестьяне – вместо этого налоги, торговля, коммерция, собственность! Возврат к рынку, частнику и – о, ужас! – эксплуатации наемного труда, концессиям! Снова пустить на порог «иностранных хищников». Но зато – людей накормить, крестьян успокоить, выиграть время, накопить жирок. Нет, не страшно! Тем паче, оставив себе, государству, «командные высоты» – костяк экономики. Чтобы не зарывались! И ни в коем случае – свободы слова и идей, свободы партий, чтобы не мог победить рыночный человек.

Этим нельзя не восхищаться, как мастерским шахматным ходом, к чему бы он ни привел! А к чему? С точки зрения правоверного коммуниста – в адское пекло.

Привет тебе, буржуазия! В 1924/25 гг. – ее уже 232 тыс. чел., в 1926/27 гг. – 284 тыс. чел. Из них средняя и крупная – 84 и 105 тыс. чел. соответственно. И даже владельцы цензовых промышленных предприятий – 7 тыс. чел. А еще «мелкие полукапиталистические предприниматели», кустари с наемным трудом. Их грозная сила – 325 тыс. чел. в 1924/25 гг. и 376 тыс. чел. в 1926/27 гг. В деревнях миллионы тех, кого потом назовут кулаками. Пока же они – «хозяева-предприниматели». В 1924/25 гг. – 4,8 млн чел., в 1926/27 гг. – 5,9 млн чел.[725]

Все эти люди в 1930-х исчезнут.

Свобода делать. Свобода торговать. И даже денационализация. За это раньше была бы пуля. Всю мелочь вернули в частные руки. Отдали в аренду, пусть восстанавливают. А государству оставили «командные высоты» – 4500 крупных предприятий, 80 % промышленных рабочих[726]. Тресты, синдикаты, коммерческий расчет, планы и вертикали, чтобы легче управлять.

Что еще? В 1917–1918 гг. банки слили в один Народный банк[727]? А потом совсем прикрыли? Ну и ладно! Уже в 1926 г. сияют вывесками сотни банков и обществ взаимного кредита. В 1918 г. убили ценные бумаги? Ну и что? В 1922–1924 гг. созданы более 160 акционерных обществ, с капиталами от 100 тыс. золотых рублей. В 60 % обществ есть акционеры-частники[728]. Октябрь законопатил облигации? Ответ 1920-х – больше двух десятков выпусков облигаций. Хлебных, сахарных, золотых, выигрышных. Векселя? Эта чума капитализма? В 1920-х все устлано векселями, чтобы ускорить расчеты. Векселя и ссуды под них – это больше 1/4 активов банков[729].

Кто там заколотил биржи в 1917 г.? К осени 1926 г. в России уже 114 товарных бирж. Купи-продай продовольствие, текстиль, металлы, все, что угодно. А при них 10 фондовых отделов. Чем торгуют? Валютой, ценными бумагами. Для души в ГУМе, на Ильинке в Москве «американки» – черные биржи, доллары с рук. 40 % членов бирж – частники[730].

И, наконец, счастье – денежная реформа 1922–1924 гг.! Деньги стали твердыми. Тут тебе и золотой рубль, и серебро, и конвертируемый червонец, и казначейские билеты[731]. Совзнаки ушли в мир иной. Мир снова обрел ценность, измерение.

Что еще? При военном коммунизме цены стали сметными? Нет проблем! Освободить их у частников, а в госсекторе взять под контроль! В 1922 г. в 2–9 раз превысили довоенные[732].

Нет больше отъема, продразверстки, но есть налоги! Сначала натуральные, а затем денежные. В 1920-х возникли десятки налогов, от местных до центральных. Чудесные имена: промысловый, уравнительный, трудгужналог, с ресторанных счетов, налог с высоких ставок заработной платы, надбавка в пользу последгола и т. п.[733] Куча акцизов. Винная монополия. А местное обложение! С лошадей, велосипедов, увеселений, дач, трактиров, со скота, пригоняемого на рынок. «Приходится опасаться, что нынешний налоговый режим достиг чрезмерного напряжения»[734].

Все это сотворило чудо.

Народ был накормлен уже в 1922 г. Деревенские бунты закончились. В 1926–1927 гг. в промышленном производстве догнали 1913 г. Темпы роста 30–40 % в год[735]. И какая-то новая реальность.

1921 г. «На вокзале, как грязные собачонки, снуют голодные ребятишки: волна голода занесла их в сырой Петроград. "Все для голодного Петрограда" – еще висят плакаты на стенах. "Все для голодного Поволжья" – висит свежий плакат рядом на стене»[736].

А это уже ноябрь 1922 г. Вот что пишет Корней Чуковский: «Очень я втянулся в эту странную жизнь и полюбил много и многих… пробегая по улице – к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал одно у всех выражение – счастья. Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стеклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса – целые вагоны на каждом шагу, – любовь к вещам и удовольствиям страшная, – танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до 2 часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху. Все живут зоологией и физиологией»[737].

Другая жизнь. Дело, конечно, не в танцах и не в шелках с брильянтами. Это мелочи. А в том, что был задуман и совершен невероятный по удачливости переворот, из грязи да в князи. Стоило только приоткрыть дверь свободе – иметь, решать, копить, – и страна, с еще живой деревней, с новой землей, взятой крестьянами, – сразу выкарабкалась. А в ней – бэби-бум. Население России в 1924 г. – 94,4 млн чел., в 1929 г. – 105,7 млн чел.[738] Высочайшая рождаемость (6,8 на одну женщину). В обреченной стране не рожают.

Все было подчинено простым вещам – накормить, одеть, встать на ноги. И да, конечно, удержать власть. Иначе вынесут! Советы без коммунистов! Этот лозунг Кронштадтского мятежа марта 1921 г. исчез из массового сознания.

Да, еще! Темпы роста промышленности в 1922–1926 гг. были гораздо выше 1930-х. И падать стали в 1927–1928 гг. при сворачивании НЭПа. Хотя, конечно, можно спорить до бесконечности – почему. Кризисы[739], естественное снижение темпов, директивное вмешательство в механизмы рынка или просто бегство частника от неумолимого государства.

Кому завидовать?

Как мало в тысячелетней истории России было идей, так скоро ведущих к всеобщему счастью. Накормить, одеть, обогреть – и все это в считанные годы. Сделать это не столько железной рукой (железа было много), сколько «энергией масс» в терминах большевизма. Сокольников, Юровский, Бухарин, Чаянов, Кондратьев. Зависть берет перед десятками профессоров, работавших в первой половине 1920-х. Тех, кто делал экономическое чудо, когда все растет на глазах. Жить по восходящей, когда в стране беспрецедентный рост. Пасти идеи, усердствовать, не мелочиться. Заблуждаться. Громить друг друга. Их тексты и сегодня у нас на столах.

Большинство этих людей было убито в 1930-х. Им завидовать?

Да, завидовать. Нам не дано чувства макроэкономической удачи. Мы, войдя в 1990-е большим универсальным хозяйством, свинтили его. Мы, возвращаясь к рынку, не сделали еще одного чуда в России. И теперь бессильно наблюдаем, как общество слоится, как много в нем бедности, как пустеют малые и средние поселения.

Он был закономерен. Он вытекал из самого существа большевизма. НЭП – как мягкая перчатка на железной руке. В конце 1920-х банки стягиваются в наиглавнейший Госбанк. Закрываются биржи. Нэпманов душат налогами. Ценные бумаги испаряются. Цены мертвеют, огосударствляются. Рынки – всё тише. Торжественный приход Его Величества прямого распределения продукции на госпредприятиях. Лимиты, задания, план, контроль. Кредиты – на автомате. Финансы – это госбюджет. Не люди – людские ресурсы. Рынка труда больше нет. Безработных быть не может. Биржи труда закрыты (1933). Да, еще банкротства, суды, физическое уничтожение частных предприятий.

В какой день это случилось? В июле или глухим ноябрем? Вчера еще НЭП, рынок, пусть половинчатый, а сегодня – уже административная экономика! Год известен – 1929. Вчера ты еще там, а сегодня – уже здесь, за плотно закрытыми дверями. Хлопок, щелчок, двери закрываются!

Здравствуй, торжество «социалистического уклада»! Удельный вес «соцсектора» в продукции тяжелой промышленности в 1928 г. – 79,5 %, в 1933 г. – 99,5 %, в продукции сельского хозяйства – 1,8 % и 76,1 %, в розничном товарообороте – 75 % и 100 % соответственно. В 1928 г. – 1,1 млн безработных, в 1933 г. их больше нет. Где они – неизвестно. И нет больше «аграрного перенаселения» 1928 г. в 8,5 млн чел.[740] Где эти люди – кто знает?

И НЭПа тоже нет. Он больше не существует. Есть административная экономика. Есть машина, перемалывающая людей. Есть

величайшее напряжение сил нации еще на полвека, обернувшееся сумятицей 1990-х – 2010-х.

Под рукой лежит книга 1931 г., тиражом 100 тыс. Темный переплет. И в ней сказано: «Сейчас положение такое, когда против нас обостренное наступление ведут наши враги, когда против нас консолидируются все силы реакции, когда против нас борются и империалистические хищники, и кулацкая агентура, и контрреволюционные организации, и попы всех оттенков исповеданий, когда… все направлено на то, чтобы нанести нам удар»[741]. И дальше – приговоры 14 руководителям из экономических ведомств за «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кредитной системы». Одни из многих.

Это и был конец НЭПа.

И российская история пошла на новый круг. Вопросы все те же: мера свободы, мера принуждения, темпы роста, модернизация и, самое главное, семьи, дети, состоятельность, уникальность каждой жизни. Когда?

Ни одна модернизация в России не проходила без контракта с Западом. От XVII в. до диктатуры пролетариата.

Сталинская модернизация 1930-х запущена в ход массовыми поставками из США и Германии – заводов, технологий, оборудования.

Ее ключевая фигура – Альберт Кан, американец, еврейский эмигрант из Германии. Сын рабби из Пруссии. Поставил на поток более 500 заводов в СССР. Массовое проектирование, массовое обучение советских инженеров, массовое копирование западной техники для производства в СССР. Контракт Кана с СССР на 2 млрд долл. (около 30 млрд долл. по нынешним ценам).

Сделал он это через созданный им в Москве «Госпроектстрой» и его филиалы по всей стране. В «Госпроектстрое» работали больше сотни американских специалистов и 3000 советских (их учили).

Производство заводов он поставил на конвейер. Это и есть основа советской индустриализации 1930-х. Об этой истории масса сведений, она хорошо задокументирована[742].

Но это далеко не все. Откуда бралась начинка заводов?

США – от 35 до 80 % экспорта по разным видам оборудования в 1930–1931 гг. шли в СССР.

В 1932 г. не меньше чем 90 % машиностроительного экспорта из Великобритании шло в СССР[743].

Еще была Германия. Доля СССР в вывозе германских машин составляла в 4 квартале 1931 г. по машиностроению в целом – 39 %, по станкам – 62 % (Ежегодник внешней торговли, 1932).

А вот описание «Уралмаша» начала 1930-х. Общий дизайн и ряд ключевых подразделений завода спроектирован американцами. Цитата очевидца: «Это был один из самых лучших – внешне – заводов, которых я когда-либо видел… В первом механическом цеху. четверть мили были забиты лучшим американским, британским и германским оборудованием. Он был лучше оборудован, чем любой из цехов Дженерал Электрик»[744].

Санкции, технологический бойкот 2014—20. гг. подрывают надежды на модернизацию в России. Китай как источник модернизации, вместо ЕС и США? Много вопросов. Основной вопрос: будут ли это в основном технологии и оборудование первой руки или же вторичные, третичные копии, что закладывает еще большее отставание от США и ЕС? Мы аккуратно повторяем с Китаем модель взаимоотношений с Западом: сырье в обмен на продукцию с высокой добавленной стоимостью.

Япония и Южная Корея как источники модернизации? Но это страны, находящиеся под «военным зонтиком» США. А у Китая, входящего в тройку крупнейших торговых партнеров США, с этой страной – «стратегический диалог».

Прогноз – рано или поздно в повестку дня встанет «новый контракт» с Западом.

Самый частый вопрос: за счет каких денег делались в 1930-х массовые западные поставки целых заводов?

В первую очередь за счет экспорта. Особенно в условиях госмонополии внешней торговли. В 1931 г. экспорт из СССР – 711 млн руб. Все это сырье. Продукты сельского хозяйства – 48 %, в т. ч. 22,2 % – хлеб. Лесоматериалы – 16 %, нефтепродукты – 16,3 %. Что еще? Сахар, жмыхи, консервы, железная и марганцевая руда, пушнина, спички, антиквариат, резина, обувь, ковры – этого по чуть-чуть. Даже тряпье на 2 млн руб.[745]

Тот самый вывоз хлеба, связываемый с голодом.

В 1931 г. импорт в СССР – 1105 млн руб. Из них средства производства – 93 %, оборудование – 60,1 %[746].

Очевиден разрыв: импорт превышает экспорт примерно на 400 млн руб. Источники покрытия? Золото, платина (добыча резко возросла в 1930-е), коммерческий кредит, дебиторская задолженность, займы, валютные запасы, тайные статьи экспорта, если они были (о продаже произведений искусства из запасников все знают). Других источников природа не придумала.

Основные торговые партнеры СССР в 1931 г.

Импорт: США – 20,9 %, Германия – 37,2 %, Великобритания – 6,6 %.

Экспорт: США – 2,8 %, Германия – 16,0 %, Великобритания – 32,8 %, Италия – 4,9 %, Франция – 3,5 %[747].

Все прозрачно. Все ясно. Три самые важные для СССР страны в 1931 г. – Германия (№ 1), США (№ 2), Великобритания (№ 3).

Какие уроки?

Пусть каждый извлекает их сам за себя исходя из своей философии, предубеждений и просто взгляда на мир.

Но есть правила.

За деньгами идут туда, где они есть. В денежные центры.

За технологиями при догоняющей модернизации идут в первоклассные центры – туда, где есть оборудование и технологии «первой руки».

[748]

Мы не знаем. Мы из мирного времени, пусть с кризисами, пусть с тысячью несообразностей, но мы не знаем, как им это удалось. В 1941–1942 гг. на западе, под немцами, были потеряны около 70 % чугуна, 60 % стали, 60 % алюминия, более 40 % протяженности железных дорог, почти 50 % посевной земли и, что самое страшное, около 40 % населения[749]. Как из этих потерь могло вырасти экономическое чудо, чтобы превзойти противника в вооружениях, во всем, что выше, дальше, смертоноснее? Если к 1941 г. военно-технический потенциал Германии был больше СССР в 1,5–2 раза[750], то в 1942 г. – в 3–4 раза. В декабре 1941 г. чугуна, стали и проката производилось в СССР в 3–4 раза меньше, чем в июне[751]. От экономики осталась ровно половина.

Только народ, решившийся на чудо, мог сделать это: 2600 предприятий, переброшенных на восток, 1,5 млн вагонов с оборудованием, 10 млн чел.[752] Как это возможно? С каким мужеством, решимостью и скоростью на огромное расстояние была перенесена миллионная масса людей и ресурсов – в самых нечеловеческих условиях, под огнем, чтобы с колес начать монтаж новых заводов! Они вводились в строй за несколько месяцев. С зимы 1942 г., с ее пустынных холодов начался великий поворот.

Но главное – люди. Вывезенные, спасенные люди. Анна Лобачевская, 4 года: «Когда эшелон загорелся и пламя охватило весь состав, все побежали к лесопосадке. Вернувшись после налета, мы увидели страшную картину… На фоне догоравших вагонов кругом бегали раненые и обгоревшие люди. Все кричали. Матери звали своих детей, а дети матерей. Я очень испугалась и потеряла дар речи»[753]. Аркадий Шаталов, 10 лет: «Весь людской поток представлял страшную картину. Громадная масса людей двигалась молча, даже не было сил говорить. На бреющем полете над колонной летели немецкие истребители и стреляли из пулеметов по беззащитным людям. Люди, скошенные пулеметными очередями, погибали на месте»[754]. Виктор Розензаф, 4 года: «Вскоре в вагоне появились умершие. Помню запах разлагающихся трупов, горевшего человеческого тела, смрада и чада горящих строений и вагонов. Слышу крики, мольбу и стоны раненых и изувеченных. Вижу мертвых мам и плачущих возле них детей, мам с трупиками на руках или у груди»[755]. Владимир Астрахан,

15 лет: «В Калинине подогнали бывшее нефтеналивное судно, посадили в трюм… с двумя или тремя люками наверху»[756].Любыми средствами – вывезти. Спасти.

В 1941–1944 гг. Германия, даже в своих границах 1937 г., кратно превосходила СССР в производстве черных металлов, угля, электроэнергии, металлорежущих станков, цемента[757]. А производство вооружений за время войны? СССР произвел больше, чем Германия, орудий и минометов – в 2,2 раза, танков и самоходных артиллерийских орудий – в 2,4 раза, боевых самолетов – в 1,4 раза, стрелкового оружия – в 1,9 раза. В 1942–1943 гт. 40–44 % национального дохода СССР шли на войну[758].

Народом было совершено экономическое чудо 1942–1945 гг. Это мог сделать только народ, решившийся быть за пределами своих сил. Из каждой человеческой силы, из каждого куска сырья в войну извлекалось для армии гораздо больше, чем в других воюющих странах. Этого не добиться устрашением. Это нельзя сделать пропагандой. Только народ сам, своим сознанием и нравственным чувством, может принять на себя такой крест. Не рабское поклонение, не за кусок хлеба – общее напряжение сил, когда по-другому нельзя. Никто никогда не считал тех, кто погиб от голода, от истощения сил, от болезней, вызванных нечеловеческим трудом. Никто.

Зоя Ильиных: «Мне было 14 лет. Дали мне деталь для обработки. Деталь такая тяжелая, что я ее удержать не смогла. И пошла к маме – мама работала в том же цехе. Мама деталь держит, а я ее обрабатываю»[759]. Николай Тюрин: «Мне было тогда 15 лет. Работал, как остальные, по 16 часов. Часто приходилось работать и по две смены. То есть с завода не уходили сутками. Бывает, заканчивается смена. В это время выходит начальник цеха и говорит: „Остаемся на следующую смену“. И все продолжают работу. Спали тут же, в цехе, там, где придется, очень недолго»[760]. Татьяна Чудинова, 13 лет: «„Многие по росту до станка не доставали, поэтому нам подставляли трапы. Мне подставляли сразу два трапа“[761]. Сергей Фирулёв: «Я пришел на завод 1 августа 1941 г., мне было 13 лет. Мы собирали пушки. Работали здорово… Когда идешь со второй смены домой… не чувствуешь под собой ног. Сам голодный – ничего не поделаешь»[762]. Галина Елькина: «Я пришла на завод, когда мне было 15 лет. Когда наступил День Победы, мне было 17 лет. Было сумасшествие: все плакали, смеялись, обнимались, целовались. Мы пошли на улицу с двоюродной сестрой. Навстречу – трое раненых идут. И они нас поцеловали. Это были мои первые поцелуи»[763].

18 июня 1942 г. Мариэтта Шагинян: «Глядела я на них и почувствовала, как стиснуло сердце и потекли слезы – от такой жертвенной, прекрасной, чистой работы, от такого сжиганья своих молодых жизней»[764].

Нужно низко поклониться тем, кто управлял военной экономикой. Да, вертикали, мобилизационное хозяйство, сверхжесткое. Да, надзор, угрозы, наказания, обработка сознания. Но – управление день и ночь, очень точное: сколько и какого оружия, когда. Сегодня бы сказали – «проектное». Госкомитет обороны, забравший себе часть промышленных ведомств. Вертикали парторгов, вертикали лично ответственных за отгрузку, отправку, производство в тысячах штук. Десятки временных советов, комиссий, комитетов (сейчас сказали бы – «проектных офисов»), созданных под проблему, пока она не решена. Задания помесячно, по дням, по цехам, по крупным заводским установкам. Ответственность – личная. Или сделал, или нет.

Люди, управлявшие этой машиной, хорошо известны. В них были и свет, и темнота. И разная судьба – потом, потом. Но в этом металлическом, со всей решимостью экономическом управлении 1941–1945 гг. в центре были именно они. Крупные люди. Без них никогда не случился бы слом германской железоделательной машины. «Главными отраслями военной экономики в годы войны ведали заместители Председателя СНК СССР Вознесенский, Косыгин, Малышев, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров и секретарь ЦК Маленков. Промышленностью оборонного значения руководили наркомы: Шахурин (авиация), Устинов (вооружение), Ломако (Цветмет), Акопов (автомобилестроение), Паршин (минометное вооружение), Ванников (боеприпасы), Тевосян (черная металлургия), Бенедиктов (сельское хозяйство), Вахрушев (уголь), Байбаков (нефть), Хрулев (тыл), Каганович и И. Ковалев (железнодорожный транспорт)»[765]. И еще был Берия. Да, был. Свидетель его роли в производстве вооружений – Микоян.

Когда мы сделаем поименную книгу о тысячах директоров, о начальниках цехов, об инженерах? «Замечательное свойство человеческой памяти: я видел их такими, какими они были во время войны»[766]. «Лицо его было бледным, почти прозрачным, глаза воспалены»[767] – это о них, обо всех. Война технических идей, научных и инженерных школ – она тоже была выиграна. «Ленинград. 25 января 1942 г. Прекратилась подача электроэнергии, нет воды – водопровод не работает; прекратилась связь… Мороз —28°. Начались аварии… Переключаемся на времянки; все силы (правда, слабенькие) брошены на спасение завода и оборудования. Люди голодные, но работают… Раздаем понемножку людям льняное масло, приготовленное для технологических нужд»[768]. Это блокадный дневник директора завода Алексея Козловского. Завод – военный, кабельный. Спасти завод. Люди голодные. Работают. Раздаем льняное масло.

«Многие годы без выходных дней и по 17 часов в сутки. Я не имел отпуска с 1936 по 1948 г.»[769]. Это из записей главного инженера танковых заводов Анатолия Демьяновича. 12 лет без отпуска. Многие годы без выходных дней и по 17 часов в сутки. Директора, главные инженеры, конструкторы – со всем хитроумием и изобретательностью – при крайнем дефиците ресурсов и людей, делали из своих производств смертоносные, скоростные, опережающее время производства, выдающие вооружение.

В 1942–1945 гг. они совершили экономическое чудо. Нам это только предстоит.

«Они» – наверное, так говорить нельзя. Мы – их продолжение, мы – тоже они, один народ, одно дерево людей. И нам тоже нужно экономическое чудо. В 1970-х – 1980-х СССР проиграл в конкуренции между странами. За 30 лет, с начала 1990-х Россия, в прошлом ядро СССР, вместо одной из крупнейших в мире универсальных экономик стала сырьевой, глубоко зависящей от импорта технологий и комплектующих.

Мы сломали мобилизационную систему 1940-х – 1950-х и ее гибриды 1960-х – 1980-х. Но так и не создали социальную рыночную экономику. У нас «человеческое опустынивание», сокращение населения. Мы не смогли решить проблему качества жизни. Россия – 100-я в мире по ожидаемой продолжительности жизни (2020, ВОЗ). Мы каждый год отстаем от мира по темпам роста. Шесть кризисов-штормов за 30 лет (начало 1990-х, 1998, 2008/2009, 2014, 2020, 2022 гг.) – слишком много.

Нам снова нужно экономическое чудо. Его уже совершили 15–20 стран после Второй мировой войны. Как это сделать – известно, есть огромный опыт. С какими идеями? Тоже известно – социальная рыночная экономика, большая, универсальная, в которой было бы легко дышать. Молодая, подвижная. Для всех, кто думает, ищет нового. Цели? Качество и продолжительность жизни, рост и модернизация.

Но для этого нужны наша энергия, наша внутренняя свобода, решимость изменить экономику. Нужна уверенность народа в том, что так продолжаться не может. Меняемся. Делаем. Конкурируем за качество жизни. За то, сколько лет живем. И за то – что умеем больше и лучше других. Мы – талантливы.

Только тогда мы сможем со всем основанием сказать: мы и они – одно дерево людей. Народ 1941–1945 гг. и мы – это один народ.

[770]

Тот, кто живет в эпоху инфляции, всегда будет мечтать о том, как кто-то могущественный и великий придет, сотрет запредельные цены и скажет: «Хлеб и молоко будут дешевы!». Неудивительно, что в памяти народа остались «сталинские» снижения цен как пример «преимуществ социализма» и «мудрого руководства», полного любви к малым мира сего. Речей было много: «новое снижение государственных розничных цен на продовольственные и промышленные товары – яркое проявление неослабной заботы Коммунистической партии и Советского правительства о благе народа»[771].

Снижений цен было шесть, в 1948–1953 гг., каждый год в марте-апреле, их ждали, на них надеялись. Плюс первая крупная подвижка в ценах в денежную реформу 1947 г.[772] Каждый может открыть старые газеты в сети, чтобы понять, когда и насколько снизили цены на крупу, или хлеб, или сосиски с сардельками, или даже на уксусную эссенцию и томат-пюре[773].

Но все-таки стоит разобраться, что же это было – снижения цен? Они благое дело или просто миф, следы обработки массового сознания в 1940-х – 1950-х? Документы рассекречены – вперед!

Представьте, что на дворе осень 1947 г. и вы – в стенах Госбанка, Минфина или Госплана. Нужно решить сразу три задачи.

Задача № 1 – снять население с карточек, перевести его на торговлю. В декабре 1947 г. 62,8 млн чел., больше 1/3 населения СССР, находились на государственном снабжении хлебом[774]. Этому нужно положить конец, пусть покупают всё в магазинах.

Задача № 2 – считается, что за время войны накопились излишки денежной массы и их нужно уничтожить. Больше всего таких денег в деревне, у тех, кто торговал на рынке. Доля «колхозного рынка» во время войны – более 30 % розничного товарооборота[775].

А еще много денег у «спекулянтов». Доля доходов населения от «обмена товарами и услугами между группами населения» в 1943–1944 гг. в общей сумме его доходов составляла 56 %. Чтобы выжить – «шевелиться». На государственные и кооперативные организации приходились 44 %[776].

Избытки денежной массы оценивались в 53–57 % всех наличных денег. К концу 1945 г. – 47 %, или 35 млрд руб.[777] Одним из доводов в пользу «избыточности» было неравенство во вкладах. Примерно 4 % вкладчиков (с остатками свыше 10 тыс. руб.) держали больше 1/3 суммы всех вкладов в сберкассах СССР, около 18 % вкладчиков (с остатками свыше 3 тыс. руб.) – 72,6 % всех вкладов (на 16.12.1947)[778].

Задача № 3 – чтобы уйти с карточек, нужны единые цены. В советской экономике государственная торговля доминировала, цены устанавливались «сверху». Централизованными ценами и директивной зарплатой прямо регулировался уровень жизни населения – грубо говоря, сколько буханок хлеба и пар обуви можно купить на обычную зарплату. Но в 1942–1947 гг. существовала двойная система цен: пайковые (карточек) / цены нормированного снабжения и – коммерческие (коммерческие магазины). И те, и другие выше довоенных. Через коммерческие цены изымалась часть доходов населения, чтобы финансировать оборону.

Во время войны и в 1946–1947 гг. цены постоянно повышались[779]. «Средний уровень цен к концу 1947 г. превышал уровень цен 1937 г. в 3,5 раза», уровень 1940 г. – в 3 раза. По продовольствию – в 3,4 раза, без учета алкоголя – в 2,9 раза, по алкоголю – в 6,5 раза, по непродовольственным товарам – в 2,4 раза[780]. Даже пайковые цены были выше довоенных. «Цены нормированной торговли» на мясо в 1945 г. выше 1940 г. примерно на 20 %, на колбасу и сыр – на 15–20 %, на сельдь – на 42 %, на сливочное масло – на 42 %, на сахар – на 39 %, на соль – в 4 раза, на водку – в 7 раз. Но ряд ключевых цен остались неизменными (мука, хлеб, макароны, молоко, яйца, чай)[781].

А что такое коммерческие цены? Цены на «говядину средней упитанности 1 сорта» выше цен 1940 г. в 12,5 раза (в 1944 г. – в 40 раз). На краковскую колбасу – в 16 раз, на сливочное масло – в 14,8 раза, на молоко – в 18 раз, на сыр «Советский» – в 11,4 раза, на яйца – в 15,4 раза, на сахар – в 43,9 раза, на соль – в 417 раз, на чай черный байховый «Грузинский» 1 сорта – в 7,5 раза, на муку пшеничную 1 сорта – в 20,7 раза, на гречневую крупу «ядрица» – в 34,9 раза, на ржаной хлеб из обойной муки – в 24 раза, на водку – в 8,7 раза[782].

А по непродовольственным товарам? Коммерческие цены за ситец – в 18,3 раза были выше цен 1940 г. и цен нормированного снабжения. Мужской костюм – в 8 раз, хозяйственное мыло – более чем в 50 раз, нитки – в 40 раз, папиросы «Казбек» – в 12,7 раза[783].

Как все это соединить? Как установить единые цены и решить три задачи сразу? Можно сломать себе голову, придумывая десятки вариантов и докладных записок.

В жизни так и было – десятки. Конечный вариант – остроумный.

Решение № 1. В декабре 1947 г. провести денежную реформу[784]. Отнять большую часть наличности, экспроприировать ее, резко сократить платежеспособный спрос тех, кто смог что-то накопить правдами и неправдами. Менять наличность как 10 «старых» рублей на 1 рубль новый, вклады в сберкассах до 3 тыс. руб. (более 80 % вкладчиков) – как один к одному, суммы свыше 3 до 10 тыс. руб. – «за три рубля старых денег – два рубля новых денег», суммы свыше 10 тыс. руб. – «за два рубля старых денег – один рубль новых денег». Наличность – вон!

Решение № 2. Тем же постановлением о денежной реформе отменить карточки, уничтожить двойную систему цен (пайковые и коммерческие) и установить единые государственные розничные цены на уровне гораздо выше, чем 1940 г., но ниже коммерческих. Цены на хлеб, муку, крупу и макароны чуть снизить против пайковых на 10–12 % (значит, даже против 1940 г.), на табак и спички оставить пайковыми (близкими к 1940 г.). Хлеб, как и всё, что вокруг него, должен быть дешев, иначе властям – не жить. Но все остальные цены, сделав едиными, подняли в несколько раз, пустив их по коридору между пайковыми и коммерческими.

Что же в итоге? На начало декабря 1947 г. в обращении 59 млрд руб. наличности, к 16 декабря – 43,6 млрд руб., к концу декабря они обменены на 4 млрд руб. Вклады в сберкассах на 16 декабря 1947 г. – 18,6 млрд руб., в конце декабря – 15 млрд руб. Количество денег, выпущенных в обращение, составило к концу 1947 г. 63,3 % от уровня 1940 г.[785] Экономический результат – экспроприация у населения более 90 % наличности (полученных ранее доходов) и 16 % вкладов в сберкассах. Вместо госдолга (облигационных займов населению) в 159 млрд руб. должно было остаться 59 млрд руб., т. е. сумма долга сократиться в 2,7 раза[786].

А что с ценами? Перед началом денежной реформы государственные розничные цены были выше уровня 1940 г. в 3,04 раза. После ее завершения, в 1948 г. – в 2,56 раза[787].

Лучше сказать еще раз. Из денежной реформы население вышло с едиными государственными ценами, которые были выше довоенных в 2,56 раза, при ликвидации более 90 % сбережений в наличности, имевшейся на руках, 16 % вкладов и более 60 % сбережений в облигациях. Это и была «база» для будущих шести «сталинских снижений цен» в 1948–1953 гг.

Но цены нельзя брать только сами по себе. Важно еще знать, что происходит с доходами населения. Фонд заработной платы, денежного довольствия, пенсии и пособия, т. е. денежные доходы населения, в 1947 г. были выше довоенного уровня 1940 г. в 1,87 раза[788]. Розничные цены – в 2,56 раза. Таким образом, денежная реформа закрепляла падение жизненного уровня населения, его реальных доходов в 1947 гг. на 27 % к 1940 г. (1,87 / 2,56). Плюс ликвидировала подавляющую часть сбережений, сделанных в 1941–1947 гг.

Это «надежный» базис, чтобы снижать цены. Тем более что впереди был послевоенный бум в экономике, со всей энергией народа и надеждами на мирную и сытную жизнь. Промышленная продукция в 1950 г. выросла к 1945 г. в 1,89 раза. В 1955 г. к 1950 г. – в 1,85 раза[789]. Производительность труда рабочих в промышленности в 1953 г. была выше 1940 г. в 1,71 раза, в строительстве – в 1,5 раза, в сельском хозяйстве – в 1,14 раза[790]. Рост производительности – еще одна база для снижения цен.

Их было шесть, снижений цен – каждый март-апрель, шесть лет подряд. На 10, 15, 20 процентов, а иногда даже на 50. Возьмем мясо: в 1949 г. – на 10 %, в 1950 г. – на 24–35 % по отдельным видам, в 1951 г. – на 15 %, в 1952 г. – еще на 15 % и, наконец, в 1953 г. – на 15 %. Нетрудно посчитать, что за все это время цены на мясо сократились на 60 %. Но даже после этого они оставались выше предвоенных на 8 %[791].

А каков общий результат? Цены на все товары после последнего, шестого, снижения (с 1 апреля 1953 г.) оказались на 55 % ниже цен 4-го квартала 1947 г. (т. е. времени денежной реформы и установления единых государственных розничных цен). Ура! Но выше предвоенных цен 1940 г. на 33,5 %[792]!

В этой точке сразу же возникает большой знак вопроса. Выше предвоенных? Значит, нужно разбираться дальше, понимая, что реальные доходы населения зависят не только от цен, но еще и от размеров зарплат и других денежных доходов. В директивной экономике уровнем жизни управляют напрямую, централизованно, как через цены, меняя их «сверху», так и через доходы – зарплаты, пенсии и пособия, устанавливаемые тоже «сверху». А что происходило с доходами населения?

Лучше всего это увидеть в табл. 3[793]. Несмотря на то, что цены в 1953 г. остались выше на 1/3 уровня 1940 г., реальные доходы населения выросли. И не просто выросли, но поднялись всего лишь за 6 лет (1947–1953) в 3 раза!

Таблица 3

Причина проста – номинальные доходы резко опередили цены, которые к тому же и упали в 2,2 раза к уровню 1947 г. (денежной реформы). И произошло это, в свою очередь, в опережение любых приростов производительности труда (табл. 3). Но как это возможно? По всем канонам сначала растет производительность труда, а уже в меру этого и за ней – зарплата и реальные доходы населения.

И почему не случилась вспышка инфляции? Такие разрывы в росте реальных доходов и производительности труда неизбежно должны были породить взрыв цен хотя бы на свободном («колхозном») рынке. Но его не было.

Что сказать на это? Да здравствует забота партии и правительства о благе советского народа? «У нас, в Стране Советов, самым ценным капиталом являются люди, а благополучие и счастье людей составляют главную заботу социалистического государства»[794]? Это действительно так?

Корни мифа

Но все-таки, не прячется ли в этой финансовой головоломке какая-то хитрость? Не переусердствовала ли пропаганда, создав на многие десятилетия миф о том, как прекраснодушное государство и, конечно, партия и ее вождь каждый год снижают цены? Мы знаем, что никого никогда и ни в чем убедить нельзя, мы иногда даже мыслим заголовками, но давайте еще раз попытаемся понять, что произошло, непредвзято, спокойно и, конечно, честно.

Разгадка головоломки проста. Если вы уничтожили более 90 % спроса в наличных деньгах на товары и услуги и, кроме того, убили часть спроса во вкладах в сберкассах, и все это сделали на десятки миллиардов рублей (денежная реформа 1947 г.), то вы обладаете гораздо большей свободой в том, чтобы повышать реальные доходы населения, опережая рост производительности труда. Вы можете это делать «сверху» через рост зарплаты или через директивные снижения розничных цен, крича об этом во все рупоры пропаганды. У вас в денежном спросе образовалась огромная яма, дыра, и вы ее теперь «спокойно» заполняете. Вот и всё.

Снижения цен 1948–1953 гг. – обратная сторона экспроприации сбережений в декабре 1947 г., наравне с ростом производительности труда во время послевоенного бума. Наверное, эта формула должна быть окончательной. Нам она очень важна, чтобы не искать ложных преимуществ директивной экономики. Эта экономика была во многом основана на экспроприациях, на отъемах 1917–1921 гг., 1930-х, 1947 г., денежной реформы 1991 г. Нам нельзя быть в восторге от рожденных в ней мифов, повторять их молитвенно, чтобы вновь не забрести «туда» – в стагнационную директивную модель, «загнавшую» благосостояние народа к началу 1980-х в тупик. Она хороша только во время войны. Другое дело, у рыночной экономики есть свои мифы, мимо которых тоже стоит пройти, не оглядываясь.

П. Клее

[795]

Есть времена, когда вас захлестывает беспомощность. События несутся, и ничего не можешь сделать с ними. Именно таким был 1991 г., и первая яркая точка в экономике, ровно 30 лет тому назад, – денежная реформа, объявленная «по телевизору» в 9 часов вечера 22 января. Из обращения были изъяты 50– и 100-рублевые купюры образца 1961 г. Точка отсчета – через 3 часа, с 0 часов 23 января. На обмен давались 3 дня, не больше 1000 руб. на человека. Все суммы свыше – только через спецкомиссии. Введен запрет на снятие наличных в Сбербанке на сумму свыше 500 руб. Снял – получи штамп в паспорте. Все это случилось после официальных заверений, что денежной реформы не будет.

Эффект – «удар под дых». Хрупкие отношения с государством, когда доверяешь ему, считаешь, что все решения принимаются в твою пользу, «ради блага народа», испытали болезненный удар. Ясно же каждому, что это была конфискация, отъем. И как некстати! В 1990 г. разрастался кризис в экономике. Нарастала нестабильность внутри СССР. Каждый день извещал о том, что впереди тяжелые времена.

Нет лучшего способа раскачать лодку, чем уверять население, что никакой денежной реформы не будет, и потом, через несколько дней, ее объявить, но так, чтобы люди метались, как в мышеловке. А через три месяца еще и кратно повысить розничные цены, добивая сбережения. При этом уверять, что всё – для вас, и истинно трудовые сбережения не затронуты, а деньги изымаются только у спекулянтов, а также у тех на Западе, кто копит их, чтобы по дешевке всех нас скупить. Можно потом тысячу раз доказывать, как все было сделано правильно, назначать компенсации и даже издавать указы, но рана останется.

Денежная реформа 1991 г. легла на незажившие раны. До этого (70 лет) – две денежные реформы (1922 и 1947 г.), деноминация 1961 г., приведшая к росту цен, вспышки инфляции, отъем денег населения через принудительные займы, с регулярными дефолтами облигаций. А что после 1991 г.? Еще и конфискационная денежная реформа 1993 г.

Как все было похоже! 1947 г. – неделя на обмен денег (две – на «северах»). Кто не успел, тот опоздал. Наличные по худшему курсу – 10 к 1. В сберкассах чем больше вклад, тем хуже условия обмена. «Порядок обмена ударит прежде всего по спекулятивным элементам, накопившим крупные запасы денег и держащим их в кубышках» (постановление 1947 г.).

Денежная реформа 1993 г.? Лимиты на обмен по суммам и времени (две недели), штампы в паспортах, летом, когда люди в отпусках, паника. Смысл тот же – не только обмен, но еще и конфискация. Только в деноминации 1998 г. не было этих унизительных условий, и она прошла спокойно и беспамятно.

Вечером 22 января 1991 г. была паника. Масса людей пытались хоть что-то купить за старые банкноты или разменять их до 0 часов 23 января, пока еще что-то работало. Тогда же сложился черный рынок, где старые банкноты покупались за 1/4 цены. «Они» (государство) обманули, вот и мы обманем.

Все в денежной реформе 1991 г. было искривлено. Самое главное – отношение к сбережениям населения как к «денежному навесу», как к фактору инфляции, к тому, что не покрыто товарами народного потребления. 47 % наличных считались избыточными (1990, ЦБР). И, значит, нужно их бить-колотить, чтобы достичь баланса.

Даже если холодный анализ говорит, что 80–90 % населения денежная реформа не затронет, все равно на деле это выходит не так и, самое главное, остается память о том, как «к тебе в карман залезли». Она хорошо знакома тем, у кого хотя бы раз грабили квартиру. Чувство гадливости, омерзения, обмана. Когда оно у миллионов – какое же здесь доверие к государству, какие спокойные реформы! Бери и хватай! Все, что потом случилось в 1990-е, за редким исключением, поддерживало это чувство. Это надо же: войти в рыночные реформы, в приватизацию с денежно обескровленным населением, без его сбережений, которые были всегда – и должны быть – главным источником инвестиций! Вместо того чтобы в конце 1980-х – начале 1990-х создать максимум стимулов для ударного роста товаров для населения. И закрыть проблему!

Хороший урок! Но урок ли? Когда следишь, как рубль, год за годом, приближается к магической отметке 100 руб. за доллар (в 2022 г. он даже накоротке ее перешагнул), думаешь: не будет ли искуса опять всё обменять? Или когда видишь гигантское увеличение массы наличных в пандемию (с марта по октябрь 2020 г. рост на 24 %). Или занимаешься анализом купюрного строения (пятитысячные купюры – 79 %) (ЦБР)?

Легко сказать – хватит, больше никогда ничего ни у кого не отнимем. Не оставим ран. Население – не пластическая масса. Пытаемся создать новую историю отношений с ним – доверия, партнерства.

Трудно сделать. Нужен век спокойствия, целый век, чтобы память о конфискациях, о денежных реформах, о дефолтах, о пропавших сбережениях исчезла навсегда.

[796]

Время стирает подробности, но зато дает увидеть пространство происходящего в крупных деталях, в том, что называется «причинно-следственные связи». Мог ли Советский Союз не распасться? Железный ли это закон – распад империй / многонациональных федераций в моменты шоков или переходов от одной общественной системы к другой? Судьбы СССР, Австро-Венгрии, Югославии, Чехословакии – они обязательны или нет? И разве мы сами не доказательство того, что может быть и по-другому, когда на место Российской империи в 1922 г. встал СССР?

Ответов на эти вопросы множество. Политолог найдет одни, юрист или историк – вторые, военный, крепкая косточка – третьи. Если же смотреть системно, то лучше всего ответить так.

СССР, как командная система, держался на вертикалях власти: а) единая идеология, б) компартия, «одна на всех» (по конституции «руководящая и направляющая сила общества», «ядро политической системы»), в) армия и силы безопасности, г) директивная экономика, в которой снабжение самого маленького уголка страны полностью зависело от решений сверху, от того, что выделят в Госплане, Госснабе, Минфине и Госбанке.

Если вы, изменяя общество, сначала разрушаете вертикали (идеология, партия), вызывая взрыв национализма и желаний местных царьков получить независимую от центра власть, то у вас неизбежно возникает двоевластие и начнет рушиться и экономика, ибо кто же будет следовать приказам из Москвы отправить из Казахстана на Дальний Восток пару миллионов тонн зерна или же адресовать из Украины в Сибирь эшелоны с оборудованием.

В свою очередь, растущий кризис в экономике, бескормица, вспышка инфляции, дефициты всего и вся еще сильнее подталкивают развал вертикалей. Все жестче конфликты этносов и государств, составлявших федерацию и, наконец, возникает цепная реакция ядерного политического, социального и экономического взрыва, разрушающая страну.

Сила его будет особенно велика, если подталкивается внешними шоками. Для СССР – резким снижением цен на сырьевой экспорт.

Как это было

В 1986–1987 гг. экономика СССР «ускорялась». В 1988 г. начался «парад суверенитетов» республик. Этот год стал переломным. Вертикали ломались, республики все больше перехватывали экономическую власть у союзного правительства и Госбанка СССР. В центре сказали – на местах не сделали. Нарастали отказы подчиняться в планах, фондировании, реальных поставках, кредитах и, как следствие, массово нарушались связи между предприятиями. В 1988–1989 гг. темпы роста замедлились, в 1990 г. началось падение производства, 1991 г. – кризис гибельный, «на разрыв».

Хлеб и нужда

Вот исторический документ – письмо премьера Правительства Москвы Ю. Лужкова первому заму председателя Правительства РСФСР Г. Бурбулису от 22.11.1991 № 4—14/3652. Тот, кто прочитает его, сразу же поймет, как распадалось директивное хозяйство СССР.

«… Снабжение населения продовольственными товарами продолжает оставаться критическим… Фонды и ресурсы на все основные товары ранее выделялись Министерствами торговли СССР и РСФСР. Однако из-за нарушения хозяйственных связей, невыполнения плановых поставок обострили ситуацию.

… Город недополучил более 93 тыс. тонн мясопродуктов из суверенных республик и областей России (Украина – 3 тыс. тонн, Литва – 21 тыс. тонн, Молдова – 14 тыс. тонн, области России – 2 тыс. тонн) и по импорту – 52 тыс. тонн». Далее о дефиците мяса на ноябрь-декабрь в 150 тысяч тонн.

«Из-за недостаточности ресурсов в объеме 40 тыс. тонн и прекращения отгрузки масла животного с Украины, Эстонии, Латвии и Молдовы» его остатки «отсутствуют». Далее просьба 20 тыс. тонн масла по импорту отдать Москве.

«В течение года невыполнение плановых поставок масла растительного, особенно по импорту (из 74 тыс. тонн фактическая поставка. 44 тыс. тонн). Городу недопоставлено более 90 тыс. тонн молока-сырья. Украина известила о прекращении отгрузки сахара в ноябре-декабре т.г. в объеме 240 тыс. тонн.

Отсутствие необходимых продуктов питания и товаров первой необходимости приведет к серьезным социальным последствиям»[797].

Одиннадцатью днями позже новый крик о помощи (03.12.91 № 4—14/3710): «В Москве сложилась критическая обстановка с. продовольствием. Запасы товаров в розничной и оптовой торговле практически отсутствуют»[798].

Архив Гайдара забит телеграммами из всех углов России, отправленными «наверх» в 1991 г. о критическом положении с зерном, мукой, хлебом, топливом, энергией, о прекращении поставок, о невыполнении планов снабжения, о том, что жизнь срывается. 15.08.1991, Нерчинский завод Читинской области, телеграмма: «Остатки муки конца года дают возможность обеспечить каждого жителя района 150 граммов хлеба сутки»[799]. Это блокадная норма.

Мэр Петербурга А. Собчак – Председателю Межреспубликанского экономического комитета И. Силаеву (15.11.1991): «В связи с резким сокращением поставок мясомолочных товаров из суверенных республик и РСФСР в Санкт-Петербурге сложилась критическая ситуация в части обеспечения населения города продуктами питания по талонам… Остатки мясопродуктов… в состоянии удовлетворить трех-четырехдневную потребность города.

Такое положение дел может привести к возникновению. опасной общественно-политической ситуации. Прошу Вас принять решение о срочном разбронировании для нужд Санкт– Петербурга 50 млн условных банок мясных консервов»[800].

Условные банки мясных консервов!

Как нарастал шторм

Динамику хозяйства СССР легко наблюдать по грузообороту, экономисты часто так делают. Быстрее растем – больше грузов, и наоборот. Хорошо видно, как оживление 1986 г. сменялось, год от года, все большим угасанием экономики (табл. 4).

Таблица 4

Отправление грузов транспортом общего пользования, в% к предыдущему году[801]

Закупки зерна в РСФСР на 1 декабря 1991 г. – 66 % к предыдущему году, овощей – 72 %, скота и птицы – 84 %, молока – 86 %. Капиталовложения физически упали в 1991 г. на 48 %. Сокращения в промышленном производстве – на 5—15 %, по отдельным видам продукции – гораздо больше. Производство электродвигателей в октябре-ноябре 1991 г. снизилось больше чем на 35 %. В 1989–1991 гг. добыча нефти сжалась на 20 %[802]. «Сокращение объемов производства и импорта, а также… нарушения… хозяйственных связей приводят к остановке многих предприятий»[803]. Лучше не скажешь.

Внешний шок

СССР (и Россия) был крупнейшим экспортером топлива. Во второй половине 1980-х цены на нефть двукратно упали. Резко сократились в объеме все виды экспорта, падала валютная выручка. В 1991 г. квоты по экспорту выбраны на 13–35 % по углю, чугуну, прокату, аммиаку, цементу, пиломатериалам, целлюлозе, грузовым автомобилям, на 37–66 % по нефти, железной руде, меди, древесине, тракторам, легковым автомобилям. Внешнеторговый оборот Союза за 8 месяцев 1991 г. упал на 38 %. Доходы союзного бюджета от внешнеэкономических операций сократились не менее чем на 60 %[804].

Раз нет валюты, импорт из капстран сжался на 37 %. Нарушились связи с Восточной Европой. Следствие – нехватка комплектующих, особенно в машиностроении, «оскудение потребительского рынка импортных товаров»[805]. Резко выросли внешний долг и выплаты по нему. Была «съедена» большая часть золотого запаса СССР[806]. Фактически платили золотом.

«В связи с… трудностями в выделении валюты сложился устойчивый дефицит практически по всем видам лекарств, включая простейшие средства для оказания первой помощи»[807].

Крушение бюджетов

Цепная реакция нарастала. За 9 месяцев 1991 г. в союзный бюджет поступили всего 32 % запланированных на год доходов. Разгорелась «война бюджетов» (отказы республик платить в союзный бюджет). Расходы – 61 % от плана[808]. Следствие? Кратно возрос дефицит бюджета, покрытый денежной эмиссией. Ее размеры в 4 раза превышали 1990 г.[809] Следствие – кратный рост цен в 1991 г. Таким же больным был и бюджет РСФСР.

Круг замкнулся

«К концу 1991 г. экономический кризис на территории бывшего СССР подошел к самой тяжелой фазе». «Спад производства», «практически полный развал финансовой системы», гиперинфляция, трех-четырехкратный обвал рубля к доллару, «ситуация во внешнеэкономических отношениях… стала катастрофической»[810].

26 декабря 1991 г. СССР перестал существовать. Политика вызвала глубокий кризис экономики. Экономика подстегнула политические процессы, ведущие к развалу СССР.

И все-таки мог ли не распасться Советский Союз? Попробуем дать ответ, опираясь на наш опыт конца 1980-х и оглядываясь на китайскую модель, пусть со всеми ее особенностями.

Этот ответ – см. выше, в очерке «Пытаться. Уроки на будущее. Горбачев»

[811]

Безжалостный был юбилей. Взрыв цен января – февраля 1992 г., ровно 30 лет тому назад, окончательно добил наши сбережения. Как к нему относиться? До сих пор многие считают, что это был заговор, вредительство, диверсия. Другие – что шоковое, разовое освобождение цен было вынужденным шагом, спасло нас от голода, и без него нельзя было обойтись. Но была ли другая дорожка? Этот вопрос стоит уже десятилетия. Была ли хоть какая-то возможность

не резать так по-мясницки наши сбережения? Тем более что в январе 1991 г. по семьям уже прошлась павловская денежная реформа. В апреле 1991 г. «сверху» резко повысили розничные цены. А впереди еще была денежная реформа 1993 г. Бей семейные деньги, режь и крои!

Как все было устроено до 1992 г. в директивной экономике? Подавляющая часть товаров поступала в государственные магазины согласно выделенным сверху фондам и установленным, тоже сверху, ценам. На импорт – лимиты, на поставки с Украины или из Молдавии – фонды. Расписывают на год вперед, а потом контролируют завоз.

Но накормить всех без очередей и всем, чем угодно, «директивная» так и не смогла. Уже в начале 1980-х появились карточки, талоны. Вот свидетельства очевидцев: «В Казани продуктовые талоны введены были в марте-апреле 1979 г.» (А. Хусаинов). «1981. Волгоград. Ввели талоны на сливочное масло» (Л. Федина). «Закрытый город Северодвинск, с 1982-го ввели карточки (именно карточки, прикрепление к магазину, там картотека) на мясо, масло, колбасы и сыры» (А. Семин). «Стояла в длиннющей очереди за суповыми наборами на Юго-Западной (1980), их выкидывали из узкого окна раздачи. Буквально швыряли, как зверям в клетку. И толпа набрасывалась и мгновенно все это расхватывала» (Л. Борисова). «Я вырос в Тольятти. Талоны на масло и колбасу у нас были примерно с 1977 г.» (А. Телицын). «В Куйбышеве в начале 1983 г. были талоны на мясо и сливочное масло – нашел несколько неотоваренных за февраль-март 1983 г.» (И. Липкинд).

Как работало директивное распределение? Вот воспоминания 1990–1991 гг.: «У нас был огромный, по тому времени отлично оснащенный, недавно построенный мясокомбинат. Полно всего выпускали, не знаю, кто съедал эти объемы. Местные в тот период получали по талонам 500 г вареной и 300 копченой на человека» (Т. Вылегжанина).

Как уйти от дефицитов? Как забить до отказа магазины, когда система административного распределения годится на времена войны, мобилизации, но в мирное, спокойное время не может досыта накормить население? Ответ во все времена: нужно «перейти к рынку». Освободить цены (назначаем сами), отказаться от разнарядок сверху (поставляем и закупаем товар сами и торгуем где и чем хотим), отдать магазины в частные руки. Контролировать цены только на критические товары (хлеб, молоко, крупы, лекарства).

Так и случилось: 2 января 1992 г. цены в России были освобождены (ставьте их сами), 29 января вышел указ о свободе торговли (торгуйте кто угодно и чем хотите), а затем волнами в 1992–1994 гг. были приватизированы магазины.

Но до этого еще случилась осень – зима 1991 г. Катастрофически быстро разрушалась старая система поставок (выделили сверху – завезли в город на базы – отдали товар на полки). Импорт, закупки продовольствия государством сократились в 1991 г. на десятки процентов. Архивы завалены телеграммами осени-зимы 1991 г. правительству и президенту: Помогите! Не завезли, не оплатили, отказались поставлять, не выполнили план по завозу, не доставили по импорту! Собчак из Петербурга, ноябрь 1991 г.: «Сложилась критическая ситуация в части обеспечения населения города продуктами питания по талонам»[812]. Лужков из Москвы, декабрь 1991 г.: «Запасы товаров в… торговле практически отсутствуют»[813]. В архиве Гайдара – отчаянные призывы дать зерно, муку, хлеб, мясо из десятков регионов России.

Вот дневниковая запись: «24 декабря 1991 г. Сейчас Москва пустая. Полки в магазинах пустые. Мать с отцом стоят по 4–6 часов за продуктами, мы живем на "заказах", которые мне выдают на работе. Масла нет, сметаны, творога нет. За молоком – убить могут. А вот рынок: мясо – 100 руб./кг. масло – до 200 и его нет. колбаса 80—150 (копченая), 30 – вареная. Вещей нет никаких. В коммерческом обувь мне 600—2000, зимние женские сапоги – 3500 и то нет, шубы – 30 000, холодильник – 15 000, телевизор – 8000—10 000» (Р. Шамгунов). Среднемесячная зарплата в 1991 г. – 548 руб. (Росстат).

Дневниковые записи Т. Коробьиной, ей 80 лет: «6 ноября 1991 г. По всей Москве очереди за хлебом, люди стоят по 2–3 часа.

4 декабря 1991 г. По "заказу" сегодня "давали", или подавали на бедность? – пакет ржаной муки и грузинский чай. Совсем охренели, как говорит Наташа. Тем не менее мне сегодня повезло: Клавдия Григорьевна купила мне пакет молока, Женя-мама подарила пачку масла, Андрей Крамич купил 8 коробочек плавленого сыра по 4 рубля! Два взяла Женя, три отвезу Наташе, три оставлю себе.

29 декабря 1991 г. Утром я поехала домой. За хлебом была жуткая очередь на улице – загибалась за угол дома! А после обеда хлеба уже совсем не было. И вчера в ряде районов не было хлеба. Да уж, «живем мы весело сегодня, а завтра будем веселей»[814].

Почти голод, предчувствие голода. Это надо же довести великую страну до такого состояния в мирное время!

Переход к рынку, к свободной розничной торговле был неизбежен, особенно когда в 1990–1991 гг. обвалились вертикали, когда никто ничем сверху уже не мог распоряжаться. Об этом не раз заявлялось заранее, в «верхах». Но как перейти? Такой переход мог быть мягким, мог жестковатым, а мог быть таким, как будто тебе обдирают кожу.

У нас он пошел именно по последнему варианту, у нас «обдирали кожу», доведя страну в ноябре – декабре 1991 г. до продовольственной паники. Как это случилось? Да, были крупные «недопоставки», на десятки процентов. Но было ли что-то еще, заставлявшее потом активных деятелей того времени заявлять, что они спасли страну, и особенно Москву, от голода?

Да, было. Никакой хитрости в том, что случилось. О грядущем освобождении цен было объявлено заранее, за 3 месяца до того, как это случилось. Еще 28 октября 1991 г. в обращении Президента РСФСР к Съезду народных депутатов РСФСР была поставлена задача размораживания цен «уже в текущем году»[815]. В торговле – уши настороже! 3 декабря 1991 г. указом Президента РСФСР объявлено, что цены освобождаются со 2 января 1992 г.[816] Объявлено за месяц! Что будет делать любой разумный торговец, от самого малого ларька

до гигантского супермаркета, когда он знает, что через месяц обретет желанную свободу повысить цены, ибо о снижении речь совсем не шла, и цены на рынках были кратно выше, чем в государственных магазинах? Что он будет делать?

Ответ вы знаете. Он обязательно будет придерживать товар, чтобы выкинуть его на прилавки уже по высоким ценам. «Перед отпуском цен склады были забиты всем от продуктов до металла и стройматериалов. Я тогда как раз этим занималась» (И. Власова). «Мама работала в общепите и рассказывала, что на базах было все» (А. Артамонов). «В Перми… я тогда в гастрономе грузчиком подрабатывал, хорошо это помню. Откуда взялось "чудо"? Оно было всегда, просто до прилавков почти не доходило» (В. Шаламов). «А я масло увидела тогда же. Утром второго января. За 42 рубля. Долго на него пялилась и не могла понять: это что правда масло? И действительно – где же оно было позавчера?» (З. Свитанко). Да, где оно было?

В Москве в это время по статистике жили 8,8 млн чел. Их не накормишь семью хлебами. Где-то должна была находиться огромная масса продовольствия, даже если торговали с колес. «Недопоставки» в десятки процентов должны были сомкнуться с припрятанным товаром, чтобы превратиться в экономическое чудо шоковой терапии. В чудесное спасение от тотального голода. А как вживую выглядело «чудо»?

«2 января 1992 г. часа в три. зашел в колбасный магазин на Солянке. На прилавке красовались пять сортов сырокопченых колбас и немало других деликатесов. Покупателей, кроме меня, было еще двое. Выбрал свежайшую микояновскую салями и великолепную сырокопченую грудинку с ярлычком от 26 декабря 91 года. Ничего лучше тех копченостей больше в российской торговле не встречал» (Н. Иванов).

«2 января. Либерализация цен пока проявилась своеобразно. В "Елисеевском" гастрономе продается окорок, красная икра, швейцарский сыр и водка "Кубанская". Интеллигентный покупатель мог бы порадоваться давно забытым деликатесам. но цены – бешеные. В "Новоарбатском" – лосось, копченый омуль, импортная ветчина в банках, копченая колбаса, шампанское. А хлеба нет! "Булочная Филиппова" на Тверской – закрыта» (Л. Остерман)[817].

«Остолбенел. Прилавки ломились от моей любимой докторской (еще вчера за ней только на московском "колбасном" поезде). Цена выросла в 4 с лишним раза. Недобрый взгляд продавщицы, сопровождающий не менее сердечный вопрос: "И как Вам это все?"» (Ц. Шварцбурд).

«Все появилось в свободном доступе! Но цены!!! Помню свое потрясение от ценников. Купить могли немногие. Моя родственница в Москве работала инженером на крупном госпредприятии. Они с дочерью в 1992–1993 буквально голодали. Жили на квашеной капусте» (Т. Вылегжанина).

Да, это было чудо, но чудо все-таки не совсем разовое, не единовременное, полки постепенно заполнялись товарами еще 4–5 месяцев. По инерции шли наверх отчаянные письма с мест о нехватке продовольствия. Рост цен потрясал. За один день «освобождения цен», 2 января 1991 г., они выросли на мясо от 3 до 10 раз в сравнении со старыми государственными ценами, на масло – от 2,5 до 20 раз, размах колебаний в ценах на молоко – до 10 раз, на яйца цены взлетели в 6–8 раз, цены на сахар – в 3–3,5 раза[818]. Вот картина через месяц (табл. 5)[819]. Разрывы в ценах по городам от 1,5 до 9 раз, в столицах все на порядок дороже, но видно, что полки магазинов наполняются.

А что было дальше?

Цены в 1992 г. выросли в 26 раз. Падение реальных доходов населения – почти в 2 раза. Число родившихся меньше 1991 г. на 12 %. Число умерших больше 1991 г. на 7 %. Началась естественная убыль населения в 1992 г. – 220 тыс. чел. (в 1991 г. прирост в 104 тыс. чел.). Ожидаемая продолжительность жизни уменьшилась на 1 год (Росстат).

Таблица 5

[820]

П. Клее

Тридцать лет мы мечемся между крайностями, между сгустками идей. Тридцать лет мы – на полях сражений, где никто никого ни в чем не может убедить.

Идеология № 1 – мобилизация. Новый Госплан, прямое распределение материальных ресурсов, хотя бы среди госкомпаний, задания, обязательные для исполнения, бюджетные деньги под госзаказ продукции, гарантии на получение кредитов банков, находящихся под контролем государства, под низкий процент. Счет капитала – закрыть, валютный курс – фиксировать, все эти игры на финансовом рынке – прекратить или жестко ограничить. Утечку мозгов – прекратить. Максимум государственных инвестиций – в оборону, в ее смежников, в инфраструктуру. И сделать рывок вперед за счет мобилизованных денежных ресурсов. Такие воззрения широко распространены в оборонке, у старых, еще советских промышленников, в силовых ведомствах. Дал денег – получи результат, иди на приемку. Крепость должна быть надежно заперта. Все просто и ясно.

Идеология № 2 – главная, сильнейшая треть века в России. Немедленно откроем рынки, чтобы нас съели. Сразу раздадим крупнейшее, чтобы драться потом за него полвека. Половину предприятий закроем. Остальные – начнем огосударствлять. Мы – против, но так получилось. Всё купим за сырье. В нем наше место в мире. А больше ничего не можем – у нас голландская болезнь. У нас новая нормальность, поэтому мы медленны. У нас ловушка среднего дохода. Это он съедает наш рост. Всё подчиним резервам. Всё зарегулируем, потому что наш человек живет, только обходя законы. Всё затормозим – налогами, кредитами, процентом, административным бременем, переоцененным рублем. И будем ползти, как черепаха, хотя и рапортуя об успехах в час роста цен на нефть. Да, еще сделаем финансовую систему как бородавочку. Пусть всегда болит. Но так, чтобы воображать себя в Лондоне или даже Нью-Йорке. И назовем это либерализмом, чтобы свободу и либералов возненавидели навек.

Идеология № 3 – родом от крепких хозяйственников. Или юных, желающих оставить след в веках. Корпоративизм. Технократы, рынок, проекты, заработок. Дело надо делать, а не болтать. Всё подчинить росту, стройке. Покрыть сооружениями. Проложить так, чтобы было видно из космоса. Оставить материальный след. Бросить на это бюджет. Бетон, кирпичи, сталь, мощности, инфраструктура – ползущая, стелющаяся и даже бегущая по проводам. Так сделал Франко на рубеже 1960-х, когда совершил первое экономическое чудо в Испании, приоткрыв занавес над страной и не меняя политической системы. Строительный государственно-монополистический капитализм.

Наконец, идеология № 4 – всё в экономической политике подчинить качеству и продолжительности жизни в России, росту, модернизации. Международная практика огромна в том, как создать чудо сверхбыстрого роста. И как найти максимум стимулов для этого. Экономическая либерализация, резкое снижение регулятивного бремени, администрация развития, точки роста, сильная промышленная политика, финансовый форсаж, налоги-стимулы, разгосударствление. Кипящий бульон из идей, стартапов, людей, ищущих что-то новенькое. Всё для среднего класса, малого и среднего бизнеса. Все стимулы для прямых иностранных инвестиций, трансфера технологий и лучших мозгов в Россию. Перед рынком, растущим со скоростью в 5–7 %, невозможно устоять. Как следствие, сильная армия и национальная безопасность – именно это, шаг за шагом, делает Китай.

Первая идеология – медленное превращение в паровоз, а точнее, в бронепоезд.

Вторая – глохнущий двигатель.

Третья – экскаватор, неустанно осваивающий пространства. Но стареющий.

Четвертая – животворная почва для бизнеса и среднего класса, игра на геополитическое усиление, взлет.

Есть и № 5 смешение всего со всем. «Иранская модель» (замыкание, государство – царь, серый экспорт-импорт, автаркия, китаизация). Мобилизационная экономика.

Всегда можно выбирать, какой дорожкой идти. Какая экономическая идеология будет главной на много лет вперед. От этого зависят наши судьбы.

Пока же мы неуклонно движемся по дорожке № 1 + № 5, превращаясь в закрытую экономику, в бронепоезд – отрезанный ломоть. Будут ли от этого петь птички? Вряд ли. Они будут кричать хриплым басом.

Страна тем выше, чем больше она умеет в производстве «сложных вещей». Россия традиционно 2-я в мире после США по экспорту вооружений (SIPRI, 2016–2020) и 3-я по космическим запускам (2021). В России – мирового уровня атомная энергетика. Атомные ледоколы и волоконные лазеры – высший свет технологий.

А дальше лучше спросить: «Как догнать?», когда годами можно смотреть, как нарастают технологические разрывы. По глобальному индексу инноваций мы – № 47 в мире (США – на 3 месте), № 15 по выпуску патентов на изобретения, № 23 по цитируемым научным текстам, № 21 по рейтингу университетов, № 43 по расходам на программное обеспечение в ВВП, № 52 по насыщенности экспорта высокотехнологичной продукцией, № 71 по доле в экспорте информационных технологий, № 52 по уровню расходов на образование в ВВП, № 32 по уровню расходов на исследования и развитие, № 48 по доле высокотехнологичных производств (Global Innovation Index Report 2021, INSEAD, WIPO).

Дело даже не в низких рейтингах, а в том, что они мало меняются со временем, мало роста, мало движения «вперед и вверх». В производстве средств производства большое количество пустых ниш, настолько пустых, что остается только с горечью смотреть, как их годами заполняет импорт. Сколько делается металлорежущих станков за год? И в 2017, и в 2020 гг. – 4,5 тыс. шт., многократно меньше, чем в 1980-х. Среди них токарных – чуть больше 1000 шт. в год, сверлильных – 250–290 шт., фрезерных – 450 шт. (здесь и дальше ЕМИСС Росстата). В год 445 токарных станков с ЧПУ. Это несопоставимо с масштабами экономики в 145 млн человек. Импорт в Россию станков кратно превышает их производство, примерно 30 % из Китая (РБК). Как бы ускориться в изменениях (они есть в станкостроении за 10–15 лет)?

Но жизнь наша пожимает плечами и спрашивает: «Строить будем?». Будем, будем, а как же! В России более 370 тыс. действующих строительных предприятий (2021, Росстат). А чем строить? В 2020 г. мы произвели 858 шт. бульдозеров (примерно 1/3 годовой потребности), 2513 шт. экскаваторов (в несколько раз меньше импорта), башенных кранов 45 шт. (1/5 потребности), автогрейдеров – 546 шт. Краны «стрелкового типа» – 346 шт., краны на гусеничном ходу – 13 шт., «катки дорожные самоходные» 389 шт. (импорт кратно выше). Штуки, а не тысячи штук! Потребности в строительной технике были бы еще больше, если бы рост экономики был в 6–7 %. Спасибо импорту – не дает стройкам встать. Но как бы производство этой техники перенести в Россию? Ну как?

Одеяла в 2017 г. – 3,1 млн шт., в 2020 г. – 2,2 млн, по одному одеялу на 70 чел. Негусто, не накроешься. Каждый год в России продают 17–18 млн одеял. Чьей продукции больше всего на рынке? Ответ известен: Китай. «Идем» в женскую (и для девочек тоже) одежду. Платья из текстиля в 2017 г. – 4,4 млн шт., в 2020 г. – 4,1 млн, юбки из текстиля в 2017 г. – 2,8 млн шт., в 2020 г. – 2,2 млн. Что имеем в итоге? По одному платью или юбке в год на 11–12 прекраснейших. А бюстгальтеры, пояса, корсеты и прочие радости жизни? Вот ответ: и в 2017 г., и в 2020 г. по 6,6 млн шт., примерно по одной штуке в год на 10–11 женщин.

Трикотаж? В 2017 г. в России произведено 134 млн шт. трикотажных и вязаных изделий, в 2020 г. – 143 млн. В этих «изделиях» все, что угодно – брюки, кофты, костюмы, юбки, блузки, платья, свитера, нижнее белье. Меньше чем по одной штуке в год на каждого живущего у нас в стране. Обуви в 2017 г. произведено 104 млн пар, в 2020 г. – 93 млн пар. Примерно по 6 пар в год любой обуви, включая резиновые тапочки, на каждые 10 человек.

У нас огромные пустые ниши, не заполненные «сделанным в России». Электрокофемолки? 750 шт. в 2017 г. «Пылесосы бытовые» 131 шт. в 2017 г. Ни те, ни другие больше статистикой не замечены. Электрические утюги в 2017 г. – 1 шт., в 2019 г. – 18 шт., в 2020 г. – 0 шт. Может быть, со статистикой что-то не так? А вот и электрические чайники. В 2017 г. – 57 тыс. шт., в 2020 г. – 132 тыс. шт. По одному чайнику на 1000 с лишним душ в год. Электросоковыжималки в 2017 г. – 36 тыс. шт., в 2020 г. – 55 тыс. шт. По одной штуке на 2600 с лишним человек, живущих в России. «Коньки ледовые» в нашей снежной стране? Выпустили по 1,5 тыс. пар в 2017 и 2020 гг. По одной паре коньков в год на 100 тыс. человек.

Дело не в правительстве, пытающемся подстегнуть отрасли, дело – в модели экономики, в том, что ее нужно менять. В 2020 г. в России произведены 1,26 млн легковых автомобилей, но 0,3 млн двигателей внутреннего сгорания и всего лишь 0,03 млн кузовов для автотранспорта. Чем покрыт этот разрыв? Легко догадаться – импортом.

Часто над пустотами в экономике хочется плакать. Всё купим? Но страна в 146 млн чел. заслуживает того, чтобы быть универсальной экономикой, чтобы каждый мог найти в ней свое место по желаниям, умениям и талантам.

А какова модель нашего общества/экономики? Что в ней не так? Что не так в нашей модели коллективного поведения, которая ее создает?

Ответы – см. выше, в первых частях книги.

В любом случае это экономика:

1) времянок, со сверхкороткими временными горизонтами;

2) избыточных резервов, замыкания;

3) «по поручениям», в которой управление развитием тонет в операционной деятельности;

4) вертикалей, сверхконцентрации собственности, земли, денежных ресурсов;

5) опустынивания, в которой люди, капиталы и их имущество постепенно стягиваются в крупнейшие города;

6) постоянного роста регулятивных издержек;

7) глубокой зависимости от бюджета. Весь экономический рост сосредотачивается вокруг бюджета и крупных проектов государства. Заранее обречена на отставание, на низкие темпы роста. Бюджет не может выдержать и масло, и пушки, и резервирование, и финансирование роста;

8) деформированной, мелкой финансовой системы, в которой 1/3 века не могут нормализовать ссудный процент;

9) сверхволатильная, штормовая;

10) сырьевая, «обмена сырья на бусы», под сильным воздействием внешних переменных – мировых цен на сырье, курса двух мировых валют – доллара к евро, внешних шоков (финансовых инфекций, мировой конъюнктуры);

11) глубоко зависящая от импорта технологий, оборудования, высокотехнологичных «исходников» для производства и товаров для населения;

12) медленная, отстающая от темпов роста мира, со все большими технологическими разрывами, ограниченная в доступе (санкции) к внешним инвестициям;

13) находящаяся в процессе глубокой китаизации.

И все-таки великая сырьевая держава, всегда имеющая потенциал для нового старта. Народ, который кормит сам себя.

Точки поворота – возможны, ничто раз и навсегда.

Ясно одно: нужна «смена курса», как это было в начале 1920-х. Но тогда это – другая модель экономики, общества, коллективного поведения. Будет, шаг за шагом, изменено все.

П. Клее

Какие сценарии экономического будущего формируют модели коллективного поведения населения и элиты?

В 2018–2021 гг. они были следующими.

Первый. «Шок», «цунами», стать закрытой крепостью в осадном положении, командной/мобилизационной экономикой. Или «Большим Ираном». По оценке, вероятность 15–20 %.

Второй. «Замороженная экономика». «Замораживание» того, что есть, латиноамериканская модель. Полузакрытая стагнационная экономика со стареющими технологиями, восполняемыми прежде всего на востоке (Китай, Южная Корея и др.). Шансы 50–55 %.

Третий. «Управляемый холод». Испанский сценарий конца 1950-х – 1960-х. Правительство молодых технократов, государство развития, подчинение всего целям роста, максимум стимулов, приоткрытие «створок ракушки». Вероятность 20–25 %.

Четвертый. «Внезапный поворот». Аналоги – до 15–20 экономик после Второй мировой войны, сверхбыстрый рост. Цель – открытая, социальная рыночная экономика, универсальная, основанная на производстве высокой добавленной стоимости, прошедшая модернизацию, поддерживающая высокое качество и продолжительность жизни на уровне первых 10 экономик мира.

«Новый курс», рациональный либерализм. Максимум экономических стимулов для роста и модернизации, резкое снижение административного бремени. Хорошо известные механизмы сверхбыстрого роста, «экономического чуда». Они применялись не только в Азии, но и в послевоенной Европе. Шансы 5—10 %.

История знает массу неожиданных поворотов (Испания Франко, 1960-е, Китай конца 1970-х). Шансы невелики. Но их нужно иметь в виду.

Сценарии детально раскрыты в книге и статьях автора (легко найти в Интернете)[821].

Поворот-2022

Сценарии будущего на горизонте в 10–20 лет резко изменились. На годы, может быть, на десятилетия (Иран – 40 лет):

• первый сценарий, с вероятностью 20–25 % – административная/мобилизационная экономика советской модели (прямое распределение людей, материальных ресурсов, денег, централизованные цены);

• второй сценарий, шансы 65–70 % – иранская модель, с чуть более приоткрытыми окнами в Европу, чем Иран, обмен топлива на то, что позволено санкциями. Глубокая китаизация.

• третий сценарий, шансы 10 % – иной сценарий (см. выше). Формула экономики России: «иранская» – гибрид мобилизационной плюс огосударствление (гораздо выше, чем было) плюс китаизация минус демография (прогнозы Росстата – естественная убыль населения). По глубине аналог поворотов 1917, 1991 гг.

У автора. Легко найти в Интернете.

Книги:

• Финансовое будущее России. Москва; Кнорус, GELEOS, 2011.

С. 356–363.

• Финансовый конструктивизм. Москва: Лингва-Ф, 2014. С. 128–161.

• Кризис реальности. Реальный кризис. Головоломки. М.: Магистр, 2016.

Статьи:

• Миркин Я. 30 лет финансового развития в новой России: ключевые дисбалансы (2021). Научные труды ВЭОРоссии, 232 (6). С. 97—116.

• Миркин Я. Российская экономическая модель (2019). Научные труды ВЭО России, 214 (6). С. 323–370.