У каждого есть своя ненужность. Свой дефицит. Своя нужда.

…Я стою на краю своей пропасти и смотрю вниз. В этом месте, в этой точке жить не хочется. Кажется, что жить с таким дефицитом любви слишком тяжело. С таким дефицитом, который останется навсегда.

Эта нужда, эта тоска по недостающему и недоставшемуся никуда не уйдет. Даже когда ответственные за образовавшуюся нужду найдены и обозначены, ущерб уже не исчезнет.

Я остаюсь со своей нуждой один на один, теперь я одна отвечаю за нее. Я одна отвечаю за свой голод, я одна должна кормить себя.

Я так хотела, чтобы любили – меня; признали достоинства – мои; имели дело – со мной, видели – меня, а не желательную девочку. Не такую девочку, которую хотелось и мечталось видеть, не такую, которую хотелось бы всем показывать, гордясь своими родительскими достоинствами, но – меня.

Я хотела, чтобы меня заметили, чтобы обратили внимание на то, что я люблю и что мне не нравится. О чем мечтаю, что меня трогает, заботит… Я хотела, чтобы мне сказали: «Как хорошо, что ты у нас есть! Вот такая – мечтательная, неторопливая; бесстрашная и рисковая; чувствительная, ранимая!» И чтоб спросили: «А чем мы можем быть полезными тебе?» И еще: «Как же мы тебя уважаем, ты умная, и как здорово все у тебя получается!»

Я этого хотела всегда: в 3 года, в 7 лет и в 14. Теперь я тоже этого хочу, но уже от других людей.

Когда я много и долго голодна, я жду со всей страстью и масштабом… Я жду, чтобы меня «накормили» конкретные люди… Те, кого я выбрала. И отвечали бы за меня, за мое «кормление» всегда.

Они давно противостоят друг другу; их отношения – это война… Затяжная, без скидок на человечность. Они лупят друг друга по самым больным местам, они расходятся лишь для того, чтобы зализать раны, чтобы потом снова в бой.

При этом они нужны друг другу так же сильно, как сильно они друг друга ненавидят. Потому что каждый «назначил» другого ответственным за признание собственной ценности. Ее унижал отец, его – мать; они оба в большой обиде на родителей и в такой же большой нужде – быть. Быть достойными, уважаемыми.

Теперь он ждет от нее слов признания – какой он достойный (хороший отец, муж, человек) – во всем, и особенно – в мелочах; и она того же ждет от него (какая она хорошая жена, мать, красивая женщина), и они оба все так же жестоко отказывают друг другу в этом признании, как это было когда-то, как это было всегда.

По каким-то невидимым глазу признакам проекция «вытаскивает» из большого числа людей того самого, который энергетическим рисунком напоминает родителя; и теперь уже в его руках вся власть. Власть наделить любовью и ценностью, принять и вернуть право быть собой.

Ко мне пришла Она. Он убегает от признания проблемы, назначая лишь Ее ответственной за то, что происходит между ними. Я спрашиваю ее: «Если кто-нибудь другой тебе скажет, что ты красивая, женственная, умная, замечательная, станут ли эти слова тем самым признанием, которому ты поверишь? Которое сможешь присвоить как свою ценность, как право на достоинство?» – «Нет. Только его признание имеет вес. Только от него мне нужно это услышать».

Теперь «место» родителя занял партнер, и кажется, что только он способен вернуть недополученное, «накормить», одарить ценностью. И какие бы признания она ни получила от всего остального мира, ничто не будет иметь такого веса и ценности.

Я спрашиваю другую женщину, почему она так долго оставалась в неравных отношениях, в которых мужчина систематически причинял ей боль, настаивая на ее неполноценности. Через год терапии она ответила: «Почему-то именно от него я ждала принятия себя, признания того, что я достойна, со мной все в порядке».

Однако любой мало-мальски честный взгляд на подобную ситуацию приведет к разочарованию и новой порции боли. Никто не возместит неполученное в полном объеме; и тем более на такое никогда не будет способен один человек.

Посему критически важно осознать свой дефицит и свою привязанность к человеку, от которого мечтается получить возмещение; в этом случае мы почти наверняка обнаружим себя в теснейших созависимых или контрзависимых отношениях.

Потому что неосознанный дефицит проявляется именно так: проекция «выбирает» человека (компанию, идеологию и тому подобное), на которого возлагается миссия возвращения прав, этот человек жестко контролируется разными способами; потерять его очень больно (это же «родитель»!), все остальные ресурсы полностью игнорируются. «Родителю» отдается власть, он ею вовсю пользуется или же убегает, не выдерживая непомерных ожиданий.

У меня уже никогда не будет такого количества любви и заботы, уважения ко мне, к моим правам и границам, сколько мне это было нужно тогда. Я остаюсь со своей нуждой, как с бездной… Я переживаю отчаяние несбывшихся надежд. Я переживаю ярость и бессилие.

В этот момент я обнаруживаю… мир. Есть мир, где много самых разных людей. Есть такие, которые находят меня нужной, интересной и привлекательной. И я тоже… Выбираю тех людей, кто мне нравится и с кем я могу реализовывать тот или иной потенциал.

И я могу управлять своей нуждой, распределяя ее частями в этом мире… Сверхзначимые персоны становятся просто людьми; они не боги, дарующие права…

Я управляю своим дефицитом.

Бездна оказывается не такой уж страшной.

Сейчас я – маленький. Очень маленький. Я очень люблю свою маму. И папу – тоже.

Я ловлю каждое их слово, каждый жест. Почему-то мне также важно, чтобы они любили меня.

Например, если б посмотрели радостно и сказали что-то в духе: «Как же нам повезло, что ты у нас есть! Мы так ждали такую девочку (такого мальчика), как ты! И наконец дождались! Как мы теперь счастливы!»

Но почему-то они этого не говорят. Они очень заняты своими заботами. Они делают свои очень важные дела – работают, зарабатывают, ходят в магазин, убираются, разговаривают с родственниками и знакомыми.

Они очень заняты своими отношениями – ругаются, дуются, доказывают что-то друг другу. Меня почему-то не замечают. Замечают только для того, чтобы покормить или показать врачу.

А если я современный ребенок, то меня много развивают и готовят к школе. И дают мне то, что им, родителям, не хватило. Игрушки, поездки, занятия. И много чего еще, что важно для них. Не для меня.

Я почему-то не чувствую, что меня любят. Хотя мне даже об этом могут говорить… Мне тоскливо и одиноко. Я пробую обратить на себя внимание, но у меня плохо получается. Если я капризничаю, то на меня сердятся. А если я что-то хочу рассказать о себе – не слушают.

Я убежден, что любовь нужно заслужить. Я пробую – подстраиваюсь, «не отсвечиваю». Помогаю, болею. Стараюсь. Но ощутить себя любимым «до конца» мне все равно не удается.

А еще мне рассказывают о других детях. Какие они замечательные – воспитанные, способные, чуткие. Наверное, мама с папой их любят, а меня – нет. Я же не такой. Таких, как я, не любят.

Мне очень обидно. Но я учусь скрывать свою обиду и то, что я плохой, и любить меня не за что. А тех, кого они любят, я ненавижу. И ревную.

Я – подросток. Я учусь протестовать. Не любите меня настоящим? Не любите меня, когда я хочу быть собой? Не надо! Я обойдусь без вашей любви! Можете меня ненавидеть! Мне по барабану! Я найду тех, кто полюбит меня!

Я даже знаю, что для этого нужно. Я стану крутым, богатым, умным, известным. Я стану красивой, умной. Мы оба станем профессионалами.

Меня будут ценить. Бояться. Уважать. И любить.

Хотя у меня в глубине души все еще живет маленький ребенок, который убежден, что любить его не за что, я могу сам себе придумать, что мне этого не нужно.

Я уже взрослый. Я работал над тем, чтобы получить признание. И мне это удалось! Я крутой специалист, и вообще, все у меня круто. Меня уважают друзья и сослуживцы. Страха все меньше. Я подготовил для себя безопасное жизненное пространство. Там я не встречаюсь со своей болью.

Я умею себя баловать. Хорошей едой, одеждой, удобствами, красивыми вещами. Я могу найти себе интересное хобби и окружить себя приятными людьми.

Я встречаю свою любовь. Какое блаженство! Я любим. Я достоин любви.

Больше всего меня трогают слова: «Как мне повезло, что я встретил(а) тебя! Как я счастлив(а), что ты у меня есть!»

Я перевариваю внутри слово «любимый» много часов и минут. И заражаюсь и заряжаюсь чувством. Душа возрождается. Душа поет.

Теперь я люблю себя. Это блаженство.

Но все заканчивается. Я падаю с пьедестала. Теперь у моего партнера много претензий. Он(а) обвиняет, обижается. Кажется, больше не любит. Я вновь встречаюсь со своей нуждой. Что это? Почему так больно?

Почему он(а) так жесток(а) со мной? Я старался, делал все, чему научился. Я ЗНАЮ, как заработать любовь. И делал все, что ЗНАЛ, надеясь на признание своих стараний. Почему же ты перестал(а) откликаться? Хвалить? Восхищаться?

…Я вновь не люблю себя. Иногда я хочу сменить партнера на более «правильного». Иногда я пытаюсь себя переделать, чтобы снова понравиться, вернуть ту любовь, которая была. Иногда (когда есть семья и дети) я «замираю» ради них. Терплю.

Я могу сделать еще несколько попыток найти потерянное блаженство любви. Она нужна мне, как воздух. Но все повторяется с пугающим постоянством. Надежда. Эйфория. Разочарование. Боль.

Я наконец начинаю понимать. Я сам не люблю себя. Я сам убежден в том, что меня не за что любить.

Когда-то я любил своих родителей. Но я не смог почувствовать их любовь. У меня накопилось много, много обиды, и злости, и отчаяния. И боли, которую я тщательно скрывал.

Но я так и не научился любить себя. Все мои попытки обрести другую любовь потерпели полный крах. Не помогли ни власть, ни крутость, ни богатство, ни красота.

Все, что я умею, – это зарабатывать любовь. Но я не знаю – как это: любить себя.

Кажется, мне нужно самому полюбить себя. Самому себе сказать: «Какое счастье, что я у себя есть! Наконец-то я дождался! Какой я чудесный!» Просто потому, что я родился…

Но кто мне скажет, как это – полюбить себя?

Работа с отцовскими темами на терапевтической группе – испытание не для слабонервных.

Всякий раз, собирая «отцовскую» группу, я готовлюсь к худшему: на какие мины придется наступить? Какие фонтаны боли выльются наружу? Какие старые раны вскроются?

Все отцовские темы известны: защита, признание ценности, достижений, прав, достоинства, женственности/мужественности.

И, увы, редкий человек избежал травмы, редкий человек обошелся без душевных повреждений разной степени тяжести…

Папа, признай меня!

Это очень глубокая рана. Очень тяжелая рана. Ее наносит отец, когда говорит: «Ты не мой сын. Ты не моя дочь».

С такой раной ты становишься вечным скитальцем в поиске признания, ты пытаешься его заработать, заслужить…

Тебе важно заслужить, ибо только когда тебя признают, ты будешь. Только тогда ты получишь право дышать, ходить по земле. Будешь иметь право. Ты выворачиваешься наизнанку или же становишься незаметным… Все тщетно.

Ты между молотом и наковальней; получаешь только то, чего больше всего боишься… Кто-то другой, кто признан, будет обласкан вниманием и поддержкой, но не ты сам. Как ни старайся.

Папа, защити меня!

Не так важно, присутствует ли отец физически или же его нет; важнее всего наличие его намерения встать на твою защиту. Важнее всего то, допускает ли он, что ты можешь нуждаться в нем. Допуская это, твой отец поддерживает тебя.

Готов ли он лично пригрозить обидчикам, научит ли давать отпор; вмешается ли в случае семейных разборок, где тебя запутывают в паутине вины или долга, или же просто, приняв твой страх, поможет найти выход, подбодрит…

Если же этого не случилось, ты не был защищен, ты обречен бояться – тех, кто напоминает тебе больших или сильных, взрослых или даже детей. Ты будешь бояться тех же, кого боялся в детстве.

Отсутствующий отец – это вечно ноющая ссадина в душе.

В будущем, когда ты сам будешь создавать отношения, ты будешь попеременно страдать от «отсутствия», отдаления партнера или же сам будешь становиться таким избегающим, отдаляющимся «отцом».

Ты будешь играть эти роли попеременно и будешь в бессилии наблюдать, как твои собственные отношения тают, истончаются от недостатка близости, доверия, тепла.

Папа, возьми ответственность!

«Папа оставил нас с мамой и ушел»; «Папа пил»; «Папа врал, не сдержал ни одного слова»…

Жизнь превращается в служение, которого невозможно избежать, одиночество, эмоциональный голод и тоска загоняются поглубже, а навыки серьезного, ответственного… гиперответственного человека растут и крепнут.

«На выходе» мы имеем грустную, усталую, замороченную рабочую лошадь, не имеющую никакой собственной ценности, кроме как пахать и вкалывать. Эта лошадь уважает себя (и других) только за те же способности, она одновременно ждет, что ее освободят, и не верит в то, что освобождение возможно.

Все они ждут. Все ждут, что это произойдет, что кто-то додаст, вернет, ответит, кто-то защитит, признает, сделает жизнь интересной.

Люди заперты в клетках своего прошлого, их память не оставляет им шанса на спасение. Ибо его не было, они так и остаются Жертвами. Жертвы живут в клетках, страдают и не знают, как выйти.

Они тратят все силы на то, чтобы убедить себя, что в клетке хорошо (уходят в фантазии и рационализацию). Или изо всех сил уважают себя за свою гиперответственность, тайно или явно отвергая сибаритов; они запрещают себе хотеть оттуда выйти, подавляя свои личные «хочу»…

Они жаждут, чтобы их освободили родители, в данном случае – отец, который, повзрослев, примет на себя ответственность за свои чувства, свои действия, свою жизнь. И, повзрослев, скажет: «Прости, я сам не справился со своей жизнью… Ты не виноват. Имеешь право… живи, как сочтешь нужным».

Все пленники ждут этого освобождения. Даже от тех, кого уже нет в живых.

Сценарии сложились давно и работают безотказно. Пленники сами не готовы освободить себя.

Они ждут… Папа, будь сильным, и тогда я смогу стать слабой, твоим ребенком. Папа, возьми ответственность за маму, и тогда я смогу жить своей жизнью, отдельно от нее. Папа, я хочу гордиться тобой, уважать тебя. Папа, помоги мне почувствовать себя ценной. Папа, защити меня…

Мы очень часто испытываем этот страх – страх заявить о своих границах, защитить себя, обозначить свою позицию.

Почему же нам, взрослым людям, так нелогично страшно?

Потому что всякий раз, когда мы в него «попадаем», мы уже не взрослые люди.

Мы боимся той своей частью, которая известна как «внутренний Ребенок».

И мы эмоционально «проваливаемся» в тот опыт, который переживали, будучи маленькими, зависящими от своих родителей…

И боимся мы, как правило, того, что когда-то пережили в отношениях с ними.

Что-то страшное, что так сильно пугает, что легче изнасиловать себя в миллионный раз, чем рискнуть-таки заявить о себе.

Такие похожие истории. Истории детского страха во взрослом возрасте.

Ребенок боится недовольства родителя, потому что зависит от него. И ему легче заставить себя, чтобы справиться со страхом, чем настоять на своем.

Именно поэтому многие живут в хроническом самонасилии, не рискуя даже заявить о своем нежелании соответствовать чьим-то требованиям.

Избавление от такого страха требует огромного мужества и усилий…

Сначала мы «обнаруживаем» сценарий. Учимся видеть, сколько насилия мы совершаем над собой в попытке избежать страха (чаще всего – отвержения и наказания).

Причина всегда есть… Эта причина – в какой-то детской истории или ряде повторяющихся обстоятельств, где ты застыл в состоянии беспомощности. Где ты не узнал, что бывает иначе.

…Мне повезло. Один из моих родителей мне сказал – в ситуации насильственного обращения: «Так поступать с тобой нельзя. Это жестокое обращение».

Я и теперь опираюсь на его напутствие в тех обстоятельствах, которые похожи на ту самую историю, будучи уверенной в незыблемости моих прав.

Однако многие другие не получили такой защиты, да и я сама оказалась запутавшейся в иных, не похожих на ту историю жизненных обстоятельствах. А там, где не укоренилось право на защиту, оказывается укорененным страх…

Каждый носит внутри себя свою нужду, свой голод, который образуется в результате систематичного оставления уязвимого ребенка без критически значимой эмоциональной пищи; в результате человек не умеет накормить себя сам и не умеет использовать самые разные источники «питания».

Если высказаться метафорично, человек, не получивший грудного молока, будет тосковать именно по нему, не умея усваивать и вообще признавать съедобными другие виды пищи.

Другими словами, не оценит и не заметит ни единой возможности, которую предоставляет жизнь, будучи внутренне нацеленным исключительно на то, что недостает. И будет ждать человека, который эту необходимую пищу ему предоставит.

В этом нет ничего стыдного или ужасного, это большая трагедия, хотя большинство людей очень стесняются своего дефицита – сами или же в результате внушенного стыда (стыдно быть слабым, нуждающимся и не справляющимся).

Когда твоя уязвимость выдавлена на самые задворки твоего осознания себя, это самое скверное положение вещей, ибо накормить себя, не ведая (или стесняясь) того, что ты голоден, становится практически невозможно.

Напротив, большинство преуспевают в попытках скрыть все признаки своей эмоциональной нужды и сами страдают от этого, а еще изводят своих близких в неосознанной надежде восполнения дефицита.

Поэтому только осознанность, пристальный взгляд на свою нужду и историю ее образования, дает хоть какой-то шанс ее рассмотреть, найти собственные болевые точки и для начала попытаться их защитить новыми, более взрослыми способами, а впоследствии, признав и нужду, и уязвимость, согласиться их насытить-напитать.

В результате длительной работы, осознания можно прийти к такой точке, где нужда уже не будет «рулить» всеми действиями и поступками, заставляя убегать из отношений с людьми или же настойчиво требовать того, чтобы эти люди накормили-таки твоего внутреннего Ребенка грудным молоком.

По моему личному мнению, для того чтобы это произошло, необходим опыт нескольких партнерских отношений, проведенный в анализе, в терапии, – для того, чтобы выйти из созависимости, так характерной для нашей сегодняшней ментальности.

Итак, если мы начинаем обращать внимание на свою эмоциональную зависимость от партнера – на любом полюсе: важно ли что-то от него получить или же важно, чтобы он оставил в покое, и если и то и другое связано с сильными переживаниями страха, стыда или вины, то первый шаг к свободе уже сделан.

Здесь стоит отметить, что у каждого нужда локализуется в какой-то собственной зоне, имеющей особую значимость, и это всегда зона травмы.

Некоторым чрезвычайно важно чувствовать заботу: слышать такие вопросы, наблюдать такие действия по отношению к себе, которые убедят их в том, что о них хотят позаботиться и, следовательно, их любят.

«Как ты?», «Что с тобой?», «Почему грустишь?» – они тоскуют об элементарном внимании и потому легко «западают» на соответствующую стратегию партнера, если даже он единожды поинтересовался, проявил заботу.

Другим важно, чтоб на них обращали внимание, замечали красоту (уникальность) и выражали это словами: «Я никогда не встречал такой красивой (уникальной) женщины». Таким людям внушали, что в них нет ничего особенного, они – такие, как все, или даже хуже других.

Третьим необходимо признание своих усилий: «Ты так много делаешь для нас, мы так благодарны тебе».

Осознание своего дефицита помогает понять: только от меня зависит, смогу ли я освободиться от проклятого наследия, или же я останусь навечно в тюрьме страха и ожиданий.

Одновременно с осознанием своего голода и того, как он локализован, начинаешь видеть острую зависимость от того, как тебя накормит конкретный человек (если мы ведем речь об отношениях).

…Я хочу, чтобы меня любил именно он, заботился – он, признал ценность – только он, отпустил, оставил в покое – он… Только тогда я почувствую себя важной, любимой, значимой, нужной, только тогда я почувствую радость жизни.

…Сколько нужно пробыть в этой точке в терапии? Сколько месяцев; сколько слов обиды и злости должно быть высказано, сколько слез тоски и одиночества пролито?

Опять же: чем больше на твоей душе ран – тем дольше, и тут уж ничего не поделаешь – плачь и иди дальше.

Ты будешь вспоминать – как часто ты оставался один – без поддержки, без помощи, как много тебя лишали любви, и ты будешь отчетливо видеть взаимосвязи: как все повторяется – сейчас, в настоящем. Ты увидишь, как ты сам продолжаешь линчевать себя, оставляя голодным, и надеешься на внешнее сострадание.

Она не находит в себе ничего ценного, признавая лишь свою функциональность. Она не верит, что ее можно ценить за что-то иное. Она ждет, что все нуждающиеся в ней, которых она, по детскому сценарию, «замкнула» на себя, оставят когда-нибудь ее в покое, заживут своей жизнью и освободят, а она получит право на свою жизнь – без вины.

Не освободят. Не признают. Не дадут. Придется отвоевывать свои права – у собственного страха, вины и стыда.

Все, кто пережил этот опыт внутренней революции, говорят:

«…Было очень страшно. Страшно, что отвергнут, не поймут. Страшно потерять близких, которые увидят, что ты не такая уж хорошая. Было смертельно страшно, и одновременно я чувствовала эйфорию – что наконец-то настояла на своем».

Наконец-то согласилась со своей нуждой. Сказала то, что думала, а не то, что хотели услышать; разрешила себе чувствовать то, что чувствуется; позволила себе отдых, уделила себе время…

Именно так мы ее удовлетворяем – свою нужду, – поступая в соответствии со своими желаниями, в соответствии со своей внутренней субъективностью, своей правдой, какой бы она ни была. Уважая себя, присваивая свои достоинства – именно так, и никак иначе. Поступая в соответствии с собой и своими нуждами – вот так мы кормим себя.

Каждый из нас сталкивается в жизни с такими обстоятельствами, в которых ощущает бессилие, беспомощность, в которых боится заявить о себе, ответить отпором на вторжение в свою жизнь тех, кого не звали, или же, напротив, не может не спасать, предпочитая своим интересам чужие.

Как правило, в таких обстоятельствах эмоционально мы переживаем свой детский опыт, в котором наша жизненная энергия на то, чтобы иметь смелость рисковать, заявляя о себе, отстаивая свои границы, была заблокирована запретами и непринятием родительских фигур, от которых мы должны были получить разрешение, право и поддержку на такой риск.

Теперь, в нашей взрослой жизни, в похожих обстоятельствах, мы продолжаем оставаться жертвами, по-прежнему зависящими в своих решениях от других людей, которых мы выбираем на роль «родителей».

Вот несколько иллюстраций такого состояния:

Я боюсь агрессии, потому что не могу себя защитить. Я боюсь говорить о том, что мне не нравится, – мне страшно показаться капризной. Я не хочу просить о помощи, я жду, что мне ее предложат (помогут, оценят по достоинству). Я не хочу просить о помощи, потому что боюсь показаться навязчивой…

Все это отголоски детских страхов и ожиданий от родителей, родителей и воспитателей, которые не признали, не дали разрешение, не оценили, не поддержали. Или еще хуже: обесценили, подавили, использовали.

Это отголоски реальных историй, реального опыта – того, что происходило с ними в детстве.

Это отголоски опыта взаимодействия с воспитателями, которые не сделали важной работы: не поддержали ребенка в его праве быть отдельным и самостоятельным, не позволили повзрослеть, и потому человек на этом уровне, уровне травмы, продолжает попадать в Жертву и зависает в ней, ожидая необходимого позволения жить своей жизнью.

В этих правилах, стереотипах, порой откровенном невежестве (я имею в виду игнорирование естественных законов развития ребенка) происходит блокировка жизненной энергии, которая скажется на всей последующей жизни в тех ситуациях, где нужно заявить о себе, предъявить свои права, обозначить свои границы.

Это сопротивление, выражаемое словами «Я не смогу», «У меня не получится», «Я хочу, чтобы мне дали то, что должны», говорит о страхе Ребенка (теперь внутреннего) совершать самостоятельные действия без одобрения Родителя (тоже внутреннего). Это сопротивление говорит о страхе и тайной надежде получить-таки все, что недодали, в обмен на соблюдение вдолбленных «правил» (см. выше).

Перечислю вкратце причины, по которым человек, зависающий в Жертве, отказывается брать на себя ответственность за себя и свои выборы:

1. Он боится. Очень боится. Боится чувствовать вину, стыд и плохость за нарушение «правил», боится лишения родительского тепла (даже если его никогда не было, сохраняется иллюзия, что его можно когда-нибудь получить за усердное соблюдение «правил»), а также покидания, отвержения, одиночества за «непослушание».

2. Он все еще надеется получить все перечисленное (права, признание и тому подобное), надеясь на детские стратегии заслуживания и подстройки под ожидания.

3. Он не верит в то, что его усилия приведут к желаемому результату (неверие в себя – тоже отголосок детского опыта, когда попытка опереться на родителей ни к чему не приводила).

4. Он не знает, как обозначить свои границы вербально, словами, так как никогда не слышал таких оборотов и не видел, как это работает.

Внутри нас продолжает жить ребенок, который по-прежнему нуждается в родительском одобрении для того, чтобы получить разрешение на отделение от них.

Стало быть, для того чтобы выйти из жертвы, эту поддержку необходимо себе внутренне обеспечить.

Помогает все то, чего в свое время не хватило ребенку, – признание детского страха: «Я боюсь, потому что я не был раньше поддержан в своих решениях» и признание всех остальных детских состояний – бессилия, сопротивления, надежды.

Также необходимо вернуть родителю ответственность за причиненный ущерб: «Я не чувствую себя ценным… не потому что был “плохой” и виноватый в том, что “плохо поступал”, а потому что мои воспитатели не могли взять на себя ответственность за то, что не умели меня принять/отпустить».

Придется распрощаться с детской иллюзией получения награды за «послушание».

И, наконец, необходима сознательная внутренняя реабилитация себя в каждом конкретном эпизоде переживания своей «плохости»: «А в чем я сейчас виноват? Почему я чувствую себя плохим? В чем заключалась моя ответственность? За что отвечали другие люди?»

Когда травматик «размораживается» в терапии, когда отступают его защиты – в первую очередь идеализация родительских фигур и своего детства, когда он наконец начинает осознавать: то, что с ним случилось, – это не следствие его плохости и вины, а следствие неэмпатичного обращения с ним, он переживает горе. То самое горе, от которого он прятался, которое ему трудно было признать, что психологически он – сирота. Что ничего уже не изменить, новое детство не обеспечить, а полученные в прошлом травмы по факту формируют его нынешнюю жизнь, и выйти из них усилием воли невозможно. Одновременно травматик начинает четко идентифицировать свою «голодную» потребность в ответственном, заботливом, сильном взрослом, сильном родителе, на которого можно было бы опереться. Находясь в постоянном поиске такой фигуры, опираясь на свои «антиродительские» критерии, он непременно ее находит – и начинает ее идеализировать.

Этот найденный человек может, к примеру, проявлять свои чувства, в отличие от эмоционально закрытых родителей, которые чувства скрывали, или он умеет слушать, или кажется решительным, ответственным – опять же, в отличие от родителей и тому подобное.

Чаще всего такой фигурой становится новый партнер, но не только. Идеализироваться может начальник, старшие сотрудники или друзья, врачи, другие чиновники. Бессознательно от наделенного «взрослостью» ожидается желательное поведение по отношению к травматику, а именно – терпение, эмпатия, ответственность за свои действия и чувства, способность прояснять проблемы во взаимоотношениях, не вываливаясь в защиты. Так незаметно происходит перенос внутренней потребности вовне на другого человека…

Увы, разочарование неизбежно. Несмотря на идеализированное ожидание «взрослости», очень скоро, при первых же возникших трудностях, реальные люди – возлюбленные, чиновники, всевозможные авторитеты – оказываются… обыкновенными людьми, которые имеют свои уязвимости, прячутся за защитами, боятся быть искренними или же не выдерживают прояснений, открытых вопросов, а зачастую попросту не врубаются: что же это такое – территория под названием «партнерские отношения»?

И начинается новая полоса разочарований. Те, кого ты «наделил» взрослостью и ответственностью, тоже оказываются в трудных ситуациях, напуганными, совсем не взрослыми – детьми. Где же найти человека, на которого можно опереться?

После энного количества попыток найти-таки себе взрослую фигуру (обычно 3–5 лет терапии), пережив серию болезненных разочарований, крушения надежд, перенеся боль ретравмы, травматик медленно, но верно приходит к освободительному выводу: он взрослее многих из тех, кто его окружает.

Это он сам способен удерживаться в отношениях, даже если в них возникают трудности из разряда «снова попали в травму», он осознает свои защиты, опирается на открытость в отношениях, он сам способен прояснять неясности, теневые стороны отношений, и он сам может брать ответственность за свои чувства и действия…

Еще через какое-то время сходят на «нет» привычные идеализации других людей, и травматик все больше видит реальных, настоящих, совсем не идеальных женщин и мужчин со всеми их «слабостями» и достоинствами. И не рушится от этого.

Опираясь на принятие себя, подлеченный травматик выбирает «своего» партнера, с которым ему хотелось бы развивать отношения.

«Мне надоело переживать… чувствовать боль и одиночество… зависеть от того, признают меня другие люди ценной или нет… ждать, чтобы кто-нибудь меня наконец полюбил… раздражаться и чувствовать вину от упреков близких… Как бы все это прекратить? Нельзя ли сделать так, чтоб жить без всего этого?»

Кажется – это так просто: перекрыть какой-то там вентиль в душе, и все закончится! Закончатся депрессии, неудовлетворенность собой, раздражение на партнера и детей… Хочется решить все разом – или за несколько сессий, и жизнь наконец-то снова будет радовать.

Чей это голос, ожидающий быстрых изменений? Нетерпимый в своих ожиданиях, беспощадный и бескомпромиссный?

У всех этих людей одна их часть криком кричит о какой-то потребности, а другая раздражена и недовольна «неподобающим» поведением этой самой части.

Ну как тут не заподозрить Ребенка и Родителя.

Страдающего каким-то душевным дефицитом Ребенка и недовольного этим страданием Родителя?

Родителя – в его тиранической части, где он чего-то ждет, требует, ожидает какого-то «правильного» поведения.

И не столь важно – был ли таким нетерпимым реальный родитель, который оказался настолько дыряв, что «рассыпался» оттого, что ребенок выражал свои чувства и потребности, или же это выращенный психикой самого ребенка внутренний Тиран, тщательно отслеживающий подавление чувств…

Важно другое: сколько ни жди от себя отказа от потребности – в любви, признании, защите, собственной ценности и значимости (именно они «звучат» во всех описанных выше случаях, да и во всех остальных), это не может произойти по определению.

Если человек живой, то у него есть потребности и чувства в связи с тем, удовлетворены они или нет.

Потребностей нет только у мертвого.

Этот очевидный факт почему-то совсем не очевиден для многих людей, которые в глубине души нуждаются, но боятся фрустрации и потому скрывают свою нужду, да еще ругают себя за то, что посмели эту насущную потребность кому-то показать!

Все равно будешь хотеть и ждать, только теперь еще сильнее (ибо ты спрятал потребность только от себя самого, но не от окружающих, которым все заметно), да еще страдать от стыда и злости на себя! Просто потому, что мы не можем постоянно находиться во «включенном» сознании. Большую часть времени мы находимся в бессознательном потоке, в своей истории, в истории своего внутреннего Ребенка. Со всеми вытекающими сценариями и последствиями.

Напротив, именно потому мы столь ранимы и обидчивы, столь страдаем от непризнания и нелюбви, что до сих пор отказывались открыто свои потребности признать. Потому и «не работают» бесчисленные советы и рекомендации «взять жизнь в свои руки», «любить себя» и «строить жизнь по своему усмотрению».

Они все направлены на взрослую, сознательную часть, в которой человек может находиться очень, очень незначительную часть своего времени. Даже супер-пупер-осознающий и рефлексирующий.

Я не говорю о том, что не надо быть взрослым… Безусловно, надо, но этого невозможно достичь путем подавления своей детской части!

В терапии происходит противоположный процесс: мы позволяем этой детской части быть. Даем ей место и пространство. Пожаловаться. Поплакать. Чего-то желать или не желать. Выражать любые чувства, даже самые неправильные.

У многих людей это первый в их жизни опыт поддержки и принятия. Благодаря которому они впоследствии научатся принимать себя, уважать и ценить. И еще – признавать и ценить свои потребности.

Признание своей детской потребности – это необходимый шаг к взрослению.

Да, мы ждем! И это нормально – ждать удовлетворения своих потребностей. Но постепенно учимся «менять» адресата… Всякий раз, встречаясь с нуждой, я спрашиваю: «Чего тебе не хватило тогда?» Мне отвечают: «Тепла, чтобы кто-то был рядом, чтобы защитили, чтобы разрешили делать то, что мне хочется, а не только то, что должна». Теперь уже это наша задача – разрешить и обеспечить себе эти нужды и права.

Новые девочки приходят в терапию. Я невольно любуюсь: разного возраста, но неизменно тонкие, изящные, раненные в сердце, измученные необходимостью скрывать под маской себя живых и тоскующих по принятию. Они не верят, что здесь, в этом кабинете, можно вот так свободно выражать свои чувства и говорить о том, что болит.

Украдкой поглядывая на меня, в напряженном ожидании моей реакции, они пытаются удерживать свои слезы, время от времени приклеивая фальшивую улыбку к своим губам. Я чувствую их тоску, одиночество, неверие и одновременно отчаянное желание быть услышанными и принятыми в своем страдании.

Я вижу неприкаянных брошенных детей, рядом с которыми нет и никогда не было никакой поддержки. Эту поддержку им предстоит постичь, они будут учиться заботиться о себе, беря за основу наши отношения.

Они будут вбирать в себя новый опыт безоценочности и позволения быть разными, а не только ожидаемыми, милыми, необременительными. Они узнают о том, что у них есть детская часть, внутренний Ребенок, о котором им предстоит теперь заботиться.

И сначала этот Ребенок будет много жаловаться и плакать… И это необходимо, терапевтично, ибо за годы молчания внутри накопилось много, очень много невысказанной боли, и эта боль будет рваться наружу.

Психика неизменно стремится освободиться от того, что зависло тяжелым балластом и мешает жить.

Потом Ребенок будет надеяться, что я стану ему доброй мамой, а порой, напротив, будет видеть во мне злую, холодную, неприветливую мать; бесчувственную, неслышащую.

Эти девочки неизменно столкнутся с разочарованием в терапии, ибо скоро мечты о быстрых изменениях разобьются в пух и прах. Жизненные сценарии слишком сильны и глубоки, чтобы выветриться за пару месяцев и даже лет.

Они непременно переживут разочарование во мне, когда поймут, что я не идеальная мама, а просто человек – со своими слабостями и со своими границами. Они будут переживать свои кризисы, переживать отчаяние надежды, что в мире есть хоть один человек, который будет заботиться, как мама.

Процесс «выращивания» внутреннего принимающего Взрослого очень долгий, и до того придется пережить немало страданий и разочарования.

Для того чтобы это произошло, я буду постоянно проводить параллели с настоящими, живыми детьми.

Вот такой взрослый нужен каждому в его внутреннем мире. Ведь до сих пор единоличным правителем там был Тиран. И именно с ним мы чаще всего себя ассоциируем, выступая против Ребенка, не считаясь с его нуждами.

Мы сами себе строгие, беспощадные родители-судьи, не чувствующие ни малейшего сострадания к своей израненной детской части. Из своей тиранической части мы требуем от себя и ждем, требуем и ждем. Под таким давлением внутренний Ребенок съеживается еще сильнее, чувствуя себя отчаянно плохим, недостойным жить на этой земле. Стало быть, первое, что мы пробуем делать по отношению к себе, – замечать…

«Что-то происходит со мной… Я пока толком не понимаю что, но что-то не так… Как-то больно отозвались чужие слова, стало обидно… почувствовал свое ничтожество, отвергнутость… стало страшно».

Мы учимся замечать свои «попадания» в травму, в прошлое, в какие-то прошедшие обстоятельства и состояния, которые по-прежнему вызывают тяжелые детские чувства. Внутренний Взрослый замечает. Он относится к состоянию Ребенка всерьез, не обесценивая, не рационализируя, не требуя приклеить улыбку.

«Что с тобой? Ты обиделся? Тебе причинили боль? Ты испугался? Чего? Кого?» Мы учимся понимать себя.

Взрослый встает между Ребенком и Тираном, и расстановка сил меняется. Мы говорим себе: «Я чувствую… Это естественно. Я не могу чувствовать иначе». Потому что обидно, когда подвели или обманули. И если тебя так много обманывали, то обижаться сейчас – это нормально. Как может быть иначе? Нормально сопротивляться, когда тебя хотят в миллионный раз изнасиловать.

Я принимаю то, что мои чувства естественны и имеют очень весомые причины. Нехватки, недостачи. Теперь я знаю, в чем я уязвим, и буду стараться замечать такие моменты прежде, чем когда увязну в них по уши. Я буду освобождать себя от стыда, потому что раньше мне было стыдно за свои чувства, за свои ошибки, за свою уязвимость.

Сейчас я осознаю, что ничего стыдного в этом нет. Мое состояние имеет причину.

У травматика внутри стоят характерные фильтры: все теплое и принимающее он отбрасывает, а все критическое, обесценивающее принимает, хотя и ранится при этом.

Это поразительное явление существует, потому что:

1. У травматика в детстве не было опыта принятия. Как ни стараешься, что ни делаешь, все не так, все плохо или недостаточно хорошо. Основное родительское послание: «Ты не такой, как мне надо. Будь другим, удобным мне».

2. Воспитатель использовал принятие как наживку для дальнейшего использования. Полученный опыт: хорошие девочки и мальчики получают похвалу, плохие – агрессию, недовольство, отвержение, месть и тому подобное.

3. Если милость воспитателя сменялась гневом (тепло хаотично сменяется холодом), травматик фиксируется на потере: все хорошее непременно закончится… Полученный опыт: покой нам только снится, будь начеку, следи, контролируй, когда ветер переменится… И будь к этому готов… Такой человек вечно тревожится, боится брать тепло: память подсказывает, что потом будет разрыв, будет плохо. Не умея выносить неопределенность, неизвестность, он сам провоцирует прекращение отношений. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Так лишенец снова и снова отказывается от того, что ему больше всего нужно, – от принятия, тепла, человеческого внимания, заботы, интереса.

«Этот человек что-то от меня хочет», – думает женщина, получившая комплимент. «Меня похвалили случайно, и скоро все закончится», – думает другая, не веря, что ее могут ценить начальство и клиенты.

«Надо очень стараться быть хорошим, чтобы нравиться» – вот бессознательный посыл людей, убежденных в своей плохости, не верящих в свою значимость для других людей.

Если вы отвечаете миру именно такими реакциями, стало быть, вы, будучи голодным, отказываетесь есть.

Почему?

Для того чтобы понять себя, хорошо бы ответить на вопросы: «Как я отношусь к комплиментам, похвале, вниманию к себе, заботе обо мне? Верю ли я людям, которые их отдают? Если нет – почему? Как это связано с тем, что происходило со мной в детстве? Насколько я чувствовал право быть собой – со своими чувствами, желаниями, нехотелками, непослушаниями? Обращались ли с ними уважительно, с пониманием? Или же я должен был только лишь соответствовать ожиданиям воспитателей? Что происходило, если я был каким-то другим, не таким, как ожидали? Мог ли я быть принятым таким другим, неожиданным?»

Отбраковывая тепло, собирая холод, травматик не перестает нуждаться в принятии. Он продолжает ждать признания своей хорошести, признания права на свое существование, на свои права от значимых для себя людей.

В терапии с клиентами я чувствую это ожидание. Оно не проговаривается, но висит в воздухе, как плотная масса. Плотная масса из тоски, горечи, обиды и гнева. И надежды.

Я знаю: пока мой клиент не проговорит, не озвучит свое ожидание от меня (а на самом деле – от матери), он не сдвинется с места. Он не будет заботиться о себе сам, не захочет любить себя, откажется признавать свои таланты и достоинства.

«Ты что-то ждешь от меня? Какого-то права? Разрешения?» – спрашиваю я.

Внутренний Ребенок хочет, чтобы именно я (а на самом деле его мама) сказала: «Тебе не нужно так много работать, пойди поиграй. Я люблю тебя таким тоже. Мне не нужно, чтобы ты заботился о моих чувствах, я справлюсь сама. Ты можешь проявлять себя, свои таланты без страха. Я тебя поддержу. Я ошибалась, когда не принимала твои чувства всерьез. Они очень важны, можешь им доверять. Я не покину тебя, если мне что-то не понравится в твоих выборах, я останусь с тобой в отношениях, даже если наши выборы не совпадают. Расскажи мне о том, что тебе интересно. Я очень хочу узнать, какой ты».

«Мне так и не удалось побыть в детстве пупом земли, – сказала мне одна клиентка. – А так хочется побыть в центре внимания… Чтобы люди вокруг говорили: “Какая красивая девочка, как хорошо у нее все получается!” И чтоб похлопали… Много раз хлопали мне. Можно я побуду пупом земли?»

Она, как многие травматики, отвоевывает у внутренней подавляющей фигуры – медленно и постепенно – свое достоинство и свои права. Она уже несколько лет в терапии и уже умеет брать (как мне представляется, есть из чайной ложечки).

Ей я могу разрешить, зная, что она сможет взять: «Можно!»

Можно побыть пупом земли… Для самой себя. День, неделю, месяц… Сколько нужно. Прислушиваясь к себе, не подавлять желания, а воплощать их.

Позволить себе «ничего не делать»… хотя бы в день по часу, если страшно позволить себе сразу много часов.

Можно поиграть в «пупа земли» с близкими, кому доверяешь. Поиграть по очереди… Главное условие – пупом все восхищаются, его все любят, ему хлопают!

Голодному не насытиться, если он отказывается от еды.

Главное – не забывать усваивать. На психологическом языке – присваивать (делать своим). Все присвоенное постепенно становится привычным.

Бывает, люди делятся своими ресурсами, потому что им сказали, что так поступать хорошо и правильно. И они, желая быть хорошими, отдают, уступают и жертвуют. Хотя часто им этого совсем не хочется. Но они могут чувствовать себя, к примеру, добрыми.

А бывают такие люди, которые делятся, потому что у них есть убежденность, что их ресурс не иссякает, если они делятся. Потому что его источник ресурса не ограничен.

Ощущение ограниченности ресурсов, страх, что они могут закончиться, часто идут из травматичного опыта. В реальности ограничений намного меньше, чем кажется.

«…Скажи, почему ты выбираешь перебиваться с хлеба на воду? Почему тебе кажется, что ты не сможешь заработать? Откуда взялось это твое неверие в себя? Ты в самом деле не веришь в то, что у тебя достаточно возможностей жить по-другому?»

«Я не знаю… Я всегда так жила. Я не умею жить иначе. Я привыкла прозябать, считая копейки». (Из разговора с клиенткой.)

Переживание ограниченности ресурса может быть связано с семейным мифом: «Достойно жить – невозможно».

Для самоуспокоения придумываются различные оправдания: «Хорошо живут только жулики», «Мы бедные, но честные», «Меня ничему не научили».

«Мне жалко тратить деньги. Я слишком тяжело их зарабатываю», – это еще одна клиентка. Она достаточно состоятельна, но все равно боится. Выросшая в бедной семье, она сделала все, чтобы вырваться из нищеты. Но страх и неверие в свои возможности справляться (очевидные для меня!) остались.

«А вы уверены, что не будете ревновать своего сына к невестке, когда он вырастет и женится?» – это уже вопрос ко мне. Он тоже о способности делиться. Смогу ли я отпустить своих детей к их партнерам, в их отдельную от меня жизнь?

Я задумываюсь. От чего зависит эта способность – отпускать близких от себя? Я чувствую, что способна сделать это, если убеждена в своей ценности для дорогих мне людей.

При этом мое ощущение ценности не настолько зависит от их признания меня, хотя это и важно. В первую очередь эту ценность ощущаю я сама. Я уверена в ней. Я знаю, что важна для них. И что мое место навсегда останется моим. Никто не сможет его занять. Ревность как явление недостаточности своей значимости не может даже возникнуть.

Ребенок трактует события довольно-таки эгоцентрично. Если меня не любили, не уважали достаточно, то это я не постарался, или по-другому попросту нельзя. Если мы живем бедно, то по-другому нельзя. Если я не получаю тепла, сколько мне необходимо, значит, в этом виноват тот, кто тоже его потребляет (например, брат-сестра), или же я недостоин его получать.

А тот, кого любят, достоин… Ах, убить бы этого достойного… Так завидно, так ревностно…

Если значимые взрослые не верят в мои способности, то и я не могу в них поверить… И тогда найдется более способный, конкурировать с которым страшно. Он же априори лучше меня! А мне только и остается что цепляться за те ресурсы, которые удалось захватить. А других может и не быть, это мне известно по опыту!

Что же не способен осознать ребенок?

• «Мы живем бедно, потому что родители не верят в свои силы, боятся предъявлять себя и довольствуются своими утешительными рационализациями».

• «Я не ощущаю любви, потому что родители не обладают достаточным теплом или не умеют ее, любовь, выразить».

Ребенок не способен отдать ответственность тем, кто за него отвечает, за те условия, в которых сформировались его страхи и убеждения. Однако это никогда не поздно сделать – отдать ответственность за нанесенный ущерб и вернуть себе свою ценность. Офигеть от нового опыта – что, отдавая, не беднеешь. Самому определять границы того, сколько можешь отдать на данный момент времени.

Ломит все тело. Напряжение нарастает с каждой минутой. Раздражение… От всего. Ранимость – на пределе. Все задевает, обижает. Отвлечься невозможно. Спать – тоже. Внутренняя натянутая струна не дает уснуть.

Ничто не радует. Нужна доза.

Не наркотика. Любви. Лучше – большая доза. Большая доза – это встреча. Но, на крайняк, сойдет и поменьше. Хотя бы разговор по телефону.

Плевать, как я выгляжу и что он обо мне подумает. Если я не получу дозу, я не выдержу этого напряжения, отчаяния и ужаса.

Пишу смс. Жду ответа. Каждая секунда ожидания рвет душу на части. Почему ты не перезваниваешь? Неужели ты не понимаешь, что я погибаю? Как ты смеешь жить без меня? Радоваться жизни? Почему ты не спасаешь меня от боли и отчаяния? Я очень нуждаюсь в тебе… Он перезванивает.

Я скрываю свою боль. Я знаю, что ему не понравится, если я стану его упрекать. Он называет это «выяснением отношений». Выяснять отношения он не любит, и, если я буду «доставать» его, он исчезнет. Тогда я умру. Лучше я запрячу поглубже свою боль. Мы поболтаем ни о чем. Я получу подтверждение того, что он не покинул меня. Что он помнит меня. Я могу жить. Пока.

Я завершаю разговор. Напряжение сняло как рукой. Я вижу, что мир прекрасен. Я улыбаюсь прохожим. Я нужна.

Мне «хватает» дозы на два-три дня. Иногда я могу выдержать неделю. Я уже знаю все, что произойдет со мной в ближайшее время.

Сначала все будет хорошо. Потом начнет нарастать напряжение. Оттого, что он не звонит или мало общается со мной. Не очень-то интересуется моей жизнью. Мне будет не хватать его любви и внимания…

Потом я начну «защищаться». Начну убеждать себя в том, что он мне вовсе не нужен. И вообще, он – козел. И что я в нем нашла? Я буду обесценивать свою нужду в нем и его самого. Это не поможет.

Тогда придет стыд. «Как ты могла опуститься до такого состояния? Ты умница, красавица, спортсменка, активистка? И ты бегаешь за ним как собачонка? Где твоя гордость?» Это моя внутренняя Мать. Она меня стыдит. Интересно, где ты была, когда устроила мне эту зависимость?

Сколько себя помню, я все время ждала тебя… Скучала, тосковала. Умоляла не отправлять меня в лагеря на три месяца и на дачу к бабушке. Ты не слышала меня. Ты не могла вынести мою зависимость от тебя и мою потребность в твоей любви. Тебе нечего было отдать. У тебя у самой ничего не было. И теперь я ничего не жду от тебя. Все моя нужда теперь в нем.

Я все знаю про проекции. Я знаю, что придумала себе этого мужчину и что он не обладает теми достоинствами, которые я сочинила. Я даже знаю про то, что он не обязан заполнять собой мои черные дыры и белые пятна. Я знаю, что он как от чумы бежит от зависимости от него. Как когда-то бежала ты, моя мама.

И теперь я вынуждена наблюдать за тем, как я регулярно умираю от боли и тоски. По той любви, которой мне не досталось. И ничего не могу с этим поделать. Я жду очередной дозы.

Я уже упоминала, что травматик (человек, получивший в детстве эмоциональную травму) видит мир своеобразно. Не получивший в свое время достаточно любви и принятия для того, чтобы чувствовать себя интересным, ценным, достойным уважения, такой человек убежден, что весь мир состоит из его «мам» и «пап» – людей с ограниченным запасом любви, тепла, поддержки.

Он также очень избирателен в том, чтобы найти похожую на родителей фигуру (внутренним, разумеется, устройством), а затем в отношениях с ней снова и снова пытается добиться или заслужить настолько необходимые ему тепло и любовь.

Как незрячий, он проходит мимо людей, обладающих ресурсом оказывать поддержку и давать тепло, или же, пугаясь, отвергает их.

Часто на моих терапевтических группах поднимаются дискуссии о том, есть ли такие люди, которые умеют любить «просто так», ценить «ни за что», а также умеют открываться в отношениях, не бояться своей уязвимости и говорить о чувствах.

Так как подавляющее большинство моих клиентов – женщины, они сомневаются, что есть «такие» – описанные выше – мужчины.

Для травматика подобные сомнения совершенно естественны, ибо в отношениях с другими людьми он находится в неизвестной для себя зоне опыта: «Неужели меня кто-то может любить и принимать просто так, а не за то, что я полезен, не мешаю близким своими потребностями и тем более если я не хочу отвечать чьим-то ожиданиям?»

Однако ответ на этот вопрос находится в другой плоскости: «Существуют не ”такие люди, которые способны меня полюбить просто так“, существуют люди, обладающие внутренним ресурсом принимать и ценить другого человека, даже если он чем-то отличается от них самих (или не такой, ”как надо“)».

Другими словами, в мире есть не только родители и их проекции, а еще и другие люди – способные ценить себя и других, сближаться, открываться, говорить о чувствах и отношениях, создавая такой уровень контакта, который доселе был не знаком травмированному человеку.

Такой опыт они получили благодаря здоровым отношениям в родительской семье, или в результате терапии, или же вследствие других причин, которые не столь важны в контексте данной заметки. И эти, другие, могут и способны создать отношения иного качества, если, конечно, травматик к этому готов.

А готовность определяется вот чем:

• вы уже научились относиться к себе терпимо, уважительно, если вы уже способны принимать себя в своих детских чувствах, в своих слабостях и неспособностях;

• вы научились принимать интерес других людей к себе, не считая его чем-то опасным;

• вы готовы принять вовлеченность в вас – настолько, насколько другой человек способен вам ее дать, – и ценить это;

• вы осознаете свои потребности и можете рассказать о том, что вы хотите, и о том, что вам не нравится, а также готовы защитить свои права на свои чувства и переживания;

• вы умеете брать на себя ответственность за эти самые чувства и переживания, не оставаясь в точке «Мне недодали, а потому должны» или «Никто во всем мире не способен меня понять»;

• вы сами способны открыться…

И в этом случае произойдет одно из двух: вы встретите «старый» опыт, когда человек, к которому вы хотите приблизиться, будет все так же захлопнут на все пуговицы, не пойдет навстречу, и вы почувствуете это. Или же вы встретите новый опыт, в котором вы откроете для себя совершенно новые стороны отношений и бытия вообще. И вы тоже это почувствуете.

И тогда вы уже сами сможете выбрать, что вы хотите – назад, в прошлое, убеждать в своей ценности и зарабатывать признание у того, у кого не выросло ресурса принимать, ценить, уважать. Или же открывать себя, другие чувства, новый опыт, новые удовольствия в контакте с человеком, который благодаря своему ресурсу ценит то же самое, что и вы.

Мне задали интереснейший вопрос: «Если я могу сам(а) успокаивать свою нужду, для чего тогда нужен партнер?» В самом деле: если я умею сам позаботиться о себе, дать себе все необходимое, зачем тогда отношения?

Без всякого лукавства: любые отношения устроены по принципу энергообмена. Мы отдаем и получаем, вкладываемся и пожинаем, и нет ничего более естественного, чем хотеть отдавать и хотеть получать.

Вот только детско-родительские и партнерские отношения устроены по-разному: родитель всегда отдает больше, потому что ребенок зависит от него, родитель принимал решение (никто не спрашивает – осознанно или нет) ребенка родить, стало быть, взял на себя ответственность заботиться, принимать, защищать, вкладываясь безвозмездно, не ожидая отдачи, осознавая, что поначалу ребенок слаб, беспомощен, нуждается…

Когда мы большие, а внутри нас травмированные дети, которым не хватило достаточно ответственных родителей – которые были готовы вкладываться безвозмездно, не ожидая отдачи, и эти дети-лишенцы не перестали нуждаться от простого факта, что выросли, эти дети, не найдя в наших лицах таких добрых родителей, ищут их в партнерах.

Если можно описать логику травмированного ребенка, ее можно выразить так: «Мне нужен родитель, который будет меня кормить; и именно тот партнер, которого я выбрал(а), должен это сделать; я сделаю все возможное, чтобы кормил. Я понравлюсь, заслужу, я заставлю, отомщу, сделаю его виноватым или беспомощным без меня, привяжу, напугаю, отвернусь, отдалюсь. Я сделаю все что угодно, чтобы тот, кого я выбрал, вернул мне мой дефицит, мой комфорт, вырвал меня из ужаса одиночества. Ну а если этот не сможет, найду другого (родителя), который сможет».

Из этой же логики выводится: «Если мой партнер не кормит меня, не избавляет от страха-ужаса, не дарит мне комфорт, он не нужен».

Когда же наш раненый ребенок под присмотром заботящегося о нем внутреннего Взрослого, которого волнует все, что важно Ребенку, – чувства, нужды, который слышит ожидания, тогда мы выходим из детско-родительских отношений с партнером или как минимум снимаем с него – да и с себя тоже! – большую часть родительских ожиданий.

Мы выстраиваем энергообмен на добровольной основе, где с удовольствием даем, и даем столько, сколько можем (а вовсе не столько, сколько хочет раненый ребенок партнера).

И с таким же удовольствием берем – столько, сколько он может дать, а если нам этого недостаточно, то к нашим услугам весь мир, где мы берем недостающее.

В любых близких отношениях – детско-родительских, женско-мужских, дружеских – участвуют наши детская и взрослая части. Наша детская часть вносит в отношения весь наш детский опыт взаимодействия с первыми близкими людьми – родителями. И вместе с опытом мы вносим свои детские чаяния, страхи и выученные стратегии взаимодействия с первыми значимыми людьми в своей жизни.

В паре с Ребенком во внутреннем мире живут Оценщик, Тиран, Контролер – осуждающая, не признающая естественные права Ребенка часть.

Она отвечает за соответствие Ребенка уясненным в свое время правилам подстройки к самым первым близким людям. Чем более травматичными были ранние годы жизни, тем сильнее работают эти ожидания и автоматические стратегии подстройки и тем более непримирим Тиран.

Эту внутреннюю драму мы ощущаем как одиночество, боль от нереализованных нужд, плохость (когда находимся в Ребенке) или ненависть к себе, непринятие себя, осуждение, самоподавление (если ассоциируемся с Тираном).

Травматик постоянно мигрирует из детской части в тираническую, испытывая попеременно то нужду, то самоподавление, то вину, то самообвинение, то страх, то нападки на себя и тому подобное.

Наша взрослая часть способна к принятию этого внутреннего Ребенка со всеми его уязвимостями, разрешению поставить себя и свои нужды на первое место, она стимулирует защиту себя, самоуважение, признает права, к примеру – тратить на себя деньги, заниматься любимым делом, выбирать, с кем общаться, и тому подобное.

Эта взрослая часть, признавая за Ребенком все жизненно значимые права и достоинства, признает их за всеми другими Детьми, то есть является важнейшим звеном в здоровом, конструктивном взаимодействии с другими людьми.

Если во внутренней структуре присутствуют только Ребенок и Тиран, то, соответственно, общение, в том числе близкое, происходит на том же уровне. Ребенок нуждается, ждет, подстраивается под Другого, Тиран обвиняет, стыдит, ожидает соответствия некоему идеалу. И мы помним, что чем сильнее травма, тем жестче эти внутренние модели вносятся в контакт.

Я постепенно перехожу к главной мысли этой главы – какие отношения могут быть конструктивными, питающими, жизнестимулирующими, а также – на что ориентироваться, чтобы они таковыми были, в самом начале?

Но прежде замечу одну очень важную составляющую. Наша детская часть, помимо того что было описано выше, создает привязанность. Мы интуитивно выбираем человека, который может (как нам кажется) удовлетворить наши нужды, и, если отношения развиваются, привязываемся.

Вспомним, что если в отношениях присутствуют только Ребенок со своей привязанностью и ожиданиями, что о нем позаботится кто-то другой, и Тиран, который запрещает и подавляет те самые нужды и права, которые ему необходимы, то ничего другого не остается, кроме как надеяться на значимого Другого, который разрешит, примет и обогреет.

Из всего сказанного выше следует, что в отношениях с другими людьми мы также будем иметь дело с той же троицей, и тогда очень важно понять – в каких именно взаимосвязях находятся три части Другого.

Я сосредоточусь сейчас на женско-мужских, партнерских отношениях, хотя с определенной долей вероятности эти критерии подойдут под любые близкие отношения.

Итак, по каким признакам мы можем определять вероятную перспективу их развития? Нам нужно обратить внимание на наличие способностей.

1. Способность быть отдельным и готовность видеть другого человека отдельным. Отдельный человек говорит «Я», и он спрашивает о Тебе. Он не воображает о тебе, не навешивает ярлыков, не фантазирует, не спасает без спроса. Он спрашивает, он интересуется Тобой.

2. Способность быть вовлеченным. Он реагирует на то, что ты говоришь, откликаясь мыслями и чувствами на твои мысли и чувства. Если Взрослый отсутствует, человек не способен вовлекаться, он в контакте лишь со своим миром, не может быть в контакте с миром Другого.

3. Готовность к постепенному приближению. Ребенок хочет сразу броситься в телесный контакт (например, секс), или же закрывается, если боится близости, или убегает. Если Взрослого нет, то такого Ребенка некому успокоить в его страхе перед Другим. Запуганный Ребенок заранее защищается. Взрослый помогает выдерживать неопределенность в постепенном развитии отношений.

4. Способность принимать инаковость, не споря с ней. Если твою непохожесть оспаривают, не давая тебе права иметь свои ценности, взгляды, убеждения, значит, ты имеешь дело с напуганным Ребенком и находящимся с ним в паре обвиняющим – теперь уже тебя – Тираном.

5. Способность к состраданию, сочувствию, поддержке. Совершенно очевидно, что Тиран способен в лучшем случае поучать, критиковать, но никак не поддерживать. Ребенок умеет только жалеть, но не умеет поддерживать. На сочувствие – не из долга! – способен только человек, который признал значимость собственных страданий и пережил их с пользой для себя.

Безусловно, в любых отношениях будут присутствовать Дети.

И, кстати, ваша готовность открыть своего Ребенка (свою уязвимость) перед Другим – то есть ваша готовность открыть эту уязвимость – является главным критерием перспективности отношений.

На одной из терапевтических групп говорили о любви. Я спросила участниц (это были женщины): «Помните ли вы какой-нибудь эпизод в своем детстве, когда вы точно были уверены: вас любят. Когда ваши чувства подтверждают: ”Я – любима“?»

Несколько женщин не вспомнили ни одного такого момента. Так и сказали: «Меня любить нельзя. Не за что. И тот, кто говорит о любви ко мне, подозрителен. Вызывает недоверие. Страх. Опасения. Скорее всего, он обманетому подобноеокинет. Разочаруется и причинит боль. Лучше всего я буду держаться подальше. Или выберу такого… Безопасного. Например – слабого, за которого буду нести ответственность. Это я умею. Меня научили быть ответственной за других».

Одна женщина сказала: «Я чувствовала себя любимой, когда вся семья сидела за столом, и никто не ругался, а говорили… спокойно. И мне не нужно было бояться, помимо своего желания оказываясь в центре скандала. Не нужно думать только о том, как заступиться за маму и не попасть под руку папе… Покой – вот что такое любовь».

Еще одна рассказала о том, что услышала родительские слова любви, потерявшись в магазине. Когда ее нашли, то сказали: «Мы тебя любим и никому не отдадим». Сейчас она чувствует прилив сил в самых экстремальных жизненных обстоятельствах, когда – либо пан, либо пропал. И только тогда.

Еще одна женщина обожает аэропорты и вокзалы. Эти места как будто греют любовью. Потому что, когда она уезжала из родительского дома, мама и папа переставали ее критиковать. И говорили о любви.

Ресурс любви, принятия ощущается во внутреннем мире как источник сил, энергии, радости; как достойность быть любимым, как ощущение своей «хорошести».

Все эти женщины не ощущают такого ресурса. Они не очень понимают: «Что это значит? Любить себя? Это же эгоистично… Это же чревато одиночеством и потерей».

Никто из них не впитал в себя такой опыт – опыт принятия. Принятия себя в самых разных жизненных обстоятельствах…

…Когда девочка плакала, бабушка набирала в рот воды и выплевывала девочке в лицо. Это был такой способ успокоить, привести в чувство. Девочка усвоила: «Плакать и жаловаться нельзя. Горевать тоже. Эти чувства нужно подавлять».

…Когда девочка жаловалась, ей говорили: «Ты сама во всем виновата. Нечего просить о помощи». Девочка усвоила: «Я не могу быть принятой в своей слабости. Не могу получить поддержку. Надо справляться самой».

…Девочка занималась танцами так много, что у нее не было другой жизни. Если она пыталась протестовать, ей говорили: «Ты эгоистка. Столько сил, столько денег на тебя потрачено». Она уяснила: «Мамины желания важнее, мои желания ничего не стоят. Лучше их забыть. Потому что эгоисток не принимают, не любят, а это страшно. Я не могу остаться в одиночестве».

Они и теперь не умеютому подобноеринимать себя в слабости, слышать свои желания, отказываться от насилия над собой, признавать свои чувства.

А когда ты себя не любишь, хочется, чтобы полюбил Другой. И разрешил, позволил, растопил сердце, обогрел. Но этому Другому нет доверия. Потому что есть плачевный опыт близости, а другого, хорошего опыта нет…

Рискуя любить, ты натыкаешься на все свои старые болячки. Рискуешь наткнуться на то, что тебя снова не примут и ты останешься в одиночестве. Лучше не любить, ничего не ждать.

Отношения – это всегда риск. Особенно когда мало ресурса принятия. Открываясь, ты не знаешь, с чем встретишься. С чем встретишься в нем. С чем встретишься в себе.

И мы предпочитаем ждать, что партнер сделает первый шаг. И первым докажет, что ему можно доверять. Что он сделает что-то такое, как-то так будет поступать, что будет не страшно.

Открывается именно детская часть; и эта детская часть, наш внутренний Ребенок, очень уязвим. Мы хотим убедиться, что тот партнер, которому мы доверяем свою подлинность, достаточно надежен и не причинит боль.

Мы хорошо умеем скрывать свою боль за защитами. Защищая себя бегством, контролем, обесцениванием, мы не даем себе шанса прожить старое детское горе не-принятости.

Это хорошо видно на терапевтической группе. Там формируется пространство родительского переноса, где на меня, как на мать, проецируются детские ожидания участниц:

• «Вероника, ты меня не хвалишь!» («Мама, папа! Хвалите меня…»)

• «Скажи мне, что я хорошая!» («Мама, папа! Говорите мне: ”Ты хорошая“».)

• «Ты с другими разговаривала больше времени!» («Мама, папа! Обращайте на меня внимание, а не только на сестру!»)

• «Почему ты не соглашаешься со мной?» («Мама, папа! Уважайте мой выбор!»)

• «Вероника, границы терапии слишком жесткие!» («Родители, мне не хватает свободы!»)

Эти очень детские, но не потерявшие свою жизненную наполненность желания не исчезают от запрета. В процессе терапевтической группы, где вновь выращенное доверие позволяет их открыть, они, эти детские потребности, пугают своих «хозяев».

«Неужели я этого хочу? Это стыдно, неправильно, я уже взрослая, большая. Они делают меня зависимой, привязывая меня к человеку, к которому обращены… К терапевту, партнеру, другу…»

Эти детские потребности обладают силой привязывать, только если они не осознаны. Обращаясь ко мне, терапевту, участники терапевтической группы открывают и легализуют свои скрытые желания, открывают их для самих себя.

И теперь только дело времени, насколько скоро они будут реализованы. Признанные, проговоренные потребности не забудутся. Озвученные хотя бы однажды, они не дадут отмахнуться от себя.

Согласиться с наличием своих детских нужд – это и есть принятие себя. Самое начало. Важнейшее начало этого принятия. Нужно позволить себе быть… плохим. И это пугает больше всего.

С плохими никто не хочет иметь дела, а настаивать на своих правах – это риск оказаться для кого-то плохим, НЕудобным, НЕприятным и тому подобное. Именно так нас в свое время заставляли отказываться от своих желаний – пугая. Теперь нужно становиться смелыми и преодолевать свой страх.

Когда я переживала разочарование в том или ином человеке, то спустя некоторое время была вынуждена признавать – похоже, я слишком много от него ждала. Ждала большей взрослости, большей зрелости, ждала наличия каких-то качеств, которых не было изначально. Когда я изумлялась, удивлялась, если другой человек делал что-то такое, чего я не ждала, я впоследствии понимала – недооценивала. Считала неспособным.

В первом случае я наделяла Другого свойствами желательного для себя родителя, которого я могла бы уважать. И он таковым, конечно, не являлся. Во втором случае Другой нес на себе проекцию моего фактического опыта – отношений с родителем слабым, безответственным, неспособным.

В первом случае сохранялась надежда, во втором – недоверие, но ни в каком из вариантов я не могла встретиться с тем, что есть в действительности, и сделать свой выбор.

Разочарование может привести к обрыву отношений и желанию возобновить поиски нового идеала, оно же может дать толчок к попыткам влиять, изменяя то, что есть, на то, что нужно.

Разочарованный может отказаться признать свое разочарование, продолжая настаивать на своей идеализации. Вот распространенные способы уговорить себя: «Я слишком много хочу», «Я сама виновата», «Так и должно быть». Убедить себя легко, если нет сил переживать разочарование.

Эту фазу – фазу встречи с реальностью в отношениях с партнером – пережить чрезвычайно трудно, если нет привычки брать на себя ответственность за свои ожидания, если сохраняется надежда получить-таки идеального родителя.

Я знаю людей, которые годами переделывают своих партнеров в браке или же, разочаровываясь, меняют одного на другого и также годами ждут – когда же все-таки Другой одумается и станет правильным родителем. Вместо того чтобы честно взглянуть на свои иллюзии.

Разочарование означает: «Он(а) не делает то, что я думал и хотел для себя». В этот момент разочарования появляется шанс понять себя и увидеть партнера – без своих фантазий о нем.

• «Чего же я хотел? Почему я хотел чтобы именно он(а) удовлетворял(а) мою… потребность? Могут ли мне помочь в этом другие люди и я сам(а)? И если мне кажется, что мне должен только он, – в какой травме я застрял(а)?»

• «На что на самом деле способен мой партнер? Какие качества, необходимые мне, он в себе несет?»

• «Умею ли я ценить то, что он мне дает? Могу ли я выражать свою признательность?»

• «Есть ли у нас ресурс показать свою боль, свою уязвимость? Можем ли мы обсуждать трудности в отношениях не обвиняя?»

Разочарование становится критически важным моментом в отношениях – когда у вас появляется шанс встретиться с собой и с партнером – не вымышленными, настоящими. И сделать настоящий выбор – не убежать, не заставить… Сделать свой выбор – можем ли мы быть вместе, сейчас. На данный момент времени.

В рамках терапевтической группы я задала вопрос: «Что в ваших отношениях с близкими вы чувствуете, переживаете как наказание?» В основном назвали три действия – отвержение, проклятия, но все-таки лидером стал игнор.

Игнорирование – вот что мы переживаем с огромным трудом. Игнорирование мы ощущаем, если близкий человек пропадает, отказывается от общения, не хочет объяснить, что с ним происходит. В игнорировании мы теряем свою значимость, свою ценность, чувствуем себя плохими, ужасными, совершившими непоправимую ошибку, мы начинаем корить себя, винить за «неправильные действия», за то, что не так сказали, не тем тоном, не теми словами, не так поступили, не подумали, не предусмотрели.

И в этот момент мы совершенно не способны увидеть, понять и оценить степень ответственности того другого человека, который в данный момент настолько хрупок, что не способен удержаться в контакте.

Он почувствовал себя раненым, но не смог найти слов, чтобы сообщить об этом, не признал свои чувства – обиды, гнева или разочарования, он способен только пропасть, исчезнуть, обнулив ценность взаимосвязи, не умея найти мужества, чтобы остаться и прояснить возникшее напряжение.

Почти все участники группы вспомнили, как – чаще всего мамы – наказывали их игнорированием в том месте, где считали поведение своих детей неподобающим, почти все говорили о тяжести в переживании этого наказания, почти все имеют травмы в этом месте и проваливаются в них, когда их близкие «исчезают» из поля зрения, и почти все они признали, что – увы! – повторяют те же стратегии в своих нынешних отношениях.

Одна женщина сказала: «Я не могла раньше выразить свое несогласие мужу иначе, чем наказав молчанием, но, к счастью, мой муж всякий раз находил нужные слова, чтобы я согласилась обсуждать возникшее напряжение… Только благодаря его настойчивости я научилась оставаться в контакте, проговаривать чувства, высказывать претензии…»

Невозможно обойтись без сложностей в отношениях – они будут всегда. Невозможно уповать на детские защиты для их разрешения…

Хвала настойчивости и любви тех, кто, выдерживая наше несовершенство, остается с нами рядом, пока мы рвемся из нездоровых созависимых сценариев.

Люди не случайно избегают конфликтов. Есть, конечно, такие, которые в конфликте отыгрывают свою злость на маму или папу, стремясь отвоевать свои права. Но в большинстве своем все-таки избегают. И предпочитают накапливать Тень, не замечать, не обсуждать острые моменты, входить в «тайный сговор».

Почему? Потому что мы редко имеем опыт конструктивного их разрешения. В детстве и потом. Мы редко наблюдали, как другие люди выслушивали друг друга с уважением, не обвиняя, не оправдываясь и не нападая, не жертвуя, находили приемлемое для обеих сторон решение. Особенно редко – в близких отношениях.

Чаще всего мы наблюдали и переживали опыт жертвы, которую насильно заставили. Или же тирана, который заставил.

Мы боимся конфликтов, потому что не хотим переживать состояние жертвы, а вместе с ней – бессилие, беспомощность, бессмысленность. Невозможность ничего изменить, потому что другой человек никогда не услышит и не войдет в положение. Или, спасая, будет давать не то, что нужно. Или раскритикует. Таков усвоенный опыт.

Все так. Конфликт никогда не может быть разрешен между двумя детьми. Конфликт может быть разрешен только между взрослыми частями.

Во время конфликта, как из ящика Пандоры, вылетают все чувства, связанные с травмой. Во время столкновения на границе контакта, где нужно прояснять настоящее, как назло глаза застит прошлое.

Я как будто заранее знаю, что мою потребность будут отрицать. Я не могу сдержать свой гнев. Я сразу накидываюсь на человека…

Я боюсь, что меня все равно обвинят во всех смертных грехах. Поэтому помалкиваю.

Я не верю, что другой человек способен нести ответственность. Все люди для меня – слабые и безответственные… как мой отец. Я ничего не проясняю, потому что все равно окажусь единственной ответственной. Это больно.

Алгоритм тут такой. Сначала спрашиваете своего внутреннего Ребенка: «Что не так? Что этот дяденька-тетенька тебе напоминает? Какого такого злого насильника, не уважавшего твоих прав и свобод?» Дайте ему пожаловаться, позлиться, поплакать, погневаться.

После того как вы увидели свою травму, вы сможете отделиться от нее. И в этот момент вы способны увидеть Другого в его желании. Быть может, не самом корректном, не самом совершенном. Но он тоже где-то в своей боли.

Из взрослой части мы уже рассуждаем в терминах ответственности: «В чем я вижу свою ответственность? В чем, как мне кажется, ответственность партнера?» И наконец: «Как мне может помочь этот конфликт? Где я прокололся – не обговорил заранее, не обозначил, не обсудил – то есть где я был в своих иллюзиях или же пошел на тайный сговор?» При таком раскладе любой конфликт является ресурсным, обогащающим и освобождающим.

Я в какой-то степени привыкла к тому, что меня идеализируют. Я понимаю, что идеализация – это неизбежно. И все же иногда меня потрясают ее масштабы. Иногда хочется сказать: «Вы серьезно думаете, что я могу все то, чем вы меня наделяете? Например, узнать всю вашу историю за несколько часов работы и дать нужную вам рекомендацию? Не чувствую боли и не переживаю неприятных чувств? Не нуждаюсь в отдыхе?»

На сессии говорили о любви. Женщина рассказывала, что очень хочет любви и… не хочет. Не хочет – потому что как-то не цепляет. Не нравятся, хоть и знакомятся, и даже хотят завоевывать. Я спрашиваю ее: «А как он может привлечь твое внимание? Что ему нужно сделать, чтоб зацепило?»

Она вспоминает свою последнюю любовь. Мужчина ее боготворит, относится нежно и трепетно. Она чувствует себя в центре его Вселенной. Чувствует себя любимой, значимой для него. Ревность в таком переживании – доказательство любви, а никак не претензия на обладание. Гиперопека кажется заботой, а никак не нарушением границ. Его личные ограничения пока не ранят, а кажутся милыми и естественными.

Идеализация накрывает происходящее волшебным покрывалом, которое искажает смысл, меняет полюса с минуса на плюс, и наоборот.

Потом наступила другая фаза – деидеализация. Одеяло постепенно сползает. Они оба встречаются с реальностью. Оба – в дефиците, оба – в глобальной нужде по любви. И оба имеют свои ограничения. Начинаются разочарования и претензии. Пройдя через серию болезненных разрывов-воссоединений, они расстаются.

То, что она принимает за любовь, было фантазией. Взаимной фантазией друг о друге. По сути, они оба не выдержали реальности. Не хватило ресурса удержаться в отношениях после разочарования.

Однако психика «разрезала» единый процесс на два куска. Идеализация так и осталась ориентиром под названием «любовь». Крушение иллюзий как неизбежное последствие идеализации оказалось «случайностью». Как будто ее могло не быть.

В моем недавнем путешествии в Брюсселе меня трижды обсчитывали в сувенирных лавках. Я почему-то этого «не замечала». Стала разбираться только с последним случаем, когда размер обсчета превысил допустимые для меня пределы.

Потом я подумала: «А почему? Почему я так безропотно и молча оставила обман без внимания?» В голове возникли мысли: «Это же Европа», «Права человека» и, наконец, самая примитивная идеализация – «Этого не может быть».

Я не хотела замечать обмана из-за маленького волшебного покрывала. Границы могут остаться без защиты не только в случае вероломного нападения с применением силы и угроз, а еще и когда их добровольно сдают без боя под влиянием идеализации.

Сейчас у меня в терапии есть две клиентки, которые не могут почувствовать ни обиду на родителя, ни злость. Одна – из-за долга, вторая – из-за нее, идеализации. Мама давно умерла, и ее очищенный от «негативных» черт образ стал почти святым.

Женщина страдает от своей роли хорошей девочки, не может создать семью, избегая постоянных отношений. В постоянных отношениях идеализации не выживают, и есть гигантский риск выхода тех самых запрещенных для хорошей девочки чувств. Поэтому их – отношений – от греха подальше и нет. Зато есть депрессия. Депрессия действует как заморозка. Нет никаких чувств, нет никаких желаний.

В описанных выше случаях – встретиться с теми зонами, где еще сохраняется идеализация, оценить ее разрушительные масштабы. Планомерно двигаться по направлению к большей реальности, где обе полярности существуют одновременно, и научиться переживать разочарование.

На группе рыдает женщина. Она рассказывает о том, что очень ранима сейчас. О том, что нуждается в поддержке, но не имеет никакой возможности разделить свое переживание.

Вообще-то разделила бы с удовольствием, но очень боится, что окружающие начнут спасать советами. Или будут страдать от вины. Что, мол, виноваты в ее плохом состоянии. Сказали что-нибудь обидное, например. А к семье совсем не может обратиться: начнут винить, что, мол, сама виновата.

Другая женщина говорила, что попала в тупик в отношениях и не знает, что с этим делать. Что за тупик? Не получается создать идеальные отношения. Где всем было бы хорошо и никто не испытывал бы боли.

– С чем ты боишься встретиться? – спрашиваю я.

– С бессилием, – отвечает она.

– Тебе не хочется допустить мысль, что у тебя не получится? Ты предпочитаешь продолжать свои усилия, вкладываясь в то, что недостижимо?

– Видимо, да.

Еще одна женщина сидела молча. Она не рыдала. Она привычно окаменела, держа свои чувства при себе. Как и всегда. Она давно потеряла веру, что кому-то могут быть важны ее чувства.

Я слушаю их, и мне очень грустно. Я вижу красивых, образованных, талантливых женщин, которые не знают, как это – быть в близости. Они все время хотят что-то делать.

«Что-то делать» – значит, избегать погружения в чувства. Избегать проживания.

«Что-то делать» – это по привычке спасать, тиранить или испытывать вину, когда другой переживает свое нерадужное. Невыносимо находиться поблизости, когда рядом кто-то переживает горе, одиночество, страх.

Тиранить, спасать, виноватиться – это значит «выскочить» из контакта, не позволяя себе просто быть рядом, «ничего не делая».

«Ничего не делать» – выслушивая, проявляя сочувствие – это значит остаться в контакте. Это значит быть в близости.

Мне грустно оттого, что так много людей голодают по близости и совершенно не выносят в ней быть.

Расставание – это потеря. Потеря партнера, любви, мечты, привычного способа жить… Потеря связей, контактов, способа наполнять себя взаимодействием, эмоциями, страстью.

Чем больше смысла в нашу жизнь привносил партнер, тем тяжелее его терять. Даже если это были только мечты о партнерстве, а не само партнерство, их потеря, разочарование может стать жестоким испытанием.

Ты мечтал о том, что с ее приходом ты наконец-то станешь любимым – безоговорочно, безусловно…

Ты мечтала растить с ним детей и состариться вместе…

Потеря мечты может обрушиться яростью, гневом – на партнера… Или на себя. За то что не оправдал надежд – в первом случае. За то что позволил себе поверить – во втором.

И тем более страшно терять, если у вас что-то было – общее, что наполняло вас обоих. Ваши встречи, нежности, объятия, совместные события, воспоминания… Все, что было так дорого…

Есть множество способов пытаться избежать этой потери. Можно заменить одного партнера на другого, оставив иллюзию неодиночества. Можно обвинить его во всех смертных грехах и, сняв с себя ответственность, остаться жертвой. Можно обесценить его, растоптав его значимость для себя.

Есть люди, которые избегают потери очень странным способом…

Они остаются в псевдоотношениях – мучительных или скучных, не удовлетворяющих, разрушительных или застойных, прикрывая свой страх чувствами… Продолжают привязывать партнера – долгом, виной, манипулируют своими страданиями, изводят ревностью… Они предпочитают годы мучений переживанию боли расставания.

Признать потерю – это согласиться пребывать в боли. Быть в ней, признавая значимость потери, могут только сильные люди.

Никто не обязан быть сильным и зрелым, и можно – с полным правом – выбрать обходной путь. Обесценить, заместить, обвинить, привязать… И все же пребывать в боли – значит не только страдать. Это значит уважать себя, свои чувства. Это значит – быть мужественным. Горюя по ушедшему, мы признаем ценность того, что было. Так мы наполняем ценностью себя.

Обесценивая, мы выбрасываем свой опыт в помойное ведро, оставляя себя пустыми, разрушенными, проигравшими, находящимися в страхе перед новыми отношениями…

Рано или поздно боль пройдет. И появятся новый партнер и новые отношения, которые будут наполнены той ценностью и тем уважением, которые были признаны.

Наверное, если бы мы видели будущее так ясно, мы не боялись бы терять. Но именно из-за страха боли мы предпочитаем синицу, а то и вовсе ничего.

Меня много раз спрашивали: «А как понять, что отношения стоят того, чтобы их сохранять? И, напротив, как понять – что продолжение невозможно и, несмотря ни на что, нужно завершать?»

В самом деле… У тебя есть близкие отношения, в которые ты вложился; ты уже рискнул подпустить кого-то настолько близко, что позволил себе полюбить; ты многое пережил со своим партнером, а сейчас, когда появляется много неудовлетворения, страха и злости, пытаешься понять: «Почему все это происходит? Чьи ошибки к этому привели: мои или его? И вообще: есть ли будущее у наших отношений?..» Сценарий пишут двое, и то, что они создают, это и есть лучшее произведение, которое они способны сотворить вместе.

И если в их любви есть много страха, подавленной злости, обиды и недовольства, все равно это – лучшее, что именно этот мужчина и именно эта женщина создали вместе.

Когда мы участвуем в этом созидании,

Бродят ли брошенные дети сами по себе, надеясь отыскать любящих родителей, или же рядом с ними находятся взрослые части, которые помогают, поддерживают и опекают их?

Другими словами, многое зависит от того, насколько мы способны понимать, что с нами происходит, и озвучивать все это для себя (в первую очередь) и для партнера.

Подчеркиваю: детские части участвуют в отношениях всегда! Невозможно исключить из отношений внутреннего Ребенка с его историей, с его страхами, обидами и ожиданиями от партнера как от Родителя. Просто потому, что невозможно отрезать часть себя. Да и не нужно этого делать.

Мы знаем, что детская часть также делает нас живыми, трогательными, человечными, веселыми, любопытными, азартными… Будучи в хорошем контакте со своим внутренним Ребенком, мы понимаем себя, принимаем свои чувства и не боимся говорить о них партнеру. К примеру, так: «Я обиделась, что ты не позвонил», «Я был разочарован, что ты не согласилась пойти со мной на Rammstein».

Есть немало людей, которые по разным причинам не разрешают себе элементарное выражение чувств – из страха ли, из недоверия ли или вследствие давних запретов…

Чем меньше мы понимаем – о том, что мы переживаем, тем больше мы будем ждать, что партнер должен догадаться, утешить и успокоить, принять и любить, а партнер мысли читать не хочет, ребусы разгадывать – тоже. Он начинает злиться и сопротивляться, то есть нарочно отказывается утешать и вслух виниться…

Поэтому мы учимся слышать сами себя, и самый важный вопрос, помогающий решить данную задачу, звучит так: «Что со мной? Что я чувствую? Почему? Когда раньше это происходило со мной?»

Иногда ответ приходит не сразу, что неудивительно. Разве нас учили слышать себя и понимать? Разве нам помогали называть чувства, которые мы переживали?

Скорее – наоборот, нам помогали, нас учили их игнорировать и подавлять, стыдиться и бояться. Поэтому это действие не автоматическое – порой требуется немало часов и даже дней, чтобы задать себе вопросы: «А что это было? Почему от столь простой истории поднялась такая буря чувств?»

Если свои чувства не проговаривать, они накапливаются… Накопленное и невысказанное пережитое пополняет Тень, и чем больше количество невысказанного, тем меньше остается пространства для нежности и тепла.

Еще один важный навык, который «работает» на сохранение отношений, – это способность не разваливаться от обвинений, претензий и обид партнера. Если в ответ на обвинения партнера другой чувствует вину, стыд и страх – за то, что поступил не так, неправильно, не выдал то, чего от него ждали, ощущает свою «плохость», «не таковость», то он – уже сам «в Ребенке»… Плохом, виноватом Ребенке, от которого требует отчета всесильный Родитель… Обвинение провоцирует агрессию, или оправдание, или ответное обвинение.

И вот реальность утеряна, оба – в прошлом, каждый – в своем, оба – в своих «брошенных» детских частях.

Когда же в ответ на претензии партнера вы не чувствуете вину – за то, что сделали что-то не так, стыд – за свое несовершенство и страх (например, страх потери любимого), то сможете их выслушать, не сваливаясь в ответную агрессию. Напротив, будете способны проявить сочувствие. И сделать шаг навстречу.

На внутреннем уровне это чувствуется как-то так:

• «Мне жаль, что он(а) расстроилась, но я в этом не виноват(а). Если я могу что-то сделать для него/нее, не теряя при этом себя, я готов(а)».

• «Мне жаль, что ты расстроился. Ты чувствуешь себя… (покинутым, растерянным, обиженным)? Я этого не хотела».

• «Нет, я вовсе не это имел в виду…»

• «Что с тобой происходит?»

• «Это так важно для тебя? Почему?»

• «Что я могу сделать для тебя?»

И чем больше мы способны слышать себя, понимать, что с нами происходит, говорить об этом партнеру, чем более мы устойчивы, когда партнер выпадает в свою детскую часть, другими словами, чем больше взрослой поддерживающей внутренней фигуры в отношениях – тем глубже, интереснее, устойчивее, искреннее они становятся.

Как известно, чем лучше мы относимся к себе, тем больше мы доверяем и принимаем партнера.

При этом мы не несем на себе его детскую часть, соглашаясь быть ему хорошим родителем, которого он не имел, но мы соглашаемся с тем, что она у него есть и он, как любой живой человек, тоже может переживать детские чувства.

Не обвиняя себя в таком состоянии партнера, мы сможем и его освободить от ответственности за наши чувства.

Мы используем термин «строить отношения», в то время как удачнее было бы слово «растить». Отношения растут и развиваются, они живые. Они могут завершить свой рост – если партнеры отказываются вкладываться в них, а только лишь ждут, ожидают; они могут разрушиться из-за слишком большой накопленной Тени; они могут замереть, когда партнеры не получают никакой радости от союза, но боятся расстаться; они могут завершиться естественным путем – когда их потенциал исчерпан и пришло время прощаться.

Завершение отношений переживается как потеря – тем тяжелее, чем большее количество непрожитой боли потерь человек «накопил» за свою жизнь.

А некоторые отношения продолжают развиваться, остаются теплыми и искренними достаточно долго – все зависит от того сценария, который написали партнеры совместно.

То, что вы прочитаете сейчас, – это все же несколько историй, сведенных в одно повествование. Однако это могла бы быть и история конкретной женщины, изменяющей свой взгляд на мир благодаря переосмыслению своих внутренних процессов.

Полноценное общение, контакт, возможен только с другим, отдельным человеком. Это базовое правило взаимодействия, увы, является одним из самых непостижимых для людей, взращенных созависимой средой.

Помню, как моя мама в детстве реагировала на известия обо мне, расходившиеся с ее образом меня: «Не может быть! Вероника не может быть такой! Она хорошая девочка».

То, что это банальное непринятие, неготовность встретиться с инаковостью, отличием от себя, я узнала много лет спустя. После того как долгие годы усваивала образ хорошей дочки для своей мамы.

Сейчас, наблюдая за самыми разными формами непринятия, неготовности родителей встречаться с отличностью, непохожестью своих детей на свои представления, свои образы, какими они «должны быть», «как надо», я вижу, насколько трудно потом таким детям принять свою природу. Я вижу, как выросшие дети вступают в борьбу с собой, порой – жестоко, порой – беспощадно, и чем больше они в этом преуспевают, тем более они несчастны.

Неумение принимать свою природу влияет, в первую очередь, на отношения с другими людьми. Не позволяя себе свои нужды, желания, увлечения, интересы, невозможно позволить их ни партнеру, ни ребенку.

Одна моя подруга делала щедрые подарки своим мужчинам… Со стороны было хорошо видно, что она одаривала себя «через других», получая удовольствие от процесса подготовки к дарению и самого дарения. Увы, очень быстро к ней возвращались тоска и одиночество, а мужчины не ценили ее даров. Каждый из них интуитивно чувствовал, что адресат не он, и начинал избегать навязанной щедрости.

Посему узнавание себя – реального, отличного от навязанного образа и представления о том, каким нужно и должно быть, – является важнейшим условием полноценного взаимодействия (контакта).

Настоящее, полноценное взаимодействие возможно только через выбор: «Мне необходим именно этот человек, вместе с ним я реализую то, что мне нужно. И никак не через зависимость» («Без него я не смогу реализоваться, быть любимым, выжить» и тому подобное).

Еще одно простое правило полноценного взаимодействия я бы обозначила так: не фантазируй о мыслях, чувствах и желаниях другого. Спроси его, что он думает, что чувствует, что хочет.

Созависимые склонны наделять других людей намерениями, которые те не имеют, и объяснять их поступки смыслами, которые другие люди не вкладывают.

Ребенок не может справиться с задачей – значит, ленится; любимый пропал из виду на пару дней – разлюбил; коллеги молчат в моем присутствии – строят козни, завидуют и тому подобное.

Подобные фантазии – свойство неотдельности, или, говоря языком гештальта, слиятельности. Мать, которая считает, что ребенок «не такой» из-за его (или ее – родительской) «плохости», или женщина, сутками готовая обсуждать с подругами поступки мужчины, вкладывая какие-то свои смыслы, которых этот мужчина не имеет и в помине, – это весьма распространенные признаки такой слиятельности, или созависимости.

Отдельность – это признание простого факта, что мы ничего не знаем о другом человеке до тех пор, пока не спросили его о нем. И пока не узнали его.

• «Что ты имел в виду?»

• «Что ты чувствуешь?»

• «Почему ты так поступаешь?»

• «Что означает для тебя твое действие (поступок)?»

Эти и похожие вопросы приближают нас к пониманию другого человека, его чувств, действий, его смыслов.

Есть еще одно простое правило отдельного общения: не навязывай. Не навязывай помощь, даже если знаешь, как лучше, как правильно. Не навязывай готовое решение, совет… пока не попросят.

Любому человеку важнее всего поделиться, важно – чтобы выслушали на равных, не спешили вскочить в позицию всезнайки. И любой человек нуждается в том, чтобы НАУЧИТЬСЯ находить решение. «Могу я предложить тебе свою помощь?» (вместо «Тебе надо бы…» + список действий) – признает эти права.

Да, я признаю. Такая простота может даваться не сразу.

Самые частые вопросы об отношениях звучат так:

1. «Можно ли в нашей реальности создать здоровые отношения, учитывая массовую травму индивидуального ”Я“ и засилье созависимого опыта, а также проглоченных созависимых ценностей?»

2. «Как мне перестать быть жертвой в отношениях (регулярно жертвовать своим ”Я“)?»

3. «Как перестать бояться быть в отношениях (входить в них, завершать – то есть разводиться)?»

4. «Можно ли вылечиться настолько, чтобы перестать предъявлять партнеру свою раненую детскую часть (что-то ждать от него, поступать по-детски)?»

Если допустить, что лично вы влияете на отношения, то есть обладаете своей личной властью (не путать с тиранией); если допустить, что партнер – не грандиозная (родительская) фигура, от которой зависит ваше ощущение как человека достойного, и если он не грандиозная фигура (обладающая абсолютной властью), которая своими пакостями, капризами, манипуляциями, обесцениванием мешает здоровым отношениям, а такой же человек, как и вы, – со своими страхами, ожиданиями, страданиями, то есть большой шанс, что у вас это получится. Быть может, не сразу, а прожив 2–3 отношений, стараясь извлечь максимум опыта.

Что значит – извлечь опыт из отношений? Это значит – максимально рассмотреть СВОИ способы взаимодействия, страхи и ожидания, а также познакомиться с разными типажами партнерства и прикинуть для себя – в каких из них ваше пребывание наиболее гармонично. И гармонично для вашего партнера.

Когда удается избежать передачи ответственности партнеру за свои детские страдания, но при этом появляется способность делиться сокровенным, то происходит постепенное исцеление – через сочувствие и принятие.

Таким образом, гармоничная пара – это двое взрослых людей, которые признают свою уязвимость, но не пытаются сделать Другого ответственным за исцеление.

Другой – тот, кто поддерживает, но не встает на место идеального родителя. Для того чтобы эту тонкую грань обеспечить, необходима осознанность.

У меня есть одна клиентка, которая, уехав из родного города года полтора назад, столько же времени не виделась с мамой. Одновременно она посещала терапию.

Потом мама приехала в гости. Женщина посмотрела на нее новыми глазами. И оторопела. Она увидела маленького, нетерпимого ребенка, который требовал, чтобы все было так, как ему нужно. И никаких отступлений вправо-влево!

– Она же была всегда такой. Почему я этого не замечала?

– Потому что ты смотрела на нее детскими глазами. А сейчас ты видишь намного больше, чем раньше.

Осознанность – это способность осмысливать свои эмоциональные реакции и другие внутренние процессы. Без этого осмысления происходит бесконечное повторение сценария.

В каком бы возрасте травмы человек ни застрял, он будет отыгрывать чувства из травмы. Гнев, обиду, нетерпимость, жажду «справедливости». Пока не начнет осознавать, что с ним происходит. Говоря терапевтическим языком, пока не начнет брать на себя ответственность за свои чувства, пока не начнет слышать другого – о том, что происходит в контакте.

Без этой осознанности человек может бесконечно отыгрывать одну и ту же реакцию, когда жизненная ситуация напоминает травматичную.

Например – злость. Можно без устали злиться на обслуживающий персонал – за недогадливость, неуслужливость, нерасторопность, – пока не осознаешь, что причина всего – это недостаток заботы в детстве и автоматическое ожидание этой заботы от тех, кто тебя обслуживает.

Или обида. Можно самозабвенно отыгрывать обиду на «предателях» – друзьях или партнерах, – которые не уделили достаточно времени, не ответили так, как хотелось, не тем тоном, пока не осознаешь, что болит старая детская травма, в которой по-прежнему ждешь от мамы точного понимания своих нужд.

Когда мы сами берем ответственность за свои чувства, мы начинаем видеть такие застревания у себя, и нам легче видеть такие застревания у других. И здесь снова нужно разобраться с ответственностью.

Если я обнаруживаю себя в повторяющемся отыгрывании злости или обиды, моя ответственность – разобраться со своей злостью (обидой): чего же я жду, чего мне не хватает и от кого – на самом деле? От какой родительской фигуры?

Если же я обнаруживаю такое отыгрывание на себе от другого человека, тогда моя ответственность – обозначить свою границу. Это необходимо ОБЕИМ сторонам.

Одной – для защиты себя, другой полезно, если хотите – целительно, – встретиться с отпором на свое отыгрывание.

Осознанность помогает выйти из травматичного повторения прошлого и вернуться в настоящее, где присутствуют совсем другие люди.

Моя клиентка, увидев маму новыми глазами, смогла, с одной стороны, успокоиться, поняв, что человек-то не взрослый, ждать особо нечего. Это же осознание – что она сама взрослее своей мамы – помогло ей обозначить границы дозволенного.

Этим коротким словом мы называем интимные отношения. Или не отношения, а взаимное пребывание в скафандрах. Хоть и раздетыми.

Да, он разный бывает – секс. Я-то подразумеваю под ним, конечно, отношения. И если исходить из этой идеи, то и происходит в нем ровно то же самое, что происходит в отношениях.

Если есть страх перед Другим, то будет страх перед сексуальной близостью с Другим. Боишься быть должным – будешь практиковать секс без обязательств, страдаешь от идеализаций-обесценивания, будешь идеализировать партнера, а потом – обесценивать. Еще и в сексе.

Не умеешь брать ответственность за свои чувства (обиды, недовольства, ожидания) – будешь манипулировать сексом. Типа «Получишь, когда вину загладишь».

Не умеешь прояснять трудности во взаимоотношениях, предпочитаешь молчание проговариванию – получишь манипуляции в сексе. Каждый несет свою ответственность.

Секс в скафандрах могут практиковать и дети. Голодные дети хотят любви-ласки. И готовы их заслуживать. Такие стараются, знают разные позы и техники. Но – увы – не умеют расслабиться. Они все контролируют.

Признаю, что есть люди, которые могут расслабиться в паре с отдельным партнером. Они ощущают принятие и сами принимают. И тело свое. И готовность наслаждаться на глазах другого без угрызений совести и стыда.

Однако, если принятие распространяется только на область постели и нет готовности погружаться в эмоциональный контакт, разбираться со своими ограничениями, учиться разговаривать, в том числе о своем стыде и своем страхе уязвимости, такой контакт конечен. Иногда – очень быстро и скоро конечен.

Как можно принимать совершенство? Перед совершенством можно чувствовать лишь свое несовершенство. И тогда расслабиться невозможно. Совершенству нужно соответствовать.

Принимаешь себя, свое тело и чувствуешь такое же принятие – расслабляешься. Если расслабляешься – уже можешь чувствовать. Если можешь чувствовать – появляется способность переживать мгновение. Переживаешь мгновение – погружаешься в состояние… Состояние близости, чувственности, удовольствия, наслаждения. Собой и партнером.

Такая близость имеет долгий потенциал. Познавать друг друга можно бесконечно – и в сексе тоже.

Для этого нужно быть знакомым с собой (и своим телом), хотеть узнать Другого (и его тело), согласиться чувствовать (и наслаждаться на глазах у Другого), позволить Другому чувствовать (получать удовольствие, когда он наслаждается твоим телом), признать, что непохожести неизбежны, и согласиться их обсуждать, проговаривать, пригласить в свою жизнь уязвимость. Признаками ее принятия являются возникающие от переживания уязвимости нежность, тепло, умиление.

Как вы уже поняли, дети на это не способны.

В экзистенциальном подходе есть такое понятие – Встреча. Это такое явление, когда два человека встречаются уязвимостью во всем своем естестве. Они оба наги, открыты, и они обращены друг к другу.

Для того чтобы Встреча состоялась, нужна отвага. Нужно мужество. Настоящее, подлинное мужество заключается в том, чтобы открыть свои подлинные чувства или откликнуться на уязвимость Другого.

Поэтому Встречу не так-то легко выдержать. Открываться – страшно, принимать чужую уязвимость… непонятно – как?

Одна женщина рассказала, как стала свидетельницей переживаний коллеги, молодой девушки… Ее близкая родственница заболела раком, и девушка не могла сдержать своего горя. Она рыдала, сидя за своим рабочим столом, не пытаясь просить о поддержке.

Как встретиться с горем другого человека? Что делать? И вообще – нужно ли что-то делать? Многие люди испытывают замешательство в таких случаях: хочется помочь, но страшно… Просто выслушать, просто быть рядом – разве это помощь? Кажется, нужно что-то делать. Кажется, нужно спасать, утешать, отвлекать.

Другая женщина рассказала, что испытала сильные чувства, когда заметила в кафе приличную старушку, собиравшую объедки со столов: «Мне было ее очень жаль, я испытывала боль и сострадание. Я хотела как-то помочь… Я решила купить ей суп, чтобы женщина не собирала недоеденные куски. Старушка отреагировала удивительно… Она не оправдывалась и не стыдилась, она приняла дар без лишних слов. Но долго я не смогла это выдерживать и быстро убежала».

Стать свидетелем беззащитности, вынужденности, тяжелого выбора и выдержать такую Встречу – задача не для слабонервных.

Наибольшую уязвимость мы переживаем только в отношениях. И только в близких отношениях.

Удивительно, что при безграничных возможностях Встречаться мы чаще всего прячемся друг от друга за масками и ролями. Мы боимся открываться в своей наготе, а встречаясь с наготой Другого, не знаем, как с ней обращаться.

Сегодня, разговаривая еще с одной женщиной – о том, какую она чувствует ответственность перед человеком, который в нее влюблен, такую ответственность, что она готова приближаться только для того, чтобы его не поранить, не имея к этому собственного желания, я вспомнила одну историю.

Как-то я была участницей одной терапевтической группы, где мы проживали свой подростковый возраст со всеми его атрибутами, в том числе влюбленностями.

Так случилось, что одной «девушке» очень понравился один «юноша». Эта женщина оказалась невероятно смелой… Она призналась ему в своих симпатиях открыто, в кругу.

Признаюсь честно, я затаила дыхание. Я оказалась сопричастной открытости, уязвимости, меня это трогало, даже потрясало.

Но еще больше я была потрясена ответом: «Я бесконечно благодарен тебе, – ответил мужчина. – Я бесконечно благодарен тебе за твои чувства, они имеют для меня большое значение. Но я не могу быть с тобой, потому что мне нравится другая женщина. Я очень хочу быть твоим другом, если ты мне это позволишь».

Открытость в ответ на открытость. Бесстрашие в ответ на бесстрашие. Близость в ответ на близость.

Это гигантское событие. Это Встреча.

Отражая, мать показывает ребенку его самого. Она дает сигнал: «Ты такой, как надо». Или наоборот: «Таким быть нельзя, надо быть другим».

Отражение становится собственным ощущением. И впоследствии переживается либо как «Я хороший», «Такой, как надо», либо как «Я плохой», «Недостаточно хороший», «Со мной что-то не так, таких, как я, не любят».

Когда мой средний сын был маленький, он часто хныкал. Как будто у него что-то болело, что-то беспокоило. Когда он хныкал, он просился на ручки. На руках он успокаивался. Однако это происходило столь часто, что это беспокоило меня. Я не хотела быть его постоянным утешителем. Других ручек, кроме моих, он не признавал.

Я тревожилась. Мне казалось, что с ним что-то не так. Мальчики должны быть активными исследователями, разве не так? Мамины ручки – только в крайнем случае, когда уж очень страшно.

Я отвела его к детскому неврологу.

– Скажите, почему он все время ноет? С ним все в порядке?

– У вас здоровый ребенок. Видимо, очень к вам привязан. Никаких патологий нет.

Прошли годы. Моему сыну 13. Он и теперь приходит ко мне изредка «поныть».

– Похоже, тебе нужно побыть немного депрессивным, пожаловаться… Видимо, это твой способ избавиться от напряжения.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Мы обнимаемся. Это не он повзрослел. Это я повзрослела. Научилась видеть естество. Перестала тревожиться, просто приняла.

Мой сын вздохнул с облегчением. Пусть не сразу, пусть только сейчас – но он такой, как надо.

Сегодня позвонила дочка с дачи.

– Мама, почему книга (которую она читает) – такая странная?

– А что в ней странного?

– Ну… это продолжение (первой части), но почему-то там повторяются события из первой части.

– И что? Тебе это мешает читать?

– …Я сама не знаю. Что-то меня раздражает.

Я задаю еще несколько вопросов. Я не могу понять, что именно ее смущает. Смущает до такой степени, что она звонит мне и просит помочь. Причем она сама толком не знает – в чем.

В конце концов до меня «доходит». Если ей непонятна логика писателя, если она не согласна с манерой изложения, она не может принять прочитанное. Она отказывается принимать.

Я отражаю ее.

– Похоже, тебе важно понять логику и смысл… Чтобы ты согласилась слушать (читать).

Она подтверждает мою догадку. Приняв в себе свое новое обнаруженное качество, она читает… и находит-таки смысл. Ей важно было понять, что с ней происходит.

Давно, 10 лет назад, у меня случилась Встреча с моим старшим ребенком. Встреча была очень трудной, даже ужасающей. Мой сын, которому в то время было 5 лет, был ужасно зол на меня. Честно говоря, повод я уже забыла. Он ругался, топал ногами, кидал на пол вещи. В конце концов выкрикнул: «Мама, ты дура».

Все это ужасало меня, потому что я была одержима идеей быть хорошей матерью. И все, все для этого делала. Лучший сад. Лучшие игрушки. Лучшие преподаватели. Лучшая еда. Все мое время – детям.

Я хотела награды. Я хотела, чтобы мой сын меня любил. А он злился. Размазывая по лицу сопли и слюни, я побежала к психологу. Потому что это тоже было правильно – идти к психологу. Чтобы помочь ребенку.

– Мой сын ненавидит меня. И я не знаю – за что. Я всегда так старалась… Похоже, я плохая мать.

И в ответ я услышала отклик, который перевернул мое сознание:

– Если ваш сын может злиться на вас, вы хорошая мать.

– Может, мне привести к вам своего сына?

– Нет, лучше приходите сами.

Прошло энное количество лет. Я ценю каждое мгновение СВОЕЙ жизни. Я заполняю ее тем, что важно для меня самой.

И мне очень важно иметь глубокие и теплые отношения со своими детьми. ЭТО ВАЖНО МНЕ.

Я думаю, что они и получаются такими именно потому, что есть такая мотивация. Ни одна другая мотивация не даст подобного эффекта. И еще я благодарна старшему сыну за ту давнюю встречу, которая вернула мне меня.

Как-то раз обнаруживаю свою 8-летнюю дочку, смотрящую некий сериал по телевизору. С моей точки зрения – низкопробный, кошмарный. Тут же вижу себя, кричащую в ужасе: «Сейчас же выключи эту дрянь! Не смей смотреть ЭТО!»

Выдыхаю. Приходит осознавание: «Похоже, я была в тревоге. Из тревоги сорвалась в агрессию. Куда же я попала, в какие еще не изведанные мною дебри моей души?»

Мне нужно несколько минут на размышление. Потом я возвращаюсь в комнату, где сидит дочь… Глаза на мокром месте, губы в два раза больше обычного… Она обижена. Она умеет говорить: «Чего ты ругаешься?» Но сейчас она в чувствах, молчит. Мгновение я подбираю слова…

– Я не хотела обидеть тебя. Я испугалась того, что ты смотрела глупый фильм. Я не хочу, чтоб ты смотрела такие фильмы. Я считаю, что тебе еще рано.

– Что же страшного в этом? – спрашивает она меня.

Я отмечаю злость в ее голосе. Но пока я и сама не знаю, отчего было так страшно…

– Ты злишься на меня?

– Да!

– Мне жаль. Злиться можно. Но смотреть эти фильмы нельзя. Я тебе не разрешаю…

Я училась этому… И продолжаю учиться.

Говорить о себе, о своих чувствах, не перекладывая ответственность за них на ребенка. Выдерживать его чувства. Не убегать от них. Не обесценивать, не рационализировать.

Порой это бывает очень трудно. Потому что сама я чаще слышала: «Как же тебе не стыдно так говорить со старшими?» Или: «Ты сама во всем виновата!»

Чувства надо было прятать. Злость – это точно. Потому что обвинили бы еще больше: «Ай-ай, какая плохая девочка, еще и злится». Заплакать тоже опасно, потому что можно было услышать: «Ну, и чего ты ревешь? Сама ведь во всем виновата». А раз на поддержку рассчитывать не приходится, так уж лучше молчать, чтоб не досталось еще больше!

Трудно еще и потому, что иногда не знаешь, что говорить. Как реагировать, когда ребенок тебе заявляет: «Вы с папой брата/сестру любите больше, чем меня!»? Оправдываться? Переубеждать? Отмалчиваться?

Никто и никогда не разговаривал со мной на такие темы, а если разговоры и были, то все они сводились к отрицаниям, агрессии, манипуляциям… И теперь мне нужно что-то отвечать своему ребенку, а я не знаю – что! Я учусь не придумывать правильных ответов. Я учусь разделять его чувства.

Ко мне приходит поделиться сын.

– Ты обижен?

– Да! Папа ни разу меня не похвалил! Он хвалит только брата!

Он рассказывает историю своей обиды, делая остановки, чтобы не заплакать. Он не хочет плакать, потому что он мальчик, и уже большой.

– Соглашусь, это действительно обидно…

Моя тревога, внутреннее напряжение постепенно сменяется сочувствием. Я чувствую близость, доверие. Несмотря на то что я не придумала никаких полезных объяснений ситуации и не предложила никаких планов по выходу из затруднительного положения… Мой сын тоже чувствует облегчение. Он уверен, что может делиться и что он не будет отвергнут в своих переживаниях.

Я знаю, что все это будет происходить и впредь. Я буду снова вваливаться в тревогу и из тревоги впадать в Тирана. Я знаю, что мои дети будут периодически недовольны, несчастны, не уверены в себе… Я не смогу сделать их жизнь безоблачной, и я никогда не буду идеальной матерью.

И я учусь принятию себя у своих детей – которые не ждут от меня того, чтобы я была идеальной. Им достаточно того, какая я есть.

Восприимчивость – это способность быть открытым происходящему.

Увы, мы все подвержены автоматизму. Большая часть наших действий, реакций – привычная, автоматическая. Автоматизм противостоит восприимчивости.

«Я пытаюсь говорить о том, что чувствую, а он(а) ничего не слышит. Он(а) в какой-то своей реальности, в которой мне не находится места».

…Мы летим в самолете. Нам достался последний ряд, там неуютно – сзади стена и впереди стоящие кресла как будто вдавливают нас в эту стену.

Моя дочка Майя ворчит и злится. Я уступила места посередине самолета хитрым старшим братьям, нашедшим нужные аргументы.

Перед нами сидит семья – мама, бабушка и двое совсем маленьких детей. Старшему не больше двух лет, им занимается бабушка.

Я слышу бесконечный поток критики и нравоучений в его сторону, а также угроз оставить его в аэропорту, отдать дяде, не увидеть папу. Малыш не может сидеть спокойно, это нервирует бабушку, и потому она автоматически отыгрывает свою тревогу и стыд.

Мальчик обнаруживает меня и желает со мной играть. Я тоже желаю, потому что мне становится весело, он меня умиляет своей трогательностью и непосредственностью. Он протягивает мне свою машинку, я восхищаюсь ею, он очень доволен.

Потом он роняет машинку, Майя поднимает ее (вот и ей нашлось занятие), он снова роняет – нам весело.

Тут вмешивается бабушка своим автоматическим потоком пристыживаний и обвинений.

Сколько я ни пытаюсь ей сообщить: «Все в порядке, мы играем, он меня развлекает – нет, не мешает вовсе!» – она меня не слышит. Она находится в своей реальности, и другой реальности попросту нет места.

Мальчика туго пристегивают ремнями безопасности, он недолго плачет, потом стихает.

Мне становится очень жаль – мальчика, себя и бабушку с ее стыдом. Она не может быть восприимчивой. Не может ни увидеть, ни услышать – что происходит на самом деле.

Быть восприимчивым – значит просто заметить то, что происходит на самом деле. Не придумывать, не фантазировать… Можно для убедительности спросить: «Он вам не мешает?» И услышать-таки ответ.

В любых обстоятельствах можно спросить: «Как ты?», «Что произошедшее значит для тебя?», «Что ты хочешь сейчас… вообще от меня?»

И быть достаточно восприимчивым, чтобы услышать ответ.

В былую пору, когда я сомневалась – хорошая ли я мать, не наношу ли вреда своим детям – я искала ответ на вопрос: «А как правильно поступать? Как правильно воспитывать?»

Сейчас, когда я решила, что я неидеальная мать, но со своими особенностями и со своими достоинствами, я в основном действую интуитивно. Прислушиваюсь к себе, своим чувствам. Они о многом говорят.

Я знаю: что бы ни случилось, я готова возвращаться к любому событию в прошлом, обсуждать его, осмысливать, брать свою ответственность и отдавать не свою. Я готова объяснить любое свое действие, в том числе непопулярное, если это будет необходимо.

Именно это дает мне свободу поступать естественно – исходя из того, что я чувствую. Потом я обдумаю то, что произошло.

– …Мама, я останусь на даче.

Это говорит мой сын, когда спрашиваю, хочет ли он вернуться домой.

– Тебе там нравится?

– Не особо.

– Почему же ты остаешься?

– Там много работы… Бабушке нужно помочь.

– Ты решил остаться, потому что хочешь помочь старикам? Несмотря на то что тебе не очень нравится? Это достойный поступок.

Я чувствую уважение. Потом думаю: «Какая же это распространенная ошибка – внушать долженствование виной. Мол, должен, а если не хочешь, то – плохой».

Оказывается, подросток сам способен разобраться, как поступать достойно. Мое уважение – подлинное.

Подростки могут быть совершенно несносны в своей прямолинейности. И их может заносить, когда они куражатся. И порой они довольно-таки эгоцентричны. Но как же с ними весело. Нам было весело, когда мы с детьми возвращались в Москву через Амстердам.

Да, мы были на улице Красных фонарей. И видели кофешопы. Да, я объяснила их назначение. Мы обсуждали, что дает легализация марихуаны.

Лично мне туристы, приезжающие в Амстердам за сексуальной и наркотической свободой, чем-то напоминают подростков, которые пострадали от запретов в свое время.

Я убеждена, что не нужно бояться тлетворного влияния. Самое большое влияние все равно оказывают родители – осознанно или нет. В том числе своими подавленными страхами.

Еще мы покатались по каналам. Побывали в музее Ван Гога и в музее кораблестроения.

Совместные переживания усиливают ощущения. Совместные переживания создают ощущение уникальности момента, которое больше никогда не повторится.

Брат и сестра повздорили.

– Майя, дай мне свой телефон, у тебя там игра интересная. Хочу сразиться.

– Нет.

– Почему – нет?

– Просто – нет.

– Как так? Просто – нет? Без всяких объяснений? Я начинаю злиться.

– А почему я должна тебе что-то объяснять? Это мой телефон. Как говорит мама – мои границы.

Но так же важно видеть, что и другая сторона предпринимает те же усилия. Слышит, откликается, вкладывается. Совместный танец – это когда танцуют оба.

На этой неделе семейным кругом отмечали день рождения моей дочки и по такому случаю заказали столик в ресторане. И как-то слово за слово речь пошла о выборе профессии. Надо сказать, что вопрос этот не решен однозначно ни у кого из моих детей, а я их не тороплю. Подкидываю идеи, но, по-видимому, пока что они не приживаются.

Я уже заметила, что юмор, особенно черный, – излюбленное средство от тревоги у моих подростков. Что ж, на здоровье. Я люблю посмеяться.

Так вот, подростки начали стебаться.

Дима сказал, что в дворники его точно не возьмут, а на взятку он еще не накопил. Поэтому он пойдет в лесорубы.

Никита сказал, что колеблется между работой букмекера – организацией петушиных боев – и мусорным бизнесом.

Майя заявила, что мечтает работать в палатке и продавать продукты из пальмового масла (так она обыграла мои тревоги относительно вреда здоровью от подобных продуктов).

Темы, разумеется, стали развиваться и дальше. Я смеялась без остановки.

Вдруг в какой-то момент, как вспышка, пришло осознание: для одного зрителя играют три актера. Другими словами, дети старались для меня, для того, чтобы мне было весело, смешно, для того, чтобы наслаждаться моим хорошим настроением и своим умением его создать.

Это было так трогательно… Я снова чувствовала благодарность.

Мои близкие стараются для меня, хотят доставить мне радость – это их движение. Я откликаюсь – радуюсь (восхищаюсь, благодарю, реагирую по-другому в зависимости от обстоятельств) – вот мое ответное движение. Оно рождает новую мотивацию – сделать следующий шаг, для меня и для нас.

А танец длится бесконечно долго, если партнеры откликаются друг на друга, или же прекращается – когда отклик отсутствует или если он неадекватный, несозвучный.

Когда-то, совсем недавно, я очень боялась, что мои дети будут не такими, как надо. Я, как и многие, боялась, что меня, как плохую мать, будут судить окружающие. А мне этого очень не хотелось.

Сейчас, когда это (немногое) время прошло и мне стало практически пофиг, что думают о качестве моего материнства окружающие, мне все более интересны наши с детьми различия.

Оказалось, что совсем не интересно иметь дело с копиями меня самой, а очень даже захватывающе – с другими людьми, не похожими на меня. Более того, оказалось – что эта самая разница имеет какое-то чудесное взаимодополняющее значение, когда мы все вместе создаем более полную и более ценную картину мира, помогая друг другу увидеть этот мир с разных сторон, помогая друг другу увидеть в различиях не угрозу, а новую возможность.

Вот несколько коротких зарисовок, подхваченных мной в этом – порой увлекательном, порой напряженном, порой умилительном – взаимодействии.

Из разговора со старшим сыном:

– Мам, а у тебя хорошая квартирка. Все здесь есть для жизни, и приятно находиться…

– Хочешь себе такую?

– Пожалуй – да.

– Значит – заработаешь.

– А как это лучше всего сделать?

– Найди занятие, от которого тебя прет, от него же попрет и всех остальных. На этом можно неплохо заработать. И еще ипотека. А для этого нужна работа. Ты справишься, я верю.

– Я тоже.

Из еще одного разговора со старшим сыном:

– Мам, а почему ты не любишь готовить?

– Потому что для меня это не процесс творчества. Бывает, конечно, но редко. Готовка у меня связана с рутиной. Вот почему я ее избегаю.

– А я мыслю иначе. Не люблю, когда продукты пропадают, поэтому их лучше приготовить, я так считаю.

– Смотри, для тебя главное – продукты и экономия, для меня – я и мои ресурсы. В этом разница.

– Да, у меня все иначе. Но я тебя понимаю.

Из разговора со средним сыном:

– Дима, ты меня бесишь. Ты не ответил вчера на мое сообщение и не ответил сегодня. Я злюсь, потому что для меня это игнор.

– Нет, мам. Я не ответил вчера, потому что ты похвалила цитату на моей странице в соцсети. А она была не моя. Я не знал, как быть. Получается, ты подумала… что я настолько умный, а это не так.

– Ну ты даешь, Дим. Конечно, я знала, что цитата не твоя. Это Конфуций. Но меня поразило, что ты ее избрал в качестве слогана. Это очень круто, уважаю.

– Ты все равно меня уважаешь? Мне приятно.

Из разговора с младшей дочерью. Смотрим вместе фильм «Я – легенда». Я сжимаюсь от ужаса, пугаясь всяких монстров. Она с удивлением смотрит на меня.

– Ты боишься?

– Конечно! А ты разве – нет?

– Нет. Мама, какая же ты впечатлительная.

– А ты, оказывается, такая устойчивая! Не знала.

Это ужасно увлекательно – познавать другие миры и делиться тем, что у меня есть. Это очень трогательно – что наши миры так этого хотят.

Иногда мне кажется, что я учусь ходить заново. Не только ходить, но даже дышать, видеть, слышать. Я с изумлением встречаюсь с новым опытом. С изумлением, любопытством, потрясением.

Оказывается, что порой мне неведомы простые вещи. Моя подготовка к жизни была сверхтрудным предприятием; я обучилась невероятно сложно организованным и почти совершенным защитам, при этом мне оказывается малодоступной обычная простота…

Оказывается, нужен долгий путь для того, чтобы обучиться жить просто, естественно. Не задумываясь о последствиях, не пугаясь собственной тени.

Я постигаю простоту через своих детей. Я вижу и поражаюсь… насколько для них естественно говорить, просить и обеспечивать себе то, что они хотят.

Моя 9-летняя дочь уворачивается от моих поцелуев и не хочет, чтоб я так много говорила ей о своей любви. У меня хватает сил не обижаться, и я пытаюсь понять – почему…

Наконец до меня доходит, что, похоже, я немного избыточна, ей достаточно меньшего, а я на самом деле удовлетворяю не ее, а свою потребность в тепле и принятии.

Мой 11-летний сын злится, когда я спрашиваю его о чувствах. Да, он пришел за поддержкой, но ему нужна совсем другая поддержка… Ему не нужен разговор о чувствах, и его раздражают мои попытки погладить его по голове.

Я снова изумляюсь. Похоже, ему нужно что-то другое, а вовсе не то, что успокоило бы меня.

Я пробую… Я ищу. Я хочу быть с ним рядом, когда ему трудно, и мне важно дать ему именно то, в чем он нуждается. Опытным путем я прихожу к тому, что нужно просто слушать, не оценивая и не осуждая. Это я умею – не судить и не оценивать; этому я научилась давно, но мне снова кажется непостижимым, что ему нужно меньше, чем мне самой.

Мои дети приходят ко мне общаться, если они этого хотят; они не ждут приглашений и разрешений, они просто обеспечивают себе то, что хотят.

Они не признают намеков и манипуляций; им нужна твердая родительская власть, твердая граница вроде такой: «Сейчас я пишу статью, я не могу разговаривать, поговорим, когда закончу».

Похоже, если детей не запугивать, не втягивать их в сложную систему взаимодействий, они изначально живут просто и естественно.

Они живут просто. Так, как я хочу научиться жить.

Довольно-таки долгое время мой старший сын был обижен на меня и своего отца. А обида была классической – младших детей, по его мнению, любили больше, чем его. Особенно младшую дочь.

Чтобы вернуть себе единоличную любовь, он:

• старательно выискивал ее ошибки, о которых так же старательно сообщал мне;

• осваивал роль умника рядом с «глупой» сестрой, регулярно сообщая ей о ее недалекости;

• указывал мне на мои родительские ошибки в воспитании его самого…

Я злилась, пыталась с ним разговаривать, порой совсем не терапевтично, уверяла его в том, что он ошибается, но ничего не помогало.

Я уже привыкла к его характерной по отношению ко мне смеси любви и обиды с завистью и попытками меня переделать, как вдруг, когда ему было 12 лет, все изменилось.

Заметив пропажу обиды, я с удивлением и некоторым опасением спросила его: «А что, собственно, случилось? Куда подевался контроль?»

– Да вот, посмотрел пару передач у Малахова и увидел по-настоящему плохих родителей. Понял, что я заблуждался. Всю обиду как ветром сдуло.

Вот так. Никаких разъяснений не потребовалось. Все понял сам.

– Мама, а вдруг ты умрешь? – лицо моей 7-летней дочки залито слезами. Она рыдает в голос и беспомощно вытирает капли и ручейки слез маленьким кулачком. Меня охватывает волна смешанных чувств – нежности, благодарности ребенку за его бескрайнюю любовь и страх… Я, как и все люди, боюсь смерти. Боюсь боли, насилия, ожидания конца…

Поэтому смерть в падающем самолете видится мне одной из самых мучительных – когда человек осознает неизбежность своего конца и пребывает в этом ужасе бесконечные две минуты.

Но еще страшнее мне даже на мгновение представить гибель своих близких… Я не допускаю и мысли об их возможной кончине, по-детски надеясь таким способом обмануть саму смерть. И в то же время я понимаю, что все умрут, когда придет их время.

Никто не знает, когда оно придет, и что бы это была за жизнь, если б люди знали дату своего конца? Вечный, холодящий страх ожидания… Но что бы это была за жизнь, если б смерти не было? Десятки, сотни, тысячи лет унылого существования, где все давно изучено и нет ничего нового? Или бессмысленное каждодневное безделье с ощущением, что все еще впереди? Или безвременье страданий и несчастья, когда жизнь не удалась?

То, что наша жизнь конечна, дает нам мотив прожить ее как можно лучше. У нас появляются желания, мы строим планы и стремимся их осуществить. Мы стараемся для себя и хотим оставить что-то ценное в наследство своим детям.

И чаще всего нам небезразлично, скажут ли после нашей смерти: «Собаке – собачья смерть» или: «Хороший был человек. Пусть земля ему будет пухом…»

Я обнимаю дочку и вытираю ее слезы. «Тебе грустно?» – она кивает. «Ты хочешь, чтоб мама всегда была с тобой?» В ответ я слышу сдавленное рыдание.

Я знаю, что не могу гарантировать ей своей жизни ни на сколько, ибо это не в моей власти… Но я могу быть с ней сейчас и разделить ее горе. Я обнимаю ее, глажу по волосам.

Я говорю о том, что тоже боюсь умирать и боюсь терять близких. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не умирать по своей воле. Потому что ни за что на свете я не хочу покидать такую замечательную, такую любимую девочку. А если даже так случится, что я все же умру, то моя любовь к ней останется с ней навсегда. Я улечу на небо и буду сидеть на звездочке и махать ей оттуда рукой. И всегда, всегда буду любить ее – буду ли я жива или нет.

Я чувствую невероятную близость с ней в этот момент. Мы вместе, мы говорим о главном – о том, что тревожит, о том, что так трудно пережить в одиночку. Мы доверяем свои самые глубокие чувства и знаем, что они будут восприняты всерьез… Такая близость – это ценность. Это то, ради чего стоит жить. Дочурка убегает, потом вновь возвращается, вновь плачет… И я плачу вместе с ней.

В какой-то момент она подходит и, обнимая меня, спрашивает: «Мама, а можно, когда я в следующий раз подумаю о том, что ты умрешь, я вспомню о своем дне рождения?» – «Конечно», – отвечаю я. Горе, отчаянье, ужас разделены и прожиты. И вот уже ребенок готов доверчиво и смело идти дальше в такую важную для него детскую жизнь.

У меня трое, и все – в подростковом и предподростковом возрасте.

Я наблюдаю за тем, как развиваются сейчас наши отношения. Все проблемы, которые возникают между нами, – это мои трудности по принятию моих детей другими.

У них нет трудностей в принятии меня как матери.

Я довольно-таки долго примирялась с тем, что я неидеальная мать. Неидеальность моя вот в чем:

• у меня есть дело моей жизни, и много моих ресурсов уходит туда (и приходит, кстати, тоже оттуда);

• у меня есть мои личные нужды, которые имеют для меня большое значение;

• я знаю, что не могу отдавать, пока я не в ресурсе, и, в первую очередь, я забочусь о себе.

Я принимала в себе то, что в просторечии именуется эгоизмом. Хотя, по сути, это признание первоочередными права своего «Я».

Когда стала появляться Я, стали появляться и Они как отдельные люди. Со своими отдельными нуждами и предпочтениями.

Самая большая трудность их подростковости для меня заключалась в том, что они стали намного меньше нуждаться во мне. У моих детей появились свои миры, которые они охраняют и куда закрыт доступ даже мне. Меньше обращаются ко мне. Больше находятся в себе.

Честно? Это горько… очень. Терять то, что было совсем недавно и было так дорого. Терять их детскую нужду, детскую зависимость… и свою власть над этой нуждой.

Но не зря говорят: отпусти старое, и будет новое. Так и оказалось.

Это чрезвычайно увлекательно – общаться отдельными мирами. И уважать отдельные миры. А поскольку я уже давно не трачу время на гиперопеку («Что надел?» – «Что поел?» – «Куда пошел?» – «Уроки сделал?!»), остаются только чистые минуты настоящего общения.

Оно, кстати, не занимает много времени.

Моя дочка Майя не любит дачу. Также она не любит заграницу, экскурсии и тусовки, где нет ее друзей. Потому что она любит дом, свое пространство, где ей хорошо. Я это знаю, и она это знает тоже.

И, когда ее по той или иной причине приходится вывозить из безопасного пространства, она впадает в тоскливое состояние. А если она при этом остается без семьи – то еще и в состояние одиночества.

И я при этом тоже переживаю самые разные несимпатичные чувства. Что поделать – мы близкие люди.

Вот и сейчас это происходит: Майя – на даче, я – в Москве, отец с братьями на длительной рыбалке. Я звоню ей.

– Алло…

Я слышу знакомую мне тоску. И безысходность. Меня охватывают мои несимпатичные чувства. Я на автопилоте предлагаю найти что-то для себя интересное. Даже перечисляю варианты. И встречаю в ответ молчание.

Положив трубку, ощущаю, что дистанция между нами увеличилась. Я пыталась спасать, и это не сработало. Не могло сработать.

Через некоторое время я осознаю, что мне снова трудно пережить бессилие. Бессилие – что я не смогу повлиять на ее чувства, изменить их. Я могу их только принять.

Я перезваниваю.

– Знаешь… Я не могла выдержать того, что ты страдаешь. Мне трудно смириться с тем, что тебе плохо, а я не могу повлиять на твои чувства. Мне очень жаль.

– Спасибо.

– Когда мне становится тяжко, я плачу. Нахожу укромное местечко, или иду к психологу, или жалуюсь тому, кому доверяю.

– Да, со мной ты тоже как-то делилась.

– И ты можешь поплакать. Даже повыть, как волки воют на луну. Волки хорошо придумали, как можно прожить свою грусть.

– А ты своим клиентам это тоже советуешь – выть на луну?

– Иногда – да.

– И они это делают?

– Делают. И воют, и плачут, и подушки бьют, если это помогает.

– А что потом?

– А потом, когда чувства вышли наружу, становится полегче. И, если не давать себе горевать, жизнь останавливается. Смотри: ты считаешь минуты и часы – сколько одиночества тебе осталось. Похоже?

– Да.

– То есть ты замерла и ждешь, когда можно снова продолжить жить.

– Я так не думала об этом. Но очень похоже.

– А разве это правильно – перестать жить, пусть даже на неделю?

– Я попробую… Повыть. Я не хочу замереть – пусть даже на неделю.

Я завершаю разговор. Теперь у меня совершенно другие чувства. Я ощущаю нашу взаимосвязь. Я чувствую, что смогла поддержать – ту, которая мне так дорога.

А шаги все известны:

• услышать себя;

• принять свое право на горе, тоску, одиночество;

• повыть на луну, поплакать, пожаловаться тем, кому доверяешь;

• отпустить;

• увидеть новые возможности самому, без подсказки.

Мой сын (тот, которому 13) потерял телефон. Они вместе с братом летели в Ирландию учить английский. Рейс был сложный: стыковочный, к тому же ночной. Отвлекся и забыл в самолете. Остался без нужной вещи и без связи.

Большинство травматиков, столкнувшись с подобным опытом, начинают себя ругать на чем свет стоит. Или же целенаправленно ищут «маму», которая спасет, то есть возьмет на себя ответственность, подставит плечо, все исправит, компенсирует. Таков их личный опыт – в своей истории ошибок и потерь они встречали либо ругань и нападки с последующим ощущением себя как худшего человека на земле, либо им не давали пережить потерю: «Я все исправлю, только не порть настроение своим несчастным видом».

У взрослого травматика ресурсы нацелены на то, чтобы выжить, сохраниться. Во-первых, удерживать свои чувства, аффекты, травмы, во-вторых, сохранить привычный порядок вещей, ходить привычными путями-дорогами… избегать нового опыта. Сил его переживать почти нет.

Травматик сопротивляется новому опыту – каким бы он ни был. Хоть новые отношения, хоть изменения в жизненном укладе… Травматику трудно сменить работу, завершить мертвые отношения, отпустить выросшего ребенка… У него нет ни модели, ни ресурса все это переживать.

«Какой смысл в этом горевании, в копании в старых травмах?» – такой вопрос задают мне клиенты.

А вот какой. Горевание – это первая фаза присвоения нового опыта, который расширяет возможности. Да, накопленное горе труднее пережить, чем ситуативное, как в случае с моим сыном. Но по-другому никак.

– …Ты расстроился? – спрашиваю я его, когда он мне звонит с телефона брата.

– Конечно, мам, а как ты думаешь?

– Я бы тоже расстроилась, если б осталась без нужной вещи и без связи… Ты немного погорюешь, а потом тебя отпустит.

– А что мне делать?

– Мы поможем отыскать вещь, свяжемся с авиакомпанией. Но проблему со связью тебе нужно решить самому. Что ты думаешь?

– Попробую отыскать местный магазин и куплю самую дешевую трубку.

– Как думаешь, твоего английского хватит? Нужно же и про тарифы разузнать.

– Хватит.

Я хочу, чтобы он получил опыт:

1. Ошибка – это не катастрофа. С ним все в порядке.

2. Потерю можно и нужно отгоревать.

3. Новый опыт – это новые возможности. Ошибка часто приводит к новым возможностям. Новые возможности – больше шансов жить, а не выживать.

4. За такую ценность нужно немного заплатить.

Когда моему среднему сыну исполнилось 4 года, я отвела его в бассейн. Мне хотелось, чтобы все мои дети научились плавать, так что в этом поступке не было ничего особенного. Но вдруг оказалось, что у него есть способности к плаванию. В смысле – способности для большого спорта. Так Дима оказался в детской спортивной школе.

В нашу жизнь вошли многочисленные соревнования, в которых он часто побеждал. Почти всегда побеждал. Я ликовала.

При этом я не хотела замечать, что ему было трудно. Он часто жаловался. В секции были ребята старше его, и они его задирали. Конкуренция, что поделать. Нагрузки были ему велики. Я постоянно уговаривала его: «Еще немного, еще чуть-чуть. А потом будет полегче». Легче не становилось.

Однажды, когда я провожала его на очередную тренировку, он никак не мог зайти в здание бассейна. На лице была написана мука. Я наконец-то прозрела.

Передо мной стоял выбор. Уйти – означало потерять большую возможность. Догнать ее, эту возможность, уже будет нереально. Поезд уйдет навсегда. Мой ребенок этого пока не мог понять. Однако сил его явно не хватало на то, чтобы тянуть эту возможность.

Я сделала над собой усилие и отступила. Сын забросил плавание.

Самое интересное случилось потом. Вопреки моим ожиданиям, он не заменил плавание другим занятием. Он забросил все занятия, которыми занимался до сих пор. И не соглашался ни на что, что бы ему ни предлагалось.

Видимо, ему нужно было восполнить силы. И, как я поняла позже, найти свою мотивацию. Ведь до сих пор он ее не имел. Плавание было моим желанием и моим усилием. Нам обоим было от этого тяжело.

Сын «ничего не делал» два года. Даже пробовать ничего не хотел. Я перестала настаивать.

В четвертом классе его заинтересовал спортивный бадминтон. Он попросил меня поговорить с тренером. Я так и сделала. Но с тех пор я не вмешалась ни разу.

Я наблюдала. Мне вдруг стало очевидно, что Дима любит игровые виды спорта, а не состязательные. Я видела, что ему самому нравится расти в своих умениях. У него появились друзья. Я больше не тратила свои усилия на то, чтобы его тянуть за уши. Он сам выбрал свое занятие и сам за него отвечал.

Потом что-то не заладилось. То ли тренер потеряла к нему интерес, то ли он сам остыл. Появилась неудовлетворенность. Он советовался со мной. Я предлагала разные варианты – от «поговорить» до «сменить школу или спорт». Но, как и прежде, активно я не вмешивалась. Невмешательство стало моей принципиальной позицией.

В этом году Дима записался в футбольную секцию. Играет с удовольствием. Да, он любит игру.

Сегодня его спросила: «Как тебе там?»

– Веселее. И честнее. Не то что с той бабой.

– Тебе здесь нравится больше? Почему?

– Тренировки проходят весело и интересно. Тренер злится иногда, но это не раздражает. Наоборот, смешно. Наверное, он добрее.

– Ты думаешь, что это связано с тем, что та тренер была женщиной, а этот – мужчина?

– Мммм… Нет все-таки. Они просто разные люди. Мне этот наставник и эта школа больше подходят.

Я снова ликую, но уже по другому поводу. Плевать на награды. Мой сын имеет собственную мотивацию и уже умеет выбирать.