© Замостьянов А.А., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Одним из главных слов ХХ века было слово «лениниана». Это литературные произведения, кино, картины, посвящённые основателю советского государства. А жемчужиной ленинианы были сказки, рассказы, повести и стихи, обращённые к детям. Ведь именно им предстояло подхватить знамя Ильича и реализовать его заветы, его мечты. Как правило, никто не заставлял читать эти сказки и рассказы. Они увлекали. Ведь жизнь Ленина полна приключений, эмоций, борьбы. Тут трудно остаться равнодушным.

Несколько поколений начинали учиться читать со строк, посвященных Владимиру Ильичу Ленину. Их написала вдова вождя – Наталья Крупская:

Владимир Ильич Ленин

«В комнате на стене висит портрет.

Вася сказал отцу:

– Папа, расскажи мне про него.

– А ты знаешь, кто это?

– Знаю. Это Ленин.

– Да, это Владимир Ильич Ленин. Наш любимый, родной, наш вождь.

Ну, слушай. Был я молод. Плохо жилось тогда нам, рабочим. Работа была тяжёлая. Работали мы с утра до поздней ночи, а жили впроголодь. Много нас на заводе работало. Хозяин завода был Данилов. Он не работал. Спины не гнул, а жил он ох как богато!

Откуда всё было у него? Мы на него работали. Он нам за работу платил мало – прямо сказать, грабил нас. На нашем труде наживался. У него завод был, деньги, машины, а у нас ничего, кроме наших рабочих рук, не было.

Вот и приходилось к нему на работу идти. Не только на заводе Данилова так было. Так было и на всех заводах и фабриках.

В деревне крестьянам тоже плохо жилось. У них земли было мало, а у помещиков – много. Крестьяне на помещиков работали. Помещики жили богато, а крестьяне бедно.

Помещики и капиталисты были заодно. Заодно с ними был и самый главный, самый богатый помещик – царь. Он над всеми хозяином был. Такие порядки заводил, которые были хороши только для помещиков и капиталистов. А рабочим и крестьянам от этих порядков было очень трудно жить.

Владимир Ильич Ленин был другом, товарищем рабочих. Он хотел все порядки изменить. Хотел, чтобы все, кто работает, стали жить хорошо. Ленин боролся за рабочее дело.

Ленин стал собирать тех, кто стоял за рабочих. Всё больше их становилось, всё крепче становилась рабочая партия – партия коммунистов».

Суховатый, но дельный политический ликбез, на котором основывались наши представления о родной стране.

В то время Россия была, по преимуществу, сельской страной. Это касается и других республик СССР. Поэтому огромное значение имел фольклор – сказки и легенды, которые передавались из уст в уста. И Ленина – человека, изменившего ход мировой истории – в них представляли волшебным существом, непобедимым богатырем. Такие сказки присущи всем народам Советского Союза, национальный колорит добавлял им занимательности. Ленинский фольклор изучали и изучают филологи и историки. Это настоящий феномен. Конечно, не все сказки появлялись непосредственно в народной гуще, многие из них сочиняли писатели, филологи – в фольклорном духе. И запускали в народ. Возможно, некоторые истории в сказочном духе покажутся вам несколько наивными. Но это – памятник нашей культуры.

Не менее известными становились и сюжеты, появлявшиеся в книгах, изящно обработанные литературным пером. Гимназист Ульянов, Ленин, обманывающий жандармов, Ленин и печник, Ленин на елке, Ленин на субботнике, Ленин на охоте, Ленин в горках – все эти сюжеты в советской стране знал каждый ребенок.

Об одном из них поэт Виссарион Саянов писал:

Когда в Георгиевском зале Заводят быстрый хоровод И песня счастья рвётся в дали, Я вспоминаю давний год, И снова вижу ёлку в Горках Для деревенских малышей, Старух в тулупах и опорках, Приведших к Ленину детей, Как будто к дедушке родному. Как будто в свой отцовский дом, К нему пленительно живому. Чей шаг в веках мы узнаём. Он был тогда смертельно болен, А всё светился лаской взгляд… Он этой встречей был доволен И звонким, чистым песням рад. Смеялись девочки лукаво И пели песни вперебой, Был Дед Мороз красив на славу – Мальчишка с белой бородой, И всех лесов окрестных ели В сиянье звёздного луча До ночи с завистью глядели На эту ёлку Ильича. На ней горели ярко свечи И розы пышные цвели… А он мечтал в тот давний вечер О счастье всех детей земли.

Писатели, создававшие детскую лениниану, опирались на воспоминания, старались недалеко отступать от фактов. Например, кремлевский курсант Ф. Шаргородский вспоминал: «Я стоял на посту у входа в Совнарком. В школе был недавно. Ильича видел один раз, да и то ночью…

Помню, мимо меня сновали по коридору служащие СНК и ВЦИК’а показывали пропуска и быстро проходили вечно занятые.

Солнечный луч проник через окно и играл, поблескивал на штыке. Был обеденный перерыв. Улеглась деловая сумятица.

Вдруг мое внимание было привлечено чьими-то быстрыми шагами, гулко раздававшимися по коридору. Вот из-за угла коридора показался широкоплечий человек и быстро прошел мимо меня. Лишь когда он отошёл от меня на порядочное расстояние я вспомнил, что не спросил пропуска. Я крикнул вслед уходившему: «Эй, товарищ, вернитесь!» Погружённый в думы широкоплечий человек продолжал удаляться, очевидно, не расслышав моих слов. Я повторил снова более громко. Тогда он повернулся в мою сторону и, приблизившись, спросил:

– Вы разве меня не знаете?

– А кто вас знает. Тут за день сотни проходят, – ответил я с сердцем.

Он подал мне книжку. Читаю и глазам не верю… Предсовнаркома и т. д. и т. д. Я страшно смутился. Владимир Ильич, видя мое смущение, весело рассмеялся.

– Ничего, ничего, товарищ, вы правы, – сказал он и удалился». Этот сюжет дал пишу сразу нескольким беллетристам.

А Максиму Горькому вспомнилась такая история: «В тяжёлом, голодном девятнадцатом году Ленин стыдился есть продукты, которые присылали ему товарищи, солдаты и крестьяне из провинции. Когда в его неуютную квартиру приносили посылки, он морщился, конфузился и спешил раздать муку, сахар, масло больным или ослабевшим от недоедания товарищам. Приглашая меня обедать к себе, он сказал:

– Копчёной рыбой угощу – прислали из Астрахани.

И, нахмурив сократовский лоб, скосив в сторону всевидящие глаза, добавил:

– Присылают, точно барину! Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять – обидишь. А кругом все голодают». Этот сюжет тоже стал основой нескольких рассказов. И это не выдумка! Самые фантастические рассказы о Ленине, на поверку, оказываются связанными с реальностью.

О Ленине писали замечательные мастера слова. Не только всем известный Михаил Зощенко, но и Зоя Воскресенская – писательница, вошедшая и в историю литературы, и в летопись разведки. Она создала образ семьи Ульяновых. Литераторы, писавшие о Ленине, создавали идеологию страны, а это дело ответственное. Самое любопытное, что, например, Мария Павловна Прилежаева вступила в партию незадолго до своего пятидесятилетия, хотя была искренней и убежденной коммунисткой. И в этом ее отличие от многих ораторов и идеологов Перестройки, вступивших в партию почти в младенческом возрасте, а потом ставших ярыми противниками коммунистической идеи. Прилежаева относилась к своим убеждениям и к партийному билету серьезнее. А книги о Ленине у нее (как и у Зои Воскресенской) получались не только «правильные», но и душевные.

Не стоит думать, что рассказы и повести о Ленине слишком нравоучительны и прямолинейны. Это настоящая первоклассная детская литература – с приключениями, с познанием мира, с умением видеть красоту природы, красоту человеческого труда, ценить честность и дружбу. Некоторые сюжеты читаются, как захватывающие детективы, некоторые учат юмору, заставляют улыбнуться. Ведь и Ленин был человеком бурного юмора! Конечно, писателям важно было показать, как любил и понимал детей Владимир Ильич. Но это действительно было присуще Ленину.

Уверен, что такая книга сегодня нужна. Этот пласт нашей литературы незаслуженно забыт, его хранят в каком-то заколоченном чулане. А ведь это остросюжетные истории, которые могут привить литературный вкус и ввести в мир отечественной истории ХХ века, такой актуальной и важной для нас.

Сегодня дети мало читают. Думаю, многие из этих рассказов – лаконичных, простых и веселых – могут заинтересовать даже современного школьника.

Это интересное чтение!

Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

Был у Ленина товарищ-друг что ни есть первейший – разверстки комиссар. И вот сказали Ленину, что друг-то его этот обижает мужиков да живет несправедливо, добро народное не бережет.

Призвал его Ленин и говорит:

– Друг ты мой, верно ли это?

Тот молчит, голову опусти.

А Ленин ему:

Ленин и крестьянские дети

– Мужика теснить ты права не имеешь. Потому мужик – большая сила в государстве, от него и хлеб идет. Значит, как друга своего я наказать тебя должен примерно.

Поцеловал тут Ленин друга-то, попрощался с ним, отвернулся и велел расстрелять его.

Вот он, Ленин-то, какой… Справедливость любил.

В деревне Сарапулке это началось. В недавних годах. Вскорости после гражданской войны. Деревенский народ в те годы не больно грамотен был. Ну, все-таки каждый, кто за советскую власть, придумывал, чем бы ей пособить.

В Сарапулке, известно, от дедов-прадедов привычка осталась в камешках разбираться. В междупарье, али еще когда свободное время окажется, старики непременно этими камешками занимались. Про это вот вспомнили и тоже артелку устроили. Стали графит добывать. Вроде и ладно пошло. На тысячи пудов добычу считали, только вскоре забросили. Какая тому причина: то ли графит плохой, то ли цена неподходящая, этого растолковать не умею. Бросили и бросили, за другое принялись – на Адуй наметились.

Адуйское место всякому здешнему хоть маленько ведомо. Там главная приманка – аквамаринчики да аметистишки. Ну и другое попадается. Кто-то из артелки похвастал: «Знаю в старой яме щелку с большой надеждой». Артельщики на это и поддались. Сперва у них гладко пошло. Два ли, три занорыша нашли. Решеточных! Решетками камень считали. На их удачу глядя, и другие из Сарапулки на Адуй кинулись: нельзя ли, дескать, и нам к тому припаиться. Яма большая, – не запретишь. Тут, видно, и вышла не то фальшь, не то оплошка. Артелка, которая сперва старалась, жилку потеряла. Это с камешками часто случается. Искали искали, не нашли. Что делать? А в Березовске в ту пору жил горщик один. В больших уж годах, а на славе держался. Артельщики к нему и приехали. Обсказали, в каком месте старались, и просят:

– Сделай милость, Кондрат Маркелыч, поищи жилку!

Угощенье, понятно, поставили, словами старика всяко задабривают, на обещанья не скупятся. Тут еще березовские старатели подошли, выхваляют своего горщика:

– У нас Маркелыч на эти штуки дошлый. По всей округе такого не найдешь!

Приезжие, конечно, и сами это знают, только помалкивают. Им наруку такая похвальба: не расшевелит ли она старика. Старик все-таки наотрез отказывается:

– Знаю я эти пережимы на Адуе! Глаз у меня теперь их не возьмет.

Артельщики свой порядок ведут. Угощают старика да наговаривают: одна надежда на тебя. Коли тебе не в силу, к кому пойти? Старику лестно такое слушать, да и стаканчиками зарядился. Запошевеливал плечами-то, сам похваляться стал: это нашел, другое нашел, там место открыл, там показал. Одним словом, дотолкали старика. Разгорячился, по столу стукнул:

– Не гляди, что старый, я еще покажу, как жилки искать!

Артельщикам того и надо.

– Покажи, Кондрат Маркелыч, покажи, а мы в долгу не останемся. От первого занорыша половина в твою пользу.

Кондрат от этого в отпор.

– Не из-за этого стараюсь! Желаю доказать, какие горщики бывают, ежели с понятием который.

Правильно слово сказано: пьяный похвалился, а трезвому отвечать. Пришлось Маркелычу на Адуй идти. Расспросил на месте, как жилка шла, стал сам постукивать да смекать, где потерю искать, а удачи нет. Артельщики, которые старика в это дело втравили, видят-толку нет, живо от работы отстали. Рассудили по-своему:

– Коли Кондрат найти не может, так нечего и время терять.

Другие старатели, которые около той же ямы колотились, тоже один за другим отставать стали. Да и время-то подошло покосное. Всякому охота впору сенца поставить. На Адуйских-то ямах людей, как корова языком слизнула: никого не видно. Один Кондрат у ямы бьется. Старик, видишь, самондравный. Сперва-то он для артельщиков старался, а как увидел, что камень упирается, не хочет себя показать, старик в азарт вошел:

– Добьюсь своего! Добьюсь!

Не одну неделю тут старался в одиночку. Из сил выбиваться стал, а толку не видит. Давно бы отстать надо, а ему это зазорно. Ну, как! Первый по нашим местам горщик не мог жилку найти! Куда годится? Люди засмеют. Кондрат тогда и придумал:

– Не попытать ли по старинке?

В старину, сказывают, места искали рудознатной лозой да притягательной стрелой. Лоза для всякой руды шла, а притягательная стрела – для камешков. Кондрат про это сызмала слыхал, да не больно к тому приверженность оказывал, – за пустяк считал. Иной раз и посмеивался, а тут решил попробовать.

– Коли не выйдет, больше тут и топтаться не стану.

А правило такое было. Надо наконечник стрелы сперва магнит – камнем потереть, потом поисковым. Тем, значит, на который охотишься. Слова какие-то требовалось сказать. Эту заговоренную стрелу пускали из простого лучка, только надо было глаза зажмурить и трижды повернуться перед тем, как стрелу пустить.

Кондрат знал все эти слова и правила, только ему вроде стыдно показалось этим заниматься, он и придумал пристроить к этому своего не то внучонка, не то правнучка. Не поленился, сходил домой. Там, конечно, виду не показал, что по работе незадача. Какие из березовских старателей подходили с разговором, всех обнадеживал: – на недельку еще сходить придется.

Сходил, как полагается, в баню, попарился, полежал денек дома, а как стал собираться, говорит внучонку:

– Пойдешь, Мишунька, со мной камешки искать?

Мальчонку, понятно, лестно с дедушкой пойти.

– Пойду, – отвечает. Вот и привел Кондрат своего внучонка на Адуй. Сделал ему лучок, стрелу-по всем старинным правилам изготовил, велел Мишуньке зажмуриться, покрутиться и стрелять, куда придется. Мальчонка рад стараться. Все исполнил, как требовалось. До трех раз стрелял. Только видит Кондрат – ничего путного не выходит. Первый раз стрела в пенек угодила, второй – в траву пала, третий – около камня ткнулась и ниже скатилась. Старик по всем местам поковырялся маленько. Так, для порядка больше, чтоб выполнить все по старинке. Мишунька, понятно, тем лучком да стрелой играть стал. Набегался, наигрался. Дедушко покормил его и спать устроил в балагашке, а самому не до сна. Обидно. На старости лет опозорился. Вышел из балагашка, сидит, раздумывает, нельзя ли еще как попытать. Тут ему и пришло в голову: потому, может, стрела не подействовала, что не той рукой пущена.

– Мальчонка, конечно, несмысленыш. Самый вроде к тому делу подходящий, а все-таки он не искал, потому и показа нет. Придется, видно, самому испробовать.

Заговорил стрелу, приготовил все, как требовалось, зажмурил глаза, покрутился и спустил стрелу. Полетела она не в ту сторону, где яма была, а на тропке оказался какой-то проходящий. Идет налегке. На руке только корзинка корневая, в каких у нас ягоды носят. Подхватил прохожий стрелу, которая близенько от него упала, и говорит с усмешкой:

– Не по годам тебе, дедушка, ребячьей забавой тешиться. Не по годам!

Кондрату неловко, что его за таким делом застали, говорит всердцах:

– Проходи своей дорогой! Тебя не касаемо.

Прохожий смеется.

– Как не касаемо, коли чуть стрелой мне в ногу не угодил.

Подошел к старику, подал стрелу и говорит укорительно, а то со смешком:

– Эх, дед, дед! Много прожил, а присловья не знаешь: то не стрела, коя орлиным пером не оперена.

Маркелычу этот разговор не по нраву. Сердито отвечает:

– Нет по нашим местам такой птицы! Неоткуда и перо брать.

– Неправильно, – говорит, – твое слово. Орлиное перо везде есть, да только искать-то его надо под высоким светом.

Кондрат посомневался:

– Мудришь ты! Над стариком, гляжу, посмеяться надумал, а я ведь в своем деле не хуже людей разумею.

– Какое, – спрашивает, – дело?

Старик тут и распоясался. Всю свою жизнь этому человеку рассказал. Сам себе дивится, а рассказывает. Прохожий сидит на камешке, слушает да подгоняет:

– Так, так, дедушка, а дальше что?

Кончил старик свой рассказ. Прохожий похвалил:

– Честно, дед, поработал. Много полезного добыл, а стрелу зачем пускал?

Кондрат и это не потаил. Прохожий поглядел этак вприщур, да и говорит:

– То-то и есть. Орлиного пера твоей стреле не хватает.

Кондрат тут вовсе рассердился. Обидно показалось. Всю, можно сказать, жизнь выложил, а он с перьями своими! Закричал этак сердито:

– Говорю, нет по нашим местам такой птицы! Не найдешь пера! Глухой ты, что ли?

Прохожий усмехнулся, да и спрашивает:

– Хочешь, покажу?

Кондрат, понятно, не поверил, а все-таки говорит:

– Покажи, коли умеешь, да не шутишь. Прохожий тут достал из корзинки камешек кубастенький. Ростом кулака в два. Сверху и снизу ровнехонько срезано, а с боков обделано на пять граней. В потемках не разберешь, какого цвету камень, а по гладкой шлифовке – орлец. На верхней стороне чуть видны беленькие пятнышки, против каждой грани. Поставил прохожий этот камешек рядом с собой, задел пальцем одно пятнышко, и вдруг их светом накрыло, как большим колоколом. Свет яркий-яркий, с голубым отливом, а что горит – не видно. Световой колокол не больно высок. Так в три либо четыре человечьих роста. В свету мошкары вьется видимо-невидимо, летучие мыши шныряют, а вверху пташки пролетают, и каждая по перышку роняет. Перышки кружатся, на землю падать не торопятся.

– Видишь, – спрашивает, – перья?

– Вижу, – отвечает, – только это вовсе не орлиные.

– Правильно, не орлиные, а больше воробьиные, – говорит прохожий и объясняет; – Это твоя жизнь, дед, показана. Трудился много, а крылышки маленькие, слабые, на таких высоко не подняться. Мошкара глаза забивает, да еще всякая нечисть мешает. А вот гляди, как дальше будет.

Задел опять пальцем которое-то пятнышко, и световой колокол во много раз больше стал. К голубому отливу зеленый примешался. Под ногами будто первый пласт земли сняли, а вверху птицы пролетают. Пониже утки да гуси, повыше журавли, еще выше – лебеди. Каждая птица по перу сбрасывает, и эти перья книзу ровнее летят, потому – вес другой.

Прохожий еще задел пальцем пятнышко, и световой колокол раздался и ввысь взлетел. Свет такой, что глаза слепит. Голубым, зеленым и красным отливает. На земле на две сажени в глубину все видно, а вверху птицы плывут. Каждая в свету перо роняет. Те перья к земле, как стрелы, летят и у самого того места, где камешек поставлен, падают. Прохожий глядит на Кондрата, улыбается светленько и говорит:

– И выше орла, дед, птицы есть, да показать опасаюсь: глаза у тебя не выдержат. А пока попытай свою стрелу!

Подобрал с земли столько-то перьев, живо пристроил, будто век таким делом занимался, и наказывает старику:

– Опускай в то место, где жилку ждешь, а зажмуривать глаза да крутиться не надо.

Кондрат послушался. Полетела стрела, а яма навстречу ей раскрылась. Не то что все каменные жилки-ходочки, а и занорыши видно. Один вовсе большой. Аквамаринов в нем чуть не воз набито, и они как смеются. Старик, понятно, растревожился, побежал поближе посмотреть, а свет и погас. Маркелыч кричит:

– Прохожий, ты где?

А тот отвечает:

– Дальше пошел.

– Куда ты в темень такую? Хитники пообидеть могут. Неровен час, еще отберут у тебя эту штуку! – кричит Маркелыч, а прохожий отвечает:

– Не беспокойся, дед! Эта штука только в моих руках действует да у того, кому сам отдам.

– Ты хоть кто такой? – спрашивает Маркелыч.

А прохожий уж далеко. Едва слышно донеслось:

– У внучонка спроси. Он знает.

Мишунька весь этот ночной случай не проспал. Светом-то его разбудило, он и глядел из балагашка. Как дедушко пришел, Мишунька и говорит:

– А ведь это, дедушко, у тебя был Ленин!

Старик все-таки не удивился.

– Верно, Мишунька, он. Не зря люди сказывают – ходит он по нашим местам. Ходит! Уму-разуму учит. Чтоб не больно гордились своими крылышками, а к высокому свету тянулись. К орлиному, значит, перу.

Против нашей Ильменской каменной кладовухи, конечно, по всей земле места не найдешь. Тут и спорить нечего, потому – на всяких языках про это записано: в Ильменских горах камни со всего света лежат.

Такое место, понятно, мимо ленинского глазу никак пройти не могло. В 20-м году Владимир Ильич самоличным декретом объявил здешние места заповедными. Чтоб, значит, промышленников и хитников всяких по загривку, а сберегать эти горы для научности, на предбудущие времена.

Ленин за работой

Дело будто простое. Известно, ленинский глаз не то, что по земле, под землей видел. Ну, и эти горы предусмотрел. Только наши старики-горщики все-таки этому не совсем верят. Не может, дескать, так быть. Война тогда на полную силу шла. Товарищу Сталину с фронта на фронт поспешать приходилось, а тут вдруг камешки выплыли. Без случая это дело не прошло. И по-своему рассказывают так.

Жили два артельных брата: Максим Вахоня да Садык Узеев, по прозвищу Сандугач. Один, значит, русский, другой из башкирцев, а дело у них одно – с малых лет по приискам да рудникам колотились и всегда вместе. Большая, сказывают, меж ними дружба велась, на удивленье людям. А сами друг на дружку нисколько не походили. Вахоня мужик тяжелый, борода до пупа, плечи ровно с подставышем, кулак – глядеть страшно, нога медвежья, и разговор густой, буторовый. Потихоньку загудит, и то мух в сторону на полсажени относит, а характеру мягкого. По пьяному делу, когда какой заноза раздразнит, так только пригрозит:

– Отойди, парень, от греха! Как бы я тебя ненароком не стукнул.

Садык ростом не вышел, из себя тончавый, вместо бороденки семь волосков, и те не на месте, а жилу имел крепкую. Забойщик, можно сказать, тоже первой статьи. Бывает ведь так-то. Ровно и поглядеть не на кого, а в работе податен. Характера был веселого. Попеть, и поплясать, и на курае подудеть большой охотник. Недаром ему прозвище дали Сандугач, по-нашему соловей.

Вот эти Максим Вахоня да Садык Сандугач и сошлись в житье на одной тропе. Не все, конечно, на казну да хозяев добывали. Бывало и сам-друг пески перелопачивали, – свою долю искали. Случалось и находили, да в карманах не залежалось. Известно, старательскому счастью одна дорога была показана. Прогуляют все, как полагается, и опять на работу, только куда-нибудь на новое место: там, может, веселее.

Оба бессемейные. Что им на одном месте сидеть! Собрали котомки, инструмент прихватили – и айда.

Вахоня гудит:

– Пойдем, поглядим, в коем месте люди хорошо живут.

Садык веселенько шагает да посмеивается:

– Шагай, Максимка, шагай! Новым мистам залотой писок сама рукам липнет. Дарогой каминь барадам скачит. Один раз твой барада полпуда станит.

– У тебя, небось, ни один не задержится, – отшучивался Вахоня и лешачиным обычаем гогочет: хо-хо-хо!

Так вот и жили два артельных брата. Хлебнули сладкого досыта: Садык в работе правый глаз потерял, Вахоня на левое ухо совсем не слышал.

На Ильменских горах они, конечно, не раз бывали.

Как гражданская война началась, оба старика в этих же местах оказались. По горняцкому положению, конечно, оба по винтовке взяли и пошли воевать за советскую власть. Потом, как Колчака в Сибирь отогнали, политрук и говорит:

– Пламенное, дескать, вам спасибо, товарищи-старики, от лица советской власти, а только теперь, как вы есть инвалиды подземного труда, подавайтесь на трудовой фронт. К тому же, – говорит, – фронтовую видимость нарушаете, как один кривой, а другой глухой.

Старикам это обидно, а что поделаешь? Правильно политрук сказал:

– Надо поглядеть, что на приисках делается. Пошли сразу к Ильменям, а там народу порядком набилось, и все хита самая последняя. Этой ничего не жаль, лишь бы рублей побольше зашибить. Все ямы, шахты живо засыплет, коли выгодно покажется. За хитой, понятно, купец стоит, только себя не оказывает, прячется. Заподумывали наши старики – как быть? Сбегали в Миас, в Златоуст, обсказали, а толку не выходит. Отмахиваются:

– Не до этого теперь, да и на то главки есть. Стали спрашивать про эти главки, в голове муть пошла. По медному делу – одна главка, по золотому – другая, по каменному – третья. А как быть, коли на Ильменских горах все есть. Старики тогда и порешили.

– Подадимся до самого товарища Ленина. Он, небось, найдет время.

Стали собираться, только тут у стариков рассорка случилась. Вахоня говорит: для показу надо брать один дорогой камень, который в огранку принимают. Ну, и золотой песок тоже. А Садык свое заладил: всякого камня образец взять, потому дело научное.

Спорили, спорили, на том договорились: каждый соберет свой мешок, как ему лучше кажется.

Вахоня расстарался насчет цирконов да фенакитов. В Кочкарь сбегал, спроворил там эвклазиков синеньких да розовых топазиков. Золотого песку тоже. Мешочек у него аккуратный вышел и камень все – самоцвет. А Садык наворотил, что и поднять не в силах. Вахоня грохочет:

– Хо-хо-хо. Ты бы все горы в мешок забил! Разберись, дескать, товарищ Ленин, которое к делу, которое никому не надо.

Садык на это в обиде.

– Глупый, – говорит, – ты, Максимка, человек, коли так бачку Ленина понимаешь. Ему научность надо, а базарная цена камню – наплевать.

Поехали в Москву. Без ошибки в дороге, конечно, не обошлось. В одном месте Вахоня от поезда отстал. Садык хоть и всердцах на него был, сильно запечалился, захворал даже. Как-никак всегда вместе были, а тут при таком важном деле разлучились. И с двумя мешками камней одному хлопотно. Ходят, спрашивают, не соль ли в мешках для спекуляции везешь? А как покажешь камни, сейчас пойдут расспросы, к чему такие камни, для личного обогащения али для музея какого? Одним словом, беспокойство. Вахоня все-таки как-то исхитрился, догнал поезд под самой Москвой. До того друг другу обрадовались, что всю вагонную публику до слез насмешили: обниматься стали. Потом опять о камнях заспорили, который мешок нужнее, только уж помягче, с шуткой. Как к Москве подъезжать стали, Вахоня и говорит:

– Я твой мешок таскать буду. Мне сподручнее и не столь смешно. Ты поменьше, и мешок у тебя будет поменьше. Москва, поди-ко, а не Миас! Тут порядок требуется.

Первую ночь, понятно, на вокзале перебились, а с утра пошли по Москве товарища Ленина искать. Скоренько нашли и прямо в Совнарком с мешками ввалились. Там спрашивают, что за люди, откуда, по какому делу.

Садык отвечает:

– Бачка Ленин желаим каминь казать.

Вахоня тут же гудит:

– Места богатые. От хиты ухранить надо. Дома толку не добились. Беспременно товарища Ленина видеть требуется.

Ну, провели их к Владимиру Ильичу. Стали они дело обсказывать, торопятся, друг дружку перебивают.

Владимир Ильич послушал, послушал и говорит:

– Давайте, други, поодиночке. Дело, гляжу, у вас государственное, его понять надо.

Тут Вахоня, откуда и прыть взялась, давай свои дорогие камешки выкладывать, а сам гудит: из такой ямы, из такой шахты камень взял, и сколько он на рубли стоит.

Владимир Ильич и спрашивает:

– Куда эти камни идут?

Вахоня отвечает – для украшения больше. Ну, там перстни, серьги, буски и всякая такая штука. Владимир Ильич задумался, полюбовался маленько камешками и сказал:

– С этим погодить можно.

Тут очередь до Садыка дошла. Развязал он свой мешок и давай камни на стол выбрасывать, а сам приговаривает:

– Амазон-каминь, калумбит-каминь, лабрадор-каминь.

Владимир Ильич удивился:

– У вас, смотрю, из разных стран камни.

– Так, бачка Ленин! Правда говоришь. Со всякой стороны каминь сбежался. Каменный мозга каминь, и тот есть. В Еремеевской яме солничный каминь находили.

Владимир Ильич тут улыбнулся и говорит:

– Каменный мозг нам, пожалуй, ни к чему. Этого добра и без горы найдется. А вот солнечный камень нам нужен. Веселее с ним жить.

Садык слышит этот разговор и дальше старается:

– Потому, бачка Ленин, наш каминь хорош, что его солнышком крепко прогревает. В том месте горы поворот дают и в степь выходят.

– Это, – говорит Владимир Ильич, – всего дороже, что горы к солнышку повернулись и от степи не отгораживают.

Тут Владимир Ильич позвонил и велел все камни переписать и самый строгий декрет изготовить, чтоб на Ильменских горах всю хиту прекратить и место это заповедным сделать. Потом поднялся на ноги и говорит:

– Спасибо вам, старики, за заботу. Большое вы дело сделали! Государственное! – И руки им, понимаешь, пожал.

Ну, те, понятно, вне ума стоят. У Вахони вся борода слезами как росой покрылась, а Садык бороденкой трясет да приговаривает:

– Ай, бачка Ленин! Ай, бачка Ленин!

Тут Владимир Ильич написал записку, чтоб определить стариков сторожами в заповедник и пенсии им назначить.

Только наши старики так и не доехали до дому. По дорогам в ту пору, известно, как возили.

Поехали в одно место, а угадали в другое. Война там, видно, кипела, и, хотя один был глухой, а другой кривой, оба снова воевать пошли.

С той поры об этих стариках и слуху не было, а декрет о заповеднике вскорости пришел. Теперь этот заповедник Ленинским зовется.

В здешних-то местах раньше простому человеку никак бы не удержаться: зверь бы заел либо гнус одолел. Вот сперва эти места и обживали богатыри. Они, конечно, на людей походили, только сильно большие и каменные. Такому, понятно, легче: зверь его не загрызет, от оводу вовсе спокойно, жаром да стужей не проймешь, и домов не надо.

За старшего у этих каменных богатырей ходил один, по названью Денежкин. У него, видишь, на ответе был стакан с мелкими денежками из всяких здешних камней да руды. По этим рудяным да каменным денежкам тому богатырю и прозванье было.

Стакан, понятно, богатырский – выше человеческого росту, много больше сорокаведерной бочки. Сделан тот стакан из самолучшего золотистого топаза и до того тонко да чисто выточен, что дальше некуда. Рудяные да каменные денежки насквозь видны, а сила у этих денежек такая, что они место показывают.

Возьмет богатырь какую денежку, потрет с одной стороны, – и сразу место, с какого та руда либо камень взяты, на глазах появится. Со всеми пригорочками, ложками, болотцами, – примечай, знай. Оглядит богатырь, все ли в порядке, потрет другую сторону денежки, – и станет то место просвечивать. До капельки видно, в котором месте руда залегла и много ли ее. А другие руды либо камни сплошняком кажет. Чтоб их разглядеть, надо другие денежки с того же места брать.

Для догляду да посылу была у Денежкина богатыря каменная птица. Росту большого, нравом бойкая, на лету легкая, а обличье у ней сорочье – пестрое. Не разберешь, чего больше намешано: белого, черного али голубого. Про хвостовое перо говорить не осталось, – как радуга в смоле, а глаз агатовый в веселом зеленом ободке. И сторожкая та каменная сорока была. Чуть кого чужого заслышит, сейчас заскачет, застрекочет, богатырю весть подает.

Смолоду каменные богатыри крутенько пошевеливались. Немало они троп протоптали, иные речки отвели, болота подсушили, вредного зверья поубавили. Им ведь ловко: стукнет какую зверюгу каменным кулаком, либо двинет ногой – и дыханья нет. Одним словом, поработали.

Старшой богатырь нет-нет и гаркнет на всю округу:

– Здоровеньки, богатыри? А они подымутся враз, да и загрохочут:

– Здоровы, дядя Денежкин, здоровы!

Долго так-то богатыри жили, потом стареть стали. Покличет их старшой, а они с места сдвинуться не могут. Кто сидит, кто лежмя лежит, вовсе камнями стали, богатырского оклику не слышат. И сам Денежкин отяжелел, мохом обрастать стал. Чует, – стоять на ногах не может. Сел на землю, лицом к полуденному солнышку, присугорбился, бородой в коленки уперся, да и задремал. Ну, все-таки заботы не потерял. Как заворошится каменная сорока, так он глаза и откроет. Только и сорока не такая резвая стала. Тоже, видно, состарилась.

К этой поре и люди стали появляться. Первыми, понятно, охотники забегать стали, как тут вовсе приволье было. За охотниками пахарь пришел. Стал деревья валить да деревни ставить. Вскорости и такие объявились, кои по горам да ложкам землю ковырять принялись, не положено ли тут чего на пользу. Эти живо прослышали насчет топазового стакана с денежками и стали к нему подбираться.

Первый-то, кто на это диво набрел, видать, из простодушных случился. Он только на веселые камешки польстился. Набрал их всяких: желтеньких, зеленых, вишневых. Ну, и открыл места, где такие камешки водятся.

За этим добытчиком другие потянулись. Больше норовят тайком один от другого. Известно, жадность людская: охота все богатство на себя одного перевести.

Прибегут такие, видят – старый богатырь вовсе утлый, чуть живой сидит, а все-таки вполглаза посматривает. Топазовый стакан полнехонек рудяными да каменными денежками и закрыт богатыревой рукавицей, а на ней каменная сорока поскакивает, беспокоится. Добытчикам, понятно, страшно, они и давай старого богатыря словами обхаживать.

– Дозволь, родимый, маленько денежек взаймы взять. Как справлюсь с делом, непременно отдам. Убери свою сороку.

Старик на эти речи ухмыльнется и пробурчит, как гром по далеким горам:

– Бери сколь надобно, только с уговором, чтоб народу на пользу.

И сейчас своей птице знак подает.

– Посторонись, Стрекотуха.

Каменная сорока легонько подскочит, крыльями взмахнет и на левое плечо богатыря усядется да оттуда и уставится на добытчика.

Добытчики хоть оглядываются на сороку, а все-таки рады, что с места улетела. Про рукавицу, чтоб богатырь снял ее, просить не насмеливаются: сами, дескать, как-нибудь одолеем это дело. Только она – эта богатырева рукавица – людям невподъем. Вагами да ломами ее отворачивать примутся. В поту бьются, ничего не щадят. Хорошо, что топазовый стакан навеки сделан – его никак не пробьешь.

Ну, все-таки сперва и на старика поглядывают и на сороку озираются, а как маленько сдвинут рукавицу да запустят руки в стакан, так последний стыд потеряют. Всяк норовит ухватить побольше, да такие денежки выбирают, кои подороже кажутся. Иной столько нахапает, что унести не в силу. Так со своей ношей и загибнет.

Старый Денежкин эту повадку давно на примету взял. Нет-нет и пошлет свою сороку.

– Погляди-ко, Стрекотуха, далече ли тот ушел, который два пестеря денежек нагреб.

Сорока слетает, притащит обратно оба пестеря, ссыплет рудяные денежки в топазовый стакан, пестери около бросит, да и стрекочет:

– На дороге лежит, кости волками оглоданы.

Богатырь Денежкин на это и говорит:

– Вот и хорошо, что принесла. Не на то нас с тобой тут поставили, чтоб дорогое по дорогам таскалось. А того скоробогатка не жалко. Все бы нутро земли себе уволок, да кишка порвалась.

Были, конечно, и удачливые добытчики. Немало они рудников да приисков пооткрывали. Ну, тоже не совсем складно, потому – одно добывали, а дороже того в отвалы сбрасывали.

Неудачливых все-таки много больше пришлось. С годами все тропки к Денежкину-богатырю по человечьим костям приметны стали. И около топазового стакана хламу много развелось. Добытчики, видишь, как дорвутся до богатства, так первым делом свой инструментишко наполовину оставят, чтоб побольше рудяных денег с собой унести. А там, глядишь, каменная сорока их сумки-котомки, пестери да коробья обратно притащит, деньги в стакан ссыплет, а сумки около стакана бросит. Старик Денежкин на это косился, ворчал:

– Вишь, захламили место. Стакана вовсе не видно стало. Не сразу подберешься к нему. И тропки тоже в нашу сторону все испоганили. Настоящему человеку по таким и ходить-то, поди, муторно.

Убирать кости по дороге и хлам у стакана все-таки не велел. Говорил сороке:

– Может, кто и образумится, на это глядя. С понятием к богатству подступит.

Только перемены все не было. Старик Денежкин иной раз жаловался:

– Заждались мы с тобой, Стрекотуха, а все настоящий человек не приходит.

Когда опять уговаривать сороку примется:

– Ты не сомневайся, придет он. Без этого быть невозможно. Крепись как-нибудь. Сорока на это головой скоренько запокачивает:

– Верное слово говоришь. Придет!

А старик тогда и вздохнет:

– Передадим ему все по порядку – и на спокой.

Раз так-то судят, вдруг сорока забеспокоилась, с места слетела и засуетилась, как хозяйка, когда она гостей ждет. Оттащила все старательское барахло в сторону от стакана, очистила место, чтоб человеку подойти, и сама без зову на левое плечо богатырю взлетела, да и прихорашивается.

Денежкин-богатырь от этой пыли чихнул. Ну, понял, к чему это, и хоть разогнуться не в силах, все-таки маленько подбодрился, в полный глаз глядеть стал и видит: идет по тропке человек, и никакого при нем снаряду – ни каелки то есть, ни лопатки, ни ковша, ни лома. И не охотник, потому – без ружья. На таких, кои по горам с молотками да сумками ходить стали, тоже не походит. Вроде как просто любопытствует, ко всему приглядывается, а глаз быстрый. Идет скоренько. Одет по-простому, только на городской лад. Подошел поближе, приподнял свою кепочку и говорит ласково:

– Здравствуй, дедушка богатырь!

Старик загрохотал по-своему:

– Здравствуй, мил-любезный человек. Откуда, зачем ко мне пожаловал?

– Да вот, – отвечает, – хожу по земле, гляжу, что где полезное народу впусте лежит и как это полезное лучше взять.

– Давно, – говорит Денежкин, – такого жду, а то лезут скоробогатки. Одна у них забота, как бы побольше себе захватить. За золотишком больше охотятся, а того соображения нет, что у меня много дороже золота есть. Как мухи из-за своей повадки гинут, и делу помеха.

– А ты, – спрашивает, – при каком деле, дедушка, приставлен?

Старый богатырь тут и объяснил все, – какая, значит, сила рудяных да каменных денежек. Человек это выслушал и спрашивает:

– Поглядеть из своей руки можно?

– Сделай, – отвечает, – милость, погляди. И сейчас же сбросил свою рукавицу на землю. Человек взял горсть денежек, поглядел, как они место доказывают, ссыпал в стакан и говорит:

– Умственно придумано. Ежели с толком эти знаки разобрать, всю здешнюю землю наперед узнать можно. Тогда и разбирай по порядку.

Слушает это Денежкин-богатырь и радуется, гладит сороку на плече и говорит тихонько:

– Дождались, Стрекотуха, настоящего, с понятием. Дождались! Спи теперь спокойно, а я сдачу объявлю.

Усилился и загрохотал вовсе по-молодому на всю округу:

– Слушай, понимающий, последнее слово старых каменных гор. Бери наше дорогое на свой ответ. И то не забудь. Под верховым стаканом в земле изумрудный зарыт. Много больше этого. Там низовое богатство показано. Может, когда и оно народу понадобится.

Человек на это отвечает:

– Не беспокойся, старина. Разберем как полагается. Коли при своей живности не успею, надежному человеку передам. Он не забудет и все устроит на пользу народу. В том не сомневайся. Спасибо за службу да за добрый совет.

– Тебе спасибо на ласковом слове. Утешил ты меня, утешил, – говорит старый богатырь, а сам глаза закрыл и стал гора горой. Кто его раньше не знал, те просто зовут Денежкин камень. На левом скате горы рудный выход обозначился. Это где сорока окаменела. Пестренькое место. Не разберешь, чего там больше: черного ли, али белого, голубого. Где хвостовое перо пришлось, там вовсе радуга смолой побрызгана, а черного глаза в веселом зеленом ободке не видно, – крепко закрыт. И зовется то место – урочище Сорочье.

Человек постоял еще, на сумки-пестери, ломы да лопаты покосился и берет с земли богатыреву рукавицу, а она каменная, конечно, тяжелая, в три, либо четыре человечьих роста. Только человек и сам на глазах растет. Легонько, двумя перстами поднял богатыреву рукавицу, положил на топазовый стакан и промолвил:

– Пусть полежит вместо покрышки. Все-таки баловства меньше, а приниматься за работу тут давно пора. Забывать старика не след. Послужил немало и еще пригодится.

Сказал и пошел своей дорогой прямо на полночь. Далеконько ушел, а его все видно. Ни горы, ни леса заслонить не могут. Ровно, чем дальше уходит, тем больше кажется.

Это ведь не скоро разберешь, где старое кончается, где новое начинается. Иное будто вчера делано, а думка от дедов-прадедов пришла. Не разделишь концы-то. Недавно вон у нас на заводе случай вышел. Стали наши заводские готовить оружие в подарок первому человеку нашей земли. Всяк, понятно, старался придумать как можно лучше. Без спору не обошлось. В конце концов придумали такое, что всем по душе пришлось и совсем за новое показалось. Старый мастер, когда ему сказали: форма такая, разделка полосы этакая, узор такой, – похвалил выдумку, а потом и говорит:

– Если эту ниточку до конца размотать, так, пожалуй, дойдешь до старого сказа. Не знаю только, башкирский он или русский.

По нашим местам в этом деле – и верно – смешицы много. Бывает, что в русской семье поминают бабку Фатиму, а в башкирской, глядишь, какая-нибудь наша Маша-Наташа затесалась. Известно, с давних годов башкиры с русскими при одном деле на заводах стояли, на рудниках да на приисках рядом колотились. При таком положении немудрено, что люди и песней, и сказкой, да и кровями перепутались. Не сразу разберешь, что откуда пришло. Привычны у нас к этому. Никто за диво не считает. А про сказ стали спрашивать. Старый мастер отказываться не стал.

– Было, – говорит, – еще в те годы, как я вовсе молодым парнишкой на завод поступил. С полсотни годов с той поры прошло.

В цеху, где оружие отделывали да украшали, случилась нежданная остановка. Позолотчики оплошали: до того напустили своих едучих зеленых паров, что всем пришлось на улицу выбежать. Ну, прокашлялись, прочихались, отдышались и пристроились передохнуть маленько. Кто цыгарку себе свернул на тройной заряд, кто трубку набил с верхушкой, а кто и просто разохотился на голубой денек поглядеть. Уселись, как пришлось, и завели разговор. Рисовщик тогда у нас был. Перфишей звали. По мастерству из средненьких, а горячий и на чужую провинку больше всех пышкал. Такое ему и прозванье было – Перфиша Пышкало. Он, помню, и начал разговор. Сперва на позолотчиков принялся ворчать, да видит, – остальные помалкивают, потому всяк про себя думает: с кем ошибки не случается. Перфиша чует, – не в лад пошло, и переменил разговор. Давай ругать эфиопского царя:

– Такой-сякой! И штаны-то, сказывают, в его державе носить не научились, а мы из-за него задыхайся.

Другие урезонивали Перфишу:

– Не наше дело разбирать, какой он царь. Заказ кабинетский, первостатейный, и должны мы выполнить его по совести, чтоб не стыдно было наше заводское клеймо поставить.

Перфиша все-таки не унимается:

– Стараемся, как для понимающего какого, а что он знает, твой эфиопский царь. Наляпать попестрее да поглазастее – ему в самый раз, и нам хлопот меньше.

Тут кто-то из молодых стал рассказывать про Эфиопию. Сторона, дескать, жаркая и не очень чтоб грамотная, а себя потерять не желает. На нее другие, больно грамотные, давно зубы точат, а она не поддается. И царь у них, по-тамошнему негус, в том деле заодно с народом. А веры они, эти эфиопы, нашей же, русской. Потому, видно, и придумали кабинетские подарок в Эфиопию послать.

С этого думки у людей и пошли по другим дорожкам. Всем будто веселее стало. По-хорошему заговорили об эфиопах:

– Настоящий народ, коли себя отстоять умеет. А что одежда по-другому против нашего, так это пустяк. Не по штанам человеку честь.

Перфиша видит, – разговор вовсе не в ту сторону пошел, захотел поправиться, да и ляпнул:

– Коли так, то надо бы этому царю не меч сделать, а шашку, на манер той, какая, сказывают, у Салавата была.

Тут Митрич, самый знаменитый по тем годам мастер, даже руками замахал:

– Что ты, Перфиша, этакое, не подумавши, говоришь. Деды-то наши, поди, не на царя ту шашку задумали.

Наш брат – молодые, кто про эту штуку не слыхал, – начали просить:

– Расскажи, дедушка Митрич? – А старик и не отговаривался:

– Почему не рассказать, если досуг выдался. Тоже ведь сказы не зря придуманы. Иные – в покор, иные – в наученье, а есть и такие, что вместо фонарика впереди. Вот слушайте.

Сперва в том сказе о Салавате говорится, что за человек был. Только по нашим местам об этом рассказывать нет надобности, потому как про такое все знают. Тот самый Салават, который у башкир на самой большой славе из всех старинных вожаков. При Пугачеве большую силу имел. Прямо сказать, правая рука. По письменности, сказывают, Салавата казнили царицыны прислужники, только башкиры этому не верят. Говорят, что Салават на Таганай ушел, а оттуда на луну перебрался. Так вот с этим Салаватом такой случай вышел.

Едет он раз близко здешних мест со своим войском. Дорога по ложку пришлась. Место узкое. Больше четырех конников в ряд не войдет. Салават по своему обычаю впереди. Вдруг на повороте выскочил вершник. В башкирских ичигах, в бешмете, а шапка русская – с высоким бараньим околышем, с суконным верхом. И обличьем этот человек на русскую стать – с кудрявой бородой широкого окладу. В немолодых годах: седины в бороде много. Конек под ним соловенький, не больно велик, да самых высоких статей: глаз горячий, навес, то есть грива, челка и хвост, – загляденье, а ножки подсушены, стрункой. Тронь такого, мелькнет – и не увидишь.

Башкиры – конники врожденные. При встрече сперва лошадь оглядят, потом на человека посмотрят. Все, кому видно было, и уставились на этого конька, и Салават тоже. Никто не подумал, откуда вершник появился и нет ли тут чего остерегаться. У каждого одно на уме: такого бы конька залучить. Иные за арканы взялись. Не обернется ли дело так, чтоб захватом добыть. Все смотрят на Салавата, что он скажет, а тот и сам на конька загляделся. Под Салаватом, конечно, конь добрый был. Богатырский вороной жеребец, а соловенький все-таки еще краше показался. Закричал Салават:

– Эй, бабай, давай коням мену делать.

Вершник посмотрел этак усмешливо и говорит:

– Нет, батырь Салават, не за тем я к тебе прислан. Подаренье старых гор привез. Шашку.

Салават удивился:

– На что мне шашка, когда у меня надежная сабля есть. Вот гляди.

Выхватил саблю из ножен и показывает. Сабля, и точно, редкостного булату и богато украшена. На крыже и головке дорогие камни, а по всей полосе золотая насечка кудрявого узора. Ножны так и сверкают золотом да дорогими каменьями.

– Лучше не найдешь! – похвалился Салават. – Сам батька государь пожаловал. Ни за что с ней не расстанусь!

Вершник опять усмехнулся:

– Давно ли ты, батырь, считал своего вороного первым конем, а теперь говоришь мне: давай меняться. Как бы и с шашкой того не случилось. Батька Омельян, конечно, большой человек, и сабля его дорого стоит, а все-таки не равняться ей с подареньем старых гор. Принимай!

Подъехал к Салавату, снял по русскому обычаю шапку, а с коня не слез и подает шашку. Пошире она сабли, с пологим выгибом, в гладких ножнах. На них узор серебряный заподлицо вделан, как спрятан. Казового будто ничего нет, а тянет к себе шашка. Сунул Салават свою саблю в ножны, принял шашку и чует, – не легонькая, как раз по руке. Вытащил из ножен – обомлел: там в полосе молнии сбились, вот-вот разлетятся. Махнул – молнии посыпались, а шашка целехонька.

– А ну, на крепость! – кричит Салават. Подлетел к большой сосне, а они ведь у нас, сами знаете, какие по горам растут. Как камень, в воде тонут. Рубнул Салават с налету во всю силу и думает, – посмотрю, какую зарубку оставит, если не переломится. Шашка прошла сосну, как прутик какой. Повалилась сосна, чуть Салавата с конем не пришибла. Вершник приезжий тогда и спрашивает:

– Разумеешь, батырь Салават?

– Разумею, – отвечает. – Другой такой шашки на свете быть не может. Из своих рук ни в жизнь не выпущу!

– Не торопись со словами, Салават, – ответил приезжий, – сперва наказ выслушай!

– Какой еще наказ! – загорячился Салават. – Сказал – не выпущу из своих рук, пока жив! Тут и наказ весь!

– Этого, – отвечает, – и я тебе желаю, да не в моих силах то сделать. Шашка, сам видишь, не простая. По-доброму-то ее надо бы батьке Омельяну, как первому вожаку, да жил он всякова-то: в его руках шашка силу потеряет. Ты молодой, корыстью тебя никто не укорил, тебе и послали, но в малый дар. Знаешь, как при русских свадьбах бывает. На посыл жениха невеста со сватом посылает сперва малый дар. Он, может, и самый дорогой, да посылается не навовсе, а вроде как для проверки. Невеста вольна во всякое время взять малый дар обратно. Так ты и знай! Будет эта шашка твоей, пока ничем худым и корыстным себя не запятнал. Если в том удержишься, тебе эту шашку, может, и в большой дар отдадут, – навсегда то есть.

– А как это узнать? – спрашивает Салават.

– Об этом не беспокойся. Явственно будет показано, а как-того не ведаю.

На Салавата тут раздумье нашло:

– Что будет, если со мной ошибка случится?

– Шашка силу потеряет и на весь твой народ беду приведет, если не вернешь шашку в гору.

– Как тебя найти? – спрашивает Салават.

– Меня больше не увидишь, а должен ты найти девицу, чтоб она жизни своей не пожалела, в гору с шашкой пошла. Там шашка опять свою силу получит, и снова ее вынесут из горы. Не знаю только, когда это будет и кому шашка достанется.

Выслушал Салават и говорит:

– Понял, бабай, твое слово. Постараюсь не ослабить силу шашки, а случится беда, выполню второй твой наказ. Одно скажи, можно ли с шашкой послать в гору свою жену?

– Это, – отвечает, – можно, лишь бы по доброй воле пошла.

Салават обнадежил:

– В том не сомневайся! Любая из моих жен с радостью пойдет, коли надобность случится.

Вершник еще напомнил:

– Коли на себя потянешь, потеряет шашка силу, а если будешь заботиться о всем народе, без различья роду-племени, родных-знакомых, никто против тебя не устоит в бою.

На том и кончили разговор. Тут приезжий посмотрел на арканников, кои с его коня глаз не сводили, усмехнулся и говорит:

– Ну, что ж, играть так играть! За тем вон выступом еланка откроется, там и сделаем байгу. Кто заарканит моего Соловка, тот и владей им без помехи. Не удастся заарканить, тоже польза: в головах посветлеет.

Все, кто арканы наготовил, рады-радехоньки: почему счастья не попытать. Живо вперед вылетели. Отъехали немножко, там, верно, в горах широкая еланка открылась. Вершник подался шагов на десяток вперед, поставил коня поперек дороги, показал рукой на гору и говорит:

– Туда скакать буду, а уговор такой: рукой махну – ловите!

Кто со стороны на это глядел, те дивятся, почему мало забегу взял, зачем коня поперек дороги поставил, как нарочно подогнал, чтоб заарканить легче было. В арканниках-то один мастер этого дела считался. Мужичина здоровенный, и лошадка у него как придумана для такой штуки: на долгий гон терпелива и на крутую наддачу способная. Все и думают: непременно Фаглазам конька заарканит. Тут вершник сказал своему Соловку тихое слово, махнул рукой, и на глазах у всех как марево пролетело. Стали потом искать, куда вершник подевался. Доехали до того камня, на какой он указывал, и видят: на синем камне золотыми искриночками обозначено, будто тут вершник на коне проехал. На арканников накинулись, как они посмели затеять охоту на такого посланца. Самого Салавата окружили, давай спрашивать, о чем приезжий говорил. Салават рассказал без утайки, а ему наказывают:

– Гляди, батырь, чтоб такая шашка силу не потеряла. О себе не думай, о народе заботься. Родне поблажки не давай, в племенах различья не делай.

Салават уверил: так и будет. И верно, долгое время свое слово твердо держал, и гор подаренье служило Салавату так, что никакая сила против него устоять не могла. Ну, все-таки промахнулся. Родня с толку сбила. В роду-то у Салавата все-таки большие земли были, а заводчик Твердышев насильством тут завод поставил да еще две деревни населил пригнанными крестьянами, чтоб дрова рубили, уголь жгли и все такое для завода делали. Родня и стала подбивать Салавата: сгони завод и деревни с наших земель. Захватом, поди-ка, эта земля Твердышевым взята. Правильно сделаешь, коли его сгонишь. Салават сперва остерегался. Два раза побывал в заводе и деревнях и оба раза с какой-то девушкой разговор имел. Тут родня и поднялась. Ты, дескать, в неверную сторону пошел, от родных отмахнулся, а жены завыли: «Променял нас на русскую девку». Не устоял Салават, сделал набег со своей родней на завод и деревни.

– Убирайтесь, – кричит, – откуда пришли!

Люди ему объясняют, – не своей волей пришли, а родня и слушать такой разговор не дает. Кончилось тем, что завод и обе деревни сожгли, а народ разогнали. С той поры шашка у Салавата и перестала молнии пускать. В войске сразу об этом узнали. Да и как не узнать, коли Салават дважды раненным оказался, а раньше такого с ним не бывало. Тут и все дело Пугачева покачнулось и под гору пошло. Со всех сторон теснят его царицыны войска. Тогда Салават собрал остатки своих верных войсковых людей, захватил своих жен и прямо к Таганаю. Подошел к горе, снял с себя шашку, подал жене и говорит:

– Возьми, Фарида, эту шашку и ступай в гору, а я на вершину поднимусь. Когда шашка прежнюю силу получит, вынесешь ее из горы, и я к тебе спущусь.

Фарида давай отнекиваться: не привычна к потемкам, боюсь одна, тоскливо там. Салават рассердился, говорит другой жене:

– Иди ты, Нафиса!

Эта тоже отговорку нашла:

– Фарида у тебя любимая жена. Ее первую послал, пусть она и несет шашку.

У Салавата и руки опустились, потому – помнит – надо, чтоб своей волей пошла, а то гора не пустит. Как быть? Аксакалы войсковые да и все конники забеспокоились, принялись уговаривать женщин:

– Неужто вы такие бесчувственные? Всему народу беда грозит, а они перекоряются. Которая пойдет, добрую память о себе в народе оставит, а не пойдет – все равно и нам и вам не житье.

Бабенки, видно, вовсе набалованные. Одно понимали, как бы весело да богато пожить. Заголосили на всю округу, а перекоряться меж собой не забыли.

– Не на то меня замуж отдавали, чтобы в гору загонять. Пусть Нафиса идет. С хромой-то ногой ей сподручнее в горе сидеть.

Другая это же выпевает, а под конец кричит:

– Фаридке, с ее-то рожей, только в потемках и место. Самое ей подходящее в гору спрятаться!

Одним словом, слушать тошно, и конца не видно. Только вдруг объявилась девица из разоренной деревни. Та самая, с коей Салават два раза разговаривал. Посмотрела строго и говорит Салавату:

– Прогони бабенок! Разве это батырю жены! И родню твою тоже. Оставь одних верных людей, с коими по всей правде за народ воевал. Тогда поговорим.

Салават видит, – неспроста пришла. Велел сделать, как она сказала. Конники враз налетели, давай родню выгонять, а женешки сами убежали, обрадовались, что в гору не итти. Как бабьего визгу-причету не стало, девица и говорит:

– Пришла я, батырь Салават, своей волей. Не жалею своей жизни, чтоб тебе пособить и народ из беды вызволить. О шашке, что у тебя в руке, мне многое ведомо. Веришь ли ты мне?

– Верю, – отвечает Салават.

– А веришь, так подавай подаренье старых гор.

Поглядел Салават на своих верных конников. Те головами знак подают: отдай шашку, не сомневайся. Поклонился Салават низким поклоном, поднял голову – и видит, – девица в другом наряде оказалась. До того была в худеньком платьишке, в обутках, в полинялом платчишке, а тут на ней богатый сарафан рудяного цвету с серебряными травами да позументом, на ногах башкирские башмаки узорного сафьяну, на голове девичий козырек горит дорогими камнями, а монисто башкирское. Самое богатое, из одних золотых. Как прогрелось на груди. Так от него теплом да лаской и отдает.

«Вот она невеста. За своим малым даром пришла», – подумал Салават. Подал шашку. Приняла девица обеими руками, держит перед собой, как на подносе, и улыбается:

– Оглядывался зачем?

Салават объясняет: хотел, дескать, узнать, верят ли тебе мои конники, а девица вздохнула:

– Эх, Салават, Салават! Кабы ты всегда на народ оглядывался! Не слушал бы родню да жен своих. Каких только и выбрал. Обнять тебя хотела на прощанье, да не могу теперь, как на них поглядела. Так уж, видно, разойдемся: я в гору, ты на гору. По времени и мне придется на вершине быть.

– Свидимся, значит, – обрадовался Салават.

– Нет, батырь Салават, больше не свидимся, и это старых гор подаренье тебе в руке не держать. На того оно ковано, кто никогда ничем своим не заслонил народного.

– Когда же, – спрашивает Салават, – на горе покажешься?

– Это, – отвечает, – мне неведомо. Знаю только, что буду на вершине, когда от всех наших гор и от других тоже огненные стрелы в небо пойдут. Над самым большим нашим городом те стрелы сойдутся в круг, а в кругу будет огненными буквами написано имя того, кому старых гор подаренье навеки досталось.

Сказала так, повернулась и пошла к каменному выступу горы. Идет, не торопится, черной косой в алых лентах чуть покачивает, а шашку несет на вытянутых руках, будто на подносе. И тихо стало. Народу все-таки много, а все как замерли, даже уздечка не звякнет.

Подошла девица к камню, оглянулась через плечо и тихонько молвила: «Прощай, Салават! Прощай, мой батырь!» Потом выхватила шашку из ножен, будто давно к этому привычна, и рубнула перед камнем два раза на косой крест. По камню молнии заполыхали, смотреть людям не в силу, а как промигались, никого перед камнем не оказалось. Подбежал Салават и другие к тому месту и видят – по синему камню золотыми искриночками обозначено, как женщина прошла.

Рассказал это Митрич и спрашивает:

– Поняли, детушки, на кого наши деды свое самое дорогое заветили?

– Поняли, – отвечаем, – дедушка Митрич, поняли.

– А коли поняли, – говорит, – так сами сиднями не сидите. Всяк старайся тому делу пособлять, чтобы дедовская думка поскорей явью стала.

– Он, видишь, Митрич-то наш, из таких был, – пояснил рассказчик, – в неспокойных считался, начальству не угоден. При последнем управляющем его вовсе из заводу вытолкнули. Не поглядели, что мастер высокой статьи. И то сказать, он штуку подстроил такую, что начальству пришлось в затылках скрести: как не доглядели. Ну, это в сторону пошло. Рассказывать долго. – Потом, помолчав немного, добавил:

– А насчет того, чтобы пособлять, это было. На моих памятях немало наших заводских в конники и войсковые люди того дела ушли, а потом, как свету прибавилось, и всем народом трудились. И вот дождались. Кто и сам не видел, а знает, когда над нашим самым большим городом огненные стрелы в круг сошлись. И всякий видит в этом круге имя того, кто показал народу его полную силу, всех врагов разбил и славу народную на самую высокую вершину вывел.

Было то в тысяча и девятьсот двадцать первом году, на аглицкой земле, в золоченой хороме государевой. Призывает к себе царь холопьев своих, министров, фабричных хозяев. И говорит таковы слова:

– Люди знатные, богатеи вельможные, невозможно нам землями ведати, народные дела вершити. Появился на земляк наших враг хитрый, обольстительный.

Переглянулись тут холопья царские, министры, фабричные хозяева. И держали речь на слова царские:

– Государь наш аглицкий, прикажи холопам своим изловить и сковать в цепи железные того врага хитрого, обольстительного, что мешает землями ведати, народные дела вершити.

И промолвил царь аглицкий:

– Ни холопы наши, ни хозяева фабричные и ни министры мои умные не поймают того врага лютого, обольстительного. В других землях, за морем, за океаном живет он и оттудова посылает гонцов своих для распри к народу моему возлюбленному.

Тут обрадовались холопы царские, министры, фабричные хозяева.

– Государь наш аглицкий, прикажи державе той, где живет враг лютый, обольстительный, выдать нашим посланникам его голову окаянную, или мы, земля аглицкая, пошлем воинов на тую страну.

Запечалился государь аглицкий на теи слова и промолвил с растяжкою:

– Невозможно словити врага лютого, обольстительного, что мешает землями ведати, дела вершити. Прозывается он Лениным-бусурманином. Сам он правит державой той, за морем, за океаном. Суда наши не дойдут до державы его – перетонутся. Пушки наши не стрельнут ядрышками – порассыплются. Солдаты мои не пойдут на народ его – разбушуются. Подослать кого для придушия – не пропустит держава советская, а охрана народная российская бережет свово главного. Невозможно тягаться с Лениным!

Занедужились холопы царские, министры, фабричные хозяева и не знали, какое слово вымолвить, какой совет советовать. Поднялся тут старший холоп. Подошел ко столу со смирением, со словами мудреными:

Занедужились холопы царские, министры, фабричные хозяева и не знали, какое слово вымолвить, какой совет советовать. Поднялся тут старший холоп. Подошел ко столу со смирением, со словами мудреными:

– Государь ты наш аглицкий, не прими ты мое слово в насмешечку, прикажи отпустить из казны твоей денег золотом. Изобрел я средствие драгоценное для врагов твоих и державы аглицкой. И то средствие – не лекарствие, не крупинки в порошках больным и не пушка самострельная. А то средствие – невидимое, прозывается лучевой волной, незаметною. Наведем волну прямо на Ленина. И он будто сам умрет.

Повскакали с мест люди царские. Государь вскочил без подмоги слуг. Закричали все:

– Ты – спаситель наш! Мы казной своей раскошелимся, нарушь врага-обольстителя.

…С той поры занемог Ленин-батюшка, через средствие невидимое, что назвал холоп лучевой волной, незаметною. Заболел отец, на постель прилег, и закрылись глаза его ясные. Но не умер он, не пропал навек… Лучевая волна промахнулася. Головы его не затронула. Только с ноженек пригнула к земле да и дыхание призамедлила, Ленин жив лежит на Москве-реке, под кремлевской стеной белокаменной. И когда на заводе винтик спортится али, скажем, у нас земля сушится, поднимает он свою голову и идет на завод, винтик, клепает, а к полям сухим гонит облако. Он по проволоке иногда кричит, меж людьми появляется. Тот, кому довелось внимать речи его, тот навеки пойдет путем правильным. Часто слышат его съезды партии, трудовой народ. Только видеть его не под силу нам. Лучения волна незаметная закрывает его от лица людей.

Как грузный медведь разрушает муравейник и языком слизывает тысячи муравьев, так войны разрушали мир и уносили тысячи жизней.

Войны устраивали князья и баи, чтобы больше захватить денег, и заставляли крестьян, подчиненных им, идти на убийство и на смерть.

Когда преисполнилась чаша терпения неба, когда кровью насквозь пропиталась одежда аллаха, когда от дыма пожаров и смрада гниющих трупов нечем стало дышать на небе, аллах собрал всех слуг своих и спросил:

– Кто сделает счастливой землю, кто из вас пойдет в эту бездну горя и крови и прекратит убийства и грабежи?

Стал аллах выбирать сильнейшего и умнейшего, чтобы в силах, был пойти на землю и сделать землю счастливой. Он положил большой камень, весом в шестьдесят пудов, и. сказал:

– Того пошлю на землю, кто перевернет этот камень…

Потом он задал три загадки:

– Кто сильнее всех в этом мире?

– Кто счастливее всех в этом мире?

– Кто слабее и несчастнее всех в этом мире?

Многие пробовали перевернуть этот камень, но не могли даже шевельнуть его. Многие отгадывали загадки, но ответы их были льстивы и неумны. Говорили, что аллах – сильнее и счастливее всех, что несчастнее и слабее всех – шайтан. Но глухо к лести было сердце аллаха, и тень печали ложилась на глаза его. Говорили, что умерший Али был сильнее всех, что богачи – счастливее всех, что тащишки – слабее всех.

Но не мог достойного найти среди своих слуг аллах. И надел аллах халат дервиша и сошел на землю, окровавленную и измученную, и стал искать освободителя среди людей.

Первым увидел он человека, перебрасывающего кули с зерном, как мячики, и подошел к нему и сказал:

– Идем со мной, человек. Привел его аллах к камню и сказал:

– Попробуй. Переверни.

Человек взялся за край камня, поставил его на ребро и вдруг упал мертвым от натуги.

Дальше пошел аллах, и много людей он пробовал, – так много, что на камне осталось пять углублений от пальцев рук, пробовавших поднять камень. Но не находил подходящего аллах. И когда он в горести и печали задумался, где искать ему избранника, увидел он человека с высоким лбом. И сказал себе: «Попытаю этого». Он повел человека к камню и сказал:

– Попробуй. Переверни.

Когда снял человек рубашку, заплакал аллах: у человека руки были тонкие, и не его рукам было перевернуть камень… Но человек и не взялся за камень. Он пошел, принес два бревна и одно подсунул под камень, а другое подложил под первое и, нажав на противоположный конец, перевернул камень легко и без усилия. И когда камень был перевернут, из-под камня потекла кровь. Аллах увидел, что там лежит раздавленная ок-илен (ядовитая змея – прим. А.З.), которая держала камень с силой сто пудов и не давала перевернуть его предшествующим, ибо нет человека, могущего поднять шестьдесят пудов веса камня и сто пудов силы ок-илен. И изумился аллах уму своего избранника, который, не обладая силой, перевернул сто шестьдесят пудов. И задал он ему три загадки и получил ответы, достойные великого мудреца:

– Самый сильный – самый умный, кто пользуется любовью мира.

– Самый счастливый – самый честный и кто дал счастье многим.

– Самый несчастный – тот, кого не любит никто.

Увидел аллах, что велик по уму этот человек, что в его руках не пропадет дело освобождения, и взял он его в свои чертоги и там держал его около пятидесяти дней и пятидесяти ночей и передал ему часть своей мудрости и послал его на землю. Избранника звали Ленин. Ленин пошел на землю в блеске своей мудрости и сразу прекратил кровопролитие и сделал людей счастливыми. Потом он ушел отдыхать в чертоги аллаха, оставив землю освобожденной и счастливой, и имя его будет жить, пока живет слово «счастье».

Нельзя жить людям без счастья. И люди ищут счастье, они чувствуют, где оно, и идут к нему. Но путь лежит через холодные снежные горы. И это бы еще ничего, но на пути к счастью – ок-илен, стрела-змея. Все злые силы приказали ок-илен: не пускай! И она не пускает. Но людям нельзя жить без счастья. И вот люди выдумали лук. Люди вооружились луком и. пошли искать счастье. Напрасно: стрелы лука не могут уязвить ок-илен, они ломаются, они только щекочут злую змею. Задумались люди и придумали щиты. Люди прикрылись щитами и двинулись к счастью, но и на этот раз ок-илен прошибла щиты насквозь, и много пролилось человеческой крови.

Тогда в отчаянии люди стали выдумывать все новые и новые орудия – нельзя людям жить без счастья – и род за родом, племя за племенем двинулись к счастью. Но ок-илен по-прежнему никого не пропускала. Ок-илен все больше крепла, с каждой новой людской выдумкой она становилась все сильнее и сильнее. И не знали люди, что делать, уже хотели люди остановиться на полпути.

И тогда пришел человек. Он был одет как дехканин, у него были мозолистые руки, руки дехканина, и в руках у него был хлеб. У человека не было никакого оружия, у него был только хлеб. И с одним хлебом он пошел на ок-илен. Человек приблизился к ок-илен, ок-илен приблизилась к человеку, и вот они остановились. Ок-илен собралась с силой и бросилась на человека. Человек не стал защищаться, он только протянул вперед мозолистые руки, в которых находился хлеб. Ок-илен прикоснулась к хлебу, ок-илен ударилась о хлеб и упала замертво. И дорога к счастью освободилась и люди пошли за человеком к счастью. Человек, который их повел и освободил от ок-илен, был бедняк, но родился он от месяца и звезды и от них получил силу.

Слушайте, слушайте, узбеки: его – человека, освободителя – зовут Ленин…

Это было тогда, когда еще царь Николай был, а всем, что есть, владели богачи. Ходили тогда по всему царству Ленин и Сталин и учили бедных, что без богачей можно жить лучше.

Испугались богачи и пошли к царю жаловаться на Ленина и Сталина. А царь спал у себя на золотой кровати. Разбудили богачи царя и говорят ему:

– Какой ты царь! Спишь и не знаешь, что по твоему царству ходят Ленин и Сталин и учат всех бедных, как у нас отнять власть. И народ им крепко верит и слушает их. Прикажи схватить их и посадить в тюрьму. Царь приказал. Схватили царские слуги Ленина и Сталина. Посадили в тюрьму, а ноги приковали к стене толстыми железными цепями. Сидят так Ленин и Сталин в тюрьме день, другой, третий. Бедняки и весь народ удивляются: куда девались Ленин и Сталин? Ходят всюду, спрашивают друг у друга, никто не знает.

Узнали про это птицы и животные, тоже стали искать. Вот однажды прилетели воробьи к окну тюрьмы, где сидели Ленин и Сталин, увидели их и так обрадовались, что не стали даже клевать крошки, которые набросали для них Ленин и Сталин. Позвали воробьи мышей. Те быстро перегрызли толстые цепи. Позвали воробьи сусликов, они быстро прокопали под землей ход из тюрьмы на волю. Позвали воробьи орлов, те прилетели и на своих спинах унесли Ленина и Сталина.

Бросились царские слуги в погоню. Вот уже стали догонять. Тогда воробьи позвали на помощь тигров, волков и медведей. Царские слуги испугались и вернулись ни с чем. Узнали царь Николай и богачи об этом и стали просить бога, чтобы он им помог снова схватить Ленина и Сталина. Бог согласился. Летят Ленин и Сталин высоко над землей. Увидели чудесный дворец в облаках. А то был дворец бога. Бог говорит Ленину и Сталину:

– Заходите отдохнуть, а орлы пусть летят дальше. Зашли во дворец Ленин и Сталин, но орлов с собой взяли. Бог приказал своим слугам схватить Ленина и Сталина, чтобы отдать их царю Николаю и богачам.

Тут орлы разогнали всех слуг бога, а самому богу выклевали глаза. Стал бог слепой и ничего не видит. Рассердились Ленин и Сталин на бога, столкнули его вниз. Бог упал на землю и разбился.

Так и не стало бога, А Ленин и Сталин опустились на землю, прогнали царя Николая и богачей, и стали жить счастливо: русские, узбеки, таджики, татары и другие народы.

Когда бог построил мир, он собрал всех царей. И каждого поочередно спрашивал: – Доволен ты землей, которую я дал твоему народу? Цари падали на колени и говорили:

– Благодарю тебя, великий аллах. Земля, которую ты дал нам, хорошая. И народ мой доволен ею.

Когда очередь дошла до киргизского хана, он тоже упал на колени и сказал:

– Я тоже благодарю тебя, аллах, за ту землю, которую ты мне дал. Земля хорошая. Хаять нельзя. Но мне обидно, что ты дал нам одну безлесную равнину. Нет возможности окинуть ее глазом, и нет бугорка, с которого я мог бы следить за тем, что делается на моей земле.

Подумал бог и сказал своим строителям:

– Соберите все, что осталось у вас от постройки земли, и сделайте посреди степи место, на котором были бы леса самые тенистые. Пусть будут у него горы самые красивые и пусть будет вода в его озерах самая чистая и прозрачная. Когда верблюд искупается в озерах, он будет белый, как снег.

И сделали строители так, как велел бог. А бог позвал еще раз хана и сказал:

– Я сделал так, как ты просил, но ты должен помнить, что земля, которую я дал, принадлежит не одному тебе, а всему киргизскому народу. Ты будешь жить на этой земле и править киргизским народом по закону, который я дал тебе. А чтобы ты не нарушал закона и не притеснял народ, я пошлю в степь могучего орла. Он будет жить на самой красивой и высокой горе и оттуда будет следить за тобой. Если ты будешь нарушать законы и будешь притеснять народ, орел будет наказывать тебя так, как я велю.

Упал хан на колени и сказал:

– Великий аллах, я все сделаю, что ты указал в законе.

Но когда вернулся хан в степь, он не сдержал своего слова. С этого же дня стал нарушать закон.

Чтобы увеличить богатства своего сына и сделать его еще более знатным, хан отбирал у джигитов скот и брал себе. Чтобы лучше укрепить свою власть, хан отбирал землю у бедных родов и отдавал баям. И баи разносили славу о хане по всем четырем сторонам земли.

Велика сила хана и несметны богатства его! Вся степь покрылась ханскими табунами, и вся земля в руках великого хана!.. А на большой и зеленой поляне, среди дремучих лесов и высоких гор, расставил хан свои бесчисленные кибитки. Много серебра и золота, много разноцветных каменьев и много шелковых халатов в кибитках хана. И в самой большой из них, белоснежной, украшенной шелком, коврами и оружием, живет сам хан с маленьким сыном. И нет на земле детей красивее и умнее ханского сына! Живет и пирует хан, окруженный красивыми женами, храбрыми джигитами и знатными баями. Не знает хан о нужде и страданиях своего народа. Позабыл хан, что орел летает над степью и видит все дела хана.

Пришло время наказания.

В тот день, когда солнце пылало над степью, маленький сын хана играл на поляне у озера среди гор и лесов; орел спустился на землю, схватил когтями ханского сына, улетел с ним на высокую гору и там, на глазах хана, стал клевать сердце ребенка.

Клекот орла и крик маленького хана гудели по всем четырем сторонам степи.

Заревел хан от горя, точно медведь застонал. И собрал хан со всей степи лучших стрелков, приказал им стрелять в орла. Но гора была так высока, что ни одна стрела не долетела до орла. Тогда позвал хан на помощь белого царя. А белый царь послал в степь русских. Пришли в степь с огнем и свинцом. Они убили могучего орла. Но было уже поздно. Орел выклевал сердце ханского сына. Прекратился ханский род.

С тех пор гора, на которой жил могучий орел, стала называться Ок-Жетпес. А русские огнем и свинцом покорили киргизский народ и построили на всех четырех концах степи четыре города: один-на востоке, другой – на западе, третий – на севере, четвертый – на юге.

Долго летели из городов в степь огонь и свинец. Долго стонал киргизский народ под властью белого царя.

Но пришел в степь славный богатырь Кенисара, сын Аблая. Поселился в глухой и темной пещере у высокой и синей горы. Оттуда поднял против русских всю степь. Поднял Кенисара храбрых джигитов и обездоленных джагатов. Хорошо дрался славный богатырь Кенисара с русскими. Совсем близка была пора свободы для киргизского народа. Но ушел Кенисара к богатым узбекам. Полюбил дочь кокандского хана и позабыл про борьбу родного народа. Гулять стал Кенисара. Много кумыса пил Кенисара, много красивых девушек было около Кенисара. И рука Кенисара поднималась против родного народа. А узбеки и ханы приготовили ловушку. Продали Кенисара русским. Погиб Кенисара. Надолго пропала свобода киргизского народа. Опять наступила власть белого царя. Словно саранчой, покрылась земля царскими чиновниками. Опять загудели стон и плач киргизского народа по всем четырем концам степи. Долго гудели.

А на землю пришел большой богатырь – Ленин. Долго ходил по земле Ленин, долго смотрел по всем четырем сторонам: слушал стоны и плач обиженных людей, собирал храбрых комиссаров и красных орлов – большабеков.

И покрылась земля тучами красных орлов. И загудели на земле снова гром, огонь и свинец. И летела от них царская саранча по всем четырем сторонам земли.

Прогнал Ленин царя и его чиновников. Но в степь пришел новый царь – белый правитель Колчак. Он грабил степь. Он насиловал женщин и девушек. Он гнал джигитов на войну. И еще больше стонал киргизский народ под властью Колчака.

Услыхал стон киргизского народа богатырь Ленин. Собрал своих красных орлов и сказал:

– Подите в степь. Прогоните Колчака и его чиновников. Отдайте степь тем, кому она принадлежала. И сделайте так, чтобы не было в степи ни бедных, ни богатых, чтобы все люди стали равными, потому что я принес всем людям новый закон. А чтобы баи и казаки, живущие в степи, поскорее забыли привычки царских чиновников, вместе с вами я пошлю в степь молодого и могучего орленка. Он будет жить на горе Ок-Жетпес и оттуда будет следить за тем, чтобы никто не смел нарушить новый закон. И если баи и казаки нарушат законы, я прикажу молодому орленку наказать их и выгнать совсем из степи.

Так сказал большой богатырь Ленин и так сделали красные орлы. Теперь степь – вольная, и никто не может нарушить новый закон, потому что на высокой горе Ок-Жетпес живет молодой и могучий орленок.

Далеко, далеко, в неведомых краях, за золотым закатом, за степями, за горами, – там, куда никто никогда не ходил, на Иссык-Тау жил праведник Худой-Бола. Вел он свой род от самого Магомета. Ушел он в пустыню, чтобы не видели глаза его горя и слез на земле. А на земле тогда шайтан взял большую власть, и его ставленники властвовали и душили людей.

И Худой-Бола, запершись в своей пещере, плакал о земном горе, и его плач был безутешен и не прекращался сто пятьдесят лет.

Он плакал, что нет среди людей человека со смелой и сильной душой, который прогнал бы с земли шайтана, и что он сам стар и не может вести борьбу.

Худой-Бола имел кольцо, подаренное Магомету богом, и в этом кольце была сила, против которой не мог устоять шайтан. Худой-Бола плакал, что некому из людей передать кольцо для борьбы.

И после того, как проплакал праведник сто пятьдесят лет, родились на земле у простой женщины два сына – Искандер и Ленин.

Искандер дожил до восемнадцати лет, а в восемнадцать лет рассказала ему мудрая мать о Худой-Боле и кольце Магомета.

И решил Искандер освободить землю от шайтана. Он пошел на Иссык-Тау, где жил праведник, чтобы взять кольцо у него.

Он шел очень долго. Много раз всходило солнце. Много раз рождалась и умирала луна, прежде чем подошел Искандер к подножью Иссык-Тау.

Услышал он плач громкий и безутешный. Пошел по направлению плача и нашел пещеру Худой-Болы.

Он долго стучался в двери, но не отпирал праведник, потому что отвратил лицо свое от людей трусливых и жалких, лежащих, как черви, под пятой шайтана и не решающихся попробовать освободиться.

И до тех пор, пока Искандер не крикнул ему, зачем он пришел, не открыл ему двери праведник. А когда крикнул Искандер, то крик его услышали и праведник, и сорока, летевшая над ним.

Полетела сорока дальше и везде кричала, что скоро придет Искандер и освободит людей от шайтана.

Шайтан, услышав об этом, велел сделать засаду, и когда Искандер возвращался обратно с кольцом, то напали на него шайтановы слуги, отняли у него кольцо, а самого Искандера они удавили веревкой и глумились над его трупом.

Кольцо они заперли на пятьдесят замков в пещере на Кара-Тау.

Заплакал пуще прежнего Худой-Бола, узнав о случившемся. В гневе он проклял сороку и лил слезы, думая, что никогда больше не освободится земля от шайтана.

И без погребения оставили слуги шайтана тело Искандера, и ветер и вороны не оставили костей его.

Через десять лет вырос брат Искандера – Ленин. Мать рассказала ему о шайтане, о Худой-Боле, об Искандере и кольце. Воспылал Ленин гневом против шайтана и жалостью к угнетенным шайтаном.

Пошел Ленин к Худой-Боле на Иссык-Тау. Худой-Бола дал ему кольцо, а чтоб не поймали Ленина слуги шайтана, сам его провел по другой дороге.

Пришел Ленин и стал с помощью кольца бить шайтана – и в один год свергнул его власть. Рабы утерли свои слезы и с удивлением смотрели на Ленина, которого не мог победить шайтан.

Когда Ленин сверг шайтана, он по белой лестнице ушел наверх, покинув на земле свое тело.

Вот сидит один раз Ленин у себя в комнатке после обеда и разные книжки и газеты почитывает. Только в какую газету ни заглянет, какую книжку ни раскроет, все про себя чтение находит: «Дескать, что нам перед Антантой страшиться, что перед Америкой бояться, когда у нас есть Владимир Ильич Ленин». Чудно стало Ленину. Встал он со стула венского, походил по комнатке и говорит сам себе: «Ладно, так и сделаю». А после того посылает своего посыльного к главному советскому доктору. Приходит доктор, а Ленин ему и говорит:

– Можешь сделать так, чтобы я умер, только не совсем, а так, для виду?

– Могу, Владимир Ильич, только зачем же это?

– А так, – говорит, – хочу испытать, как без меня дела пойдут. Чтой-то все на меня сваливают. Во всяком деле мной загораживаются.

– Что ж, – отвечает доктор, – это можно. Положим тебя не в могилу, а в такую комнату просторную, а для прилику стеклом накроем, чтобы пальцем никто не тыкал, а то затычут.

– Только вот что, доктор, чтобы это было в пребольшом промежду нас секрете. Ты будешь знать, а да еще Надежде Константиновне скажем.

И скоро объявили всему народу, что Ленин умер. Народ заохал, застонал, коммунисты тоже не выдержали – в слезы. Все думают, сердцем трупыхаются: что теперь делать будем? Того и гляди, англичане с французами присунутся. А самый старший – Калинин Михайло – уговаривает:

– Что же поделаешь. Это не в нашей власти… Слезами горю не поможешь. Ну, поплакали малость, ну и ладно, за дело надо браться.

Положили Ленина в амбаришко, марзолей называется, и стражу у дверей приставили. Проходит день, два… неделя, месяц – надоело Ленину лежать под стеклом. Вот один раз ночью выходит он потихоньку задней дверью от марзолея и прямо в Кремль, в главный дворец, где всякие заседания комиссарские. В дверях его пропустили, потому в кармане у него пропуск бессрочный лежал, а шапку он надвинул пониже, чтобы не узнали. Приходит туда Ленин, а заседания уже все закончились, и служители полы подметают. Ленин спрашивает:

– Кончилось?

– Кончилось.

– Не знаете, о чем говорили?

– Да о разном… Слышь, англичане с нами хотят подружиться, а там еще какие-то державы. Мы ведь в щелку слушали, краем уха… не поняли.

– Так, так, а про Ленина не поминали?

– Как же, поминали… Вот, говорят, Ленин умер, зато коммунистов-то чуть не в два раза больше стало. Теперь только пикни антанта.

– А она не пищит?

– Да покуда, в час молвить, не слыхать.

– Так, так, – поддакнул Ленин и простился со служителями.

Пришел он в марзолей, лег под стекло, думает: «А ведь ничего, работают и без меня. Ладно. Проверю еще кое-где… Завтра к рабочим на завод схожу». На другую ночь отправился Ленин на завод. Там его тоже не задержали, прямо в машинную часть провели. Ночью народу на заводе мало, только-только чтобы пары не затухали, держат машиниста, смазчика да кочегара, сторожей еще, чтобы шпионы чего не подсудобили. «Хватит и этих, – думает Ленин, – мне ведь не митинги разводить, только поспросить кой о чем».

– Здравствуйте, товарищи.

– Здравствуй.

– Ну как?

– Да ничего… Сходственно.

– Беспартийные?

– До смерти Ленина в беспартийных ходили, а теперь в коммунистах. Ленинцы.

Ленину это по сердцу маслом.

– А в работе задержки нет? А товаров много выпускаете?

И начал, и начал вопросами донимать.

– Да скоро с мирным временем сравняемся.

– Ну, работайте, работайте, в час добрый, а пока прощевайте.

«Тут ладно, – думает Ленин по дороге в марзолей, – теперь только мужиков проведать, узнать про их житье-бытье!» На третью ночь Ленин встал раньше: ведь дойти до станции, да дорога, да еще, пожалуй, от глухой станции до деревни пешком идти придется. В деревню он поехал в какую похуже, чтобы наглядней было. В одной избушке огонек светился. Пошел Ленин.

– Можно отдохнуть у вас?

– Заходи.

Входит Ленин и диву дается. Икон нет. Красные плакаты везде. Портреты. Ленин нарочито спрашивает:

– Вы что же, некрещеные?

– Мы, товарищ, в гражданах состоим, а в нашем доме читальня, а это вот – уголок Ленина.

«И тут помнят меня», – думает Ленин.

– Ну, а как житье-то мужицкое?

– Да не так чтоб уж очень, а все-таки вроде как налаживается. Теперь, слышно, к деревне не задом, а лицом повернулись.

Ленин-то давно про смычку говорил своим коммунистам, ну вот теперь, видно, задумали сомкнуться, давно бы пора. Вышел Ленин из избы радостный, в марзолей лег успокоенный, спит вот уже много дней после своих странствований. Теперь уже, наверное, скоро проснется. Вот радость-то будет.

Ни словами не расскажешь, ни чернилами не опишешь.

Недавно было это. Еще живы все люди, которые помнят тяжелые дни. Земля окуталась плащом невзгод и горя. Стонали люди под ярмом богачей, лили слезы и жаловались степи солнцу и звездам на земной произвол.

Тогда на земле появился Ленин, и сказали степи солнцу и звездам:

Вот он, чья рука создаст новый мир!

Ледяными от ужаса стали сердца богачей, когда услышали они о Ленине. Собрали они совет и подлыми языками лили яд в уши друг другу и шептали:

– Надо убить Ленина.

Был на земле злой колдун Кучук-адам. Сердце его давно поросло отвратительной коростой злобы и бесчестья.

Позвали его на совет богачи и сказали:

– Кучук-адам! Ты помогал нам властвовать, и мы награждали тебя. Ты помогал нам убивать и грабить, и мы награждали тебя. Помоги нам уничтожить Ленина, и мы выстроим тебе золотой дворец, осыпем его алмазами и поселим в нем сорок четыре девушки, равных которым по красоте не видала земля и которых ты возьмешь себе в жены.

Кучук-адам ответил:

– Дайте мне сто таких дворцов, четыре тысячи четыреста жен, дайте мне десять тысяч рабов, наполните мои подвалы алмазами, наполните стадами мои земли, дайте мне сто тысяч танапов виноградников, и я убью Ленина!

Богачи дали все это Кучук-адаму и прибавили каждый от себя по перстню, и один перстень, подаренный Кучук-адаму Кара-адамом, имел силу делать носителя его невидимым.

Вышел Кучук-адам с совещания и пошел домой. Дома раскрыл он черные книги, жег волшебные травы, а после убил ребенка и, смешав его кровь с пеплом от трав, прочитал слова из черной книги и стал смотреть в кровь.

И кровь показала ему горы, долины, ущелья и пещеры и там Ленина, который легкой поступью ходил и искал кизыл-таш и ок-таш. Кизыл-таш нужен был ему для борьбы, а ок-таш – для счастья.

Затрепетало сердце Кучук-адама, – испугался он, что Ленин найдет камни и будет непобедим.

Приказал Кучук-адам подать ему коня, быстрого, как вихрь, подать ему меч и пояс богатыря Али. Запер он дверь в черную комнату пятью замками и помчался в горы.

А Ленин ходил по горам, ущельям и пещерам и увидел в одном ущелье на дне ручья кизыл-таш и ок-таш.

И когда хотел Ленин достать их, на него напал невидимый Кучук-адам, схватил Ленина поперек тела и бросил его на камни.

Но отшвырнул ногой Ленин Кучук-адама, и завязалась между ними борьба.

Гремел гром. Горы кидали камнями направо и налево, надеясь хоть случайно задеть Кучук-адама. Молнии сыпались дождем, но Кучук-адам спрятался за спину Ленина и был неуязвим.

Изнемогал уже Ленин в тяжелой, неравной борьбе, и пот крупными каплями капал с его лба.

И одна капля случайно упала на руку Кучук-адаму и прожгла его руку насквозь. Взмахнул от боли рукой Кучук-адам, кольцо слетело с его руки, и стал он видимым.

Обратили на него ярость свою горы и тучи, били его камнями, жгли молниями, и пал Кучук-адам, погребенный под скалами.

Снял с Кучук-адама Ленин пояс богатыря Али, достал кизыл-таш и ок-таш и пошел по горам освобождать землю.

Горы давали тень ему от зноя, и солнце умерило пыл свой и не накаляло камней, чтобы не жгли они ноги Ленина. Когда он хотел пить – небо проливало дождь, когда он хотел есть – барсуки приносили ему пишу и джейраны давали ему молоко.

Так шел он пять дней и остановился поспать в одном ущелье.

Когда он заснул, очнулся Кучук-адам, лежавший у ручья, и, собрав стаю демонов, обманул бдительность гор и пошел убивать Ленина.

Горы не заметили его. Он пронесся над горами. Небо спало и не заметило его. Но заметил его маленький воробей. Он напряг всю силу своих слабых крыльев и полетел к Ленину быстрее ветра предупредить его об опасности.

Он прилетел раньше Кучук-адама, предупредил Ленина – и упал мертвым.

Ленин разбудил горы, натер меч свой поясом Али, и стал меч тяжелым и огненным, а когда налетела на него черная стая, то горы сдвинулись и образовали крышу, и некуда было бежать демонам, а огненный меч разил их и жег.

Пали все демоны в этом ущелье, а Кучук-адам, превратившись в червяка, прополз в щель между гор и убежал от гнева Ленина.

Когда утром взошло солнце и растопило мрак в ущелье, нашел Ленин среди трупов демонов труп маленького воробья, зарыл его в землю и, поцеловав могилу, сказал горам:

– Воздвигните над телом его гробницу великую и великолепную, ибо мало было тело его, но велик дух, и жизнь свою он отдал за общее счастье.

Сдвинулись горы над могилой воробья, и ушла гробница, равной которой не было ни у кого, вершиной за облака и рассказала тучам о смерти воробья.

Тучи, собравшись около вершины, слушали и плакали, что умер в маленьком теле великий и сильный дух.

Дальше пошел Ленин, а Кучук-адам, забежав вперед, перегородил дорогу ему саем.

Отравил он воду в сае и думал:

«Коснется Ленин воды и умрет, пораженный ядом».

Но Ленин подошел к саю и бросил в воду палку. Палка сгорела, сожженная ядом, а Ленин крикнул орлов, и перенесли они его через сай.

Кучук-адам, увидевши неудачу, побежал вперед и, дождавшись, когда Ленин лег спать под горой, забрался наверх и хотел сверху сбросить трехпудовый камень на голову Ленина.

Но камень спустился вниз тихо, лег около головы Ленина и стал мягким, как пух. И положил Ленин камень под голову вместо подушки.

В ярости стонал и грыз камни проклятый огненный Кучук-адам и бросал богохульства в небо, но небо отвечало ему презрительным молчанием.

Пролил от злобы слезы Кучук-адам, и слезы те, падая на каменные скалы, прожигали камень насквозь.

Вышел из гор Ленин в степи, и мягки были степи под ногами его. Ядовитые змеи, ящерицы и лягушки уползали с дороги, дабы видом своим не осквернять глаза Ленина, а сами тайком из травы смотрели на него и плакали, что никого не оставил без ласки Ленин, кроме них.

Ленин услыхал этот плач и позвал к себе змей, ящериц и лягушек и всех обласкал он, не оставив никого не замеченным.

А Кучук-адам нашел в горах камень кара-таш, обладавший силой убивать все, чего он коснется. Кучук-адама он не убил, потому что Кучук-адам был волшебник.

Погнался за Лениным Кучук-адам и думал в гнусной радости:

«Догоню я Ленина, брошу в него кара-ташем, и умрет Ленин».

Когда бежал Кучук-адам степью, то змеи сплелись и загородили ему дорогу. Споткнулся о них Кучук-адам, упал и выронил черный камень. И когда он хотел взять его снова, подпрыгнула лягушка к кара-ташу, проглотила его, прыгнула в воду и умерла в воде.

Ужи закопали ее в ил, а около воды легла ок-илен.

И не решался подойти к воде Кучук-адам, ибо нет лекарства от укуса ок-илен.

В ярости вырвал себе бороду Кучук-адам и бросился на ок-илен с камнем, но встала ок-илен, посмотрела зеленым взглядом на Кучук-адама, и холоден был взгляд ок-илен и спокоен, ибо уверена была змея в своей силе.

Испугался взгляда змеи Кучук-адам, заледенело ужасом и жутью его сердце, и, завыв от страха, трусливо убежал он от воды.

А Ленин вернулся, извещенный ласточкой о случившемся, и, перешагнув через ок-илен, приказал ужам принести ему труп лягушки.

Закопал он труп в землю и сказал степи, небу и гадам:

– В этом теле жили великая смелость и большая душа. Плачьте над ней! Она жизнь отдала за общее счастье.

И плакали степи, и плакало небо дождем над маленьким скользким трупом, и вопили змеи и прочие гады плачем великим и скорбным…

И дальше легкой стопой, не мнущей травы, пошел Ленин, проливая слезы о воробье и о лягушке. Его большая душа умела скорбеть о маленьких.

Прошел Ленин степь и пришел в леса.

Колючие деревья отстраняли ветки с пути его, чтобы не оцарапать светлого лица. По ночам путь ему освещали ут-чуальчаки, и, если он спал, деревья стлали ему постель из своих веток.

Но впереди ждала Ленина смерть. Выкопал на пути его яму Кучук-адам и заложил ее ветками и землей так искусно, что ничего не было заметно. А внутри ямы натыкал он острые колья и думал, что пойдет Ленин, упадет в яму и порвут колья его тело.

Но втянула земля в себя торчащие колья и сделалась мягкой, как пух, потому что не хотела больше земля пить слезы рабов и голодных, которых шел освобождать Ленин. И когда упал Ленин в яму, он не ушиб даже пальца.

Деревья наклонили ветви в яму и сплели из веток лестницу, и выбрался Ленин из ямы целым и невредимым.

Прошел Ленин горы, степи, леса и вышел в болото.

Кучук-адам с тучей демонов летал по болоту, жег лживые огни и манил Ленина в трясину, но перед Лениным летел кулик и указывал Ленину правильный путь. Тверды были болота под ногами Ленина, и только трава-тирмуз цеплялась и царапала его ноги и мешала ему идти. И проклял Ленин тирмуз, и стал с той поры тирмуз горьким, как полынь.

Вышел Ленин из болот, израненный тирмузом, и вступил в большие каменные города, где проходит тимур-юл и летают в небе машины.

И направил путь свой Ленин в самый большой город, стоящий на берегу моря, на севере.

Пока шел он городами, уши его слышали плач, глаза видели кровь и слезы. И великим гневом, ненавистью и жалостью наполнилось сердце Ленина.

Когда в России произошла революция, собрались береговые чукчи у старого китового черепа, где решались все важные дела, и стали думать, как сделать жизнь счастливее. Бедняки хотели выйти к черепу и рассказать, как построить жизнь, но богатые и шаманы запретили говорить – не надо другой жизни. Разгневаете духов, и они отберут у вас даже то, что есть.

Вдруг небо осветилось сполохами, и рядом с черепом появился большой и сильный человек из Москвы. Звали его Ленин.

– Не слушайте шаманов и богачей. Они хотят, чтобы у вас ничего не было и вы всегда работали на них.

Испугались шаманы и богачи Ленина, разбежались и попрятались. А он продолжал:

– Вы должны собраться вместе и дружно работать. И богатство ваше будет расти день ото дня. И будут у вас винтовки и лодки моторные.

Послушались береговые чукчи Ленина и сделали так, как он говорил. И было им счастье.

Дошла новость о Ленине и до оленных чукчей, взяли они газеты, увидели там портрет Ленина, и стали они на него долго смотреть. Ожил Ленин и говорит им:

– Вы будете пасти своих оленей, будете жить в хороших, просторных ярангах, если с такими же бедняками, как вы сами, будете честно и дружно работать, стадо большое колхозных оленей пасти. А русские люди вам помогут.

Сделали оленные чукчи все, что сказал им Ленин. И стала совсем другой жизнь в тундре. Вместе с колхозами светлая жизнь пришла, и крепко полюбили чукчи колхозы. И когда в тундру приезжал Ленин или Сталин, чукчи встречали их, точно брата родного, давали лучшую еду и теплую одежду, а если поехать куда надо – запрягали лучших оленей. Потому что они любят Ленина.

Ведь вы, поди, знаете, что там-ко, середь Москвы, значит, большущий-пребольшущий столб стоит каменный, почитай чуть не до неба. Ну, так вот, ежели забраца на этот столб, то с его видать не токмо Расея вся, но и земли все чужие, значит, не русские. Много людей всяких – может, тыщи, али милиены ученых, интеллигентов – забраться пробовали на столб этот. Куда тут! Руки коротки! Потому – смекалки не хватило у них, и котелок ешшо не так варит, да и неправильные люди были эти.

Этак, может быть, сто продолжалось годов, и больше, может быть. Ну, значит, так, хорошо-о. Так.

И вот, значит, вдруг неведомо откедова объявился Ленин. Што за человек это, ево и мало хто тогда знал. Только один раз, поосенясь, когда трава в поле засохла, он, значит, Ленин-то, с товарищами и явился к столбу. А у столба-то народу – море.

– Ну, – товарищам говорит своим он, – знать, настал мой черед: надоть лезти и искать правду…

И понимаешь, и пошел, и пошел чесать по столбу-то, как белка! А с народом не поймешь, чо и деется. Которы кричат: «Молодец, ура, щаслива!» А которы: «Голову сломишь, чтоб те! Больше, знать, захотел других и штоб омманывать людей». А которы же завистники были, то из леворликов стреляли даже. Руки коротки! Ленин выше и выше все…

Ну, с тех пор и находитца на этом столбе Ленин-то. Чижало, шибко чижало ему-то, Ленину, приходитца. Днем глядит и по ночам глядит в стороны во все и распоряжацца по-хозяйски. Чуть что, скажем, министр какой, царь земли чужой, али комиссар наш, али другой хто – Ленин чичас же:

– Шалишь, брат, стоп, давай наказать, не туда, паря, гнешь, пошел прямо, придерживай полевей!..

Потому – ему, Ленину-то, с вышины видно все, как на ладонке, и следит сторожко за всем подходяво и направлят жисть на дорогу праведную.

Вот за это, а может стацца, и за то, что Ленин мучитца и страдает за народ, за мир честной, значит, ему-то и послал благодать бог-то.

Когда, примерно, на Расею навалились богатеи и миллиончики из землей чужих, штоб сбить, значит, Ленина с пути праведного, вдруг гром страшный ударил и над Москвой-матушкой небо огневое все разверзнулось, и голос громовой:

– Не робей, товарищ Ленин, ты всех врагов и супостатов покоришь под ноги себе! Иди, – говорит, – дорогой своей и веди мир честной за собой к жизни щасливой, праведной, уготованной! А за правду, – говорит, – твою, за страдания и мучения твои за мир честной не возьмет тя, – говорит, – ни нуля, ни нож, ни огонь, ни вода. И будешь, – говорит, – жить ты вовеки веков до скончания мира. Аминь.

Ну, с тех пор вот и доспелась благодать-то с Лениным: кажинный месяц делается он раз молодым и раз старым. Примерно, когда на небе месяц моложавит, серпом висит, Ленин – вьюноша, парень кровь с молоком, а как только полнеть почнет месяц и делацца круглым, как краюха хлеба, Ленин стареет, становитца дедушкой… Вот, значит, так дела-то.

Большой, от столиц и крупных городов далекий, уезд. По захваченным верстам он не меньше иного иноземного государства. Были в нем золотые прииски, черноземные земельные угодья, винокуренные и салотопенные заводы, гурты баранов, овец и козы с мягким тонким пухом для прославленных оренбургских платков.

Население его – старожилы-казаки и переселенцы из губерний: Тамбовской, Пензенской, Саратовской, Харьковской, Екатеринославской, Воронежской, Полтавской, Таврической. С разных краев, с разной повадкой и обычаями. И еще набросаны по речке Сакмаре и глубже в степях деревушки мордовские, башкирские и киргизские зимовки.

Люди разных кровей, с различным бытовым укладом и разной веры: православные, старообрядцы, магометане, субботники, дырники, евангелисты, скопцы, хлыстовствующие и много других сект, затаившихся здесь от правительственной веры.

Крестьяне-богачи с тысячами десятин и безземельные, «квартиранты», не могущие поставить даже собственной избы. И крапинами разрозненными вкраплена в станицах, селах и деревнях мелкая, глушью придушенная, интеллигенция: с десяток врачей, учителя, агрономы и библиотекари. Газеты и вести о жизни всего государства Российского получались из Оренбурга. Доходили быстро только до станиц на большой дороге с телеграфными столбами, до приисков и до уездного города. Он – деревянный. Этапы существования своего – от одного большого пожара, после которого сызнова надо строиться, до другого. И низкорослый. Высились в нем только колокольни и онемевшая с девятьсот четырнадцатого труба винокуренного завода. Газеты и вести сгасали в его сырьевой глухоте. Деревни и села в глубине уезда отделены были сотней и больше верст от него и от одноколейной железной дороги на Оренбург. И к нему и к железнодорожным станциям от этих сел и хуторов вели неверные проселочные дороги через степь, через овраги, горные увалы и перелески.

Каждое село, каждый хутор творили свою отдельную веру, свой обычай. Изживали тяготу своих налогов, совсем не интересовались не только всероссийским, но даже губернским масштабом. О министрах, царе не хранили никаких рассказов, преданий. Солдаты, приносившие их со службы, быстро забывали свои сказы. Сменяли их на близкое, ощутимое: о земских начальниках, становых, урядниках. И мобилизация на русско-германскую войну и февральская революция были негаданны здесь, как камень с неба.

Земство посылало лекторов и агитаторов. Но они не могли объехать всех деревень, хуторов и зимовок в буранные зимы, пашен, покосов и жнивья в крестьянскую рабочую летнюю пору; аулов в период кочевья.

И хоть с тысяча девятьсот четырнадцатого накатаны стали даже недавно проложенные отчаянным человеком сокращенные пути в уездный город – все же вывезенные оттуда имена военачальников и революционных правителей скоро сглыхали в застарелой тишине. В волостном нашем селе были мужики, путавшие Керенского с Родзянкой. А бабы и подростки вовсе именами не интересовались.

Но в зиму бурливого тысяча девятьсот восемнадцатого большевистская тревога властно разворошила и низкорослый город, и весь уезд. С этой тревогой пришло имя «Ленин».

Пришло и прошло не только по большаку с телеграфными столбами. Проникло на хутора и в зимовки. Ни одного из жителей уезда, разных по крови, по достатку, по мыслям не оставило теплохладным.

И о нем, далеком, не только всероссийского, но и мирового масштаба, в этом глухом, разношерстном уезде сложились сказания. В богатых казачьих станицах, в селах, где верховодили многоземельные старообрядцы, у сектантов, сумевших нажиться в общинном землевладении и приобрести под рукой отдельные собственные поля и пашни, эти сказанья пропитаны той высокой степени ненавистью, какую внушает только большой и сильный враг, которая звучит уже, как экстаз уважения. Им мало казалось в сказаньях обвинять его в корыстных расчетах. Они создали легенды о нем по библии, как о существе мистического сверхчеловеческого мира. Я слышала старообрядцев и сектантов, вдохновенно кричавших наизусть целые страницы библии, утверждавшие за Лениным число зверя, число шестьсот шестьдесят шесть, число антихристово.

Сектантский наставник, чернобородый, властный мужик, на сходке в нашем бывшем волостном правлении, кричал об языке подписанных Лениным декретов. Он от имени пророка Исайи страстно грозил всем, повторяющим сокращенные слова указов: «Не увидишь больше народа с глухой невнятной речью, с языком странным, непонятным!». И эти сокращенные слова называл ленинскими.

Другой сектант, по ремеслу шорник, на митинге уже в самом уездном городе, вздергивая седоватую, бобриком стриженную голову, взмахивал руками и кричал из писания уж в защиту Ленина. О том, что он по писанию поступает, отнимая «жирные пажити богатых»: «Ибо горе им, прибавляющим дом к дому, поле к полю, так что другим не остается места, как будто они одни поселены на земле». Ленин для него был носителем справедливого священного гнева, осуществляющим предсказанное пророком Исайей. В старообрядческом поселке Карагай сухощавый, красновато-рыжий, наследственный кержак Болдин тоже по писанью, фанатично, как все из этого писания, принял Ленина.

Записался в партию, надел винтовку, стал носить наган без кобуры. И на каждом сходе грозно размахивал им и кричал утверждающие правильность политических деяний Ленина тексты. Из этих выступлений, из споров о «божественном» и Ленине вместе – создалось много сумбурных, но пафосных рассказов о нем в уезде. Разного настроения, различного к Ленину отношения, но равно горячих. От вдохновенья художественно-ярких. Никто не остался теплохладным. Безземельные «квартиранты», малоземельные поселенцы, батрачье, беднота русская, мордовская и башкирская создали о Ленине целые былины. В этой статье, спешной и взволнованной, которую пишу в час, когда еще не закрыта Ленина могила, я не могу многого вспомнить. И не о своих мыслях – о нем пишу. Я пишу о глухом уездном, где застревали и сгасали имена. И где вдруг одно большое осталось жить. Осталось и чудесно расцветилось редким и редкостным мужицким вдохновением. Более точно и ярко я вспоминаю один рассказ.

На хуторе, по пути в город, я слышала его. За сто сорок верст, в буранную зиму тысяча девятьсот восемнадцатого, ехал за новостями в город мужик Никита Минушев. И прихватил меня с собой. Обжигающий, холодный ветер и колючая поземка заставили нас еще до сумерок свернуть к ночлегу. В избе у знакомых Минушева, на расшатанной деревянной кровати, на деревянных скамьях у стола за прозеленевшим самоваром, оказалось много свернувших с дороги путников. Тоже хозяевам знакомцев. Тоже – за новостями в город, не боясь переметенной бураном дороги. До темноты оглядывали друг друга затаенными мужицкими глазами. Обменивались утвержденными, как обычай, при встречах сообщениями о ценах на хлеб, об отсутствии товаров и очень сторожко о новых порядках. Но в час, когда от нечистоплотной мужицкой одежды, от дыхания сбившихся в маленькой избе людей начал тускнеть и мигать огонек пятилинейки под потолком, разговорились бабы. И сухощавая серолицая хуторянка, с пеплом седины на выбившихся из-под бабьей повязки волосах, с выцветающими черными глазами, рассказала не спящим сказку про Ленина. Как Ленин с царем народ поделили:

«Вот приходит один раз к царю Миколашке самый главный его генерал. „Так и так, ваше царское величество, в некотором царстве, в некотором государстве объявился всем наукам обученный дотошный человек. Неизвестного он чину-звания, без пашпорту, а по прозванию Ленин. И грозит этот самый человек: на царя Миколая приду, всех царевых солдатов одним словом себе заберу, а генералов всех, начальников, офицеров-благородию и тебя, царь Миколай, в прах сотру и по ветру пущу, слово такое есть у меня“. Испугался тут Миколашка-царь, ногами вскакнул, руками всплеснул, громким голосом воскричал: „Отпишите скореича человеку тому, чину-звания неизвестного, без пашпорту, а по прозванию Ленину, пусть не ходит с тем словом на меня, не крушит в прах меня, генералов моих, начальников, офицеров-благородию, а за то отдам я человеку тому полцарства моего! “. Набежали тут к царю люди ученые, скоро-скоро, с задышкою, обточили перья вострые, отписали тому Ленину: „Так и так, не ходи ты, Ленин, на царя Миколая со словом твоим, а забирай себе полцарства Миколаева без бою, без ругани“. И мало ли, много ли, а в скорости прислал ответ письменный тот человек, чину-званья неизвестного, без пашпорту, а по прозванью Ленин. И отписывает Ленин царю-Миколашке: „Так и так, прописывает, согласен я получить от тебя, царь-Миколашка, половину царства твоего. Только отписываю я тебе уговор, как мы делиться с тобой станем. Ни по губерням, ни по уездам, ни по волостям. А вот как, прописываю я тебе, на какую дележку с тобой я согласен, и чтоб без никаких больше разговоров. Забирай ты себе, царь-Миколашка, всю белую кость: генералов, начальников, офицеров-благородию со всеми их отличьями, со всеми чинами, крестами, наградными аполетами, с супругами благородными, с детями их белокостными. Господинов-помещиков со всем их богачеством, с одежей шелковой и бархатной, с посудой серебряной позолоченной, с супругами ихними и с отродием. Забирай себе купцов с товарами ихними, с казною несметною, и из банков пущай заберут всю казну свою. Забирай себе всех заводчиков и с казной, и с машинами, и со всем их заводским богачеством. А мне отдавай всю черную кость: мужиков, солдатов, фабричных, с немудрящей ихней шараборой. Только скот на племя оставь, поля травные да землю-родильницу для пахотьбы“. Прочитал письмо Миколашка-царь, заплясал ногами в радости, зашлепал в ладошки в веселости и приказал своим генералам, офицерам и начальникам: „Сей-же-час отпишите тому Ленину на все полное согласие. И какой же он есть всем наукам обученный, слово тайное знающий, коль от всей казны несметной моей, от товаров купеческих, от припасов помещичьих отказывается, а забирает себе черную кость безо всякого способия. А на тую казну мы себе другую черну кость наймем, из тех нанятых в солдаты заберем, и будем жить опять в спокое да в богачестве“. Набежали тут опять к царю спешно-спешно, с задышкою, многие люди ученые, обточили перья вострые, отписали тому Ленину царево согласие. А насчет надсмешки и не гукнули, чтоб не одумался, не пошел на них с тайным словом своим. И мало ли, долго ли, а в скорости наезжает тишком-тихонечком тут Ленин к своим солдатам, мужикам и фабричным. А царь с костью белою уж подальше отъехали. Глядят мужики, солдаты, фабричные, а приехал к ним простецкий хрестьянский человек и говорит им: „Товарищи, здравствуйте“. Куда глаз хватил, всех за ручку подержал и объявил громким голосом: „Буду с вами я в одном положении, как есть мы теперь товарищи. Только вы меня слушайтесь, я всем наукам обученный и своих товарищев на худое не выучу“. Солдаты по солдатьей своей выучке сейчас: „Точно так, товарищ Ленин, слушаюсь“. Фабричные, городской народ грамотный, со сноровкою тож ему не прекословили. А мужики изобиделись, что в расчете просчитался он, зашумели, загалдели, задвигались: „За что, про что опустил из рук казну и богатство несметное? Разделил бы нам, мы бы в хозяйстве поправились“. Засмеялся тут Ленин, головой качнул и сказал им в ответ такое слово: „Не галдите, не корите, забирайте землю-скот и хозяйствуйте. А там будет дело видное. Не хватило бы казны той про вас, как есть вас многие тысячи, а белой кости малые сотенки. А нащет того, чтобы всю белую кость совсем со света свести, то слово я знаю, еще неполное. Не докумекал маленечко. Но есть у меня другое, достоверное на всю черную кость по всей земле. Как скажу его, нигде белая кость не найдет себе ни солдатов, ни работничков. Все под мою руку уйдут, а от их откажутся. И как есть они не добытчики, а прожитчики, то им долго на белом свете не выстоять“. И мало ли, долго ли, а в скорости, как сказал, и приключилось так. Прискакал верховой к Ленину, привез ему известие от Миколашки-царя. И отписывает в том известии Миколашка-царь: „Так и так, Ленин, надул ты меня. Взял себе всю черную кость, а мне отдал не добытчиков, а прожитчиков. Генералы мои, офицеры-благородия, как кони стоялые без солдатов нашинских. Только пьют, едят да жир нагуливают. Господины-помещики все припасы свои уж поканчивают, одежу из сундуков донашивают, без опаски изорвали всю, позамазали. Проторговались купцы мои, без мужиков некому им товар свой лежалый сбывать. Заводчики мои все машины посбивали, перепортили. Как нету сноровки у них, по-книжному и знают, а к винту не подладят. А чужеземный чернокостный народ на службу к нам не наймается, под твою руку прет, на твое слово тайное. И как дошло нам дело, что хоть ложись да помирай, то идут на тебя войной генералы мои, офицеры-благородия, чтоб отбить нам назад к себе всю черную кость“. И с того теперь война пошла промеж белой костью да черною. Только долго белой не выстоять, как привыкли генералы, офицеры-благородие команду на солдата кричать, войски туды-сюды передвигывать, а сами в войне отбиваться непривычные, как есть в их жила тонкая. И недолго им на белом свете выстоять»…

Погасла лампа. Храпели мужики. Бормотала спросонок баба. А худощавая стареющая хуторянка, сидя на тулупе своем, на полу, истово, напевно, как молитву, выговаривала смешные и трогательные слова своей сказки. У ней были добавления и отступления, которых я не помню. Не помню точных слов, но характер слов, содержание, ритм речи ее я помню. Как сейчас слышу. Оттого смело воспроизвожу. Это – первая мужицкая легенда о человеке с именем Ленин в бедном легендами уезде, где сгасала яркость многих имен. И для меня она – убедительное свидетельство: дана была Ленину вера тугой мужицкой души. Только о том мужик рассказывает сказы, что вошло в его сердце и память в живых образах, чему он поверил. Оттого в печальный час я не боюсь смешных слов простой его сказки. Этими сказками входил Ленин в душу к мужику. И я жалею, что не могу сейчас восстановить еще один рассказ, башкирина-подводчика. Надо тщательно вспомнить сочетанья его слов, детали содержания и ритм рассказа. А этого сейчас мне не сделать. Он говорил о красном тюре (начальник, господин) Ленине, который башкир от русской жестокости и хитрости защищал. Разноплеменный состав населения часто служил причиной долгих распрей, иногда и кровопролитных схваток в уезде. Равно невежественные были, равно и жестоки. Долгая их тяжба еще не кончена. Окончится только тогда, когда придет знание, а с ним уважение к разноверцу и разнокровцу. В этом уезде и посейчас для большинства русских крестьян киргизин, башкирин – низшее поганое существо. Они выпьют из одной чашки с заразным, но после здорового башкирина отодвинут брезгливо посуду. А в Ленина верили и те и другие. Я во вступлении подробно выписала уезд. Для того, чтобы стало понятно: какая яростная, какая жестокая была там схватка из-за утвержденья Октября. Некоторые села и поселки по пять, по семь раз переходили от белых к красным. Многие хутора сметены с лица земли. Выжжены, обеднели станицы, затоптаны, незасеяны богатые земли старообрядцев. Умирает полуразрушенный уездный город. Этим летом я была в нем и в селах уезда. В городе площади и редкие тротуары поросли травой. Разрушено не меньше трети домов. Разбиты школы. У города нет средств ремонтировать их. В нем не ожила торговля. Торгует случайным товаром одна кооперативная лавка. От многих башкирских зимовок одно пепелище. Грозная ступня войны четко отпечаталась на том уезде. Нищенствуют учителя. В селах мужики позакрывали школы. Кроме войны притоптал уезд еще голод. Такой же, как в Поволжьи, и в тот же год. Вот в этом уезде, где столкнулось столько групп и мировоззрений, деревянный глухой мещанский город выдержал двухмесячную казачью осаду. При сдаче города, поддержка населения помогла красноармейцам пробиться на соединение с главными силами армии. Этот невероятный уезд, приявший всю страсть Октября, сохранил нерушимой веру в Ленина. Легендами она прочно утвердилась в нем, и тяжкие испытания не задушили ее. О Ленине расспрашивали, как о своем кровном родственнике. И подробно, будто каждому, побывавшему в Москве, легко знать ежедневную Ленина жизнь.

– Ну, как он там? Где живет?

– А как он нащет хлебного займу?

– Как Ленин теперь? Слышно, выздоравливает. Пищу ему всякую разрешается или нет? Что он говорит? Нащет деревни что высказывает?

– А семейство его вы видали?

– Вот надо бы Ленину до сведения довести. Этот правильно рассудит.

И простое любопытство могло продиктовать эти вопросы. Простая хитрость научить. Но я годы жила в деревне. Знаю мужицкие расспросы себе на уме. Знаю рабью мужичью льстивость. И знаю тон, в котором правдив искренний «родственный» интерес. Этот тон у мужика часто не услышишь. Туго запертая душа – его защитная броня. И он редко впускает в нее большую веру. Редко отмыкает душу. Для Ленина отомкнул. Даже в ненависти богатых крестьян был фанатизм веры в неуступчивость Ленина, в его хозяйственную стяжательность для бедноты. Кряжистая стойкость и хозяйственная сметка в крестьянском ощущении – величайшие добродетели. Мужик награждает ими только того, в кого верит. Один богатый мужик, ругательски ругая коммунистов и местную власть, неожиданно наивно заключил:

– Если бы на каждую волость по Ленину… А то у нас – один… культпросвет.

(из романа Лидии Сейфуллиной «Перегной»)

Жили в деревне два брата. Поле пахали, землю слезами поливали, горбы себе наживали. Хлеб и скотину у них паны забирали, а платили за это кулаками в спину. Маялись братья не год и не два, а неизвестно сколько. И другие мужики вокруг жили не лучше братьев. Надоело братьям работать на чужое здоровье. Решили они отправиться по России-матушке искать правду. Пошли. Идут месяц, идут год. Видят: стоит большое село. Посреди села – панский дом и рядом – церковь каменная. «Давай, – думают братья, – зайдём сюда, спросим, где правда живёт». Идут они по деревне, навстречу им пан в коляске едет. – Чьи вы, мужики, откуда идёте и чего ищете? – спрашивает их пан. Отвечают ему братья: –Жили мы в нищете, в горе, больше сил не хватает так жить. Идём правду искать. Научи нас, пан, где её найти. – Хорошо, – говорит пан, – покажу я вам правду, если пожелаете, только вы мне год поработайте за это. Согласились братья. Работали они, работали: поле пахали, землю слезами поливали. Прошёл год. Приходят они к пану и говорят: – Научи же нас, пан, как нам правду найти. – Ну вот вам и правда, – отвечает им пан, – голь вы немытая, работать вам всегда на нас, панов! Плюнули братья и пошли дальше. Идут месяц, идут год. В село пришли. Поп идёт навстречу. Братья к нему: – Научи, отец, где правду найти. – Хорошо, – говорит поп, – я вам правду, а вы у меня год за это поработайте. Согласились братья. Работали они, работали: пашню попу пахали, слезами землю поливали. Прошёл год. Пришли братья к попу, а он им говорит: – Работайте хорошо, – вот ваша правда! Плюнули братья, пошли дальше. Приходят они к купцу. Вышел он, богатый, толстый, толщ пана и попа. – Хорошо, – говорит купец, – научу я вас, где правду найти, только поработайте вы год на меня. Согласились братья. Стали они на купца работать, горб наживать. Учил их купец, как честный народ обманывать, бедноту обмеривать. Не прошло ещё и года, как младший брат и говорит: – Не пойду я больше правду искать! Нет её на свете, правды мужицкой! И вернулся он в свою деревню. А старший брат настойчивый – не хотел без правды домой возвращаться. Пошёл один к фабриканту. Фабрикант и пана, и попа, и купца богаче. Начал старший брат работать у него. А на фабрике много людей работает. Работали они много лет. Горбы нажили, а правды не видали. Раз услышал брат тихую беседу: – Есть только один человек, который правду знает. Зовут этого человека Ленин, а живёт он в Питере.

Запомнил брат имя и пошёл искать этого человека. Шёл много дней, а может быть, и месяцев. Пришёл в Питер. Видит: идёт рабочий. Он его спросил тихонько: –Где здесь Ленина найти? А тот ему ещё тише: –Пойдём за мной, я тебя доведу. Вот пришли они в обыкновенную комнату. Кругом разных книг много. Вышел к ним человек – одет не богато, но чисто. Вышел и ласково говорит: – Здравствуйте, товарищи, что скажете хорошего? Рассказал ему брат, как он правду искал. Долго с ним говорил Ленин о порядках на фабрике, о деревенской бедноте расспрашивал, а потом сказал: – Правильно ты сделал, что на фабрику пошёл правд искать, – там скорее узнаешь, где она есть. Вы её в руках свои держите. И рассказал Ленин брату, как надо за рабочую правде бороться, чтобы не служить ни панам, ни купцам, ни фабрикантам, и как выгнать их вместе с царём. Вернулся брат на фабрику и начал товарищам Ленинску правду рассказывать. Один рассказывает – десять слушают! Десять рассказывают – сто слушают. И пошла ленинская правда по всему свету. Много лет ходила она по фабрикам и деревням. Поднимала рабочих и крестьян на борьбу. А в октябре семнадцатого года объявилась эта правда, заговорила громким голосом, на весы мир загудела. Пошли рабочие и крестьяне войной на помещиков и фабрикантов. А повёл их сам Ленин со своими лучшими помощниками. И взяла верх ленинская правда. С тех пор рабочие и крестьяне не работают больше на панов и фабрикантов, горбов не наживают, землю слезами не поливают – сами хозяева своих фабрик, своей земли и жизни своей.

Не так давно это было. Дед мой жил в те времена, очень похожие на нынешние. Не было только главного хана Назарбая, да земля казахов принадлежала Белому Царю. Вот к нему-то, Белому Царю в Петербург и отправили казахи ходоков, жаловаться на грабежи и притеснения. Взяли с собой собачью шкуру, на которой был написан договор о вступлении Среднего Жуза в Российское подданство с большой царской печатью, простились с роднёй и отправились в путь. Долго ехали, но наконец прискакали в Петербург. Подошли к царскому дворцу – стража не пускает. Обошли дворец кругом – нигде хода нет. Сорок стен дворец окружают, одна другой выше. Из золота, серебра, даже, говорят, из человечьих костей. Стоят, горюют. Посоветовали тут им слуги царские пойти к Распекеу. Был этот Распекеу вроде царского шамана, генералы и министры к нему жён водили, как к племенному жеребцу, и даже, говорят, царём он управлял, как хотел, через царицу. Пришли к нему. Сидит Распекеу – глаза как у племенного быка, волосы как копна сена, от голоса кони пугаются. «Что, – говорит – вам, киргизцы, нужно? Свиданку с царём? Это я мигом! Выкладывайте миллион рублей – только и делов». Опечалились казахи. Где ж собрать столько денег. «Да как вы посмели, орда немытая, ко мне без миллиона пожаловать», – разъярился Распекеу и выгнал взашей ходоков. Совсем пали духом казахи. Но свет не без добрых людей. Привели добрые люди казахов к Болшайбеку. Был в России такой праведный аксакал, всю жизнь за народ вступался. А ещё был у него родной брат, Меншайбек. Доносил он царю на Болшайбека, бегал ночами по Петербургу и подслушивал, что народ про царя говорит. Наверное, потому и не вырос. Принял Болшайбек казахов как гостей, всё выслушал. «Да, – говорит, – беды ваши большие, но и русских царь сильно обижает. Только стар я стал. Пошлю я на битву сына моего, батыра Ленина». Надел тут Ленин кольчугу и шлем со звездой. Взял в руки волшебный меч. И пошли они ко дворцу, а за ними весь народ, что на заводах работал. Выскочила им навстречу стража. Вынул Ленин волшебный меч – стража со страху убежала. А Ленин стал стены крушить. Под его мечём любая стена, как гнилое дерево, разлеталась. Рухнули стены и вошёл Ленин во дворец. Смотрит – из-под трона выглядывают три головы: огромная – Распекеу, средняя – царя, и маленькая, как у курёнка – Меншайбека. Увидела эта нечисть Ленина, да как завоет, как завизжит! «Как смел ты договор нарушать», – говорит Ленина и показывает царю собачью шкуру. Царь в лице переменился – он-то думал, что договор давно мыши сожрали, так ему Меншайбек наврал. «За издевательство над народом приговариваю тебя к смерти», – сказал Ленин. Посадил он Распекеу в мешок и кинул в реку. Царю голову отрубил. Меншайбека, чтоб не врал, приказал гнать камнями. А когда вышел из дворца, стал снимать кольчугу, тут его ранили царские слуги отравленной стрелой. Как тут народ разозлился! Стали хватать царских слуг и убивать. А те помощи просят у соседних царей, себя «белыми» в память царя называют. Пошла тут война по всей России. Победил народ. Но после победы умер Ленин от той отравленной стрелы. Положили его в хрустальный гроб, чтоб все видели какой он был человек, как нелегко победа досталась. К счастью, у Болшайбека второй сын был, по имени Сталин. Он добил ханов и баев. Хорошо зажил народ. Да только не до конца, видно, перебили тогда нечисть. Вон её сколько наплодилось. Нет ли у Болшайбека третьего сына?

Все расселись вокруг стола на террасе. За столом было трое детей: две девочки и мальчик. Они подвязали салфетки и тихо сидели, ожидая, когда им подадут суп. Владимир Ильич посматривал на них и тихонько разговаривал. Вот подали суп. Дети ели плохо, почти весь суп остался в тарелках. Владимир Ильич посмотрел неодобрительно, но ничего не сказал. Подали второе. Та же история – опять многое осталось на тарелках.

– А вы состоите членами общества чистых тарелок? – громко спросил Владимир Ильич, обращаясь к девочке Наде, сидевшей рядом с ним.

– Нет, – тихонько ответила она и растерянно посмотрела на других детей.

– А ты?.. А ты? – обратился он к мальчику и девочке.

– Нет, мы не состоим! – ответили дети.

– Как же это вы? Почему так запоздали?

– Мы не знали… мы ничего не знали об этом обществе! – торопясь, говорили дети.

– Напрасно… Это очень жаль! Оно давно уже существует.

– А мы не знали! – разочарованно сказала Надя.

– Впрочем, вы не годитесь для этого общества… Вас всё равно не примут, – серьёзно сказал Владимир Ильич.

– Почему?.. Почему не примут? – наперебой спрашивали дети.

– Как «почему»? А какие у вас тарелки? Посмотрите! Как же вас могут принять, когда вы на тарелках всё оставляете!

– Мы сейчас доедим!

И дети стали доедать всё, что у них осталось на тарелках.

– Ну разве, что вы исправитесь, тогда попробовать можно… Там и значки выдают тем, у кого тарелки всегда чистые, – продолжал Владимир Ильич.

– И значки!.. А какие значки? – расспрашивали дети.

– А как же поступить туда?

– Надо подать заявление.

– А кому?

– Мне.

Дети попросили разрешения встать из-за стола и побежали писать заявление.

Через некоторое время они вернулись на террасу и торжественно вручили бумагу Владимиру Ильичу.

Владимир Ильич прочёл, поправил три ошибки и надписал в углу: «Надо принять».

Они вышли из магазина детских игрушек. Ольга Ивановна держала в руках большую длинную коробку, перевязанную розовой лентой, у Ленина под мышкой была зажата квадратная коробка, перевязанная тонким цветным шпагатом. Ленин спросил:

– В Мюнхене вы впервые?

– Впервые, Владимир Ильич. Стыдно сказать, вчера заблудилась.

– Надо иметь план города. Обязательно. План избавляет вас от необходимости обращаться к прохожим.

– Теперь уже не стоит: завтра уезжаю. Пройдёт три дня – и я в Питере!

Ленин вздохнул:

– Завидую вам, товарищ Ольга. Но ничего не поделаешь. Издавать революционную газету в России пока что невозможно – накроет полиция. Приходится действовать на чужбине. Но имейте в виду, немецкая полиция тоже следит за русскими революционерами.

– Об этом мне говорили.

– Значит, вы уезжаете завтра вечером? Времени осталось в обрез. Приходите к нам сегодня не позже шести: надо успеть всё упаковать и заклеить. Аккуратнейшим образом! Надежда Константиновна поможет. У неё такие вещи получаются удивительно ловко…

– Приду ровно в шесть…

– Ещё раз напоминаю: если в Питере у студента в руках будет зелёный платок, значит поблизости шпик. Тогда студент к вам не подойдёт. Запомнили?

– Да…

– Итак, Зигфридштрассе, четырнадцать, ровно в шесть. А теперь – разойдёмся. Не надо, чтобы нас видели вместе…

Петербургский шпик по кличке Граф с утра топтался на перроне Николаевского вокзала. Задание было нехитрое: обнаружить среди пассажиров женщину с родинкой под правой бровью, одетую в серый каракулевый жакет и такую же серую каракулевую шапочку. Накануне начальник охранки снабдил Графа фотографией женщины, и шпик был уверен, что найдёт её в любой толпе.

Граф не ошибся, он узнал её, хотя лицо женщины скрывала густая вуаль. Мюнхенский агент русской охранки сообщил точные приметы не только Ольги Ивановны, но и её чемодана: «…жёлтый, кожа местами потёрта, перетянут двумя тёмно-коричневыми ремнями, ручка чёрной плетёной кожи». И прежде чем увидеть женщину, шпик заметил носильщика с её чемоданом. Должно быть, чемодан был нетяжёл: носильщик шёл легко и быстро, женщина едва поспевала за ним. Граф не спускал с неё глаз и не видел, как стоящий под фонарём студент вертел в руках зелёный платок.

Близ вокзала гуськом стояли извозчики. Носильщик остановился у лихача, ловко откинул меховую полость и поставил чемодан в санки.

– На Выборгскую сторону, – сказала Ольга Ивановна.

Извозчик чмокнул, тихо присвистнул, и поджарый серый в яблоках иноходец с места взял рысью.

Несколько минут назад, подъезжая к Питеру, Ольга Ивановна думала только о скорой встрече с маленькой Катюшей. Ей казалось, что поезд идёт ужасно медленно, что она приедет не вечером, как сказано в расписании, а ночью и Катюша уже будет спать.

Но сейчас, когда до дому оставалось десять-пятнадцать минут езды на извозчике, она думала совсем о другом: за кем следит шпик? За ней или за студентом? Если за ней, то он едет сейчас следом. Значит, надо ожидать визита полиции… Неужели найдут?.. Вспомнился недавний разговор с Владимиром Ильичем:

– Охранка знает, что газета «Искра» выходит не в России. Вы должны быть готовы к тому, что на границе ваш багаж тщательно проверят. Но не будем преувеличивать ум и хитрость полиции. Подумаем, как её перехитрить…

– Я достала чемодан с двойным дном, – сказала Ольга Ивановна, ожидая похвалы за это. Но Владимир Ильич только покачал головой:

– Известный полиции трюк. С этим можно влипнуть. У вас, кажется, есть дочь?

– Есть, а что?

– Сколько ей лет?

– В день моего возвращения Катюше исполнится пять. Привезу ей куклу. Я видела здесь в магазинах – хорошие недорогие куклы…

– Знаете что, давайте купим ей ещё кубики.

Хотите, я провожу вас в магазин?..

Ольга Ивановна вспоминает этот разговор и ей кажется, что она слышит за собой скрип полозьев: конечно, следом на таком же лихаче едет шпик… «Как же всё-таки быть? Передать чемодан студенту не удалось… Ехать на конспиративную квартиру – безумие. Остаётся одно – ехать домой…»

Дома её встретил восторженный визг Катюши. Смешная девчонка, от радости всегда взвизгивает.

– Душенька! Поздравляю тебя с днём рождения! – Ольга Ивановна вытащила из чемодана куклу. – Её зовут Анхен.

– Как?

– Анхен. Она немка и говорит только по-немецки. Правда, правда. Нажми ей животик.

Осторожно, словно боясь причинить кукле боль, Катя прикоснулась к Анхен. Кукла дважды моргнула синими, невероятно длинными ресницами и отчётливо произнесла:

– Ан-хен…

Катюша взвизгнула.

– Ещё я привезла тебе кубики. – Ольга Ивановна достала со дна чемодана квадратную коробку. – Сейчас ты увидишь, какие это кубики. Разноцветные! Из них можно сложить много всяких зверюшек. Ну-ка, сложи мне зайчика…

В семь часов утра раскрылась дверь и вошёл друг Усениуса – большевик Густав Ровио. Его ранний приход не удивил ни Усениуса, ни жену его Марию. За последнее время они привыкли к его неожиданным появлениям. Зачем приходил к ним Ровио – Мария не знала. Каждый раз при его появлении Усениус молча смотрел на кухонную дверь, и Мария так же молча выходила из комнаты.

Но сегодня всё было по-другому. Ровио заговорил, не дожидаясь ухода Марии.

– Есть одно дело, – сказал он, присев на кончик стула.

Усениус, как всегда, уставился на кухонную дверь.

На этот раз Мария почему-то обиделась.

– Опять секрет от меня?! – Она резко повернулась, чтобы уйти, но Ровио остановил её.

– Погоди… Такой случай… Без тебя не обойтись… Слушай. Вечером к вам придёт человек… Русский… Он скажет: «Я с Камчатки». Укройте его у себя. На несколько дней. И никто не должен знать, что у вас живёт посторонний. Никто! Понятно?

Молчаливый Усениус коротко мотнул головой, и Мария спросила:

– Кто он, этот русский?

– Самый большой революционер в России, – сказал негромко Ровио.

– А как его звать?

– Ты очень болтлива, Мария! – Усениус сунул трубку в карман и натянул шляпу. – Пойдём, Густав, я опоздаю на завод.

– Пойдём. До свидания, Мария.

Уже на пороге Ровио обернулся и сказал:

– Иванов. Его фамилия Иванов… Константин Петрович…

…И вот господин Иванов живёт теперь у них. Мария не понимает, почему главный русский революционер должен скрываться в Финляндии, в Гельсингфорсе. От кого скрываться? От царя? Но царя в России больше нет. Восьмой месяц уже нет в России царя… Зачем же ему прятаться? Непонятно. Всё непонятно. Если господин Иванов скрывается, значит он кого-то боится. Но тогда почему он всегда спокоен и так любит шутить? Нет, непохоже, чтобы он кого-нибудь боялся.

В первый же вечер гость попросил плотно завесить окно его комнаты.

– Вам мешает спать утренний свет? – спросила Мария.

Господин Иванов потёр круглый, гладко выбритый подбородок.

– Наоборот, товарищ Мария! Я не хочу, чтобы мой свет мешал ночным прохожим. Бывают не в меру любопытные люди. Их может заинтересовать ночной свет в моём окне.

Свет в комнате господина Иванова горит почти до рассвета. Но когда бы ни лёг русский, в девять утра он выходил к завтраку и весело говорил по-фински:

– С добрым утром, товарищ Мария! – И продолжал по-русски – Газеты уже пришли? Сейчас посмотрим, что нового…

– Вы мало спите, господин Иванов, – сказала Мария. – Совсем мало. Так нельзя. У вас усталый вид… Отдохните…

– Обязательно отдохну, товарищ Мария, обязательно… Но не сейчас. Месяца через два-три…

Да, у русского революционера утомлённый вид. Его надо хорошо кормить. Но как? Мяса на рынке нет. Рыбы тоже нет. Не так-то просто сварить сегодня хороший обед. Может быть, сделать постные щи? А на второе? Придётся зажарить свёклу в масле. Ничего другого нет. Не всякий, конечно, любит такое блюдо, но может быть, русский и любит… Интересно всё-таки узнать, кто он такой… И почему он сейчас здесь, в Гельсингфорсе, а не у себя в Питере…

Константин Петрович вышел к обеду, как всегда, оживлённый, приветливый, размахивая газетой.

– Добрый день, товарищ Мария. Что нового? Что слышно в городе?

– Ничего хорошего, господин Иванов. Опять нигде не могла купить мяса на обед…

– Это беда небольшая, даже совсем не беда! Один день можно прожить и без мяса…

Мария вскинула на гостя настороженный взгляд. Она не могла понять, шутит он или притворяется.

– Уже неделя, как на этом столе не было мяса.

– Неужели?

Удивление Константина Петровича было столь неподдельно искренним, что Мария сразу поняла: гость не притворялся. Он просто не замечал все эти дни, что лежит на его тарелке.

– Вот и сегодня, господин Иванов, – начала Мария виноватым голосом, – вот и сегодня, щи, к сожалению, постные.

– Превосходно! – воскликнул Константин Петрович. – Превосходно! О щах мечтал даже великий Пушкин, он писал об этом в «Евгении Онегине»…

Мария Усениус не читала «Евгения Онегина», но, довольная, она закивала головой: а вдруг Пушкин и про свёклу что-нибудь хорошее написал… И она положила на тарелку господина Иванова большую ложку тёмно-фиолетовой маслянистой свёклы.

Как всегда, гость за обедом просматривал газету, Мария исподволь следила за выражением его лица: всё-таки, свёкла в масле не всякому мужчине по вкусу. Муж, например, в рот её не берёт…

Гость ел вяло, нехотя, не отрывая глаз от газеты. И вдруг Марии показалось, что он покривился.

– Вам не нравится! Я так и думала! – сказала она дрожащим голосом. – Я плохая хозяйка…

Константин Петрович оторвался от газеты, какую-то секунду молча смотрел на Марию, пытаясь понять, о чём она говорит.

– Да, да, я плохая хозяйка… Вам не нравится свёкла в масле…

– Вы плохая хозяйка?! Кто вам сказал такую чушь? Великолепная свёкла! Прекрасно приготовлена!

Он оставил газету и принялся за еду.

– Это поразительно, – сказал Константин Петрович, когда опустела тарелка. – Обыкновенная свёкла, и так вкусно!

– Муж мой почему-то её не любит, – сказала невпопад Мария.

– Неужели не любит? А у меня к вам просьба: дайте рецепт этого блюда. Да, да, обязательно! Сейчас же!

Он схватил газету и вытащил карандаш.

– Диктуйте, товарищ Мария! Вернусь в Питер и отдам рецепт жене…

Мария Усениус благодарно улыбнулась самому большому русскому революционеру.

– Это делается так, – начала она…

Карандаш господина Иванова быстро забегал по полям газеты.

– Володя, – сказала Надежда Константиновна. – Я разбирала старые газеты и обнаружила на полях одной какую-то шифровку. Она тебе нужна теперь?

– Шифровка на полях газеты? – Владимир Ильич удивился. – Странно… Не помню, совершенно не помню… Что же там написано?

– Представь себе, я не могла расшифровать. Абсолютно незнакомая мне система. Посмотри, может быть, ты вспомнишь…

Ленин взял из рук Надежды Константиновны старую газету и увидел на полях полустёртую запись: «Св. млк. нрз. влть кптк. држт. 45 м. псять»… Дальше карандаш стёрся и букв разобрать было нельзя.

Ленин смотрел на запись непонимающими глазами, потом лицо его вдруг просветлело, у глаз собрались морщинки и маленькая комната в Смольном наполнилась его неудержимым смехом.

– Шифровка! Да это же рецепт! Кулинарный рецепт! Жаренная в масле свёкла!

– Свёкла? Ничего не понимаю!.. По-моему, меньше всего на свете тебя интересовала кулинария…

– Ты права! Действительно, кулинария никогда не интересовала меня. Но мне всегда хотелось, чтобы у хороших людей было хорошее настроение. И поэтому на свет появилась сия таинственная шифровка. А что касается свёклы… то, ты знаешь, я к ней равнодушен…

Министры Временного правительства были уверены: Ленину из Швейцарии не выбраться.

– О появлении Ленина в Петрограде можно не беспокоиться, – докладывал правительству министр иностранных дел Милюков. – Пока идёт война, Германия русских через свою территорию не пропустит. Сегодня утром я имел беседу с послом Великобритании сэром Бьюкененом. Он заверил меня, что Ленину путь в Россию и через Англию тоже закрыт наглухо.

– Бьюкенен осведомлён, что большевики требуют выхода России из войны? – спросил министр юстиции Керенский.

– Осведомлён и обеспокоен, – отозвался Милюков. – Он отлично понимает, что без русской армии Франция и Англия не победят Германию. Таким образом, господа, Ленин застрял в Швейцарии надолго и надёжно.

Сообщение Милюкова успокоило министров, только один Керенский, щуря близорукие глаза, озабоченно пробормотал:

– Ульянова-Ленина я знаю. Фанатик! Пойдёт на всё, чтобы пробиться в Россию…

Керенский не ошибся. Ленин, действительно, был готов на всё, чтобы пробиться в революционный Питер.

– Ехать! Немедленно ехать, хоть через ад! – твердил он Надежде Константиновне.

– Но как? – спрашивала расстроенная Надежда Константиновна. – В Германии нас арестуют, Англия большевиков не пропускает…

– Может быть, достать паспорт какого-нибудь шведа? Добраться до Швеции, а там до Питера рукой подать.

– Но ты же не говоришь по-шведски…

– Притворюсь немым!

– Не выйдет, – засмеялась Надежда Константиновна. – Увидишь во сне кадетов и начнёшь ругаться. Вот и узнают, что не швед.

– Да… действительно… – согласился Владимир Ильич и выдвинул новый план. – А что, если договориться со шведским лётчиком? Пусть он доставит нас в Швецию или Норвегию, а там уж доберёмся до Питера!

– Даром лётчик не согласится, – вздохнула Надежда Константиновна. – А денег у нас нет…

– Но мы не можем, понимаешь, не можем оставаться сейчас в Швейцарии. Решается судьба революции!

Снова и снова в бессонные ночи Ленин перебирал, обдумывал всевозможные планы: как попасть в Петроград? В одну из таких ночей он остановился, казалось бы, на самом фантастическом плане: проехать в Россию через воюющую Германию.

– Там нас арестуют! Обязательно арестуют! – сказала Надежда Константиновна.

– А я думаю, немцы заинтересованы, чтобы все большевики оказались сейчас в России. Германские империалисты понимают: вернувшись в Питер, мы с утроенной силой потребуем выхода России из войны. И нас поддержат солдаты. Немцам на руку, чтобы Россия вышла из войны…

Так и случилось. Германские империалисты согласились пропустить через свою территорию русских революционеров. Им казалось, что они поступают очень хитро: если русские откажутся воевать, тогда Германия быстро справится и с Англией, и с Францией.

Только через год немецкие империалисты поняли, как ужасно они просчитались. Призыв большевиков кончать войну дошёл и до немецких солдат. Вместе с немецкими рабочими они восстали, свергли своего царя и отказались воевать.

Но это было потом…

Узнав, что большевики во главе с Лениным возвращаются в Россию, министры-капиталисты растерялись:

– Что теперь будет? Солдаты наверняка пойдут за большевиками!

Нервно одёргивая английский френч, Керенский успокаивал испуганных министров:

– Я уже принял меры! Я арестую их! Тут же! При выходе из вагона!

Так готовилось Временное правительство встретить вождя русской революции.

Весть о возвращении Ленина в Россию напугала не только министров-капиталистов. Послы Англии и Франции требовали от Временного правительства обезвредить Ленина любыми средствами.

Один из главарей шведских «социал-предателей» требовал, чтобы Керенский организовал убийство Ленина на русской границе. Подлый бандит не был уверен, что Керенский решится на такое злодеяние, и решил арестовать Ленина в Швеции.

Когда поезд с русскими революционерами подошёл к столице Швеции, на перроне и вокруг вокзала – всюду торчали полицейские и шпики.

Полицейским удалось узнать фамилии всех прибывших. Тридцать две. Но фамилии Ленина среди них не было. А полиция искала именно Ленина. Начальник полиции не знал, что и думать. Как же так? Известно точно: в вагоне тридцать два русских эмигранта. Один из них – Ленин. А его-то как раз в списке нет. Куда же он делся? Значит, вместо Ленина едет кто-то другой?

Только на другой день, когда русские революционеры уже покинули Швецию, полиции стало известно, что в списке Ленин был. Только там стояла его настоящая фамилия – Ульянов. А полицейские и не подозревали, что Ленин и Ульянов – один и тот же человек.

Так готовились к приезду Ленина в Россию зарубежные империалисты.

Сообщение о выезде большевиков из Швейцарии застало врасплох и других врагов пролетарской революции – меньшевиков и эсэров. Кто-кто, а уж они-то знали, сколь опасен для них Ленин! Он уже давно называл их социал-предателями, соглашателями и подпевалами капиталистов.

– Что теперь будет? – растерянно спрашивал главарь эсэров Чернов. Главарь меньшевиков Чхеидзе теребил седеющую бородку и, плохо веря собственным словам, успокаивал Чернова:

– Я его встречу… Я убеждён… почти убеждён… Ленин поймёт, что народ с нами… Поймёт, что ему выгодно быть в союзе с нами… Не враждовать с нами…

– Не согласится! – возражал мрачно Чернов. – Нет! Мы обязаны настроить против него солдат и рабочих! Всеми правдами и неправдами! В борьбе с таким врагом хороши все средства! Главное, обезопасить от него солдат. Керенский прав, что надо арестовать.

Так готовились встретить вождя русской революции меньшевики и эсеры.

Центральный комитет большевиков помещался на Петроградской стороне в большом особняке близ Невы.

Здесь уже знали: двадцать седьмого марта из Швейцарии выехали во главе с Лениным тридцать два русских революционера. Но никто не знал, когда и как доберутся они до Петрограда. С момента выезда из Швейцарии даже сёстры Ленина не имели о нём сведений.

Рано утром третьего апреля на дежурство в Центральном комитете заступил председатель Военной большевистской организации Подвойский. Обычно в особняке уже с утра было людно, но в это утро стояла непривычная тишина. Тишина не удивила Подвойского: день был праздничный. Если кто и появится, то попозже. Едва он так подумал, как распахнулась дверь и в комнату стремительно вошла сестра Ленина Мария Ильинична. Подвойский без труда уловил, что она чем-то взволнована:

– Что случилось, Мария Ильинична?

– От брата! Прочтите! – Она протянула Подвойскому телеграмму. На бланке была всего одна строчка:

«Приезжаем понедельник ночью. Сообщите «Правде». Ульянов».

Подвойский бросился к телефону. «Скорее! Скорее! Сообщить на заводы и в «Правду». Он схватил трубку, но тут же опустил её. Сегодня же праздник! Типографии закрыты, газеты не выходят, заводы не дымят. Значит, питерский пролетариат, солдаты, Красная гвардия узнают о приезде вождя только завтра, а сегодня его встретит лишь небольшая группа большевиков. Но это немыслимо! Ленина должен встретить весь революционный Питер!

Снова схватив телефонную трубку, он стал звонить в районные комитеты большевиков. Там всегда находились дежурные.

– Вы должны оповестить о приезде Ленина рабочих вашего района! – кричал он в трубку. – И не только рабочих! Все должны знать об этом!

«Все должны знать!» Но как это сделать, если не работают заводы, рабочие живут в разных концах города и адреса их неизвестны? Оставалась одна надежда: живая связь, по цепочке. Известить о приезде Ленина нескольких рабочих, с тем чтобы каждый из них немедленно сообщил об этом другим рабочим, а эти – ещё другим, и тогда по цепочке к вечеру многие рабочие узнают о возвращении Ленина.

Уже через час Центральный комитет большевиков собрался в своём особняке. Не переставая звонили телефоны, в казармы, на корабли спешили связные. О приезде Ленина узнавало всё больше и больше людей.

Большевики Выборгской стороны кроме живой связи придумали ещё и другое. На улицах появились работницы. Они несли транспаранты. На транспарантах печатными буквами было написано: «Товарищи! Сегодня вечером приезжает Ленин! Встречайте на Финляндском вокзале!»

Высоко подняв транспаранты, они несколько часов медленно ходили по улицам Выборгской стороны. И все, кто их видел, спешили поделиться радостной вестью с другими.

Выборжцы были довольны. Они встретили Ленина тысячной демонстрацией.

– Попросим Ленина принять партийный билет от нашей районной организации большевиков, – предложил один рабочий. – Билет пусть вручит товарищ Чугурин. Он учился в ленинской школе за границей, встречался с Лениным до войны.

– Признает ли? – сомневался рабочий Чугурин. – Много годов не виделись…

А у Подвойского не переставал звонить телефон. Связные докладывали о своих успехах. Было ясно, что Ленина встретит не одна тысяча рабочих и солдат. Довольный Подвойский вызвал к себе председателя большевистской ячейки бронедивизиона. Высокий, широкоплечий, похожий на цыгана, богатырь Елин козырнул и, не дожидаясь приказания, радостно сообщил: солдаты бронедивизиона вышлют на площадь делегацию.

– Делегацию? – переспросил Подвойский. – Делегация – это хорошо. Но надо, понимаете, товарищ Елин, надо вывезти к вокзалу бронемашины. Надо показать Ленину, какой боевой силой уже обладает большевистская организация Питера!

– Бронемашины? – переспросил Елин. Голос его звучал непривычно глухо. – Вы же знаете, товарищ Подвойский…

– О чём?

– За самовольный вывод боевой машины виновные предаются Военно-полевому суду. Проще говоря, каторга, а может быть, и расстрел.

– Знаю. И всё же надо рискнуть, – сказал Подвойский, а про себя подумал: «Мы ещё посмотрим, кто кого будет судить». – Надо, товарищ Елин, – подтвердил Подвойский, – это очень важно!

– Есть, вывести боевые машины! – козырнул Елин. – Через пять минут связной доставит в дивизион ваше указание.

Под вечер о приезде Ленина знали уже тысячи рабочих, знали в воинских частях, на кораблях и в Кронштадте.

К Финляндскому вокзалу двинулись колонны рабочих, солдат, красногвардейцев. Гремели духовые оркестры, весенний ветер развевал полотнища красных знамён, с транспарантов взывали боевые лозунги:

«Да здравствует Ленин!»

«Долой войну!»

«Мир хижинам, война дворцам!»

«Земля – крестьянам!»

Вскоре вокзальная площадь была забита до отказа. Но рабочие и красногвардейцы продолжали идти со всех сторон города. Они заполнили привокзальные улицы и переулки.

Так революционный Питер встречал вождя русской революции. Из окон своих особняков и барских квартир министры в страхе смотрели на бесконечные колонны рабочих и красногвардейцев. В бессильной злобе они вспоминали недавние слова эсера Керенского: «Я арестую! Тут же! При выходе из вагона!»

Да кто же посмеет у всех на глазах арестовать сейчас Ленина?! Только безумец!

Оставалась одна надежда, на вождя меньшевиков Чхеидзе. Вдруг ему удастся уговорить Ленина не выступать против меньшевиков, не выступать против войны, не требовать немедленной передачи земли крестьянам…

А над вокзальной площадью уже звучали грозные слова любимой Лениным песни:

Внезапно резкий звук сирены оборвал песню. По площади прокатилось «ура!». Это народ приветствовал появление броневиков. Пронзая вечернюю тьму тонкими лучами фар, броневики остановились у павильона, из которого должен был выйти Ленин.

Вскоре подоспели военные грузовики с прожекторами. Чётко отбивая шаг, прошёл на перрон вооружённый отряд матросов. Там уже собрались делегаты воинских частей, заводов, Красной гвардии.

И вот вдали показались два жёлтых паровозных глаза. На перроне все замерли. Сейчас, через минуту, через полминуты они увидят Ленина! Поезд совсем уже близко. Паровоз замедляет ход, лязгнули буфера, поезд остановился. Из дверей вагона вышел Ленин! Родные, близкие, старые соратники-большевики бросились к нему с радостными возгласами. Чётко печатая шаг, взволнованный командир почётного караула моряков отдал Ленину рапорт. Вслед за ним к Ленину подошёл Чугурин.

– Товарищ Ленин! – взволнованно начал говорить Чугурин. – Выборгский комитет партии просит вас быть членом нашей партийной организации. Мне поручено вручить вам, Владимир Ильич, партийный билет Выборгского районного комитета партии.

Владимир Ильич не видел Чугурина шесть лет, но сразу узнал его. Он даже помнил партийное имя этого рабочего.

– Товарищ Пётр! – воскликнул Ленин и, обняв, поцеловал его.

Люди на площади с нетерпением ждали появления вождя. Но Ленину пришлось задержаться. В бывшем царском павильоне его ожидала делегация Петроградского Совета во главе с меньшевиком Чхеидзе.

В сопровождении почётного караула Ленин вошёл в царский павильон. Навстречу ему поспешно поднялся Чхеидзе и в наступившей тишине начал говорить. Он убеждал Ленина работать в союзе с меньшевиками и эсерами, объединиться и продолжать войну до полной победы…

А Ленин стоял посреди комнаты с таким видом, точно Чхеидзе обращался не к нему. Чхеидзе говорил, а Ленин смотрел в сторону, где стояли делегации рабочих, матросов, солдат.

Наконец Чхеидзе умолк в ожидании ответа Ленина.

Повернувшись спиной к вожаку меньшевиков, Ленин обратился к делегациям.

– Дорогие товарищи солдаты, матросы, рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице передовой отряд всемирной пролетарской армии… Идёт война. Эта война грабительская, империалистическая. Эта война есть начало войны гражданской, войны между пролетариатом и буржуазией России. И в этой схватке всевозможные социал-предатели защищают интересы капиталистов. Вот почему не может быть никакого союза между рабочим классом и прислужниками капиталистов – социал-предателями.

И не взглянув на растерянного главаря меньшевиков, Ленин быстрой походкой направился к выходу на площадь.

При виде Ленина площадь огласилась громким «ура!». Это «ура!» прокатилось из конца в конец огромной площади, ворвалось в ближние улицы и с новой силой вернулось на площадь. Лучи прожекторов прорезали ночную тьму, высветив множество трепещущих на ветру красных знамён и флагов.

Сверкнули в лучах прожекторов медные трубы духового оркестра, и грянул «Интернационал». И когда в торжественном молчании замолкла музыка, многотысячное «ура!» снова потрясло площадь. Рабочие и солдаты подняли Ленина на броневик, и все лучи прожекторов скрестились на фигуре вождя большевиков.

Площадь замерла.

В застывшей тишине все услышали голос вождя.

– Товарищи! Русские рабочие и армия освободили народ от царского деспотизма. Пролетарии всего мира с надеждой смотрят на смелый шаг русского пролетариата, положившего начало социальной революции. Да здравствует социалистическая революция!

Снова грянул «Интернационал», и под звуки гимна революционеров всего мира, окруженный народом броневик двинулся на Петроградскую сторону, где помещался Центральный комитет большевиков.

Когда Ленину было восемь лет, с ним случилась одна маленькая история, о которой впоследствии, много лет спустя, рассказала его сестра, Анна Ильинична.

Анна Ильинична говорила про своего брата, что он был большой шалун. Но вместе с тем он был очень правдивый мальчик. Он никогда не врал и всегда признавался в своих шалостях.

Но однажды с ним случилось такое происшествие.

Вместе с отцом и со своими сестрами маленький Володя поехал в Казань.

Там, в Казани, проживала их родственница, тетя Аня. И вот они к ней поехали.

А у тети Ани тоже были дети – двоюродные братья и двоюродные сестры Ленина.

Встреча была интересная. Дети много шалили, бегали, играли в разные игры.

И однажды до того расшалились, что опрокинули на пол графин, который стоял на столике.

Это у них была какая-то веселая игра. Они друг от друга бегали. И Володя, бегая по комнате, наткнулся на этот столик. Столик покачнулся, и красивый хрустальный графин упал на пол и разбился вдребезги.

Дети даже не заметили, кто именно разбил графин. Все бегали и все носились по комнате.

И только когда разбился графин, дети присмирели.

Вдруг открывается дверь, и в комнату входит тетя Аня. Она услышала звон и шум и вот пришла посмотреть, что случилось.

И, увидев на полу разбитый графин, тетя Аня спросила:

– Дети, кто из вас разбил графин?

И все дети стали говорить: «Это не я». И маленький Володя тоже сказал: «Это не я». И сказал он это так тихо, что еле можно было услышать его.

Он сказал неправду, потому что он в первый момент испугался. Все-таки чужой дом, чужая квартира, малознакомая тетя Аня. И, кроме того, он из всех был самый маленький. И у него не повернулся язычок сказать: «Это я».

Тогда тетя Аня говорит:

– В таком случае выходит, что графин сам разбился. Наверное, ему скучно стало на столе стоять – вот он и упал.

Дети засмеялись и говорят:

– Наверно, он хотел с нами побегать. И вот поэтому он прыгнул со столика на пол. Но он, бедненький, забыл, что он стеклянный, и разбился.

И дети опять засмеялись. Только один маленький Володя не засмеялся. Он ушел в другую комнату и сел у окна. И долго там сидел и о чем-то думал. И только к вечеру он снова стал шалить с ребятами.

Но вот прошло два месяца.

Уже из Казани они давно уехали. И снова жили в своем городе Симбирске.

И вот как-то вечером, когда дети ложились спать, мать подошла к Володиной кроватке и видит, что мальчик о чем-то горько плачет.

Мать спросила:

– О чем ты плачешь?

И мальчик, всхлипывая, сказал:

– Мама, когда мы были в Казани, я обманул тетю Аню. Я сказал, что это не я разбил графин, а это я разбил графин.

Мама стала утешать мальчика. Она сказала:

– Ну, это ничего! Не плачь! Я напишу тете Ане письмо. И она, наверно, тебя простит.

Мальчик, всхлипывая, сказал:

– Ты непременно напиши письмо тете Ане! Напиши, что это я разбил.

Мама снова стала утешать его. И тогда мальчик успокоился и заснул.

Целуя и закрывая одеялом своего маленького сына, мать подумала: «Какой он удивительный ребенок он два месяца помнил об этой истории и два месяца огорчался, что случайно сказал неправду! Но теперь, когда он признался – ему стало легко, и вот он даже с улыбкой заснул».

На другой день мама написала тете Ане письмо. И вскоре тетя Аня ответила, что она вовсе не сердится на своего милого племянника и снова ждет его к себе в гости.

Когда Ленин был маленький, он почти ничего не боялся.

Он смело входил в темную комнату. Не плакал, когда рассказывали страшные сказки. И вообще он почти никогда не плакал.

А его младший брат Митя тоже был очень хороший и добрый мальчик. Но только он был очень уж жалостливый.

Кто-нибудь запоет грустную песню, и Митя в три ручья плачет.

Особенно он горько плакал, когда дети пели «Козлика».

Многие дети знают эту песенку:

Несомненно, песенка грустная. Но плакать, конечно, не надо было. Ведь это песня. Это нарочно, а не на самом деле.

Безусловно, козлика жалко. Но только он отчасти сам виноват. зачем без спросу пошел в лес гулять?

В общем, у Мити всегда дрожал голосок и дергались губенки, когда он вместе с детьми пел эту песню.

А когда Митя доходил до грустных слов: «Напали на козлика серые волки», он всякий раз заливался в три ручья.

И вот однажды дети собрались у рояля и запели эту песню.

Они благополучно спели две строчки. Но когда дошли до грустного места о том, как козлик пошел в лес, Митя начал всхлипывать.

Маленький Володя, увидев это, обернулся к Мите, сделал страшное лицо и нарочно ужасным и громким голосом запел:

Тут Митя, конечно, не выдержал и зарыдал еще больше. Старшая сестра сделала брату замечание. зачем он дразнит Митю!

И на это маленький Володя ответил:

– А зачем он боится? Я не хочу, чтобы он плакал и боялся. Дети должны быть храбрыми.

Митя сказал:

– Тогда я не буду больше бояться.

Дети снова запели эту песенку. И Митя храбро спел ее до конца. И только одна слезинка потекла у него по щеке, когда дети заканчивали песенку: «Оставили бабушке рожки да ножки».

Маленький Володя поцеловал своего младшего братишку и сказал ему:

– Вот теперь молодец!

Ленин учился очень хорошо, даже замечательно. Он получил золотую медаль за окончание гимназии.

И в высшем учебном заведении он тоже, наверно, очень бы хорошо учился. Но, к сожалению, начальники исключили его из университета, потому что он был революционер. А этого начальство не терпело. И царь тоже не позволял революционерам учиться. В общем, Ленину не позволили учиться в университете. Другой человек на месте Ленина так и остался бы без высшего образования. Но Ленин этого не захотел.

Он сказал матери: «Я непременно кончу высшую школу». А уже проходило время. И прошло два года после исключения.

Наконец Ленин подал заявление министру. Он попросил разрешения сдать экзамены за всю высшую школу сразу.

Министр удивился и подумал:

– Как он может сдать все экзамены сразу? Ведь он в высшей школе не учился. Хорошо. Я ему разрешу, но только он все равно не сдаст экзамены.

Получив разрешение министра, Ленин стал усиленно заниматься.

Он целые дни сидел за книгами, читал, писал, изучал языки, переводил и так далее. Он летом устроил в саду кабинет, в густой липовой аллее. Он там вкопал в землю стол и скамейку. И каждое утро уходил туда. И там в полном одиночестве занимался до обеда.

После отдыха и купания он снова туда шел. И снова работал три или четыре часа.

А вечером, после прогулки и купания, родные снова видели его за книгами. И родные поразились, как он так много может заниматься. И даже стали бояться за его здоровье.

Но Ленин им сказал:

– Человек может удивительно много учиться и работать, если он правильно отдыхает.

И действительно, Ленин правильно отдыхал. Он час работал. Потом делал гимнастику. Потом снова час или два писал и после этого бежал к реке купаться. Потом, отдохнув или погуляв в лесу, возвращался к книгам и опять учился.

В своем летнем кабинете он устроил себе турник недалеко от столика. И время от времени делал на нем упражнения.

В хорошую погоду он купался два или три раза в день. Он чудно плавал.

Он так плавал, что всех приводил в удивление.

Один его знакомый, вспоминая о прошлом, говорил, что в Швейцарии было очень страшное озеро, где постоянно тонули люди. Это озеро было очень глубокое. Там были холодные течения, омуты и водовороты. Но Ленин бесстрашно плавал в этом озере.

Этот знакомый ему однажды сказал, что надо быть осторожным – тут тонут люди.

– Тонут, говорите? – спросил Ленин. – Ничего, мы-то не потонем.

И тут же заплыл так далеко, что еле можно было видеть его.

И вот благодаря купанию и физкультуре, благодаря правильному отдыху Ленин сумел много работать и сумел подготовиться за всю высшую школу сразу.

Он почти два года так усиленно учился. И за это время успел пройти весь курс университета – то, что другие изучали четыре года.

Он сдал все экзамены и получил диплом первой степени.

И все профессора ему сказали:

– Это поразительно! Вы же не учились в университете и не слушали наших лекций. Как же вы могли так великолепно подготовиться? Наверно, вам кто-нибудь помогал.

Ленин сказал:

– Нет, я один занимался.

И тогда профессора удивились еще больше. И министр от удивления развел руками.

Но профессора и министр не знали, что, кроме огромного ума и замечательных способностей, Ленин имел еще огромную работоспособность. А эта его работоспособность зависела от физкультуры и правильного отдыха.

И вот почему с таким прекрасным успехом Ленин закончил свою учебу.

Когда Ленину было семнадцать лет, он начал курить.

Он был тогда уже студентом. И в этом не было ничего удивительного, что он стал курить.

Это когда курит какой-нибудь маленький парнишка лет двенадцати – вот это ужасно. А студенты многие курят. И пусть их курят – они уже взрослые.

А к Ленину то и дело приходили его товарищи, студенты. И почти все курили. Бывало, закроются в комнате, говорят, спорят, беседуют, а сами дымят, как паровозы.

Ну, и благодаря этому Ленин тоже стал привыкать к курению.

Конечно, для здоровья курить очень неполезно. От этого люди кашляют, мало кушают, худеют и хворают. Но которые уже начали курить – тем не так-то легко это бросить.

А мать Ленина, Мария Александровна, была дочь врача. И она понимала, что курить очень вредно. И она очень огорчалась, что её любимый сын привык к куренью.

И она не раз просила сына бросить эту привычку. Но Владимир Ильич на это только улыбался и говорил:

– Ничего! Я здоровый. Мне это не очень вредно.

Но Мария Александровна очень любила своего сына, и поэтому она решила сделать как-нибудь так, чтобы он бросил курить.

И долгое время она не знала, как ей сделать и как поступить.

И вот однажды она нарочно ему сказала:

– Мы живём на пенсию, которую я получаю после смерти твоего отца, Ильи Николаевича. Пенсия у нас маленькая. Каждая лишняя трата отражается на хозяйстве. И хотя твои папиросы недорого стоят, но всё-таки было бы лучше для хозяйства, если бы ты не курил.

Она нарочно так сказала. Папиросы стоили очень дёшево. И на хозяйстве это не отражалось. Но матери очень уж хотелось, чтоб её сын не курил. И вот почему она так сказала.

Выслушав эти слова матери, Владимир Ильич ответил:

– Ах, прости, мама! Вот об этом я не подумал. Хорошо, я сегодня же брошу курить.

И с этими словами Владимир Ильич вытащил из кармана папиросы и положил их на стол. И уж больше до них не дотрагивался.

А которые курят, те знают, какую огромную волю надо иметь, чтоб сразу бросить эту привычку. Некоторые слабовольные люди обращаются даже к докторам, чтоб те помогли им бросить курить.

И доктора смазывают им рот каким-то лекарством, чтоб им противно было курить. А ещё более слабовольных доктора усыпляют и внушают им разные ужасные мысли о вреде курения. И только тогда эти люди бросают курить. И то многие не бросают, а продолжают курить, имея в голове ужасные мысли о вредности куренья.

Но у Ленина была огромная воля. Он без всяких докторов решил бросить куренье. И действительно бросил. И больше никогда не курил.

Это был сильный человек, с железной волей.

И всем людям надо быть такими же, как он.

Когда Ленину было двадцать шесть лет, он уже был всем известный революционер и царское правительство боялось его как огня.

Царь велел посадить Ленина в тюрьму.

И Владимир Ильич просидел в тюрьме четырнадцать месяцев.

А после этого жандармы выслали его в Сибирь. И там, в Сибири, Ленин прожил в деревне целых три года.

А это была глухая деревушка. Она стояла в тайге. И ничего хорошего там не было.

Но Владимир Ильич не огорчался, что его сослали в такую глушь. Он там много работал, писал революционные книги, беседовал с крестьянами и помогал им советами.

А в свободное время Ленин ходил на охоту со своей охотничьей собакой Женькой, купался, играл в шахматы. Причем шахматы он сам вырезал из коры дерева. И вырезал очень хорошо, даже великолепно.

И вот время проходило незаметно. Протекло почти три года. Приближался конец ссылки.

Уже Владимир Ильич начинал обдумывать, куда ему поехать, чтоб снова продолжать революционную работу.

Но незадолго до конца ссылки в избу, где жил Ленин, пришли царские жандармы.

Они сказали:

– Вот что. Сейчас мы сделаем у вас обыск. И если найдем что-нибудь запрещенное царским правительством, то берегитесь. Тогда вместо освобождения мы оставим вас в этой глухой деревне еще, по крайней мере, три года.

А у Ленина были запрещенные книжки и разные революционные документы. И все эти книги и документы лежали в книжном шкафу на нижней полке.

Вот один толстый усатый жандарм встает у двери, чтоб никто не пришел и не вышел. А другой жандарм, маленького роста, но тоже усатый и свирепый, ходит по комнате и во все нос сует.

Он осмотрел стол, комод, заглянул в печку и даже не поленился залезть под кровать, чтоб увидеть, что там такое.

Потом он подходит к книжному шкафу и говорит:

– А это что у вас там, в шкафу?

Ленин говорит:

– Это мои книги в шкафу.

Жандарм говорит:

– А вот я сейчас посмотрю эти ваши книги и увижу, что это такое.

И вот жандарм стоит около этого шкафа и думает, с чего ему начать осмотр: с верхней полки или с нижней?

Жена Ленина, Надежда Константиновна Крупская, смотрит на этого жандарма и думает: «Только бы он начал обыск с верхней полки. Если он начнет с верхней полки, тогда хорошо, тогда под конец обыска он устанет и последнюю полку не будет внимательно осматривать. Но если он начнет обыск с нижней полки, тогда плохо: как раз на этой полке среди других книг имеются запрещенные».

Ленин тоже смотрит на жандарма и тоже об этом думает. Вдруг Ленин, чуть улыбнувшись своим мыслям, берет стул и ставит этот стул к шкафу. И говорит жандарму:

– Чем при вашем маленьком росте тянуться, встаньте на этот стул и начинайте проверять мои книги.

Маленький усатый жандарм, увидев такую любезность со стороны революционера, поблагодарил и влез на стул. Но поскольку он влез на стул, то он, ясно, и начал осматривать с верхней полки. То есть то, что и надо было Ленину.

И, глядя на жандарма, Владимир Ильич улыбался. И Крупская тоже улыбалась, видя, что Ленин заставил жандарма сделать так, как ему было надо.

Вот жандарм роется на верхних полках, читает заглавия и перетряхивает каждую книжку. А время идет. Книг много. И за три часа жандарм едва успел просмотреть четыре полки.

Пятую полку жандарм стал осматривать уже не так внимательно. Тем более что толстый жандарм, стоявший у двери, начал вздыхать и хандрить. И даже сказал своему приятелю:

– Ох, как долго идет обыск. Я устал и кушать хочу.

Маленький жандарм говорит:

– Скоро пойдем обедать. Вот осталась последняя полка. Ну, да, наверно, и на этой полке у них ничего нет, раз во всем шкафе ничего не обнаружено.

Толстый жандарм говорит:

– Ясно, у них ничего нет. Пойдемте кушать.

Почти не осматривая нижнюю полку, маленький жандарм сказал Ленину:

– Выходит, что ничего запрещенного мы у вас не нашли. Честь имею кланяться.

И с этими словами жандармы уходят. И когда закрылась за ними дверь, Владимир Ильич и Крупская начали весело смеяться над тем, как были одурачены жандармы.

Один русский революционер убежал из царской тюрьмы и скрылся от жандармов за границей. Он стал жить в Швейцарии, в городе Цюрихе. Он там поступил на мебельную фабрику. И там работал. А вскоре в Швейцарию приехал Ленин. И наш рабочий очень хотел посмотреть на Ленина, потому что он много слышал о нем хорошего и читал его книги.

И вот однажды этот рабочий услышал, что Ленин будет говорить речь на собрании в «Кружке русских рабочих». И тогда наш рабочий решил пойти на это собрание, чтобы послушать Ленина. А жена этого рабочего тоже работала на мебельной фабрике. Но только она работала в вечернюю смену. И нашему рабочему не с кем было оставить своего маленького сына Доната.

Тогда наш рабочий сказал своему сыну:

– Давай пойдем вместе на собрание, поглядим на Ленина!

И вот он взял за лапку своего сына, и они пошли в рабочий клуб.

Приходят они в клуб. Еще рано. Никого нет. Только сидит в зале один человек и газету читает.

Вот рабочий посадил своего мальчика у окна и сам нервно ходит по залу и думает: «Наверно, Ленин не приедет».

В этот момент человек с газетой (а это был Ленин) говорит рабочему:

– Такая хорошая погода, а вы своего маленького сына держите в душной комнате. Вы бы пустили его погулять во двор!

Рабочий говорит:

– Нет, мой мальчик Донат еще очень маленький. На дворе ему будет скучно играть, и я боюсь, что он тогда выйдет на улицу и заблудится. Лучше мы тут с ним посидим, подождем, когда приедет Ленин.

Ленин говорит мальчику:

– Ну-ка, давай свою ручонку! Мы с тобой пойдем немножко погуляем.

И берет Ленин мальчика за руку, и выходят они вместе на улицу. Подходят к игрушечному магазину. И заходят туда.

Там Ленин говорит мальчику:

– Хочешь, я тебе куплю эту лодочку?

А это была чудная маленькая лодочка. С парусом. И парус поднимался и опускался. И около паруса стоял маленький матросик. И там были устроены скамеечки, маленький руль и флаг. Это была – ну удивительно интересная игрушка!

Мальчик ужасно обрадовался. И Ленин купил ему эту лодочку.

И они быстро пошли с этой лодочкой во двор. А там, во дворе, находился маленький фонтанчик.

И вот в этом фонтанчике мальчик стал пускать свою парусную лодочку.

Ветер надувал паруса, и эта лодочка великолепно шла, управляемая рулем.

И мальчик был так доволен, что смеялся, хлопал от радости в ладоши и кричал: «Не бойся, матросик! Плыви вперед!» И тут же, у колодца, стоял Ленин и тоже смеялся.

А в это время наш рабочий ходит по залу и нервничает.

«Вот, – думает, – какая неприятность, и Ленин еще не приехал, и вдобавок какой-то неизвестный взял моего мальчика и ушел с ним».

А в зале уже собралось много публики. И все друг друга спрашивают:

– А где же Ленин? Неужели он не приехал?

В этот момент кто-то из публики посмотрел в окно и говорит:

– Смотрите, вон Ленин во дворе с каким-то маленьким мальчиком.

Тут все стали глядеть в окно. И наш рабочий тоже посмотрел и увидел у фонтана своего сына вместе с Лениным.

Очень удивился рабочий. И думает: «Ах, это и есть Ленин. А я считал, что это кто-нибудь другой – очень уж он простой и добрый. Он даже купил моему сыну игрушку».

Тут вскоре Ленин возвращается в зал и начинает беседовать с рабочими.

Целых четырнадцать месяцев просидел Левин в царской тюрьме. Он сидел в маленькой полутемной одиночной камере. Железная койка, стол и табуретка – вот все, что там было. Другой человек на месте Ленина целые бы дни плакал и страдал в этой камере. Но не такой человек был Ленин. Он и в этой камере целые дни работал.

Он утром делал гимнастику и потом начинал писать книгу. Он тут писал революционную и очень нужную книгу: «Развитие капитализма в России». Вернее, он собирал тут материалы для этой книги, делал заметки, выписки и так далее. И, кроме того, писал письма с революционными поручениями и программу партии.

Все это писать в тюрьме было не таким уж простым делом. Родные имели право присылать арестованному книги. И вот тогда Ленин стал писать на этих книгах. А надо было так писать, чтобы никто в тюрьме не догадался, что в книге что-нибудь написано. Потому что в тюрьме проверяли все книги, перед тем как отдать родственникам. И если видели, что в книге хоть одно революционное слово написано, эту книгу сжигали.

А революционеры знали, что можно писать молоком.

Если на бумаге написать молоком, то решительно ничего не видно.

А для того, чтобы прочесть написанное, надо было прогреть эту бумагу на лампе или на свечке, и тогда молоко начинает темнеть, на бумаге выступают коричневые буквы и все можно прочесть, что написано.

Вот Ленин так и писал: на полях книги и между строчками. А родные его об этом знали. И когда получали обратно книгу, грели каждый листик на лампе, читали и переписывали.

Так работал Ленин в тюрьме.

Но и для такой работы приходилось быть очень осторожным. Если надзиратель тюрьмы увидел бы, что он так писал, тогда ему было бы плохо. Тогда и молоко перестали бы ему давать, как больному. И как-нибудь жестоко наказали.

А надзиратель очень часто заходил в камеру. Или же подглядывал в дверное окошечко, что делает арестованный.

Тогда Ленин придумал такую вещь. Он из хлеба делал маленькие чернильницы, наливал туда молоко и макал туда перышко. И так писал.

Вот однажды надзиратель тихонько поглядел в дверное окошечко и видит странную картину: Ленин пишет на полях книги.

Надзиратель быстро открыл двери, вошел в камеру и говорит:

– Вы попались. По-моему, вы сейчас что-то на полях книги писали.

Надзиратель смотрит в книгу – нет, видит: книга чистая. Надзиратель хочет взять чернильницу, но в этот момент Ленин сам берет свою чернильницу и спокойно кладет ее в рот. И жует ее.

Надзиратель говорит:

– Что вы делаете? Вы чернильницу кушаете!

Ленин говорит:

– Вы, кажется, ослепли. Это не чернильница, а хлеб. И вот я его кушаю.

Надзиратель посмотрел: действительно хлеб. Думает:

«Наверно, у меня испортилось зрение. Мне показалось, что он чернильницу кушает».

И с этими мыслями надзиратель ушел. А Ленин моментально сделал из хлеба другую чернильницу, налил гуда молока и опять стал писать. И всякий раз, когда приходил надзиратель, Ленин спокойно брал свою чернильницу и тут же съедал ее. И это было даже вкусно, потому что это был хлеб с молоком.

Когда Ленин вышел из тюрьмы, он, смеясь, сказал своим родным и знакомым:

– Знаете, однажды мне не повезло, и за два часа пришлось мне съесть шесть чернильниц.

И все засмеялись. А которые не знали, в чем дело, те очень удивились: как это можно есть чернильницы?

Но вот оказывается, что иногда можно кушать чернильницы.

Один рабочий, некто Григорий Иванов, приехал по делам службы в Кремль. Он приехал из Питера сдавать в кремлевский склад оружие – винтовки, шашки, штыки, револьверы и разные огнестрельные припасы.

И вот он выполнил эту свою задачу и со спокойной душой гуляет по Кремлю – мечтает где-нибудь тут увидеть товарища Ленина, на которого он давно хотел посмотреть. Но он нигде Ленина не встретил и в плохом настроении зашел в кремлевскую парикмахерскую. Думает: «Постригусь и побреюсь, чтоб в аккуратном виде вернуться домой».

Вот он заходит в кремлевскую парикмахерскую. И занимает свою очередь. А пароду в парикмахерской много. Два мастера стригут и бреют. А посетители ожидают.

Григорий Иванов в грустном настроении сидит в этой парикмахерской минут двадцать. И все время жалеет, что нигде не встретил Ленина.

Вдруг открывается дверь, и входит новый посетитель. И тут все видят: это пришел Владимир Ильич Ленин, Председатель Совета Народных Комиссаров.

И тогда все, которые были в парикмахерской, встают и говорят:

– Здравствуйте, товарищ Ленин!

Наш рабочий Григорий Иванов тоже здоровается, и, улыбаясь от счастья, смотрит на товарища Ленина, хочет получше его запомнить, чтобы потом рассказать другим об этой встрече.

Между тем товарищ Ленин тоже со всеми здоровается в говорит:

– Ну, кто последний ожидает?

Все удивились, что Ленин так спросил. И все подумали: «Это нехорошо, если Ленин будет ждать очереди. Он глава правительства, и ему каждая минута дорога».

И тогда все, которые были в парикмахерской, перебивая друг друга, говорят Ленину:

– Владимир Ильич, это неважно, кто последний. Сейчас освобождается кресло у мастера, и мы просим вас занять это место без очереди.

Ленин говорит:

– Благодарю вас, товарищи. Но только это не годится. Надо соблюдать очередь и порядок. Мы сами создаем законы и должны выполнять их во всех мелочах жизни.

И с этими словами Ленин берет стул, садится, вынимает из кармана газету и начинает ее читать.

Тогда встает со стула наш рабочий Григорий Иванов и, сильно волнуясь, говорит товарищу Ленину:

– В аккурат сейчас подошла моя очередь. Но я скорей соглашусь остаться небритым в течение пяти лет, чем я заставлю вас ожидать. И если вы, товарищ Ленин, не согласились нарушать порядок, то я имею законное право уступить вам свою очередь, с тем чтобы занять последнюю, вашу.

И все, которые были в парикмахерской, сказали:

– Он хорошо и правильно говорит.

И парикмахерские мастера, щелкнув ножницами, тоже сказали:

– Владимир Ильич, придется сделать, как предложил рабочий.

И тогда Ленин улыбнулся. И все увидели, что он не хочет обидеть рабочего и не хочет огорчить мастеров и посетителей.

Ленин прячет газету в карман и, сказав: «Благодарю», садится в кресло.

И все смотрят, как парикмахер осторожно и вежливо его бреет.

И все смотрят на товарища Ленина и думают: «Это великий человек! Но какой он скромный».

Но вот мастер кончил работу. И Ленин вышел из помещения, всем сказав:

– До свидания, товарищи. Благодарю вас.

В очень, очень старое время жили люди в пещерах. Городов когда не было. Магазинов никаких не было. Пирожные и конфеты нигде не продавались И никто не умел делать эти сладкие вещи. Тем более и сахару не было. Вот тогда было плохо. Например, какой-нибудь ребенок захочет сладкого – и взять неоткуда. Ну, мамаша этого ребенка сорвет в лесу дикое яблоко и даст его своему младенцу. Вот вам и все угощение. Но люди не растерялись, что не было сладкого.

Они увидели, что пчелы очень подозрительно себя ведут Взад и вперед летают. Садятся на цветы. Что-то там пьют. И сразу обратно улетают в свой улей, в свое гнездо, которое у них обыкновенно находилось в дупле дерева. Люди думают: «Интересно знать, что там пчелы собирают в своем гнезде?»

И хотя пчелы больно кусаются, но люди все-таки этого не испугались и посмотрели, что там в дупле. И увидели, что там из воска сделаны какие-то особые корзиночки (соты). И в этих корзиночках лежит что-то очень приятное на вид.

Люди попробовали, что это такое, и удивились: до чего это вкусно. Это был мед. Тогда люди стали собирать этот мед. Они кушали мед и детям давали. И от этого все поздоровели, поправились. И это им вполне заменило то, чего у них не было, – пирожное, конфеты и шоколад.

И до сих пор люди собирают мед. И многие специально занимаются пчеловодством. И это пчеловодство, дети, имеет огромное значение в деле развития нашего сельского хозяйства. Из меда делаются разные вкусные вещицы: пряники, конфеты, напитки и лекарства. А из воска делаются свечи, мази и разные смазки для машин и паровозов.

Так что пчеловодство – удивительно полезное и нужное дело.

И Владимир Ильич Ленин отлично понимал, что надо поскорее развивать это дело, для того чтобы жизнь еще более улучшилась.

И когда Ленин жил под Москвой, в Горках, он очень этим делом интересовался и часто вызывал к себе одного здешнего пчеловода и с ним подолгу беседовал.

И вот однажды Ленину понадобился этот пчеловод.

Ленин хотел послать за ним одного человека, который знал, где пчеловод живет. Но этот человек, как назло, уехал в Москву. А другие люди не знали, где живет пчеловод. Они слышали, что он где-то тут близко живет. Но где именно – не знали.

Тогда Ленин никому ничего не сказал, вышел из дому и пошел в поле.

Вот он идет по полю и смотрит по сторонам. Видит цветы – белый клевер. А над цветами масса пчел. Ленин посмотрел, куда летят пчелы. И увидел – они летят по направлению к какому-то саду.

Тогда Ленин, глядя на этих пчел, тоже пошел к этому саду.

Вот он входит в этот сад. Подходит к домику. Стучит. Оказывается, верно – тут живет пчеловод.

Пчеловод, увидев Ленина, до крайности удивился.

Он сказал:

– Здравствуйте, Владимир Ильич! Как же вы сумели меня найти? Я живу далеко от деревни. И мало кто знает, где я живу. Кто вас проводил сюда, на пасеку? Кто вам показал дорогу?

Ленин засмеялся и сказал:

– Дорогу мне показали ваши пчелы. Это они меня сюда привели.

Пчеловод еще более удивился.

Он сказал:

– Владимир Ильич, вы великий человек и великий гений. В каждом деле вы умеете находить что-нибудь особенное.

Ленин сказал:

– Просто надо быть наблюдательным в каждом случае жизни.

Тут Ленин и пасечник стали беседовать о пчеловодстве. И они два часа об этом беседовали.

Потом Ленин попрощался и ушел домой по той же дороге, по какой он пришел сюда.

Однажды Ленин работал в своем кремлевском кабинете. И ему понадобился список всех членов коллегии Наркомзема. Он хотел просмотреть этот список, чтобы включить туда еще нескольких сотрудников.

Ленин позвонил. Пришла дежурная сотрудница секретариата.

Ленин сказал ей:

– Пожалуйста, дайте мне всю коллегию Наркомзема.

Дежурная поспешно вышла из кабинета. Она была очень удивлена.

Только вчера вся коллегия Наркомзема была на совещании у Ленина. И вот сегодня опять нужно всех собирать. Дежурная взяла список коллегии и стала звонить каждому по телефону, приглашая немедленно явиться к Ленину. Но членов коллегии было много. И надо было затратить по крайней мере полчаса, чтобы всех обзвонить.

Вот наша дежурная сотрудница, охая и вздыхая, звонит по телефону.

Но вдруг из кабинета Ленина раздается три звонка. Это значит, что Ленин требует к себе секретаря.

Секретарь, товарищ Фотиева, немедленно спешит в кабинет.

Ленин строго ей говорит:

– Я не понимаю, что делается у вас в секретариате. Я попросил дать список членов коллегии Наркомзема. Но вот проходит пятнадцать минут, и до сих пор я списка не имею.

Товарищ Фотиева вернулась в секретариат и там узнала, что произошло досадное недоразумение: вместо того чтобы дать список фамилий, эта дежурная, оказывается, приглашает всю коллегию к Ленину.

Узнав, что Ленину нужен список, а не сами сотрудники, дежурная расплакалась. Ей было досадно, что произошла такая ошибка. И она подумала, что ей попадет за это.

Фотиева взяла нужные бумаги и, войдя в кабинет, стала, смеясь, рассказывать о том, что случилось. Она подумала, что и Ленин сейчас посмеется вместе с пей, узнав о такой комичной ошибке.

Но, взглянув на Ленина, она увидела, что он не смеется, что он нахмурился и, видать, недоволен.

Задумчиво и как бы про себя Ленин говорит:

– Неужели же я мог сказать такую неточную фразу?.. Да, действительно, я так и сказал: «Дайте мне всю коллегию…»

Товарищ Фотиева говорит Ленину:

– Владимир Ильич, вы, пожалуйста, извините нашу сотрудницу. Она еще неопытный человек. Недавно у нас работает.

Ленин говорит:

– Но она и не виновата. Это я ошибся. Я неточно выразил свою мысль. Это я виноват.

Наша молоденькая дежурная буквально просияла от радости, когда узнала от Фотиевой, что сказал Ленин.

Она вытерла слезы. Потом засмеялась. И вдруг сказала Фотиевой:

– Вы знаете, в прошлом году я работала машинисткой в одной канцелярии. И там начальник канцелярии продиктовал мне неверную фразу. Вы думаете, что он признался в своей ошибке? Нет, он накричал на меня, сказал, что это я перепутала и что меня нужно выгнать со службы. Я семь дней плакала: так мне это было досадно… А сегодня я огорчилась по своей глупости. Я не знала, что у Ленина такой справедливый характер.

Товарищ Фотиева сказала:

– Нет, это не только справедливость. Признаться в своей ошибке, не переложить ее на чужие головы – это самая прекрасная и, пожалуй, самая редкая черта человеческого характера. Однако вам не надо было плакать: надо быть мужественной во всех случаях жизни.

Между тем в секретариат стали приходить вызванные члены коллегии Наркомзема. Все они были не особенно довольны, когда узнали, что их напрасно вызвали.

Но один из сотрудников сказал:

– Нет, я огорчаюсь не потому, что меня потревожили. Мне единственно жалко, что я сегодня не увижу Ленина.

Другие сотрудники согласились с этим и стали расходиться по домам.

Один молодой рабочий, некто товарищ Лобанов, охранял Смольный. То есть он стоял у дверей и проверял документы. Он проверял у всех, кто входил в Смольный. Потому что если не проверять, мог бы войти какой-нибудь враг. Тем более, это было в самом начале революции, и нужна была особая бдительность. И вот стоит этот Лобанов у дверей Смольного в качестве часового и просматривает документы.

А он был красногвардеец, этот Лобанов. Вдобавок он был путиловский рабочий, исключительно преданный делу революции. И поэтому его и поставили на такой ответственный пост.

Стоит он на этом посту. Винтовка в левой руке. Револьвер сбоку. За поясом ручная граната. Настроение великолепное.

И всем, кто подходит к Смольному, он говорит:

– Минуточку, товарищ! Прежде чем войти, покажите ваш пропуск, чтоб я мог узнать, кто вы такой. А то я дежурю в первый раз и мало кого знаю в лицо.

Ну и, конечно, каждый, кто входил в Смольный, показывал Лобанову свой пропуск.

И Лобанов, беря под козырек, говорил:

– Вот теперь проходите! С моей стороны задержки не будет.

И вот, представьте себе, идет Ленин. Идет пешком. Скромный такой. В своем черном осеннем пальто и в кепке. Идет быстро, но вместе с тем задумчиво. Даже по сторонам не смотрит: до того, видать, углублен в свои мысли. Подходит к дверям Смольного и хочет туда пройти.

А часовой Лобанов не знал в лицо товарища Ленина. Портретов в то время печатали мало. И сам Владимир Ильич только недавно приехал в Петроград. Ну и, конечно, Лобанов мог не знать Ленина по внешнему виду.

В общем, Ленин подходит к дверям. И Лобанов ему говорит:

– Минуточку, товарищ! Покажите ваш пропуск!

Ленин не стал возражать. Он, как бы очнувшись от своей задумчивости, тихо сказал:

– Ах да, пропуск! Извините, товарищ, сейчас найду.

И стал искать свой пропуск в боковом кармане.

А в этот момент подошел к дверям Смольного один какой-то человек, должно быть, из служащих. И, видя, что часовой не пропускает Ленина, возмутился. И крикнул:

– Это же Ленин! Пропустите!

Лобанов тихо ответил этому человеку:

– Без пропуска я затрудняюсь пропустить. До этого раза я еще не имел счастья видеть товарища Ленина. И вдобавок я и вас не знаю и даже не посмотрел еще вашего документа.

Служащий возмутился еще больше и крикнул:

– Извольте немедленно пропустить Ленина!

Вдруг Ленин говорит:

– Не надо ему приказывать, и тем более не надо кричать. Часовой поступает совершенно правильно. Порядок для всех одинаков.

Тут Ленин достает из бокового кармана пропуск. И подает его часовому. Лобанов с трепетом разворачивает этот пропуск. И видит: это действительно пропуск Владимира Ильича Ленина. Лобанов берет под козырек и говорит Ленину:

– Я прошу извинить, Владимир Ильич, что потребовал ваш пропуск.

Ленин отвечает:

– Вы правильно поступили, товарищ. Благодарю вас за отличную службу.

У тетушки Федосьи произошла беда. Ее муж захворал воспалением легких и по случаю этой болезни умер. А он был кровельщик, ее муж. Великолепно чинил крыши. И зарабатывал ничего себе, довольно хорошо. Даже тетушка Федосья пила чай внакладку. А когда он умер, ей, конечно, стало плохо. И пить чай внакладку она уже не могла.

И вот она стала хлопотать, чтоб ей выдали пенсию. Но из этого у нее ничего не вышло.

Ей сказали:

– Пенсию не получишь. Твой муж больно мало работал при Советской власти.

Но Федосья не растерялась от этих слов и стала ходить буквально в каждое учреждение, надеясь, что где-нибудь ей выдадут пенсию.

А в одном учреждении ей сказали, чтоб от нее отвязаться:

– Один человек может поднять твое дело: это Ленин. Сходи к нему, если хочешь.

Тетушка Федосья узнала, что Ленин находится в Смольном. И пошла туда. Конечно, часовой не хотел ее пропустить. Но потом он видит: очень уж безобидная, несчастная старуха. Взял и пропустил.

Тетушка поднялась во второй этаж. И пошла по коридору. Заглянула в одну комнату – нет никого. Заглянула в другую – видит: сидит человек за столом и что-то пишет.

Это был Ленин.

Тетушка, конечно, не знала, что это Ленин. Она подумала, что это сидит какой-то служащий.

И поэтому она говорит ему без особого волнения:

– Сударь, вы по письму или по разбору? Или, может быть, считаете?

Ленин усмехнулся и отвечает:

– А это как приведется. Иногда по письму, иногда по разбору, а в другой раз и считать приходится. А вам что угодно?

Тетушка говорит:

– Видите ли, мне угодно пенсию получить. Благодаря этому я и пришла побеседовать с самим Лениным. Войдите в мое положение и проводите меня к нему!

Ленин снова улыбнулся и говорит:

– А вы расскажите мне ваше дело! Может, мы и без Ленина обойдемся.

Старуха говорит:

– Нет, сударь, без Ленина мы не обойдемся. Дело мое исключительно трудное. И только один Ленин может его поднять.

Ленин говорит:

– А все-таки вы расскажите, что с вами.

Тетушка говорит:

– География моей жизни исключительно простая. Недавно скончался мой муж, по профессии кровельщик. И вот я пенсию себе хлопочу. А мне все говорят: не будет тебе пенсии, твой муж больно мало работал при Советской власти.

Ленин говорит:

– Это они глупости говорят. Ваш муж и не мог много работать при Советской власти, потому что Советская власть образовалась только недавно.

Ленин снимает трубку с телефона и кому-то говорит:

– Сейчас к вам придет одна гражданка. Надо будет ей оформить пенсию.

После этого Ленин обращается к тетушке Федосье и говорит:

– Пойдите по коридору в третью дверь отсюда. И там ваше дело будет устроено.

С превеликим недоверием идет тетушка Федосья туда, куда ей указали. Но там без лишних слов ей выдают бумагу на получение пенсионной книжки. В тот же день тетушка получает пенсию и, безмерно счастливая, идет на базар и там покупает себе сахару и мануфактуры. И потом она заходит в один кооператив, чтобы приобрести там синьку для стирки белья. И вдруг в этом кооперативе она видит портрет того, с кем она сегодня беседовала. Она крайне удивилась, увидев этот портрет, и спросила заведующего лавкой:

– Сударь, не скажете ли, кто изображен на портрете? Я интересуюсь этим потому, что сегодня с ним беседовала.

Заведующий говорит:

– Быть того, бабка, не может. Это Ленин.

– Стало быть, я беседовала с Лениным.

И, придя домой, она рассказала управдому о том, что с ней случилось. И спросила его:

– Как вы думаете, почему Ленин не признался мне в том, что это он и есть Ленин?

Управдом немножко задумался и так ей ответил:

– Бывают разные люди, мамаша. Одни люди кричат и похваляются: дескать, мы то, мы другое, мы вон какие, немазаные, сухие… А бывают люди, которые не кричат, не хвастаются и ничем не задаются, а просто делают свое дело с превышением. И это есть превосходные люди, и тебя, мамаша, можно сердечно поздравить, что ты беседовала с таким человеком.

Тетушка Федосья, вздохнувши, говорит:

– Ах, все-таки я чересчур жалею, что он мне не признался! Я бы ему низко поклонилась.

Однажды Владимир Ильич Ленин сидел в своем кремлевском кабинете и работал.

На столе стакан чаю. На блюдечке сухарь. В те годы был ужасный голод. И население питалось чем попало. Кушали овес и картофельную шелуху. Что касается хлеба, то хлеба выдавали людям по одному небольшому кусочку на целый день.

Конечно, для товарища Ленина можно было бы найти наилучшую еду. Но он запрещал это делать. Он не мог позволить себе сытой жизни, когда голодала вся страна. И он даже чай пил без сахара.

Так вот, сидит Владимир Ильич Ленин, работает и в перерыве завтракает: пьет чай и кушает сухарь.

Открывается дверь, и входит секретарь.

Он говорит Ленину:

– Приехал из Петрограда управляющий рыбным делом. Он непременно вас хочет видеть.

Ленин говорит:

– Хорошо. Пусть он войдет!

И вот входит управляющий.

Он простой рыбак. Революция поставила его на большую должность, с тем чтобы он улучшил рыбную промышленность. И, болея душой за свое дело, он и приехал к Ленину, чтобы ему сказать, отчего плохо ловится рыба. Нужны деньги на ремонт лодок и на покупку сетей. А то рыба, не дождавшись советских сетей, уплывает в английские воды. Вот управляющий объясняет Ленину, отчего нет рыбы. И сам стоит у письменного стола. И не садится. Хотя Ленин дважды указывает ему на стул и просит его сесть. Но он не может сесть. Он за спиной в руках держит огромный пакет. В пакете завернута копченая рыба. Это подарок Владимиру Ильичу.

Управляющий сам коптил эту рыбу. И специально привез ее в Москву, чтобы преподнести Ленину.

Конечно, он мечтал сразу преподнести эту рыбу, как только войдет в кабинет. И с этой целью он и заложил пакет за спину, чтобы удивить Ленина неожиданным подарком.

Он даже приготовил слова, с какими он хотел вручить подарок: «Вот, дескать, это вам, дорогой Владимир Ильич. Небольшая копченая рыбешка. Кушайте себе на здоровье и поправляйтесь». Но когда рыбак вошел в кабинет, он немножко оробел, растерялся, все приготовленные слова выскочили у него из головы, и он решил преподнести рыбу после служебных разговоров.

И по этой причине пакет так и остался у него за спиной.

И вот стоит он в неудобной позе, с копченой рыбой позади, и докладывает Ленину, отчего плохо ловится рыба.

Ленин говорит:

– Деньги мы вам дадим. И все просьбы ваши исполним. А вы, уж пожалуйста, ловите побольше рыбы, чтобы уменьшить голод среди населения.

Ленин попрощался с рыбаком. А тот, собравшись с духом, положил свою рыбу прямо на стол и говорит:

– Тут для вас, Владимир Ильич… рыбешку поймали… Закоптили в лучшем виде…

И вдруг рыбак видит, что Владимир Ильич крайне недоволен. И даже нахмурился. Рыбак смутился еще больше и сказал:

– Уж пожалуйста, Владимир Ильич… Примите подарок…

Но Владимир Ильич не взял эту рыбу. Он строго сказал:

– Благодарю вас, товарищ, но я не могу принять вашу рыбу. У нас в стране дети голодают. Напрасно вы мне ее привезли.

Рыбак окончательно смутился. Бормочет:

– Закушайте, Владимир Ильич. Исключительно вкусная рыба. Поймали прямо в воде…

И вдруг рыбак видит, что Ленин позвонил.

– Мама дорогая, – думает рыбак, – что же это получилось?

На звонок приходит секретарь.

Ленин говорит ему:

– Вот что! Возьмите эту рыбу и пошлите ее в детский дом!

Увидев, что рыбак до крайности смущен, Ленин протянул ему руку и сказал:

– От имени детей благодарю вас, товарищ, за подарок.

Однажды Ленин гулял в лесу и вдруг увидел, что какой-то мужчина дерево пилит. А это пилил дерево некто Николай Бендерин. Немолодой мужчина, с огромной бородой. И очень дерзкий. Он был по профессии печник. Но, кроме того, он мог все делать. У него сломалась телега. И вот он пришел в лес, чтобы спилить дерево для починки этой телеги. Вот он пилит дерево. И вдруг слышит: кто-то ему говорит:

– Добрый день.

Бендерин оглянулся. Смотрит: перед ним стоит Ленин. А Бендерин, конечно, не знал, что это Ленин. И ничего ему не ответил. Только кивнул головой: дескать, ладно, здравствуйте, не мешайте мне пилить.

Ленин говорит:

– Зачем вы дерево пилите? Это общественный лес. И тут нельзя пилить.

А Бендерин дерзко отвечает:

– Хочу и пилю. Мне надо чинить телегу.

Ничего на это не ответил Ленин и ушел.

Через некоторое время, может быть там через месяц, Ленин опять встретил этого печника. На этот раз Ленин гулял в поле. Немножко устал. И присел на траву отдохнуть.

Вдруг идет этот печник Бендерин и дерзко кричит Ленину:

– Зачем вы тут сидите и траву мнете? Знаете, почем сейчас сено? Будьте добры, встаньте с травы.

Ленин встал и пошел к дому.

А с Лениным была его сестра. Вот сестра и говорит печнику Бендерину:

– Зачем вы так грубо кричите? Ведь это Ленин, председатель Совета Народных Комиссаров.

Бендерин испугался и, ничего не сказав, побежал домой. И дома говорит жене:

– Ну, Катерина, пришла беда. Второй раз встречаю одного человека и с ним грубо разговариваю, а это, оказывается, Ленин, председатель Совета Народных Комиссаров. Что мне теперь будет, не могу представить.

Но вот проходит еще некоторое время, может быть там два месяца, и наступает зима. И понадобился Ленину печник. Надо было исправить камин, а то он дымил. А кругом по всем деревням только и был один печник, этот Бендерин.

И вот приезжают к этому Бендерину два военных и говорят:

– Вы печник Бендерин?

У Бендерина испортилось настроение, и он отвечает:

– Да, я печник Бендерин.

Военные говорят:

– В таком случае одевайтесь. Едем к Ленину в Горки.

Бендерин испугался, когда услышал эти слова. И настроение у него еще более испортилось.

Он одевается, руки дрожат. Говорит жене:

– Ну, прощайте, Катерина Максимовна. Наверно, уж с вами больше не увидимся. Наверно, Ленин припомнил все мои грубости: и как я его в поле пугнул и как насчет дерева дерзко ответил. Наверно, он все это вспомнил и решил меня в тюрьму посадить.

И вот вместе с военными едет печник в Горки. Военные приводят Бендерина в комнаты. И навстречу ему из кресла поднимается Ленин.

Ленин говорит:

– А, старый знакомый. Помню, помню, как вы меня на покосе пугнули. И как дерево пилили.

Бендерин задрожал, когда услышал эти слова. Стоит перед Лениным, мнет шапку в своих руках и бормочет:

– Простите меня, старого дурака.

Ленин говорит:

– Ну, ладно, чего там! Я уж забыл про это. Что касается травы, то, пожалуй, вы были правы. Это не дело, что я сидел на покосе и мял траву. Ну, да не в этом дело. А не можете ли вы, дорогой товарищ Бендерин, сослужить мне одну маленькую службу? Дымит у меня камин. И надо ого исправить, чтоб он не дымил. Можете ли вы это сделать?

Бендерин услышал эти приветливые слова и от радости дар речи потерял.

Только кивает головой: дескать, могу исправить. И руками показывает: дескать, пусть мне принесут кирпичи и глину. Тут приносят Бендерину глину и кирпичи. И он начинает работать. И вскоре все выполняет в лучшем виде и с превышением. Тут снова приходит Владимир Ильич и благодарит печника Бендерина. Он дает ему деньги и приглашает за стол выпить стакан чаю.

И вот печник Бендерин садится с Лениным за стол и пьет чай с печеньем. И Ленин дружески с ним беседует. И, попивши чаю, печник Бендерин прощается с Лениным и сам не свой возвращается домой.

И дома говорит жене:

– Здравствуйте, Катерина Максимовна. Я думал, что мы с вами не увидимся, но выходит наоборот. Ленин – это такой справедливый человек, что я даже и не знаю, что мне теперь о нем думать.

Ленин и печник

Ленин очень-очень любил охотиться. Он охотился на уток, на глухарей, на зайцев и на волков.

Но и на лисиц он тоже любил охотиться. Лисица – хитрое животное. И поэтому охотиться на нее очень интересно. Лисицы имеют обыкновение жить в норах. Но только благодаря своей хитрости они сами не роют себе нор. А они увидят какую-нибудь готовую нору, которую, например, вырыл себе барсук, и преспокойно там поселяются. Потом приходит барсук. И – здравствуйте! – уже кто-то живет в его норе.

Ну, барсук, конечно, неприятно поражен, удивляется, что в его квартира расположилась лиса. И думает: «Это недоразумение, наверное она сейчас уйдет».

Но лиса и не думает уходить. Лежит в норе и глазки закрыла, будто это ее не касается.

Тогда барсук тоже лезет в нору. Думает: «В крайнем случае как-нибудь проживу вместе с этой рыжей теткой с длинным хвостом». Но, оказывается, вместе с лисицей жить ему неинтересно: она вороватая. Нишу крадет. И вдобавок занимает в норе лучшее место. Так что у бедняги барсука иной раз хвост наружу торчит. И, конечно, ему неприятно так жить. Это и зверь может укусить его за хвост. И дождь капает.

И тогда барсук в грустном настроении уходит куда-нибудь в другое место и роет себе новую нору, благо у него нос длинный.

А лисица рада и довольна, что ушел барсук. И начинает жить в норе в свое удовольствие.

А охотничьи собаки выискивают эти норы и выгоняют оттуда лисиц. Собаки начинают лаять, рыть землю или снег, и тогда лисица от страха пулей выскакивает из норы. Собаки бегут за нею. Выгоняют ее на охотников. Охотники стреляют, но только не всегда попадают, потому что лисица увертливая. Сейчас она здесь, через минуту – там. Потом, глядишь, ее хвост за деревом мелькнул. И вдруг исчезла лисичка. И след простыл.

Так вот, однажды московские охотники устроили охоту на лисиц. И устроили очень организованно. Даже на опушке леса развесили флажки. Эти флажки от ветра колебались. И зверь, увидев, такие флажки, обыкновенно останавливался и от страха не бежал дальше. А это и требовалось охотникам.

Вот расставили охотников.

И Владимиру Ильичу Ленину тоже показали место, где ему стоять.

И Ленин в полушубке и в валенках стал у дерева на одной дорожке. И стоит с ружьем, ожидает.

Вдруг в лесу отчаянно залаяли собаки. Это значит, они нашли лису и сейчас ее выгонят из леса на полянку.

Охотники насторожились. И Ленин тоже насторожился. Посмотрел, правильно ли заряжено его ружье.

А кругом удивительно красиво. Полянка. Лес. Сверкающий пушистый снег на ветках. Зимнее солнце золотит верхушки деревьев.

Вдруг, откуда ни возьмись, в аккурат прямо на Ленина из леса выбежала лисица.

Это была красивая рыжая лисица с огромным пушистым хвостом. Это была ярко-рыжая лисица, и только кончик хвоста у нее был черный.

Она, спасаясь от собак, выбежала на полянку и, заметавшись по полянке, остановилась, увидев человека с ружьем.

На несколько секунд лисица замерла в неподвижной позе. Только хвост ее нервно качался. И испуганно сверкали ее круглые глазенки с вертикальными зрачками.

Лисица не могла сообразить, что ей делать и куда бежать. Сзади собаки, впереди человек с ружьем. И вот поэтому она растерялась и замерла в неподвижной позе.

Ленин на охоте

Ленин вскинул ружье, чтоб в нее выстрелить.

Но вдруг опустил руку и поставил ружье в снег, к ногам.

Лисица, вильнув своим пушистым хвостом, бросилась в сторону и тотчас исчезла за деревьями.

А тут же у дерева, недалеко от Ленина, стояла его жена, Надежда Константиновна. Она с удивлением спросила:

– Почему же ты не выстрелил?

Ленин, улыбнувшись, сказал:

– Знаешь, не мог выстрелить! Очень уж красивая была лиса И мне поэтому не хотелось ее убивать. Пусть живет.

Тут подошли другие охотники и тоже стали удивляться, почему Ленин не выстрелил, когда лисица была так близко и даже не бежала.

И, узнав, отчего Ленин не выстрелил, охотники еще больше удивились. А один охотник сказал:

– Чем красивее лиса, тем она ценнее. Я бы в нее выстрелил.

Но Ленин на это ничего не ответил.

У нас папаша был кровельщик, работал в Смольном, да перед самой революцией и скончался. Так что и жалованье недополучено. Временное правительство явилось, мамаша пошла относительно денег, воротилась со стыдом, как с пирогом. Только и спросили: «А ты, бабка, видала, как лягушки скачут?»

Зима нас прижала, мамаша говорит:

– Все Ленина хвалят теперь: не сбродить ли мне в Смольный-то? …

Какое-то утро встаем – нету старухи. Думаем, у обедни, а она это в Смольный угребла… И подумайте-ка, ползала-ползала там по кабинетам да на Владимира Ильича и нарвалась… Пишет он, запивает конфетку холодным чаем…

Она нисколько не подумала, что это он сам, тогда портретов-то мало было, и спрашивает:

– Вы, сударь, на какой главы: на письме или на разборе?

Он россмехнулся:

– Как приведется, сударыня. Вам на что?

– Меня люди к Ленину натакали, ко Владимиру Ильичу.

Говорят: «Твое дело, Федосья Никитишна, изо всех начальников один Ленин может распутать…» А я гляжу на вас, как быстро пишете, и думаю: экой господин многограмотный, уж, верно, не из последних начальников… Где мне Ленина искать, не войдете ли в мое положение?..

Преспокойно уселась да вкратце и доложила. У Ленина глаза сделались веселы, расхохатыват…

– Верно, Федосья Никитишна… Без Ленина обойдемся.

Вызвал сотрудника, выметку из книжечки дал:

– Товарищ, срочно оборудуйте Федосье Никитишне ее дело.

…Мамаша домой приходит и деньги выкладыват.

– Все начальники в Смольном хороши! И без Ленина дело сделали.

А через месяц приносит с рынка фотографическую карточку:

– Вот купила начальника, с которым в кабинете-то сидела…

Мы взглянули, да и ахнули:

– Мамаша, ведь это Ленин и был!..

Белые с Севера убежали, мы опять во свое место из Вологды вернулись.

У нас в учреждении порядочно стало местной молодежи служить.

Другой раз на них смотришь, думаешь: «Что-то у вас, ребята, в голове? Понимаете ли, в какое время живете?»

Политпросветительная работа еще только налаживалась… Народ молодой, по службе дело отведут в пятом часу и домой полетят.

Пожалуй, всех бойчее из них Шкаторин был. Только такой: смехи да хи-хи. Я так считал: вовсе ты, парень, девичий пастух.

Я партийный, у меня сердце болело, что не вхожу в них, не внушаю, не объясняю о деле Ленина. На собраньях-то, конечно, много речей было сказано, да речи – что… И вдруг телеграмма: Ленин умер.

… Я иду с телеграфа-то, а уж к ночи. И мороз к сорока градусам небось… И кто-то меня с ног сбил… У меня слабы ноги-то. Я стал в таком направлении, смотрю: Шкаторин в одном пиджачишке, на одной ноге валенок, на другой калоша. Я говорю:

– Шкаторин, что с тобой?!

А он:

– Гаврило Василич, это правда, что Ленин умер?

Я заплакал:

– Умер наш Ленин… Откуда ты летишь-то?

– Из дому.

– Где живешь-то?

– В Слободке.

– Как же ты наг-то через весь город летел?

– А сказали, что Ленин умер. Я испугался, побежал сюда. Некогда тужурку было искать…

С этой поры больше родных детей ценю я и люблю нашу молодежь.

…У нас ребята в газеты читали: за границей партия шла рабочих с пением в майский день. Полиция наскочила – и в тюрьму. Одного давно искали. Его в ту же ночь – застрелить… Он под дулом-то выхватил газету – майский номер, там Ленин во весь лист – и накрыл глаза… Солдаты ружьем брякнули, честь отдали: «Не можем в Ленина стрелять».

Шел мальчик из села Ям. Он нес пустую корзинку. Дорога была ему знакома: поле, речка, мост через речку. А за мостом тропинка вела в гору. На горе за большими деревьями стоял белый дом с колоннами.

Недалеко от этого дома мальчик догнал человека в синей рубашке и тапочках.

Мальчик сказал ему:

– Тут Ленин живет.

Человек сдвинул с большого лба кепку на затылок и, сощурившись от солнца, поглядел на мальчика.

«Городской», – подумал мальчик и добавил:

– Место наше знаменитое. Сюда из города часто приезжают.

– Место хорошее, – согласился человек в синей рубашке.

Они пошли рядом.

Мальчик сказал:

– Охота мне поглядеть на Ленина.

– Зачем?

– Ну, как это такое «зачем»! Чтоб знать, какой он из себя.

– Обыкновенный. На меня, говорят, похож. Ну прямо не отличишь.

– Ну да, как же, «не отличишь»!

Человек весело захохотал, закинув голову:

– Так, значит, не похож?

Мальчик поглядел на его рубашку, на тапочки:

– Разве Ленин ходит в синей рубашке? Он – в черном пиджаке. Или во френче…

Так, разговаривая, пришли они незаметно к большим деревьям, за которыми стоял дом с колоннами. Человек в синей рубашке остановился.

– А тебя как зовут, мальчик? – спросил он. – Ты куда идешь-то?

– Мишей зовут. А иду я в совхоз за капустой.

– Ну, значит, тебе прямо, а мне в сторону. Прощай, Миша.

Мальчик пошел дальше один. На дороге около грядки с цветами стояла женщина с граблями. Когда мальчик подошел поближе, она оперлась на грабли и спросила:

– О чем это ты там с Лениным говорил?

Мальчик поставил корзинку и хотел бежать назад.

А Ленин уже ушел.

Деревья в парке были большие, тенистые. И росли они на высоком месте. Отсюда, с горы, было видно поле, за полем – деревня, за деревней – железная дорога. А слева от парка текла речка Пахра.

Иногда Владимир Ильич спускался по тропинке вниз, шел к речке, встречался с крестьянами, беседовал с ними про их дела. А иногда останавливался на дорожке в парке и следил, как тают за деревней белые дымки над далекими паровозами.

Возле дорожки, на повороте, росла большая ель. Ветви ее нависали над дорожкой, и на песок падала тень, такая густая, что солнечных кружков в ней можно было насчитать три-четыре, не больше.

Сюда в жаркие летние дни собирались играть ребята. Усталые люди садились отдохнуть под деревом.

Однажды (было это в июне 1920 года) пришел Ленин к этому месту и увидел: остался от большой ели один пень, а ствол лежит на траве спиленный. Верхушка и сучья обрублены топором.

Владимир Ильич вернулся домой и стал расспрашивать:

– Кто срубил? И как это комендант не уследил?

А комендант в Горках заведовал всем хозяйством: домом и другими постройками, электрической станцией. И парк охранять тоже было его обязанностью.

Пошли к коменданту узнавать, как это случилось, что в парке стали рубить деревья.

И оказалось, что срубил елку сам комендант.

Узнав про это, Владимир Ильич рассердился не на шутку:

– Экое безобразие! Посадить его под арест!

Коменданту и в голову не приходило, что его так накажут. И он пошел к Ленину объяснить, зачем спилил дерево. Но Владимир Ильич ответил ему строго:

– Деревья в парках растут не для того, чтобы их на дрова рубить. Это и маленьким ребятам понятно. А вы ведь взрослый человек.

Комендант расстроился и начал не совсем связно говорить, что, конечно, он сделал ошибку, но нельзя ли для первого раза как-нибудь полегче наказать его.

– Полегче? – удивился Владимир Ильич. – Да ведь это не мое дерево. Это народное достояние. Значит, нельзя полегче.

И комендант ушел ни с чем.

В тот день даже кто-то из родных стал заступаться перед Владимиром Ильичом за коменданта. А Ленин сказал: хуже всего, что срубил дерево не кто-нибудь другой, а именно комендант. Человека поставили охранять народное имущество, а он его портит. От этого его вина еще больше.

Так и отсидел комендант неделю под арестом.

Ленин любил охоту. Но охотиться ему приходилось редко: не было для этого времени. Может быть, потому, стреляя, он и давал иногда промахи. Но это не портило ему удовольствия. Когда Ленин отдыхал после болезни, товарищи решили пригласить его на лисью охоту. Было это зимой, в хороший морозный день. Охоту устроили с флажками. Вокруг леса, где была лисья нора, расставили красные флажки. Потом охотники стали по своим местам. Остановился за огромной сосной и Владимир Ильич.

Где-то вдали раздался гулкий лай, потом прогремел в лесу далекий ружейный выстрел. Ленин стоял с ружьем в руках. Стало тихо кругом. Видно, лису выгнали в другой конец леса. Какая-то птица пролетела над головой Владимира Ильича, задела ветку на сосне, стряхнула снег. Сверху, медленно кружась, посыпались легкие снежинки.

Очень красиво и тихо было в лесу.

Неожиданно из-за молоденькой елки показалась лиса. Она оглянулась, потом вытянула шею – должно быть, нюхала воздух. Шерсть на ней была длинная, пушистая. Особенно хорош был хвост. Когда лиса шевелила им, хвост переливался на солнце рыжими искорками.

Владимира Ильича лиса не видела: он стоял за сосной.

Лиса вдруг прыгнула вперед и остановилась. Она прислушалась, повела хвостом и тревожно поглядела вдаль темными круглыми глазами: почуяла человечьи следы.

В это время недалеко от Ленина колыхнулся от легкого ветра флажок. Лиса испугалась и метнулась назад.

А к Ленину уже бежал старый охотник и сердито что-то кричал.

Владимир Ильич стоял, опустив книзу дуло ружья.

– Что ж не стреляли-то? Ведь она рядом стояла, Владимир Ильич!

Ленин улыбнулся и ответил:

– Жалко стало. Уж очень она красивая.

В конце февраля в доме на антресолях поселялся Секрет. Он был беспокойный: стучал молотком, тарахтел швейной машинкой, визжал, как пила, и похрипывал, как лобзик.

Стоило детям в столовой хоть на минуту остаться без родителей, Секрет соединял их головы и начинал таинственно шептать.

С появлением мамы он исчезал, и дети садились по местам с самым равнодушным видом.

Аня, Саша, Володя и Оля дали друг другу слово беречь Секрет и папе с мамой его не выдавать. Здесь же были Маняша и Митя. На Маняшу можно было положиться – ей два года, а Мите хоть и шесть, но он никак не может смириться с тем, что о Секрете не должна знать мама. Вечером Митя не вытерпел, подошел к маме и прошептал:

– Мамочка, а у нас есть секрет. Хочешь, скажу?

Мама строго посмотрела на младшего сына:

– Нет, я и слушать не буду. Секрета выдавать нельзя, его надо беречь.

По вечерам мама не заходила к детям наверх, чтобы не столкнуться с Секретом. Она сидела в столовой, вязала и улыбалась. Когда Аня попросила разрешения оставить себе деньги, заработанные за уроки, мама не спросила, зачем они ей понадобились. Она даже не заметила, что швейная машинка переехала из столовой в Анину комнату. Папа сидел у себя в кабинете и, заткнув уши, работал, чтобы не слышать, как Секрет прошивает стуком швейной машинки весь дом.

Семья Ульяновых

За ужином родители не замечали ни золотистых стружек, запутавшихся в кудрях Володи, ни висевших на шее у Оли прядей цветных ниток, ни забинтованного у Саши пальца, ни перемазанного красками лица Мити. И папе почему-то в эти вечера не хотелось сыграть с Сашей в шахматы…

Только часы ни с чем не считались. Им не было дела ни до какого Секрета. И если бы они не били по вечерам девять раз, мама и не вспоминала бы, что детям пора спать.

Секрет помогал готовить уроки особенно тщательно, он не мог допустить, чтобы из-за него дети схватили, чего доброго, плохую отметку.

Накануне торжественного дня Секрет должен был спуститься с антресолей вниз, и мама с папой ушли к знакомым.

Саша с Володей принялись натирать воском крашеные полы и чистить себе и сестрам ботинки. И полы, и ботинки сверкали, как зеркальные. Аня и Оля крахмалили, наглаживали братьям воротнички, рубашки и себе ленты. Митя наводил порядок в игрушках. Маняша сидела в детской, и, чтобы ей не было скучно, Оля дала ей поиграть своим Секретом. В этот вечер Маняша никому не мешала.

И когда, казалось, все было готово и до прихода родителей оставались считанные минуты, разразилась беда.

Оля с плачем прибежала к Ане:

– Смотри, что Маняша натворила! Где она только ножницы разыскала?

Аня ахнула, и сестры побежали к братьям за помощью. Володя увидел заплаканное лицо Оли, вынул из кармана платок, вытер ей слезы.

– Не плачь, – уговаривал он свою подружку. – Саша сейчас что-нибудь придумает.

Саша не умел огорчаться и всегда находил выход из положения, даже когда Секрет, казалось, был непоправимо искалечен.

Саша принялся рисовать. Аня подбирала нитки. Володя вдевал нитки в иголки. Оля вытерла насухо глаза и принялась за работу. Беда была ликвидирована, а Секрет после поправки стал еще красивее.

6 марта Секрет заставил маму спать дольше обычного, чтобы дети ушли в гимназию до того, как она проснется.

Уроки в этот день тянулись необыкновенно долго. Зато, когда они закончились и Саша с Володей встретились у Мариинской гимназии с сестрами, чтоб вместе идти домой, всем им показалось, что солнце светит совсем по-весеннему и улицы сверкают в праздничном инее, а Володя прислушался и нашел, что галки сегодня поют, как скворцы.

В доме пахло праздником.

Мама, одетая в свое лучшее платье, сидела с папой в столовой и ждала детей. Сверху доносился веселый переполох.

И вот они, шестеро детей, спускаются по лесенке и тремя парами входят в столовую. Впереди идут Маняша с Митей, за ними Оля с Володей и затем Аня с Сашей. У каждого за спиной Секрет, который они сейчас откроют маме.

Заполнили комнату, остановились. Шесть пар сверкающих глаз с восхищением смотрят на свою маму. Она сегодня такая красивая! Ей так идет синее платье с белым воротничком и волосы белые, как кружево, над высоким лбом! На лице улыбка, и в карих глазах поблескивают солнечные искры. Папа в парадном сюртуке стоит за стулом мамы, сияющий, торжественный.

– Дорогая наша мамочка! – говорит она звонким, срывающимся голосом. – Мы поздравляем тебя с днем рождения. Желаем, чтобы ты всегда была здорова, всегда счастлива, всегда улыбалась.

– Спасибо, дорогие мои, спасибо! – И у мамы срывается голос и в глазах блестят слезы.

– Маняша, иди, – шепчет Аня.

Маняша бежит к маме, подает на блюдечке крохотный колобок. Она сама его состряпала.

– Попробуй, – предлагает она маме и живо взбирается к ней на колени.

– Ах, как вкусно! – откусила мама кусочек, а остальное Маняша запихала себе в рот.

Митя, выпятив важно губы, несет на ладонях конверт, разрисованный диковинными цветами и неведомыми зверюшками. Все самые яркие и веселые краски и все свое умение вложил Митя в рисунок. А как старательно выведены на листке четыре слова: «Дорогая мамочка. Поздравляю. Митя»!

Мама прочитала вслух и передала письмо папе:

– Смотри, какое чудное поздравление!

И папе очень понравился Митин подарок.

У Оли отлегло от сердца: как раз под этим лепестком и была злосчастная дырка, вырезанная ножницами Маняшей.

Маняша взглянула на подушку и уткнулась лицом маме в грудь.

Володя вздохнул. Подушка затмила все подарки. Понравится ли маме его подарок? Он поставил на пол маленький светлый домик с круглым окошечком.

– Мамочка, этот скворечник я приделаю к вязу возле кухни. В нем поселятся скворцы и будут петь тебе песни. Они ведь скоро прилетят.

– Какая прелесть! – обрадовалась мама. – В детстве у меня перед окном был точно такой же скворечник. С тех пор я очень люблю скворцов. Спасибо, Володюшка!

Саша развернул лист белой бумаги и вынул дощечку. Нет, это когда-то была дощечка, а лобзик и пилка в руках Саши превратили ее в тонкое кружево с красивыми зубцами и причудливо изогнутыми веточками и цветами.

– Это дощечка для резки хлеба, – сразу поняла мама. – Как раз мне ее и не хватало. Но она такая красивая, что, право, жалко на ней резать хлеб. Я буду ее очень беречь.

Наконец пришла очередь Ани. Она раскрыла свой секрет. Теплая байковая кофточка, желтая, как цыплячий пух, была отделана коричневым воротником и манжетами. Материю Аня купила на свой первый трудовой заработок. Сама скроила и сшила.

Мама примерила кофточку и не захотела ее снимать. Уж очень она ей понравилась.

Где-то хлопнула дверь. Папа засмеялся:

– Это господин Секрет убежал.

И сразу стало шумно и весело. Шестеро детей уселись за стол. На одном конце Мария Александровна, на другом – Илья Николаевич.

– А у меня тоже подарок – всем нам по случаю дня рождения нашей мамочки.

Папа вынул из конверта большую фотографию, на которой была снята вся семья.

Дети вспомнили, как осенью папа водил их всех в фотографию, и как долго их там усаживали и не велели дышать и моргать, и как Маняша испугалась фотографа, когда он накрылся черной пеленкой.

И вот перед ними готовая фотография.

– Как хорошо, что у нас есть мама! – сказал папа. – Она заботится о всех нас и очень нас любит. Скажем ей спасибо за это. И мы все тоже крепко любим ее.

В папином кабинете Аня и Саша занимаются астрономией. Сейчас они увидят, как ночь сменяется днем и почему наступает весна, а за ней лето, осень и зима.

Вместо солнца светит керосиновая лампа с рефлектором.

Земной шар величиной с Маняшин мячик вращается вокруг своей оси и вокруг солнца-лампы. Совсем крохотная луна, прикрепленная к длинному стерженьку, обращается вокруг земли.

Этот астрономический прибор – теллурий – папа выписал и недавно получил из Петербурга.

– Вообразим, что я на Луне, – говорит Аня. – Я лечу вокруг Земли. – Аня закрыла глаза. – Какая красавица Земля в солнечном свете!

– А ты переберись на другую половину Луны и посмотри, что там, – шутит Саша.

Илья Николаевич сидит рядом, показывает Саше, как надо управлять теллурием.

– Когда-нибудь пытливый ум человека заглянет и на другую сторону Луны, – говорит Илья Николаевич. – А сейчас мы устроим с вами солнечное затмение…

Рядом в гостиной горит только одна настенная лампа над роялем, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Окна запушены изморозью. В передней весело потрескивают дрова в печке. Мама с младшими детьми готовится к увлекательной поездке.

Володя бегает из папиного кабинета в гостиную и обратно и не знает, на что ему решиться. Хочется самому сменить зиму на весну, и трудно устоять против соблазна прокатиться на тройке.

Родители Володи Ульянова

Наконец он уступает просьбам младших при условии, что ямщиком будет он, Володя.

Мама, Оля и Митя готовятся к путешествию: сдвинули вместе четыре стула – это сани. Впереди Маняшин высокий стул – козлы. Широкое низкое кресло с тремя зубцами на спинке отлично заменяет тройку вороных.

Володя запрягает лошадей: накручивает веревочки на зубцы кресла, подтягивает подпруги. А лошади застоялись, им не терпится пуститься в путь. Кучер сердито покрикивает на них.

Мама с Маняшей усаживаются на заднее сиденье, Оля и Митя – на переднее. Оля закуталась в теплый платок, Митя повязал башлык, Маняша натянула на голову капор. Даже мама повязала голову платочком. Путь предстоит дальний. Мороз лютый. Ямщик подтягивает кушак, надевает рукавицы и спрашивает густым басом:

– Далеко ли ехать, сударыня?

– Сегодня мы поедем в страну Добра и Радости, – отвечает Мария Александровна. – Знаете ли вы туда дорогу?

Володя задумался.

– Кажись, это за Подтянутой губернией, уездом Терпигоревым, Пустопорожней волостью?

– Да, да, – подтверждает мама. – Дорога туда нелегкая. Мы встретим много препятствий и опасностей. Ну, в добрый час! Закутайтесь получше, дети, – говорит мама, – поднимается ветер.

Оля натянула на самые глаза платок, Митя потуже завязал концы башлыка, и Маняша закрыла уши капором.

– Смотрите, какие мохнатые ели стоят по обе стороны, они закутались в снег, как в вату, чтобы не замерзнуть. А на пригорке ель совсем розовая – это ее закатное солнце освещает. – Мама показывает рукой на окно, разрисованное инеем.

И не темная застекленная веранда, а зимняя сказка возникает перед глазами детей. В белой дымке инея проносятся леса, их сменяют поля, а по ним до самого горизонта тянутся синие дороги.

– Смотрите, – кричит Оля, – солнце из золотого совсем стало красное, на него смотреть можно!

– Быть непогоде, – басит ямщик и постегивает кнутиком лошадей.

Маняша таращит большие черные глаза: где это мама и Оля увидели солнце?

– Смотри-ка, Маняша, из-под елочки выпрыгнул зайчик. – Мама показывает в сторону фикуса.

– Не вижу, – простодушно отвечает Маняша.

– Ну как же не видишь? – удивляется Митя. – Он на двух лапках сидит, передними мордочку моет.

– Он какой, серый или белый?

– Белый как снег, а ушки у него розоватые, – фантазирует Оля.

– Теперь вижу, – покорно соглашается Маняша, поглядывая на фикус, только ушки у него зеленые.

– Н-но, милые, н-но, вороные! – покрикивает ямщик и оглядывается на пассажиров. – Сейчас через огненную реку переезжать будем, только отважные могут перебраться через нее, трусливые пусть заранее выходят.

Дети смотрят на маму. Митя говорит:

– Мамочка, вчера няня меня куриным пером пугала, такая страшная большая тень ползла на стене, а я закрыл глаза и не испугался.

– Ну, вот ты и стал смелее, – говорит мама, – сумеешь через огненную реку переехать.

Володя обернулся и, прищурив левый глаз, внимательно посмотрел на Олю.

– Может быть, барышне страшно, она не поедет дальше? Вон красный туман над рекой, сейчас мы ринемся в пламя.

– Я не страшусь! – гордо ответила Оля.

Митя вобрал голову в плечи, закрыл лицо руками, ямщик погнал лошадей во весь опор, и вот уже вокруг ревет пламя, спирает дыхание, огненные языки тянутся к лицу и рукам.

– Н-но, милые, н-но, вороные! – Ямщик разгоняет дым и пламя перед лицом, что есть силы стегает лошадей. – Ну, вот и проскочили огненную реку!

Все облегченно вздыхают.

Теперь Митя твердо знает, что ему нечего бояться тени какого-то куриного пера.

– Нам бы засветло проехать мимо башни Змея Горыныча, – беспокоится мама. – Он видит только ночью. У него один глаз, и тот загорается, когда восходит луна.

– Ямщик, мы проедем башню засветло? – опасливо осведомляется Митя.

– Приложим все наше старание, – отвечает ямщик и вдруг натягивает вожжи: – Тпру-у, тпру-у!

– Почему остановились? – спрашивает Мария Александровна.

– Пристяжная распряглась. Вот подтяну хомут, почищу под дугой бубенчики, чтобы веселее звенели, и поедем дальше. – Володя подтянул веревочки на крайнем зубце кресла. Взобрался на козлы, погоняет лошадей.

– Сорока на сучке сидит, нас в гости приглашает, – подмечает Митя.

– Лисица ее под деревом караулит. Ишь, плутовка, как хвостом машет, – добавляет Оля, – ласково так машет, но ты, сорока, ей не верь…

– Я вижу, белочка на дерево карабкается, – придумывает уже и Маняша, – карабкается, как наша Оля.

– Н-н-но, милые, н-н-но, вороные, живей! Овса, что ли, не ели? Держитесь крепче, господа хорошие, сейчас под горку понесемся! – кричит ямщик.

Седоки схватились за спинки стульев, ветер в лицо бросает пригоршни снега, слепит глаза, но вот лошади вынесли сани в поле, побежали рысцой.

– Солнце скрылось, взошла луна. – Оля зачарованно глядит в потолок.

– Я вижу звезды! – убежденно говорит Митя.

– Видите большой ковш наверху, что это? – спрашивает мама.

– Большая Медведица, – хором отвечают Оля, Митя и Володя.

– Я не хочу медведицу, я хочу медвежонка, – заявляет Маняша. – Где он?

– А вот и медвежонок! – прыгает от радости на сиденье Оля. – Вылезает из берлоги, протирает глаза. Слышите, как ревет?

– Слышу, – испуганно шепчет Маняша.

– А что это за огоньки мелькают? – спрашивает Оля, поглядывая в переднюю, где на крашеном полу пляшут отсветы огня от печки.

– Это светятся папины школы, – отвечает мама.

– Вот мы проехали деревни Заплатово, Дырявино, – объясняет ямщик. – Чуть подале за ними будут Разутово, Знобишино, а под горой Горелово, Неелово…

– …Неурожайка тож, – заканчивает Оля знакомые стихи Некрасова и, вглядевшись вдаль, спрашивает: – Что это за зарево над лесом?

– Это горят зубцы на башне Змея Горыныча, – отвечает мама.

Оля вскрикивает, кувырком слетает со стула и проворно отползает в темный угол комнаты.

– Ямщик, остановите лошадей, девочка из саней выпала, – тормошит мама за плечи Володю.

Он с трудом останавливает разогнавшихся лошадей, спрыгивает с козел, привязывает вожжи к дереву и, поставив козырьком ладонь над глазами, пробирается сквозь метель, идет разыскивать девочку. И вдруг раздается тягучий страшный вой.

– Это наш Володя воет! – Маняша захлопала в ладоши.

– Нет, это волки, – догадался Митя. Он закусил зубами палец и отчаянными глазами следит за ямщиком. – Ямщик, держитесь правее, девочка лежит под елкой. Волки идут прямо на нее! – почти плачет Митя.

Ямщик пробирается через густой кустарник, сугробы под ногами все глубже. Даже Маняша стала беспокоиться и поторапливать его. Наконец ямщик разыскал девочку; она уже замерзала в снегу. Он поднял ее, обнял за плечи, тащит к саням, оттирает ей снегом руки, а волки вокруг воют все громче и громче.

– Волки… – стонет Оля, – чуть не съели меня. Голодные, худые, желтыми зубами лязгают, глаза зеленым огнем горят.

– Один… два… три… – считает Митя. – Сейчас я их убью. – Он вскидывает воображаемое ружье на плечо, прицеливается. – Бах!.. – кричит он. – Упал, упал, задрыгал ногами. Бах! Второй под горку кубарем покатился!

– Бах! – не выдерживает ямщик. – Третьего, матерого, я убил!

– Володя, ты же ямщик. У тебя нет ружья, – напоминает Оля.

– В такую дальнюю дорогу ямщик может взять с собой ружье, – возражает мама. – У нас очень хороший кучер, смелый и добрый. Видите, как он умело правит лошадьми. Удалось бы ему проскочить башню Змея Горыныча, а там недалеко и до цели.

– А какая она, страна Добра и Радости? Мамочка, расскажи! – просят дети.

– В этой стране живут сильные, красивые люди. Они не знают, что такое ложь, трусость, зависть. Им неведомы болезни, войны, голод, им раскрыты все тайны мира. Они научились управлять солнцем, силами природы, их главные правители – Разум и Дружба.

Кучер опустил вожжи, повернулся и блестящими глазами смотрит на маму, подперев руками голову.

– Мамочка, а почему эти люди не могут сделать счастливыми всех? – спросил он.

– Вот когда будет побежден Змей Горыныч, тогда люди этой страны подарят всем счастье.

– Володя, – с упреком говорит Оля, – ты все время забываешь, что ты ямщик. Гони лошадей, не то попадем в лапы к Змею Горынычу.

– Н-н-но, голубчики, н-н-но, милые! – Володя прищелкивает языком. – Сударыня! – вдруг поворачивается он к Марии Александровне. – Дальше пути нет. Слышите, как храпят кони? Поднялся буран, зги не видно.

– Может быть, повернуть обратно? – спрашивает мама, обращаясь к детям.

– Нет, нет! – кричат Оля, Митя и Маняша.

– Обратного пути нет, – басит ямщик, – все дороги за нами замело. – Он приподнялся на козлах, вглядывается вдаль. – Сюда бредет Змей Горыныч, – фантазирует Володя, глядя на рояль. – У него три ноги, в пасти несметное число белых и черных зубов и огромный огненный глаз. Он бредет и лижет землю, а позади него мертвый след тянется. Мужчины, выходите из саней, встретимся с врагом…

Из саней выпрыгнул Митя. Володя разочарованно посмотрел на него.

– Оля, ты тоже будешь мужчина, – сказал он сестре.

За Олей потянулась Маняша.

– А вы женщина, – сказал ей ямщик, – сидите с мамой, мы будем вас защищать.

На крышке рояля трепетало отражение от лампы. Но это был уже не рояль, это был Змей Горыныч о трех ногах, и в его раскрытой пасти сверкали белые и черные зубы.

– Вперед! – крикнул ямщик. – Оля, поражай его в пасть, я отрублю ему заднюю лапу. Ого-го-го!

Володя, Оля и Митя с воплями ринулись навстречу врагу. Маняша прыгала в санях, ей тоже хотелось вступить в бой.

Шум сражения оторвал Сашу и Аню от солнечного затмения. Даже папа не мог усидеть у себя в кабинете.

– Сударыня! – крикнул из-под Змея Горыныча кучер. – Укройте вашего ребенка. Змей Горыныч может его ослепить!

Папа занял позицию за фикусом – заряжал воображаемую пушку.

– Р-р-раз! Р-р-раз! – поражал врага Володя.

Внезапно руки его рванулись к толстой ножке рояля – это его схватил Змей. Володя извивался, отчаянно отбивался ногами, старался высвободить руки из лап чудовища.

Саша подполз под рояль и стал наносить Змею удары в брюхо.

Оля положила пальцы на клавиши и завопила:

– Змей Горыныч укусил меня за руку! Я тяжело ранена!

Аня отвела раненую к саням, а сама кинулась помогать товарищам. Но Оле скучно было сидеть в санях, и она снова вступила в бой, воюя левой рукой.

– Бу-ум! – раздалось из-за фикуса, и папа хлопнул бумажной хлопушкой.

О, это был меткий удар!

– Папа выбил Змею глаз! Ура-а-а! Ура-а-а! – кричал Митя.

– Молодец наш папочка! – похвалил нового бойца ямщик.

Саша помог Володе высвободить руку, и они вместе отрубили Змею Горынычу лапу.

Маняша соскользнула со стула, побежала добивать Змея.

Мама села за рояль и стала импровизировать музыку боя.

…Вот он, Змей Горыныч, надвигается, огнедышащий, страшный. Против него идут люди с чистыми сердцами… Пальцы быстро бегают по клавишам. Удар! Еще удар!.. Змей стонет… ухает… корчится… подыхает…

Сильные аккорды на басовых клавишах.

– Совсем подох… – смеется Володя, вылезая из-под рояля.

Папа опустил за шнур лампу-молнию и зажег ее. В гостиной стало светло и празднично. Змей Горыныч исчез.

Мамины руки ведут на рояле мелодию чистую, светлую. Усталые бойцы стоят вокруг мамы, сидят у ее ног и чувствуют себя очень счастливыми.

Аня проворно обрывала мелкие ягоды.

– Я как в малиновое варенье попала. Ты чувствуешь, какой чудесный запах?

Саша не отвечал. Он охотился за бабочкой. Такой в коллекции у него не было. Алые крылья с черными пятнами мелькали перед глазами. Но едва Саша поднимал сачок, бабочка исчезала и, словно дразня и увлекая, появлялась в чаще малинника. Саша упорно пробирался за бабочкой, царапая руки и лицо о колючие кусты. И вот она уже бьется в сачке.

Подошла Аня с корзиной, полной ягод.

– А у тебя пусто?

Саша только сейчас вспомнил, что обещал принести Мите целый туесок малины.

– Я быстро соберу, – сказал он смущенно.

Аня помогала брату наполнить туесок.

В малиннике было душно, парило. Кусали комары.

– Хорошо, что Володю с собой не взяли, – сказала Аня, обмахиваясь веткой. – На него комары набрасываются, как на сахар.

– Его даже малина не соблазнила, когда он вспомнил, сколько здесь комаров, – засмеялся Саша.

Неожиданно над головой загрохотал гром. Наползла черная туча.

– Пойдем скорее, – заторопился Саша, – не то промокнешь и опять будешь кашлять.

– Давай лучше под деревом постоим: все равно до дома добраться не успеем.

– Нет, мы переберемся на другой берег Ушни и зайдем к Карпею. Это близко.

Выбрались из малинника, сбежали по крутому берегу к реке, где у ивы была привязана лодка. Река потемнела, сморщилась. Туча сизым крылом закрыла солнце.

От берега до избы Карпея бежали по лугу, перепрыгивая через ряды скошенной травы.

Карпей еще в окно увидел детей и широко распахнул дверь в избу.

– Добро пожаловать, дорогие гости! Вовремя приспели.

Карпей был охотник и рыболов. Жил бобылем. В хате у него стояли стол да скамейка, зато стены сплошь были увешаны пучками трав, сетями, вершами, капканами. В избе пахло свежим сеном.

Ульяновы любили этого статного, красивого и доброго старика. Илья Николаевич называл его поэтом в душе. Карпей прожил долгую жизнь, много видел и умел хорошо рассказывать.

– Вовремя приспели, – повторил Карпей. – Я только что из лесу воротился, мед добывал.

Карпей принес из чулана деревянную чашку, полную коричневатых медовых сотов.

Аня и Саша макали куски хлеба в мед и, запрокинув головы, ловили ртом золотистые капли.

Дед Карпей взглянул в туески, похвалил – хорошую малину собрали.

– А какой сегодня день-то? – хитро прищурившись, спросил он.

– Четвертое августа, – ответили разом брат и сестра.

– Вот то-то! Сегодня день Авдотьи-малиновки. Аккурат в этот день малина доспевает. Потому и удача вам.

За окном лил дождь, шумный, светлый.

– Ишь, припустился, – прислушался Карпей.

Аня выглянула в окно. Сквозь сетку дождя за Ушней видно освещенное солнцем поле.

– Грибной дождь!

– Ан нет! – возразил Карпей. – Грибной дождичек мелкий, теплый, с парком, а этот с холодком. Грибной дождик позавчера сеялся. Сеногноем его еще зовут – много сена губит. А этот дождь спорый, значит, скорый.

– Когда мы за грибами пойдем? – спросила Аня, страстная грибница.

– Денька через два. Самая пора маслятам. В бор пойдем, сосны там прямые, словно свечки стоят, под ногами мох, как перина.

Дождь действительно закончился быстро.

– Я вас через Ушню провожу, – сказал дед. – После дождя река бурливая, не ровен час, душегубку опрокинет.

Саша разулся.

– Я пойду босиком, а ты в лодке мои сухие сандалии наденешь, – сказал он сестре.

Аня попыталась возражать, но Саша сумел убедить, что это устраивает именно его – походить по мокрой траве босиком…

Карпей и Саша вели лодку против течения. Густые заросли ивняка сменил сосновый бор, звонкий, как гусли. Дождя здесь не было, но парило, пахло смолой и земляникой. За лесом раскинулось поле, а через него пролегал Владимирский тракт.

Карпей вгляделся в пыльное марево и велел Саше подгребать к берегу.

По Владимирской дороге медленно двигалась группа людей.

– Святая Владимирка, людскими косточками мощенная. – Карпей снял картуз, перекрестился. – Сколько каторжников по ней в Сибирь прогнали! Тыщи. Не многие обратно воротились… Гляньте, как они скованы промеж себя.

Каторжан было двенадцать человек, шли они по двое в ряд. Между обоими рядами покачивался железный прут, и к нему прикованы цепи от наручников.

Люди двигались по дороге, как серые тени, едва отличимые от пыльного тракта.

Аня и Саша, сцепившись за руки, в молчании следили за этой процессией, пока она не скрылась в лощине.

– Страшно как, когда живых людей железными цепями сковывают! – Аня не сдерживала слез.

Карпей вытер ладонью вспотевший лоб, надел картуз.

– Я, девочка, видел виды и пострашней…

Он присел на корму, вынул из кармана берестяную табакерку.

– Не забыть мне одного утра. Осенью это было. Шел я на охоту, шел по этой самой Владимирке и уж хотел в лес своротить, вижу – вдали пыль клубится. Партию ведут. Пригляделся – нет, не арестанты. Больно мелкий народ. Подождал, пока ближе подойдут. Гляжу – глазам не верю. Детей гонют, ведут, как взрослых арестантов, строем. Только что без кандалов… На каждом шинель надета и полы за пояс подсучены, чтобы по земле не волоклись. Идут босиком, а через плечо у каждого сапоги, за ушки связанные, висят. Все детишки по восемь – десять лет. Самому старшенькому не боле четырнадцати, как тебе, Сашенька…

Карпей затянулся козьей ножкой. Ветер подхватил синее облачко дыма.

– Какие глаза на меня глянули, сердце сковали. Большие, черные, по-младенчески открытые, ни слезинки в них, а мука страшная. Впереди махонький идет, вот такой… – Карпей показал рукой чуть повыше кормы. – Ему бы на коленях у мамки сидеть, в бирюльки играть, а он шинель пудовую на плечах тащит… Поглядел на меня круглыми черными глазами – только дите так в душу заглянуть может. «Что за ребятишки?» – спрашиваю солдата, а у самого от ужаса зубы лязгают. «Жиденят ведем, – отвечает солдат. – По царскому указу в Сибирь гоним, да уж не знаю, сколько до места доведем. Почитай, половину вдоль дороги закопали. Хлипкий народ. Маета с ними». Сообразил я тогда, что это еврейских детей на царскую службу гонют. Двадцать пять лет полагалось им солдатчины отбыть. «Позволь, – говорю, – служивый, хлеб мой им отдать». – «Не порядок это», – буркнул солдат и погнал их вперед. Я старшенькому успел краюху сунуть… Солдаты идут и следят, чтобы ровными рядами по уставу шли, чтобы с ноги не сбивались. Для порядка мертвых из списка чиркают, для порядка несколько душ на место приведут. Вот какой он, царский порядок! – гневно закончил Карпей.

– За что это их? – спросил тихо Саша побледневшими губами.

– По царскому указу. По царскому порядку.

– Подлость это, – прошептала Аня, вытирая слезы.

Дети попрощались с Карпеем. Шли молча, оба потрясенные. Саша остановился, оглянулся на Владимирку.

– Ты права! Подлость это… Низость… Ненавижу царя!

Пришли домой.

Пятилетний Митя еще с крыльца увидел сестру и брата и кинулся им навстречу. Схватил туесок с малиной, взвизгнул от радости.

Саша поднял братишку на руки, заглянул в его блестящие черные глаза, такие радостные и счастливые, доверчивые глаза ребенка, которого все любят и ласкают. Прижал к себе и осторожно опустил на землю.

Вечером Саша, Аня и Володя сидели на крылечке, смотрели на тусклые огоньки деревни, за которой проходила Владимирка. Саша поведал Володе о том, что они видели по дороге и слышали от Карпея.

Аня, повернув лицо к Саше, громко прочитала:

Саша, обхватив за плечи Аню и Володю, привлек к себе и, переводя глаза с одного на другого, взволнованно ответил:

Десятилетний Володя хорошо знал эти стихи Плещеева, которые так часто напевал отец. У Саши они звучали особенно призывно, и Володя, старавшийся во всем подражать брату, вместе с ним и сестрой громко пел:

Все трое встали и уже кричали во весь голос в темноту, туда, где пролегал Владимирский тракт:

Из комнаты вышла мама:

– Тс-с!.. Тише… Что с вами? Нельзя так громко. Это запрещенная песня.

– Эту песню всегда поет папа, – ответил Саша.

– Значит, она правильная, – добавил Володя.

– Нам хочется, чтобы ее услышали все, и те, которых ведут по этой дороге…

Мария Александровна смотрела на возбужденные лица детей, на их горящие глаза. Как они остро чувствуют несправедливость!

– Песня потому и запрещена, – сказала мама, – что призывает к честности, к неподкупной любви к родине. И стихи Некрасова, которые записаны у папы в тетрадке, тоже рассказывают правду, потому и нельзя их читать при посторонних.

– Это может повредить папе, – понимающе заметила Аня.

– Да. Вот, скажут, чему директор народных училищ учит своих детей.

– Но разве папа делает неправильно? – допытывался Володя.

– Нет, он делает правильно, вам надо знать правду, – ответила Мария Александровна. – А пока сберегите эти строки в сердце своем.

В папином кабинете стоит большое кожаное кресло. Оно всегда холодное и неуютное. Даже в жаркий день на него неприятно садиться. Поэтому и сидишь в нем в наказание. Чуть шевельнешься – кресло сердито скрипит, словно тоже осуждает за твой проступок.

Митя сидит в кресле, слушает, как тикает будильник. Раньше мама заводила в нем музыку, чтобы можно было знать, когда пройдут положенные минуты наказания, и, как только зазвучит мелодия «Во поле березонька стояла», можно было соскочить с этого кресла и идти играть. А сегодня мама музыку не завела. Просто сказала, что Митя должен сидеть в кресле тридцать минут, подумать о своем проступке и выучить урок из арифметики.

А Мите думать не хочется.

Мите хочется в столовую, где братья и сестры мастерят сейчас елочные игрушки. Митя тоже мог бы оклеивать орехи золоченой бумажкой – фольгой, а вместо этого сидит в кресле, и даже будильник ему не подскажет, когда можно сойти.

Сегодня на уроке арифметики учительница крутила на картонных часах жестяные стрелки и спрашивала, который час. Спросила и Митю. Он ответить не мог и получил двойку. А не ответил потому, что Красавка отелилась. Митя весь вечер просидел на кухне возле теленка. Теленок смешной: не успел родиться, как уже старался встать на ноги, а они расползались у него в разные стороны. Митя пригибал ладонью голову теленка к миске с теплым молоком и совал ему палец в рот. Теленок принимался сосать молоко с пальца, а язык у него шершавый, щекочется. Нос у теленка розовый, с темным круглым пятном между ноздрями, глаза большие и скучные. Наверное, ему плохо без своей мамы. И Красавка жалобно мычала в хлеву, звала к себе своего маленького.

Мария Александровна сказала, что дети будут кормить теленка по очереди и нечего всем сидеть вокруг него. Он только что появился на свет, и ему надо дать хорошенько поспать.

Все пошли учить уроки, а Митя украдкой пробрался на кухню и все кормил теленка. И сейчас ему не терпится посмотреть на него, умеет ли он уже стоять на ногах. Но Митя должен сидеть в кресле и повторять урок из арифметики. А Мите не хочется учить уроки.

Мама сказала, что сидеть в кресле он должен полчаса и что может сойти без четверти пять. Когда это будет без четверти пять?

Митя сидит и думает.

Вокруг циферблата точки и черточки. Митя знает: между двумя точками – одна минута, а между черточками – пять минут. Большая стрелка помедлит, прицелится и перепрыгнет с одной точки на другую, а маленькая толстая стрелка стоит на месте и, кажется, вовсе не движется. Полчаса – это тридцать минут. Где же будет большая минутная стрелка, когда наступит без четверти пять?

Скрипнула дверь, и в кабинет заглянула смешная мордочка кота в большой шляпе с пером.

– Мяу!

– Володя, я знаю, что это ты. Пойди сюда, покажи мне, где будет большая стрелка, когда наступит без четверти пять.

– Мяу, милый мальчик, если я подскажу тебе, ты никогда не выучишь урока по арифметике. Соображай сам. Мяу! Мяу! – И Кот в сапогах исчез.

Митя вздохнул. Успеют ли теперь ему сделать маску зайчика? Он смотрит на часы. Даже вспотел от напряжения, и кресло кажется ему горячим. Несколько раз он проверял себя, прежде чем убедился, в каком месте минутная стрелка подаст ему знак к свободе.

За стеной в столовой слышен громкий смех. Звонче всех смеется Маняша. Мычит теленок на кухне. Его, наверно, забыли покормить. А стрелки застыли на месте. Наверно, часы вовсе остановились, и теленок может умереть от голода, и все игрушки будут сделаны без него, Мити. Позвать маму? Сказать ей, что часы остановились? Митя смахивает слезы с глаз, они мешают следить за стрелкой. Митя считает. Осталось сидеть семь минут. Это уже точно. С проверкой решал.

Опять мычит теленок. Сможет ли поголодать еще семь… нет, только пять минут?

Нигде так медленно не идет время, как в этом кресле. День пробежит – не заметишь, а в кресле каждая минута тянется, тянется, и конца ей нет.

Но наконец-то долговязой стрелке осталось перепрыгнуть с точки на черточку. И тогда будет без четверти пять. Но стрелка замерла и не думает перепрыгивать. Митя отвел глаза в сторону – может быть, он пригвоздил стрелку взглядом, загипнотизировал ее и она больше не стронется с места.

– Митя, сколько времени? – раздается голос мамы в дверях кабинета.

Стрелка испуганно вздрогнула и перескочила на длинную черту против цифры «9».

– Без четверти пять, мамочка. Полчаса прошло.

– Совершенно верно, – сказала мама. – Ты подумал над своим уроком из арифметики?

– Нет, не успел, – смущенно признался Митя, – я все время думал о том, когда можно будет встать с места.

– А сколько времени сейчас?

– Без тринадцати минут пять, – бойко ответил Митя, едва взглянув на часы.

– Ну, вот и отлично, – похвалила мама. – Иди покорми теленка – он, бедный, проголодался, – а потом будешь оклеивать орехи фольгой.

Митя соскользнул с кресла.

В Сибири на реке Шушь стоит село Шушенское. В старое время про это село мало кто знал: затерялось оно среди лесов и болот, далеко от железной дороги, ещё дальше от больших городов. Даже письма приходили туда редко.

Жил на самом краю Шушенского бедный крестьянин Сосипатыч. У него был племянник, по имени Алексей. А Сосипатыч звал его Лёшкой.

Сосипатыч часто ходил на охоту – за утками, за зайцами. Лёшу брать с собой он не хотел: мал ещё.

Один раз Лёша из-за этого даже заплакал. А Сосипатыч, как назло, собирался на охоту долго и всё не уходил – видно, ждал кого-то. Лёша стоял рядом с ним и плакал. И до того не любил в ту минуту Сосипатыча, что даже глядеть на него не хотел, а глядел на улицу. Там цвели ромашки и гуляли гуси – такая это была тихая улица. И на этой деревенской улице особенно ясно виден был человек в чёрном городском пиджаке, с ружьём за плечами. Он шёл быстро – должно быть, спешил к Сосипатычу.

Лёша прижал ладони к глазам, чтобы слёзы не так капали. А когда открыл лицо, то заплакал ещё сильней: Сосипатыч показывал на него человеку в пиджаке и смеялся:

– Гляди, Ильич, какое у моего парня горе: на охоту не берут.

Но человек, которого звали Ильичом, смотрел серьёзно.

Тогда и Сосипатыч перестал смеяться и сказал:

– Не везёт, однако, парню.

– Не везёт? – спросил Ильич и всё глядел на Лёшу.

– Да ты сам посуди: ну куда ему в лес. Он там себе ногу на сук напорет.

– Не напорет, мы по тропинке пойдём.

– А рябчики так к нам на тропинку и слетятся? – сказал Сосипатыч, но спорить больше не стал.

И пошёл Лёша первый раз в своей жизни на охоту.

В лесу было прохладно. А когда вышли на полянку, опять жарко засияло солнце. На полянке росла высокая трава и звенели пчёлы. И воздух тут был густой и весёлый: пахло ольхой, цветами, сосновой хвоей. С такой полянки и уходить не хотелось.

Вдруг Ильич сказал:

– А ведь ремня-то я с собой не взял. Не придётся мне сегодня стрелять.

Лёша знал, что охотники подпоясывают пиджак ремнём, чтобы вешать на ремень убитых птиц. Он поглядел на Сосипатыча: и тот был без ремня. Лёша даже остановился: какая же это охота, если стрелять не будут?

Ильич поглядел на него и засмеялся:

– Не везёт?

В это время впереди, над кустами, что-то мелькнуло. Ильич мигом сорвал с плеча ружьё, прицелился. По всему лесу разливисто и гулко прогремел выстрел.

– Вот, не утерпел… И сам не знаю, как выстрелил…

А Лёша, обрадовавшись, побежал вперёд. В кустах он скоро нашёл убитого рябчика. После этого охота началась по-настоящему. К вечеру охотники несли по три рябчика, а одного, того, что Ильич застрелил раньше всех, тащил Лёша.

Когда вышли из лесу, солнце уже садилось. Трава в поле покрылась росой, стала прохладной, и только тропинка, нагретая за день солнцем, была тёплой. Лёша удивлялся этому и всё перебегал босыми ногами с травы на тропинку.

Вдруг Ильич взял его за плечо и показал на реку Шушь: там, далеко-далеко, плыла стая диких лебедей. При закате солнца они казались розовыми, как упавшее с неба вечернее облако.

Ильич долго смотрел на них… Потом солнце скрылось за лесом, и лебедей не стало видно; пора было идти домой.

Дома Лёша спросил дядю, откуда Ильич приехал в Шушенское.

– Он не по своей воле приехал, – ответил Сосипатыч: – его сюда царь сослал.

После этого Лёша много раз приходил к избе, где поселился Ильич. Но тот работал по целым дням – читал и писал до поздней ночи. И никак нельзя было угадать, когда он снова пойдёт на охоту.

…Наступила зима, и река Шушь покрылась льдом. Теперь встретить Ильича стало легко: почти каждый вечер, устав от работы, он приходил на реку кататься на коньках. Коньки в Шушенском были в ту пору диковинкой. Ребята глядели, глядели на Ильича и стали сами себе делать коньки из дерева. А полозья к ним прибивали железные.

Хоть не сразу, а сделал и Сосипатыч Лёше деревянные коньки.

Лёша скорее побежал с ними на реку. Глядит, а там весь лёд сугробами занесло. На берегу стояли шушенские ребята и не знали, что делать: кататься было негде.

Тут увидел Лёша, что к реке быстрой своей походкой идёт Ильич. Сейчас спросит: «Опять не повезло?» – подумал Лёша. Но Ильич подошёл, посмотрел на снег, на ребят и сказал весело:

– А что, если нам устроить настоящий каток?

И стал показывать, как это делается.

Ребята принялись за дело: начали разгребать снег. И скоро вокруг будущего катка выросли белые стены. А лёд посередине ребята расчистили метлами. Потом пошли в лес, наломали ёлочек и украсили ими снежные стены.

Когда каток был готов, Ильич принялся учить самых маленьких ребят кататься так, чтобы не разбить себе нос. А самым младшим из маленьких был Лёша. Поэтому Ильич и учил его больше других: они подолгу бегали вдвоём на коньках взявшись за руки. С тех пор прошло много лет. Село Шушенское стало известно на весь мир: все теперь знают, что в 1897 году в это село был сослан царским правительством Владимир Ильич Ленин за то, что он основал и возглавил в Петербурге «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Долгих три года он пробыл в далёкой ссылке, в самом глухом углу Сибири.

Теперь село Шушенское не узнать!

Шушенские ребята, что катались когда-то на деревянных коньках, давно выросли. Теперь новые ребята катаются у себя на реке Шушь. Только коньки у них настоящие, из хорошей стали.

Как-то зимой приехал в село Шушенское один рабочий. Он вырос в этом селе, а теперь живёт в городе, работает на заводе. И только семья у него живёт на селе.

Вот, отдохнув, взял он коньки и отправился вместе с сыном кататься на реку Шушь. А по дороге предложил:

– Давай наперегонки!

– Давай, – ответил сын, а сам подумал: «Куда ему, старику, за мной угнаться!»

Пришли они на реку, надели коньки и пустились по льду наперегонки. И отец обогнал сына.

Сын растерялся. Поглядел на отцовские ноги и проговорил:

– Да… вон они какие у тебя длинные!

Отец засмеялся:

– Обгоняет не тот, у кого ноги длинней, а тот, у кого они быстрей.

Потом они опять стали кататься, и снова отец обогнал сына. А обогнавши, сказал:

– Куда тебе за мной угнаться! Меня ещё Ленин учил на коньках бегать.

И после этого рассказал сыну, как был устроен первый каток на реке Шушь. А поднявшись на берег, показал то место, где когда-то стоял сосланный в тайгу Ленин и глядел на стаю вольных лебедей.

Недалеко от нашей границы с Финляндией, среди поросших лесом холмов, вблизи от озера, которое местные жители зовут «Красавицей», стоит деревянный домик. Он выстроен давно. В 1917 году там жил финский рабочий со своей женой и двумя сыновьями.

Однажды хозяйка домика услышала стук колёс. Она вышла во двор и увидела, что приехал её муж и с ним кто-то незнакомый.

Муж крикнул ей весело:

– Это наш гость, Константин Петрович Иванов!

И поселился с тех пор Константин Петрович в маленьком домике. Он сразу подружился с сыновьями хозяина. Старшему сыну было восемь лет, а младшему – шесть. Константин Петрович вместе с детьми ходил в лес. Лето уже кончалось, и, как всегда в начале осени, в лесу было много брусники.

Константин Петрович совсем не умел говорить по-фински. Дружбе это не мешало, но разговора не получалось. Ягоды собирали втроём, а поговорить об этих ягодах никак не удавалось.

Понемножку гость начал понимать говор ребят. Они часто говорили: «Пунаны! Пунатен пунаны!» По-русски это значит – красные ягоды. Эти слова очень понравились русскому гостю, и он тоже начал говорить: «Пунатен пунаны» Увидит в траве красную бруснику и кричит:

– Пунаны!

А ребятам смешно. Очень чудно выговаривал эти слова Константин Петрович. Но от этого только веселей было собирать ягоды. Потом все втроём шли к озеру. Стояла тёплая погода, и можно было купаться. Константин Петрович раздевался, но фуражки с головы не снимал. Он плыл в фуражке через всё озеро, от берега к берегу. Ребятам очень хотелось спросить, почему он в фуражке плавает, а как спросить, они не знали.

Вылезал Константин Петрович из воды и фуражку тогда снимал. Волосы у него были густые, тёмные, на лоб ложились неровно.

После прогулки Константин Петрович всегда садился писать. Писал он быстро и очень мелко, исписывал за день много листов.

Мать тогда говорила детям:

– Теперь ему не мешайте: он работает.

И ребята смотрели на гостя издали. А на следующий день поутру опять звали его в лес; покажут ему пустую корзинку из-под ягод и кричат:

– Пунатен пунаны!

Константин Петрович засмеётся и встанет из-за стола.

– Ну, пунаны так пунаны.

По вечерам приезжал с работы отец и рассказывал про город. Там только и говорили, что про Ленина да про большевиков. Константин Петрович слушал разговоры, посмеивался, потихоньку трогал рукой свои волосы.

Прожил он в этом домике недолго. Как-то приехали из города двое рабочих, и гость уехал с ними.

…Наступила осень. По озеру от берега к берегу гуляли тяжёлые тёмные волны, а по ночам слышно было в домике, как скрипят от ветра сосны в лесу.

Однажды хозяин домика уехал в Петроград и пропал на несколько дней. Жена его очень тревожилась: она знала, что в Петрограде идёт стрельба – рабочие, солдаты и матросы восстали против правительства.

Наконец хозяин вернулся. Приехал он очень весёлый и стал рассказывать: рабочие победили, и теперь в России советское правительство во главе с Лениным.

Потом он бережно вынул из чемодана портрет Владимира Ильича и показал ребятам:

Мать засмеялась:

– Ну, где ж узнать! Ведь они его видели в парике! Волосы ему весь лоб закрывали.

Но старший сын закричал:

– Теперь я знаю, почему он не снимал фуражки, когда купался!

Отец спросил младшего сына:

– А ты узнаёшь?

Тот поглядел на портрет и хоть не сразу, но тоже узнал гостя. По глазам узнал.

Глаза-то у Ленина были особенные.

1920 году жители деревни Кашино выстроили у себя электрическую станцию.

Тогда это было очень трудное дело: не было самых нужных материалов; гвоздь и тот стал в деревне редкостью.

И вот в такое время кашинские крестьяне сами, своими силами, по своему собственному желанию начали строить электрическую станцию.

Достали с большим трудом несколько мотков телефонного провода. Он был очень толстый, крученный из проволоки. Его разостлали по земле и стали раскручивать щипцами, клещами и просто голыми руками. Раскрутили – получилось много проволоки.

Лампочка Ильича

Из лесу привезли брёвна, распилили на столбы, гладко остругали.

Теперь надо было добывать электрическую машину – динамо.

Если в те времена нелегко было купить гвоздь, то каких же трудов стоило достать динамо-машину!

Поехали кашинские крестьяне в Москву. И куда бы они ни приходили, начинали разговор с того, что вот у Ленина есть план – провести электричество по всей стране; они, значит, по этому ленинскому плану и действуют.

И хоть не сразу, а добились кашинцы своего: получили динамо-машину.

Привезли её в Кашино, поместили в большом сарае.

Поставили по всей улице столбы, натянули проволоку, в каждую избу дали по электрической лампочке.

А когда всё было готово, послали письмо Ленину: пригласили его на открытие электростанции.

Письмо послали, а не верилось: где ж Ленину приехать, некогда ему…

Всё-таки стали готовиться. В самой большой избе поставили длинный стол, лавки, а всё лишнее – сундуки, кровати – вынесли вон. Наварили, напекли сколько могли угощения.

Наступил день открытия электростанции – 14 ноября.

Крестьяне уж и не знали, ждать ли Ленина.

И вдруг на дороге показалась легковая машина.

Ребятишки первые побежали навстречу. Машина остановилась. В ней сидели Владимир Ильич и Надежда Константиновна.

Владимир Ильич спросил ребят:

– Где тут у вас электростанция?

Ребята обрадовались:

– Прокати, тогда покажем.

Посадил Ленин ребят в машину, поехали.

У большой избы встретили его крестьяне.

Начался в избе разговор. Ленин рассказал о победе Красной Армии над белогвардейцами, поздравил крестьян с этой победой.

Стали крестьяне рассказывать ему о своих делах.

Ленин слушал с интересом. Когда рассказчик замолкал, Владимир Ильич его подбадривал:

– Ну, а дальше?

У Ленина была замечательная память: он сразу запомнил, как кого зовут, и потом называл стариков крестьян по имени-отчеству: Алексей Андреевич, Василиса Павловна. Очень это старикам нравилось.

Разговор получился такой интересный и для Ленина, и для крестьян, что никто и не заметил – день-то уже кончается. Беспокоился только один человек – фотограф. Он приехал снять Владимира Ильича вместе с крестьянами и теперь всё думал с тревогой: скоро вечер, снимок, пожалуй, не выйдет – свету мало.

Наконец он решился:

– Владимир Ильич, крестьяне хотели бы сняться с вами.

– А… ну хорошо, – ответил Ленин, а сам продолжал вести разговор.

Прошло ещё минут десять. За окном стало темнеть.

Фотограф сказал с отчаянием:

– Через несколько минут будет уже поздно снимать!

Владимир Ильич поглядел на него. Сниматься не хотелось, но Ленин уважал чужой труд: фотограф специально приехал из города, потратил время.

И Ленин сказал:

– Ну, идите во двор, готовьтесь. Мы с Надеждой Константиновной сейчас выйдем.

Фотограф побежал с аппаратом на улицу, стал устанавливать его. Горе ему было с ребятами: налетели со всех сторон, норовят усесться перед самым аппаратом.

Вышли из избы и Владимир Ильич с Надеждой Константиновной. Фотограф усадил их в середине, а кругом стал рассаживать крестьян. Но и тут вмешались ребята: вертелись под ногами, жались поближе к Владимиру Ильичу.

Фотограф рассердился: надо, чтоб все сидели тихо, а то снимок будет испорчен.

Владимир Ильич тоже начал уговаривать ребят – показал им на аппарат:

– Вы вон в ту чёрненькую дырочку глядите. Стали ребята глядеть в дырочку аппарата.

Фотограф накинул себе на голову длинный чёрный платок и замер так.

Ленин ему сказал:

– Вы мне ребят не заморозьте.

Кругом засмеялись:

– Ничего, они у нас здоровые, выдержат!

Ребята опять зашевелились: разговор про них зашёл. Тут фотограф не вытерпел и закричал:

– Смирно!

Ленин улыбнулся и так, улыбающийся, и вышел на фотографии…

Потом на площади открылся митинг.

Посреди площади стоял высокий столб, на нём висел новый электрический фонарь; его ещё ни разу не зажигали. Столб был обвит зелёными еловыми ветками и красными лентами. Под фонарём стоял столик.

А кругом собрались крестьяне не только из деревни Кашино, но и из других сёл и деревень. Многие пришли сюда издалека.

Ленин подошёл к столику и начал речь:

– Ваша деревня Кашино пускает электрическую станцию. Замечательное дело! Но это только начало. Наша задача в том, чтобы вся наша республика была залита электрическим светом…

Когда Ленин кончил речь, струнный оркестр сыграл «Интернационал». И в ту же минуту в сарае, где стояла динамо-машина, монтёр пустил ток.

На площади вспыхнул электрический фонарь, в избах разом загорелись огоньки.

Раньше кашинские крестьяне жгли у себя маленькие лампочки-коптилки; они горели еле-еле, тускло, зеленоватым светом.

А теперь кто-то сказал, глядя на яркий электрический свет:

– Вот и загорелась у нас лампочка Ильича… Стал Ленин прощаться с крестьянами.

Попрощался, пошёл к машине. Было совсем темно, холодный ноябрьский ветер дул в лицо.

Когда отъехали уже далеко, Владимир Ильич оглянулся.

Позади, среди тёмных полей, ярко светились окна кашинских изб.

Кто ездил в 1919–1920 годах по нашим железным дорогам, тот видел «кладбища паровозов». Так назывались места, куда сваливались исковерканные паровозы. Во время гражданской войны они были разбиты снарядами и теперь лежали огромными грудами, брошенные как попало, беспомощные, колёсами кверху.

Было трудное время. Всюду виднелись следы войны: взорванные мосты через реки, сожжённые дома в городах, разбитые паровозы на железных дорогах.

Советской стране приходилось заново строить своё хозяйство.

И тут началось великое дело: советские люди стали собираться по праздникам или в будни – в свободные от работы часы – и трудиться бесплатно, чтобы помочь своей стране.

Начали это дело рабочие-коммунисты Московско-Казанской железной дороги 10 мая 1919 года.

Они добровольно, по собственному желанию, принялись разбирать «кладбища паровозов», отыскивали уцелевшие части, разгружали поезда с углем и дровами. Сперва такая добровольная работа делалась в конце недели, по субботам. Поэтому и дни, когда советские люди собирались для такой работы, стали называться субботниками.

По примеру железнодорожников Московско-Казанской дороги стали проводить у себя субботники и рабочие других дорог, заводов и фабрик.

А день 1 мая 1920 года был объявлен Всероссийским субботником. В этот праздничный день работали везде, начиная с Кремля и кончая рабочим посёлком где-нибудь в далёкой Сибири. Но на работу люди шли, как на праздник, – с оркестрами музыки.

В этот день в восемь часов утра в Кремле три раза подряд ударила пушка. Рабочие, служащие, курсанты Кремлёвской военной школы вышли на площадь.

Когда все выстроились в ряды, чтобы идти военным строем на работу, комендант Кремля сказал:

– Товарищ Ленин идёт принять участие в субботнике.

Владимир Ильич прошёл вперёд быстрыми шагами.

Комиссар военной школы попросил его занять место впереди, справа, как старшему. Ленин сразу же стал, где ему указали. Раздалась команда:

– Ряды, стройся!

И затем:

– Направо, шагом марш!

Все пошли в ногу под музыку, по-военному, к тому месту Кремля, где были свалены брёвна, камни, доски, мусор. Тут же валялись разбитые повозки; на земле виднелись ямы от разорвавшихся снарядов. Всё это осталось здесь после сражения с белогвардейцами во время Октябрьской революции.

Нужно было за день очистить и привести в порядок всю Кремлёвскую площадь.

Сначала взялись за брёвна. Каждое бревно приходилось нести вдвоём, а то и вчетвером, если оно было очень большое. Ленин работал в паре с одним военным. Тот всё старался подать Ленину тонкий конец бревна, а сам брался за толстый, более тяжёлый. Но Владимир Ильич сразу это заметил и стал первый браться за брёвна.

Тогда военный сказал:

– Мне двадцать восемь лет, а вам пятьдесят.

Ленин положил тяжёлый конец себе на плечо и усмехнулся:

– Вот вы и не спорьте со мной, если я старше.

Ленин на субботнике

Перетащили с площади все брёвна и взялись за огромные дубовые кряжи. Их клали на палки и несли вшестером. Это была нелёгкая работа; даже у привычных рабочих по лицам текли крупные капли пота.

Теперь с Владимиром Ильичём работали три курсанта и двое рабочих.

Один рабочий глядел, глядел на Ленина и наконец сказал:

– Владимир Ильич! Мы без вас тут сами управимся, у вас есть дела поважней.

Владимир Ильич ответил:

– Сейчас это дело самое важное.

И от яркого солнца, оттого что рядом работает товарищ Ленин, все чувствовали: сегодняшняя трудная работа – это радостный праздник.

Каждый хотел отличиться в работе; слышны были шутки, смех, песни. Все старались не отстать от Ленина.

Наконец все устали и присели отдохнуть, покурить.

Владимир Ильич не курил да и отдыхать как будто не собирался. Он поглядывал то на часы, то на оставшиеся дубовые кряжи и груды камней. Наконец всё-таки подсел к отдыхавшим товарищам. Кто-то предложил ему закурить. Ленин отказался и рассказал, что он начал было курить, когда учился в гимназии, но скоро бросил и с тех пор не курит. Все рады были поговорить с Владимиром Ильичём подольше, но он опять вынул часы: всё-таки, видно, он спешил куда-то.

После отдыха начали перетаскивать на носилках кучи камней и мусора.

Ленин торопился, старался работать ещё быстрей, но за несколько минут до конца субботника ему всё-таки пришлось уйти: сегодня его ждали на закладке памятника Карлу Марксу.

Да и работы на площади осталось немного.

Участники субботника быстро её закончили и разошлись, усталые и очень довольные. Сегодня они сделали действительно важное дело – на следующий субботник выйдет ещё больше народу: подымутся новые миллионы повсюду, по всей необъятной Советской стране.

Над Симбирском заливаются жаворонки. Звенят в небе над Волгой. Волга круто повернула у города, несёт к югу глубокие воды. Льды недавно прошли. С высокого симбирского берега видны луга, синие дали. Плывет по Волге пароход.

«Белый пароход, куда ты плывёшь?» – «Далеко, к морю Каспию».

В Симбирске весна. Слышно, как хором щебечут воробьи.

Все улицы и сады полны птичьим щебетом. В Карамзинском сквере по чёрной клумбе важно расхаживает грач с большим серым клювом. Ветер треплет ветви берез. На улицах весенняя радость.

А в доме Ульяновых радость. Дом Ульяновых недалеко от Волги. Солнце горячо светит в окна. Доносятся гудки пароходов.

Мама нагнулась над колыбелью. В колыбели сын. Мама глядит на него с задумчивой лаской: «Кем ты будешь? Какая тебя ждет судьба?»

Вошел отец, Илья Николаевич Ульянов – инспектор народных училищ Симбирской губернии. У него важная работа. Хорошо ли учителя учат ребят? Илья Николаевич помогает, советует учителям, как лучше учить. Добивается, чтобы как можно больше было новых народных школ в Симбирской губернии. Заботится, чтобы вдоволь было для школьников книг и учебников. Очень полезная для народа работа у Ильи Николаевича!..

– Машенька! – позвал он, входя. – Добрый день, Маша милая!

Вместе с отцом пришли к маме старшие дети – Анюта и Саша. Темноглазой курчавой Анюте шесть лет. Саше четыре.

Полные любопытства, они приблизились к колыбели.

– Дети! – сказал Илья Николаевич. – У вас родился брат. Любите его.

– Какой маленький! – удивилась Анюта.

– Подрастёт, будет большим, – ответил отец.

– А как его зовут? – спросил Саша, поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше увидеть младшего брата.

– Назовём Володей, – ответила мама.

– Хорошо, пусть будет Владимир, – согласился отец.

– Хорошо! – согласились и дети. – У нас брат Володя!

Так 22 апреля 1870 года в городе Симбирске на Волге появился на свет новый человек, Владимир Ульянов, который станет после великим Лениным.

День за днём, год за годом, Володя подрос – исполнилось восемь лет. Он давно не младший в семье. Теперь Маняша лежит в плетёной колыбели. Да ещё Оля и Митя родились после Володи. Анюта, Саша, Володя, Оля, Митя, Маняша. Да папа, да мама. Вот какая большая семья!

Анюта и Саша ходят в гимназии. Всегда у них новости и рассказы о товарищах и подругах, об уроках, книгах. А Володя только готовится поступать в гимназию, арифметике и грамоте его учит учитель. И мама. Много разных интересных историй знает мама. О жарких и холодных странах. Об умном псе сенбернаре, который спас путника, заблудившегося в альпийских снегах. О нашествии на Россию Наполеона и Бородинском сражении.

Не перечислить маминых рассказов зимними вечерами за обеденным столом. Горит висячая лампа под белым абажуром. Мягко падает свет. Рассказывай, мама!

А то все засядут на целый вечер за книжки.

В разгаре зимы, перед ёлкой, вечера особенно дружны и веселы. В столовой настоящая мастерская игрушек. Стол завален разноцветной бумагой. Дети режут и клеят из бумаги коробочки, домики, цепи для ёлки.

Илья Николаевич работает. Мама плотно прикрыла дверь из столовой, чтобы в папин кабинет не долетали голоса.

Шумит, извивается в руках детей длинная цепь из розовых, синих, золотых и жёлтых колечек. Скоро зажгутся свечи на ёлке. Ёлка уже стоит в тёмном зале, дожидается, когда будут её наряжать.

– Идём посмотрим ёлку, – позвал Володя.

Оля мигом согласилась:

– Идём!

Маленький Митя спрыгнул со стула:

– И я.

– Возьмёмся за руки, цепью, – сказала Анюта.

Неслышно шагая, они вошли в зал. Таинственно в тёмном зале. Сквозь ледяные узоры окон светит луна. Белые пятна лунного света лежат на полу. Высится ёлка. Запах хвои льётся от лапчатых веток. Дети бесшумно обошли душистую ёлку.

– Идёмте по всему дому, – позвал Володя.

Все почему-то затихли. Сегодня вечерний дом кажется новым, необычным. Дом и верно новый, они недавно сюда переехали. Вот мамина комната, отгороженная от коридорчика не стеной, а занавеской. Слабо горит ночник на комоде. В колыбели Маняша. Живая цепь тихо обогнула Маняшину колыбель. Потянулась дальше, в угловую нянину комнату. Там кровать под лоскутным одеялом, возле стены кованный железом сундук, крышка изнутри заклеена картинками и конфетными обёртками. Забавный нянин сундук!

Дальше. По узенькой лестнице поднялись на антресоли, в детские комнаты. Здесь ещё ярче и полнее светит луна. Снежные цветы на замороженных окнах похожи на пушистые папоротники. Не разрывая рук, дети обошли антресоли и спустились по узкой лестнице вниз.

Распахнулась дверь из кабинета отца, и он появился на пороге.

– Вот она, моя гвардия! – воскликнул отец, загребая в охапку их всех.

Но заметил: дети задумчивы. Крепко держатся за руки. Отец не знал, что Володя придумал игру: обойти цепью весь дом.

Но о чём-то отец догадался и с чувством сказал:

– Мои дорогие, дружите всегда, как сейчас.

Лето – золотая пора! Летом в Симбирске жарко, сухо. Зреют в садах яблоки. Симбирск полон садов.

Позади дома Ульяновых тоже есть сад. Небольшой, а чего только в нём нет! Серебристая аллея из тополей. Вязы раскинули шатры, в самый зной под ними не жарко. Разрослись акации, название у них «Жёлтый бор».

Семь утра. Солнце скользнуло в окно, тёплый луч лёг на подушку. Володя проснулся. Открыл глаза, секунда – и на ногах. Гимнастика – раз, два, три! Умылся – и вихрем в сад, под яблони. Особенное удовольствие опередить братьев и сестёр, собрать упавшие за ночь яблоки и потом всех угощать. И поддразнивать:

– Сони, лежебоки, проспали!

Впрочем, в доме Ульяновых все поднимаются рано. У Саши и Володи обязанность: натаскать из колодца воды в кадки для поливки цветов. Не натаскали с вечера, давайте сейчас. Иногда поливать цветы выйдет мама. Иногда дети управятся сами.

А потом в столовой на столе кипит самовар. И мама напоминает за завтраком: сегодня французский день. Значит, за столом говорят по-французски. Завтра – по-немецки.

Конечно, легче бы каждый день говорить по-русски. Но мама хочет, чтобы дети знали иностранные языки.

– Что ты будешь делать после завтрака? – спросила Оля Володю.

– Как Саша.

– Я буду читать, – сказал Саша.

Как всегда, Саша будет читать. Он читает серьёзные книги: Сашу интересует химия, естественные науки. Саша устроил химическую лабораторию во дворе.

Завёл живой уголок: там копается в листьях ёжик, белка скачет по жёрдочкам в клетке.

Раздолье летом! С утра забирай какую пожелаешь книжку, найди в саду потенистее уголок – и всё на свете забыто. До обеда только птицы слышны в саду. Да стук маминой машинки долетает из дома: постоянно мама кому-нибудь из шестерых детей что-то шьёт. И девочек научила шитью.

После обеда, вволю начитавшись, Оля зовёт Володю:

– Идём играть.

– В чёрную палочку, палочку-застукалочку! «Чёрная палочка пришла, никого не нашла, кого первого найдет, того с палочкой пошлёт».

Все врассыпную по саду. Кто-то водит. Неслышно крадётся. Вон качается зелёный зонт лопуха…

Когда солнце уйдет со двора, на крокетной площадке крокет. Строго по правилам. Нельзя вести шар. Надо бить коротким ударом. Нельзя… Надо… Володя и папа – самые азартные спорщики. Самые хохотуны. Смеху во время игры!

Между тем солнце клонится к западу, близко вечер, спала жара.

– Сыновья, на Свиягу! – слышна команда отца.

Вся семья Ульяновых отправляется на Свиягу купаться. Мальчики с отцом, девочки с мамой.

Свияга – тихая речка, мирно течёт в зелёных берегах.

С разбегу, с мостков, бултых в воду, брызги фонтаном, и Володя наперегонки с папой и Сашей плывёт.

Небо ещё светлое, розовое от зари, а над горизонтом уже зажглась первая звезда.

Володя и Саша идут после купания вдвоём, впереди.

– О чем ты задумался, Саша?

– Обо всём. Видишь звезду? Откуда она? Как она началась? Как началась жизнь на Земле? Зачем мы живём? В чём наша цель?

Володя слушает. «Зачем мы живём? В чём наша цель? Интересно жить, думать, спрашивать, узнавать, что-то делать. Умный Саша. Хочу быть, как Саша».

Двухпалубный пароход стоял у пристани. Окна кают горели на солнце. Надраенная медь сверкала как золотая. Всё было чисто, парадно. Капитан отдавал в рупор команду с капитанского мостика.

«Не опоздать бы, – в беспокойстве подумал Володя. Но папа и мама не беспокоились, и Володя молчал. Только нетерпеливо сжимал ручку корзинки с продуктами да вертел головой, боясь пропустить что-нибудь интересное.

«Скорее бы всё-таки на пароход, вдруг отчалит…»

Папа проверил билеты. Пересчитал вещи. У каждого корзинка или свёрток по силам. А один узел поднял на плечо матрос и, не согнувшись, понёс в каюту. Пароход прогудел басистым гудком. Закрутились колёса, забилась, зашумела вода под плицами, пароход отошел от Симбирска. Поплыли в Казань.

Каждое лето они уплывали в Казань. Оттуда сорок вёрст на лошадях в деревню Кокушкино. Володя с зимы начинал ждать это путешествие по Волге в Казань и Кокушкино.

Симбирск позади. Долго виднеются его красные крыши в садах на высокой горе. Волга повернула, и Симбирска больше не видно.

Стая чаек провожает пароход. Кто-то из пассажиров кормит чаек, они на лету ловят хлеб или камнем падают к воде и снова ввысь, в небо.

Володя тоже побросал чайкам крошек и побежал к машинному отделению. Паровая машина, блестя медью и маслом, дрожа от напряжения, шумно работала. Шатуны без остановки ходили, горячие струйки пара со свистом вырывались из клапанов. Голый до пояса кочегар, чёрный от копоти, работал у жаркой топки. Ручейки пота текли у него по спине.

– Живей поворачивайся! – подгонял машинист.

Кочегар схватил кружку, зачерпнул из ведра, жадно напился. Провёл ладонью по мокрому лбу, вытер ладонь о штаны. Шлёпая плицами, пароход усердно бежал вверх по Волге. На палубе гуляли пассажиры, любовались прекрасными видами. Папа вышел из каюты с шахматной доской. Шахматы удивительно были красивы, папа вырезал их из дерева, каждую фигуру сделал по-разному.

– Сразимся? – предложил отец Володе.

После папы Володя был первым шахматистом в семье.

Отец играл с ним на равных, хотя Володе всего десятый год. Впрочем, не так уж мало, в августе держать экзамены в гимназию – прощайся с волей, казак!

– Милостивый государь, не угодно ли шах? – объявил отец.

– Уважаемый противник, нам шах не угоден.

Володя живо двинул коня на защиту.

– Хитёр! В таком случае идём этой пешкой.

– А мы от вашей пешки ускачем.

Володя сделал неожиданный ход.

Ветер шевелил Володины каштановые с рыжеватинкой волосы. Солнечная Волга слепила глаза.

– А в машинном отделении так жарко! – хмурясь, вспомнил Володя. Кочегар обливается потом. Неужели как-нибудь нельзя облегчить?

Отец промолчал. Подошел Саша и, пожав плечами:

– А кто будет об этом заботиться? Хозяину парохода безразлично, тяжело кочегару или нет.

– Но ведь несправедливо! – воскликнул Володя.

– Справедливостей не так много на свете.

Оба мальчика поглядели на отца.

– Папа, ты защищаешь справедливость, мы знаем! – горячо сказал Саша.

– Каждый на своём месте должен защищать справедливость, – ответил отец.

Пароход загудел широко, на всю Волгу. Шёл встречный, пароход слал приветствие встречному. Волга сильней закачалась, покатила к берегам длинные волны.

Сутки на пароходе, сутки в Казани, на третий день к вечеру приехали в Кокушкино. Всю дорогу Володя рассказывал Оле и Мите о жизни в Кокушкине. Оля и Митя слушали, будто никогда не видали Кокушкина, уж очень увлекательно Володя описывал. Катания по реке Ушне на лодке. Извилистая, быстрая Ушня! Рыбы в Ушне! В круглых омутах ходят зубастые щуки. Шныряют проворные ерши. Окуни жадно хватают наживку.

– Митя! Клюнуло, вытаскивай, Митя, окунь, толстенный!

Митя едва не выпрыгнул из тарантаса. Возница подхлёстывал лошадь вожжами, одобрительно хмыкал:

– Расписывает-то как, ишь сказочник, а!

Сказочник, расцветая от похвалы, расписывал дальше. Кокушкинские грибные леса. Красные от земляники вырубки. Малинники в ближнем овраге. Сенокосы на лугах. Ночное, когда после вечерней зари деревенские ребята скачут верхами, гонят коней пастись до утра на лесные поляны.

В Кокушкине есть дом, оставшийся после смерти деда маме и маминым сёстрам. Мама приезжает в Кокушкино пожить летом с детьми. И мамины сёстры приезжают с детьми. Весёлое собирается общество!

Вон и Кокушкино показалось, небольшая деревенька с соломенными крышами на крутом берегу реки Ушни. А вон, чуть поодаль, в саду, деревянный дом с колоннами и мезонином.

Здравствуй, Кокушкино! Володя первым соскочил с тарантаса, стремглав помчался обежать любимые места, оглядеть сад, поздороваться с кустами сирени, лужайками, клумбами. Оля летела за ним.

– Смотри, Оля, ещё пышнее стал сад!

– А вон смотри, Володя, скамейка наша под липами, низенькая, будто в землю вросла.

– А вон спуск к реке. Спустимся?

Спустились. Узнали Ушню. Ольхой и плакучими ивами заросли берега. Из воды смотрят золотые кувшинки. Может быть, в одном таком жёлтом цветке жила Дюймовочка из андерсеновской сказки. Старая лодка привязана к колышку, уткнулась носом в берег. Хочется покататься. И в лес сбегать хочется.

– Пойдем, Оля, в лес.

– Сейчас? Одни? Вечер, Володя.

– Ну и что же, что вечер? Не беспокойся, ты ведь со мной.

Оля шагала рядом, хотя было немного ей страшновато. Особенно в овраге. Овраг довольно глубокий. Сюда не доходило вечернее солнце, было сыро и сумрачно.

Поднялись из оврага. Перед ними раскинулся скошенный луг, тесно уставленный копнами сена. А там, совсем близко, и лес. За зиму Володя и Оля отвыкли от леса, ветвистых берёз, косматых елей, непроходимой чащобы орешника. Лес показался Володе и Оле дремучим. Солнце зашло. У Володи стало на душе неспокойно. Но отступать нельзя. Он шёл впереди. Оля за ним. Темнота леса надвигалась на них. Деревья их окружили. Неба не видно, луга с копнами сена не видно. Под ногой треснул сучок.

– А вдруг разбойники на нас нападут? – спросила Оля.

Володя знал: разбойников в кокушкинских лесах не бывает. Но невольно с опаской огляделся по сторонам. Казалось, за каждым деревом кто-то притаился.

– Ты не боишься, Володя, разбойников? – шёпотом спросила Оля.

– Не боюсь. И ты не бойся. Здесь не водятся разбойники.

«У-ух! – ухнуло из лесу. Резко, отрывисто. – «Ух!»

Ветер пролетел поверху, прошумел в листьях деревьев.

Оля схватилась за брата:

– Что это?

– Наверно, сова. Да, конечно, сова. Слыхала про сов? Самые умные птицы.

– Пойдём домой, Володя.

– Пойдём.

Он повёл Олю, осторожно выбирая в сумраке дорогу, раздвигая кусты.

Лес был полон валежником. Они спотыкались. Володя чувствовал, рука сестрёнки дрожит в его руке. Вдруг ему показалось, они заблудились. Сердце застучало как молоток. «Зачем завёл Олю?»

– Завтра утром поедем, Оля, на лодке, – сказал Володя, – покажу тебе замечательное место. А ещё я одну земляничную поляну помню, в десять минут целую корзинку земляники с тобой наберём…

Он говорил, чтобы отогнать от себя страх и успокоить Олю. Говорил, пока не поредели деревья, стало светлее, показался скошенный луг и овраг. За оврагом деревня Кокушкино.

– Наш дом! – закричала Оля. – Володя, я почти не боялась.

Володе теперь тоже представилось, что он ничуть не боялся.

Он очень любил Олю.

Сегодня Володя узнал, как сильно любит свою дорогую сестрёнку.

Они весело пошагали домой. Их догоняла песня. Крестьянские девушки возвращались с поля и пели:

Наступил августовский день 1879 года, когда Володя пришёл в гимназию держать экзамены в первый класс. Двухэтажная каменная гимназия стояла в центре города, недалеко от Волги. Здесь Володя будет учиться восемь лет.

Но сначала экзамены. Учителя строго сидели за экзаменационным столом. Учеников вызывали по очереди. Володя смело вышел к доске. Учителя задавали вопросы. Володя отвечал без запинки. Дали задачку. Быстро решил.

– Даровитый мальчик! – говорили учителя между собой.

– Сын Ильи Николаевича Ульянова, директора народных училищ.

К тому времени Володин отец стал уже директором, учителя не только в Симбирске знали и уважали его, но и во всей Симбирской губернии.

Гимназист Володя Ульянов

– Способный сын у Ильи Николаевича и весьма подготовленный, согласились гимназические учителя.

И поставили Володе по всем предметам пятёрки.

– Наш Володя гимназист! – встретили дома.

Братья и сёстры тормошили и поздравляли его. Мама примерила Володе гимназическую форму с блестящими пуговицами. Завтра он пойдет на уроки в первый класс. Мама смотрит в окно. Теперь у неё два гимназиста, Саша и Володя. И гимназистка Анюта. Время летит, дети растут.

Вечером в доме Ульяновых в столовой зажжена висячая лампа под белым абажуром. Дети собрались готовить уроки на завтрашний день. У пятилетнего Мити уроков нет. Высунув от усердия язык, Митя рисует пароход с дымной трубой и высокие волжские волны. Володя отделался быстро: не так много задано первоклассникам. Отточил карандаши. Он любил, чтобы было много карандашей и чтобы были тонко отточены. Карандаши – загляденье! В тетрадях ни пятнышка, учебники в чистых обложках. Уложил в ранец, всё приготовил на завтра. Теперь чем заняться? С хитрым видом принялся что-то мастерить из бумаги. Смастерил кузнечика, сбегал к няне за ниткой, привязал. Скок! Кузнечик прыгнул к Анюте под нос на учебник.

– Володя, не мешай. Снова ты с шалостями.

Нитка дёрнулась, кузнечик убрался. Через секунду на Сашину тетрадку скок!

– Володя, отстань.

Кузнечик не отстаёт. Скачет и скачет, никак не уймётся.

За столом смех, пока кто-нибудь не поймает кузнечика, оторвёт нитку и бросит.

– Угомонись, – говорит Володе Анюта.

Володю угомон не берёт. Как бы ещё пошутить?

– Митя, а Митя!

Митя тихонько взвизгнул, предчувствуя что-то забавное, а может быть, страшное. Володя приставил два пальца к вискам:

– Идёт коза рогатая, идёт коза бодатая, кого бы ей забодать?

– Не меня, не меня!

Рога идут, приближаются к Мите, медленно, прямо к нему. Митя кубарем, с визгом и смехом, скатился со стула под стол. В дверях появился отец:

– Володя, идём ко мне.

Ещё не остывший от шалостей, Володя вошёл в кабинет. Здесь стоял книжный шкаф, в простенке меж окон большой письменный стол, а у другой стены овальный столик и диван для посетителей.

– Сядь, – сказал отец. – Посиди.

И углубился в работу. С малых лет Володя чувствовал уважение к кабинету отца. Папа много работал, очень много. Выезжал в губернию, в деревенские школы за сотни вёрст и в зимние морозы, и в осеннюю грязь. Не было, наверно, ни одной начальной школы в Симбирской губернии, куда бы Володин отец не приезжал помогать учителям. А дома надо писать отчёты, планы, педагогические статьи и заметки. Отец работал с утра до ночи.

– Володя, – позвал он через некоторое время.

Володя охотно подошёл. Шалости уже вылетели у него из головы.

– На сегодня окончил работу, – сказал отец, аккуратно складывая в папку свои бумаги. – Кончил дело – гуляй смело. А другим не мешай, несердито погрозил он Володе. – Ну, как в гимназии дела, гимназист?

Володя рассказал, как дела. Ничего дела.

Из зала донеслась негромкая музыка.

Они тихонько вошли в зал. Был полумрак. В подсвечниках рояля горели свечи. Мама играла. Что-то светлое, ясное, как летний солнечный день, играла мама. Володя с отцом сели в уголке, долго слушали музыку.

БУДЬ ТОВАРИЩЕМ

Зазвенел звонок к уроку. Второклассники с шумом занимали места. Была весна. Окна были открыты. Вдруг с улицы на подоконник вскочила кошка.

– К нам новичок! – хохоча, крикнул кто-то.

Вошёл учитель. Мальчик, сидевший у окна, недолго думая схватил кошку, сунул в парту, захлопнул крышкой.

– Начнём урок, – сказал учитель, поднимаясь на кафедру и поправляя на носу пенсне.

«Мяу», – промяукала кошка.

– Что такое? – строго сдвинул брови учитель.

В классе послышались кашель и шорохи, у кого-то шлёпнулись на пол книги. Гимназисты старались всячески заглушить мяуканье кошки в парте. А она всё пуще: «Мяу, мяу, мяу».

Мальчик перепугался, что влетит от учителя, и выпустил кошку. Кошка как ни в чём не бывало направилась между партами к учительской кафедре. Второклассники замерли.

Учитель побагровел, пенсне упало с носа, повисло на шнурке.

– Что за безобразие? Кто принёс?

– Мы не приносили. Она сама вскочила в окно.

– Кто спрятал? Сейчас же сознавайтесь. Кто спрятал кошку? Назовите тотчас!

Ни звука в ответ. Никто не оглянулся к окну, где тот мальчик сидел ни жив ни мёртв от грозного крика.

– Смутьяны! – сказал учитель. – Будет доложено инспектору.

Урок прошёл в глубокой тишине. После звонка, когда учитель удалился, Володя вышел перед классом:

– Будем молчать!

– Верно, Ульянов! Не выдавать! Ни за что!

С последней парты поднялся один второклассник, длинный, тонкий, неслышный. Бочком незаметно ушёл. «Куда он?» – удивился Володя. Но некогда было раздумывать. Обсуждали происшествие. Никто не обратил внимания на то, что Длинный ушёл.

– Ребята, – сказал Володя, – молчать, как один.

– Как один! – подхватил второй класс.

Было и боязно, и дружно, и какой-то у всех был подъём.

Длинный вернулся, сел за парту.

В конце перемены появился инспектор, выпячивая грудь в зелёном мундире:

– По местам!

Вмиг второклассники были за партами. Стояли. Что будет?

Инспектор леденящим взглядом обвёл второклассников и… задержался на мальчике, спрятавшем кошку.

– Вон из класса! Единица за поведение. В карцер!

Мальчик, ошеломлённый, поникнув, отправился в карцер. Все были поражены. Как мог инспектор узнать? Кто-то наябедничал. Кто?

Володя оглянулся на Длинного.

У того горели уши, пугливо шныряли глаза…

Плохо стало в классе. Каждая, даже небольшая, проказа и малейшая шалость становились известны инспектору. Ежедневно кого-нибудь то в карцер, то без обеда. Мальчики стали подозрительны. Боялись дружить. У всех вертелась мысль: «Кто же, кто ябедничает инспектору?»

Однажды в перемену Володя увидел: из кабинета инспектора выскочил Длинный и, прячась, шмыгнул в ребячью толпу. «Он», – понял Володя.

– Он ябедничает, – сказал Володя товарищам.

Многие уже и сами догадывались.

– Я его изобью! – сжимая кулаки, возмущался Дима Андреев, Володин товарищ. – Ребята, подстережём его на улице, проучим.

– Лучше по-другому проучим, – сказал Володя. – Объявим бойкот.

– Что такое бойкот?

– Не разговаривать, не отвечать на вопросы, не замечать, будто его нет.

Как раз вошёл Длинный. Глаза, как всегда, жалко суетились и бегали. Он заметил, все умолкли при его появлении.

– Какой сейчас у нас будет урок? – спросил Длинный.

Никто не ответил. Один мальчик подбежал к доске, написал крупно: «С ябедами не разговариваем». И быстро стёр тряпкой.

Длинный съёжился и, втянув голову в плечи, ушёл за свою парту.

Володя его презирал. Когда Длинный попадался навстречу, Володя глядел мимо. И все так. Длинный остался один, совершенно один. Никто не говорил с ним ни слова. На него не глядели. Не замечали.

Шли дни. Шла неделя, другая, третья. Доносов не стало. Второклассников не сажали каждый день в карцер.

– Он перестал ябедничать, мы его проучили, – говорили между собой второклассники. Но по-прежнему не замечали его.

Раз после уроков Володя вбежал в пустой класс взять забытую книжку. Длинный сидел на последней парте и плакал. Володя подошёл:

– Ты раскаялся? Ты больше не будешь?

Длинный поднял дрожащее, залитое слезами лицо. С ним говорили, он не верил ушам!

– Никогда, никогда! – залепетал он. – Я от страха. Я боялся, что инспектор прогонит меня из гимназии за то, что плохо учусь. Не могу я так жить, без товарищей!

– Будь сам товарищем, и у тебя будут товарищи, – ответил Володя. – Ну ладно, мы верим. Уговорю ребят, что тебе можно верить.

И бойкот Длинному во втором классе кончился. Никто не поминал прошлого. Длинный получил урок на всю жизнь… И все второклассники получили урок.

ТРЕВОЖНО

Брат Саша не любил гимназический казённый дух и муштру. А учился отлично, кончил с золотой медалью. Володя тоже не любил гимназические порядки и тоже учился отлично, был выдающимся учеником с первого до последнего класса.

Когда Володя был в младших классах, отец опасался: приучится ли Володя к труду? Уж очень был он способен, легко схватывал новое. После папа убедился, как настойчиво умеет Володя работать. Да и то сказать, было у кого научиться: в доме царило глубокое уважение к труду.

Саша кончил гимназию и поступил в Петербургский университет. Перед отъездом Саши в Петербург братья пошли на Старый Венец – так назывался в Симбирске высокий берег, круто обрывавшийся к Волге. Братья с детства любили Старый Венец. Просторное небо над ним. Просторные открываются дали.

– Что тебе нравится более всего в человеке? – спросил Володя.

– Труд. Знания. Честность, – ответил Саша. И, подумав, добавил: По-моему, такой наш отец.

Сашины слова о папе вспоминались и вспоминались Володе сейчас. У Володи выдержанный характер, но и его начинала брать тревога: папа в поездке по деревенским школам. Давно пора бы вернуться, а его нет и нет.

Володя занимался в своей маленькой комнате на антресолях. Маленькой комнатке, где всегда безупречный порядок. Не брошена на пол бумажка, не захламлён письменный стол. Рядом такая ж комнатка Саши. Пустая. Третий год Саша учится в Петербургском университете. И Анюта – в Петербурге на Высших женских курсах. Володя скучает по Анюте и Саше, особенно по Саше. Когда Саша жил дома, они обсуждали прочитанные книги, часами говорили о жизни.

– Однако довольно предаваться воспоминаниям, – оборвал себя Володя, за дело!

Уроки выучены. Как в детстве, аккуратно приготовлен на завтра ранец. Весь вечер Володя читал. У него был громадный план чтения! Сюда входила история, книги об устройстве общества и жизни народа, и художественная литература – Тургенев, и Пушкин, и, конечно, Толстой.

Гимназические учителя не знали, что, кроме того, он читал книги Добролюбова, Писарева, Белинского, Герцена. Эти книги говорили о том, чего никогда Володя не слышал на уроках в гимназии. Они открывали глаза на несправедливости в обществе.

…Володя оторвался от страниц, взглянул на часы! Ух как зачитался! Надо проведать маму. Он сунул книжку в стол и побежал вниз, в столовую.

Мама была не одна. Друг отца Иван Яковлевич Яковлев по-соседски зашёл на часок. Он был чувашом, служил инспектором чувашских училищ, был образованным, горячим защитником своего маленького, забитого царской властью народа. Неторопливый, полный достоинства, Яковлев прочувствованно говорил маме:

– Наш Илья Николаевич тем удивителен, тем благороден, что в своей деятельности заботится не об угождении начальству, а о пользе народной. Множество добра сделал Илья Николаевич и нам, чувашам, и мордвинам. Сколько школ пооткрывал. Власти не дают открывать чувашские школы, а он хлопочет, из последних сил добивается.

Мама сказала:

– Долго что-то не едет. Как я за него беспокоюсь!

– А вы погодите нервничать, Мария Александровна. Илья Николаевич больно уж человек увлекающийся, задержался где-нибудь в школе. Да и дорога неблизкая.

Из зала слышалась музыка. Оля играла Чайковского. Все примолкли и слушали.

Но что это? Бубенчики. Ближе. Звонче. Сюда, к нам! Володя вскочил. И мама порывисто встала, лицо оживилось, глаза заблестели:

– Володя, дети, папа приехал!

Да, теперь слышали все, бубенчики залились под окном и остановились возле ворот. Илья Николаевич, в тулупе поверх форменной шинели, вошёл с ледяными сосульками в бороде, весь замороженный.

– Здоров, слава богу, здоров! – облегчённо воскликнула мама.

Все помогали отцу раздеваться. Тащили домашнюю куртку и туфли. Накрывали на стол. Усаживали отца, угощали. Растроганный, согретый, отец смущённо поглаживал бороду:

– Ну-ка, ну-ка, после дорог-то, вьюжных да холодных, дома-то как хорошо!

Когда первые восклицания кончились и морозный румянец остыл на щеках Ильи Николаевича, Володе показалось, папа сильно устал. И печален. Иван Яковлевич Яковлев тоже заметил, друг вернулся из губернии невесел.

– Плохое что встретилось, Илья Николаевич?

Горькая складка прочертилась у Ильи Николаевича на выпуклом лбу.

– Представьте степное селишко, от Симбирска вёрст полтораста, от проезжего тракта тридцать в сторону, глушь. Школа посредине стоит. Как бобыль, одинокая. Всю продувает ветрами. При школе комнатёнка учительницы. Ни газеты, ни книжки. Дров нет. Мыслимое ли дело, дров не запасли на зиму школу топить! А всё оттого, что богатею, старосте сельскому, не угодила учительница, головы не склонила. Травит, ест поедом. И заступиться некому…

– Папа, ведь ты заступился! – воскликнул Володя.

– Заступился, да уехал. А она снова одна, учительница наша, там осталась в поединке с богатеем. Богатей всё село в кулак захватил. Никаких прав у крестьян. Земли мало. Вся земля у богатеев и помещиков. Беднота с половины зимы без хлеба сидит.

Илья Николаевич зашагал по комнате, расстегнул воротник, ему было душно, что-то тоскливое было в глазах.

– Голубчик мой, – с беспокойством проговорила Мария Александровна. Устал ты, отдохнуть тебе надо.

– Эх, Машенька, где уж тут отдыхать? Школы-то меня по всей губернии ждут. Школам-то нашим больно несладко живётся.

– Голубчик, тревожно мне за тебя.

– Ничего, Машенька, я ещё крепок. А кругом молодые дубки поднимаются.

Он обнял Володю. Володя вытянулся. Как отец, был немного скуласт, так же огромен был лоб. Ласка отца его тронула. Но он был застенчив. И лишь молча улыбнулся в ответ.

ОТЕЦ

Зимние каникулы подходили к концу. Скоро Ане возвращаться в Петербург на Высшие женские курсы. Аня приехала домой на каникулы, а Саша нет. Саша писал реферат, по горло был занят в биологическом и литературном кружках. Да и ехать вдвоём получалось накладно. В Симбирск железная дорога не шла, ехать надо до Сызрани, от Сызрани на лошадях вёрст полтораста. Путешествие слишком дорого стоило.

Соскучившись о доме, Аня радовалась каждой мелочи. Фикусам и олеандрам в столовой и зале – мама чудесно выхаживала цветы! От цветов было празднично в доме.

Радовалась пёстрым половичкам на полу. Милому роялю, на котором теперь, кроме мамы, с большим искусством играла сестра Оля. Белому снегу за окнами, белому саду.

Все каникулы Володя не отходил от сестры.

– Поговорим? – звал Володя, когда смеркалось.

Они устраивались в зале, в уголке на диване, не зажигали огня. Иногда подсаживалась к ним Оля и тоже слушала Анютины рассказы о Петербурге, студентах, студенческих землячествах и сходках.

Когда ж, когда же и мы поедем учиться в Петербург? – мечтали Володя и Оля.

В этот день, 12 января 1886 года, как обычно, посумерничали в зале. Скоро Ане уезжать. Чемодан уложен. Совсем скоро в дорогу! И жалко расставаться с домом, и тянет к оживлённой питерской жизни.

Володя с мамой

– Дети, пить чай! – позвала мама.

Молодёжь поднялась идти в столовую. Мимо папиного кабинета, по детской привычке, на цыпочках.

Отец был очень занят. Составлялся годовой отчёт о работе школ: Илья Николаевич с утра до ночи писал. Целые дни к нему приходили инспектора и учителя обсуждать выполнение программ и успехи учащихся. Отчёт директора народных училищ всё рос, не видно было конца. И сейчас из папиного кабинета вышел могучий, широкоплечий Иван Яковлевич Яковлев.

Так писал Пушкин декабристам в Нерчинские рудники. Поэт-декабрист Одоевский ответил Пушкину:

Владимир Ильич решил дать газете название «Искра».

В Шушенском он обдумал газету от первой до последней строки. Теперь надо было её создавать. Вернувшись из Сибири, Владимир Ильич поселился в Пскове. Один. Без Надежды Константиновны. У Надежды Константиновны не кончилась ссылка – ведь она позднее попала в тюрьму и Сибирь, – поэтому теперь ей назначено было доживать срок в Уфе. А Владимиру Ильичу разрешили жить в Пскове. Трудно расставаться с Надюшей. Но даже в мыслях ни ему, ни ей не пришло, что можно бы подождать, помедлить, пока кончится срок её ссылки. А тогда уж… Нет, Владимир Ильич не мог медлить и ждать. Революционная работа неотложна. Самое главное дело, смысл жизни. «До свиданья, Надюша. До встречи».

В Пскове Владимир Ильич развернул подготовку «Искры» вовсю. Выезжал в разные города. Всюду искал товарищей для работы в «Искре». Надо было подготовить авторов, которые писали бы в газету статьи. Надо найти агентов-распространителей. Ведь «Искру» нельзя обыкновенным способом продавать в газетных киосках. Живо засадят в тюрьму. Значит, распространять надо будет тайно. Надо раздобыть денег на выпуск газеты. И денег Владимир Ильич раздобыл.

На первое время деньги для «Искры» дала учительница вечерней рабочей школы Александра Михайловна Калмыкова. Она хоть и была владелицей петербургского книжного склада, а дружила с марксистами, особенно с Владимиром Ильичом.

Всё подготовлено. За четыре месяца Владимир Ильич, как говорится, гору своротил.

Но где же выпускать «Искру»? Разве можно было в России печатать такую газету? Против царя. Против помещиков и фабрикантов. Против полицейских чиновников. Конечно, нельзя выпускать в России такую газету! Где же?

Владимир Ильич посоветовался с товарищами. Обсудили со всех сторон и решили выпускать газету за границей. Конечно, и там выпускать такую газету можно было только в глубокой тайне. Но там всё же не так много было русских полицейских ищеек, не сразу угодишь за решётку.

Решено. Владимир Ильич съездил попрощаться с Надеждой Константиновной – у неё только через девять месяцев кончится ссылка, – и поезд помчал его в далёкие чужие края. Надолго ли? Оказалось, надолго.

В немецком городе Лейпциге, с узкими улицами, островерхими домами и кирками, было много фабрик и ещё больше типографий и всевозможных книжных лавочек. Жил в Лейпциге один немец, лет тридцати пяти, по имени Герман Рау, весёлый, усатый, подстриженный бобриком. Он был хозяином маленькой типографии в деревушке Пробстхейд, неподалёку от Лейпцига. В типографии Германа Рау всего-то и стоял один-единственный станок. Правда, большущий. На этом большущем допотопном станке печаталась спортивная рабочая газета, разные объявления и брошюрки.

Герман Рау был социал-демократом и состоял членом немецкой социал-демократической партии. Однажды лейпцигские социал-демократы сказали Герману Рау, что приехал из России марксист. Приехал в Женеву. Затем поселился в Мюнхене. Задача у русских марксистов: выпускать революционную газету. С этим делом обратился приезжий к русским эмигрантам и немецким социал-демократам. Решили: первый номер «Искры» выпустить в немецком городе Лейпциге.

– Надо помочь русским товарищам, – сказали Герману Рау лейпцигские социал-демократы, когда получили из Мюнхена весть о приезжем.

Герман Рау рад помочь, да вот беда: в типографии и в помине не было русского шрифта. Был немецкий шрифт, а русского не было.

Думали день, думали два, на третий надумали, вернее, договорились с надёжным товарищем. В одной лейпцигской типографии печатались для России на русском языке церковные книги. К этой-то типографии и подкатил однажды наборщик, помощник Германа Рау, ручную тележку. Подкатил, стал в сторонке, закурил сигарету. Стоит. Люди мимо идут, ничего не видят особенного. Через некоторое время кто-то махнул рукой из окна. А ещё погодя вышел товарищ, рабочий с подвязанным фартуком. Видно, в фартуке тяжесть. Да, там был русский шрифт, свинцовые русские буковки. Товарищ ссыпал шрифт в тележку. Наборщик прикрыл старой курткой и повёз. Теперь скоро будет печататься «Искра»!

Приехал из Мюнхена Владимир Ильич. Привёз статьи для газеты, свои и товарищей. Владимир Ильич снял комнатёнку на окраине Лейпцига. Каждое утро вставал до рассвета. И нынче рано проснулся. За окном темнота. Тихо. Даже фабричных гудков ещё не слыхать. В комнате зябко. На улице стоял сырой холодный декабрь.

Владимир Ильич вскипятил на спиртовке чай. Выпил, обжигаясь, из жестяной кружки и, как обычно, вышел из дома. Идти далеко – до деревни Пробстхейд, до типографии Германа Рау. Наверное, километров пять-шесть надо идти. Конки туда не было, шагай на своих на двоих. Навстречу шли пешие или ехали на велосипедах рабочие. Тарахтели повозки: крестьяне везли продукты на рынок. Вот город кончился. Началось снежное поле. Вдалеке чернел лес. Засветились огоньки окрестных селений. И в типографии Германа Рау, в деревне Пробстхейд, светились окошки. Горела керосиновая лампа.

Вся типография состояла всего из одной большой комнаты. Половину комнаты занимал громоздкий старый станок. Были ещё две наборные кассы. В чугунной печке жарко трещали дрова, качалось пламя, качались тени на стенах. В типографии был хозяин Герман Рау, да наборщик, да один ученик. И никого больше.

– Сегодня важный день, – сказал Владимиру Ильичу по-немецки Герман Рау.

Владимир Ильич кивнул. Да, сегодня был важный день. Владимир Ильич волновался. До сих пор всё велась подготовка, а сегодня…

Наборщик тяжело поднял раму с набором. Перенёс к станку. Герман Рау встал за станок. Взялся за ручку. Станок зашумел. Валик завертелся. И газетный лист сполз с машины, еще влажный лист! Первый номер «Искры» был напечатан.

Владимир Ильич взял газету. Как долго и страстно мечтал он об этой минуте!

«У нас есть газета, наша, рабочая, революционная газета! Лети же, наша газета, на родину. Буди мысли и сердца, зови к революции».

Владимир Ильич вслух прочитал заголовок:

– «Искра».

В правом верхнем углу было напечатано крупно:

«Из искры возгорится пламя!»

Пассажирский поезд шёл по Германии к Кенигсбергу. В вагоне третьего класса в уголке у окна сидел молодой человек. Он ехал из Мюнхена и всю дорогу дремал. Во всяком случае, ни с кем не промолвил ни слова. Довольно большой чемодан стоял у его ног.

Приехали в Кенигсберг, старинный город, с каменной крепостью, кирками, красными черепичными крышами. Там шумливое Балтийское море и порт. В порту стояли пароходы. Среди них один под названием «Святая Маргарита». Немец из Мюнхена довольно свистнул и не стал толкаться в порту, а отправился в ближний пивной погребок. В погребке было людно, воздух был сизый и горький от табачного дыма. Немец из Мюнхена занял свободное место, а чемодан запихнул под столик. Спросил сосисок с капустой и стал медленно есть, запивая пивком. Очень медленно. Можно подумать, времени свободного у него было пропасть. А может быть, он кого-нибудь ждал? Да, именно так. Он ждал матроса с парохода «Святая Маргарита». Для встречи с ним немец и приехал из Мюнхена, хотя ни разу до сих пор его не видал. Когда новый посетитель входил в погребок, мюнхенец в упор глядел на него, энергично приглаживая волосы к правому уху правой рукой. Конечно, никто не обращал на это внимания. В самом деле, что такого особенного, что человек приглаживает волосы? Между тем это был условный знак.

Вот вошёл матрос, крепкий, невысокий, коричневый от морского загара. С порога оглядел людей, заметил человека, приглаживающего волосы, направился прямо к нему. Сел за столик, нащупал ногой чемодан:

– Дьявольский ветер.

– Не беда, если попутный, – ответил немец из Мюнхена.

– Угадал, братишка, попутный.

Это был пароль. После пароля они сразу почувствовали друг друга товарищами. У них было общее опасное дело, для которого они сошлись в пивном погребке.

Скоро они кончили разговор, поднялись и вышли из пивной. Теперь не приезжий нёс чемодан, а матрос. Никто не заметил перемены. Кому какое дело? Идут два приятеля, о чём-то толкуют. На перекрёстке попрощались. И немец из Мюнхена, засунув руки в карманы, довольный, что сделано дело, посвистывая, направился к поезду, обратно домой. А чемодан поехал через Балтийское море на пароходе «Святая Маргарита» в шведскую столицу Стокгольм.

К ночи разревелся ветер, забушевали волны, налетел страшный шторм. Буря трепала «Святую Маргариту», обшивка бортов трещала, гнулась мачта, волны окатывали палубу, темь была на море, хоть выколи глаз.

В Стокгольм опоздали на шесть часов. Наверное, финское судно «Суоми» давно на пути в Гельсингфорс. По расписанию часа уже четыре в пути. А матросу как раз «Суоми» и надо.

«Не поспел! – с досадой думал матрос. – Как теперь быть? Подвёл шторм проклятый!»

Вдруг он увидел «Суоми». Финское судно стояло в стокгольмском порту и разводило пары. Должно быть, шторм его задержал, и только теперь оно собиралось отчаливать. А «Святая Маргарита» почти рядом причаливала. К счастью, наш матрос сменился с вахты. Тут же схватил чемодан – и опрометью на берег. «Суоми» близко, но «Суоми» отходит.

– Тихий вперёд! – скомандовал капитан.

Закипела вода под винтом. Тронулся пароход. Поздно.

– Господин помощник капитана! – кричал матрос, таща чемодан. – Вам посылка из Кенигсберга от тётушки.

Матрос запыхался от бега. Чемодан был тяжёлый. А «Суоми» уходит. Напрасны усилия.

Но нет, не напрасны. Случилось чудо. Капитан услыхал и…

– Тихий задний, – раздалась на «Суоми» команда. – Стоп. Спускай трап.

– Господин помощник капитана! – во всё горло кричал матрос. – Вам тёплые фуфайки тётушка посылает. Да новый костюм.

В кучке людей, стоявших у причала, послышался смех. Все почему-то были довольны, что «Суоми» вернулась за посылкой для помощника капитана. А он, молодой, с розовыми щеками, подхватил чемодан, благодарно махнул матросу и потащил посылку в каюту. Запер каюту на ключ. Ключ спрятал в карман.

– Показывайте подарки, тётушкин баловень, – пошутил капитан, когда вышли в море. – Поглядим, какие ему наряды прислали.

– Боюсь, они старомодны, как сама моя тётушка, – отшутился помощник.

И чемодан продолжал долгий путь.

В финском городе Гельсингфорсе шёл дождь. Проливной. Из водосточных труб, с крыш хлестала вода. Бурные потоки неслись вдоль тротуаров. Крупными пузырями надувались лужи, предвещая ненастье. Люди попрятались по домам. Улицы были пустынны.

Помощник капитана с парохода «Суоми», в чёрном плаще, торопливо шагал по направлению к конке. Он был озабочен. Что за ливень! Не промок бы чемодан под таким ливнем. Настоящий потоп. Даже для дождливой Финляндии слишком. Помощник капитана поглядывал по сторонам, ища того рабочего, который должен был встречать его у остановки. Но «Суоми» опоздала на несколько часов. И этот потоп! Улицы пусты. Неужели рабочий из Питера не дождался? Ах какая досада! Вон и конка… А питерца нет. Но в эту минуту из-под арки дома напротив вынырнул человек лет сорока, ничем не приметный. Огляделся, подошёл. Это был петербуржец.

– Чертовски не повезло, – проворчал он. – Пять часов болтаюсь здесь под дождём. Весь иззяб…

– Шторм задержал. Когда едете? – спросил помощник капитана.

– Сегодня.

– Зер гут, немедля извещу телеграммой.

Рабочий кивнул, взял чемодан и взобрался на подошедшую конку.

Через несколько часов чемодан ехал поездом по Финляндской железной дороге в Петербург.

Поезд шёл мимо голых весенних полей. Мимо мокрых деревенек и нарядных, но ещё необжитых, заколоченных дач. Питерец хорошо знал эти места и в окно не глядел. Читал газету, ждал Белоостров.

От станции Белоостров начиналась Россия. Там всегда бывал таможенный осмотр.

В вагоне появился чиновник:

– Пра-ашу открыть чемоданы.

Питерец не спеша открыл.

Пара белья, старенький клетчатый плед, коробка дешёвых конфет. А фуфайки, о которых кричал кенигсбергский матрос? Фуфаек не было. Впрочем, чиновник о фуфайках не слышал. Постукал по стенкам чемодана, ничего не нашёл подозрительного.

В тот же день рабочий был в Петербурге и поднимался по лестнице на второй этаж каменного, украшенного скульптурами дома на Васильевском острове. Над дверью медная дощечка: «Зубной врач».

Приезжий позвонил: два долгих звонка, третий короткий. Это значило: пришёл свой человек.

Зубной врач открыл:

– Проходите, вас ждут.

Дело в том, что тут была явка. Так называлась квартира для тайных встреч революционеров.

В зубном кабинете рабочего дожидалась девушка.

– Давайте, – сказала она.

И взялась за чемодан. Чего только он, бедняга, не натерпелся в дороге! Были и шторм, и ливень, и обыск.

Девушка живо выкинула из чемодана клетчатый плед, другие вещички. И что это? Приезжий хитрым движением нажал на дно. Дно открылось, как крышка. Чемодан был с двойным дном. Плотно-плотно там были набиты газеты. Девушка взяла одну. «Искра»!

Так вот что с таким трудом, в такой тайне везли из Мюнхена разные люди! Через Кенигсберг, Стокгольм, Гельсингфорс в Петербург…

Девушка принялась перекладывать газеты «Искра» из чемодана в деревянную коробку для шляп – тогда дамы носили большие широченные шляпы. И коробка для шляп была пребольшущей! Девушка полным-полно напихала в неё газет, перевязала ремнями. Подняла – тяжело:

– Ничего, донесу.

И понесла рабочим, в рабочие кружки, на окраины Питера. Она была агентом «Искры». Во всех больших городах России тайно работали агенты «Искры».

«Искру» везли по морям. Везли на поездах. Тайно переправляли в разных местах через границу.

«Искра» раскрывала рабочим и крестьянам глаза на их жизнь.

«Искра» учила: «Боритесь с царизмом! Боритесь с хозяевами!»

«Искра» звала к созданию партии. Звала к революции. К борьбе против царя.

Поднималось в России могучее рабочее движение, разбуженное «Искрой».

Во главе всего этого большого движения, руководителем его и основным редактором «Искры» был Владимир Ильич.

Много писем получал Владимир Ильич из России от рабочих и агентов «Искры». Сотни шифрованных писем шли из России. Шли из России с заводов и фабрик статьи и заметки. Владимир Ильич печатал их в «Искре». Писал рабочим в Россию ответы. Писал статьи для «Искры». Писал книги о политике и революционной борьбе.

Свои статьи и книги с декабря 1901 года Владимир Ильич стал подписывать: Ленин. Почему Владимир Ильич взял такую фамилию? Может быть, назвался именем суровой и мощной сибирской реки? Может быть.

Появилось новое имя: Ленин. О нём узнает весь мир.

В горной Швейцарии, у берегов синего-синего Женевского озера, раскинулся красивый город Женева. В предместье Женевы, неподалёку от озера, в рабочем посёлке Сешерон был один дом. Двухэтажный, но совсем небольшой. Как у всех домов, черепичная крыша. На окнах голубые ставни.

В домике жили «Ильичи». Так ласково называли товарищи Владимира Ильича с Надеждой Константиновной.

Сначала Ильичи жили в Мюнхене. Мюнхенская полиция пронюхала про «Искру», пришлось уезжать. Перебрались в столицу Англии – Лондон, на много вёрст протянувшийся город, дождливый, туманный. Целый год выпускали в Лондоне «Искру». И там стало опасно. Надо новое пристанище искать для «Искры». Так Ильичи очутились в Женеве, в рабочем поселке Сешерон.

– Отлично! – сказал Владимир Ильич, в минуту обежав двухэтажный домик: внизу довольно просторная кухня, наверху небольшие светлые комнатки. Отлично. Тихо. Спокойно будет работать.

Работы у Владимира Ильича уйма, но тишина скоро кончилась. Жители посёлка заметили: к русским и вообще-то приходило много людей, а в июле 1903 года посетителям вовсе не стало счёта. Приезжали по одному, по двое, по трое. Нездешние люди – это не трудно было понять: от местных отличались и одеждой и речью. Речь была русская. Приезжали русские люди. Видно, в Женеву они попадали впервые, всё было им внове. Солнечное небо им нравилось, и весёленькие ставни у окон, и цветы в палисадниках.

Может быть, жители посёлка Сешерон удивлялись, что летом 1903 года так много понаехало русских в Женеву. Никто, конечно, не знал, что это из разных местностей России съезжались делегаты на II съезд партии. Все непременно заходили к Ильичам, а некоторые так прямо с поезда к ним, в Сешерон. На кухне с утра до ночи кипел и фырчал эмалированный чайник. Со стола не убиралась посуда. Каждого встречали приветом и горячим чаем с мягкой булкой. Ведь были некоторые делегаты, что в России жили в ссылке. Смельчаки! Выбрали делегатами, так они из ссылки бежали на съезд. У иных на еду даже не было денег. Но все полны были жизни и веры. Все были веселы.

Иногда вечерами соседи Ильичей примолкали, слушая пение из домика русских, где в эти дни так много толпилось приезжих. Удивительное пение, такого ещё не слыхивали в рабочем посёлке Сешерон. Широкие, вольные, то заунывные, трогающие душу печалью, то залихватские и удалые мотивы лились из окон.

– Видно, хорошие люди эти русские. Только хорошие люди могут петь так задушевно! – говорили соседи.

Делегаты приезжали к Ленину поговорить о вопросах съезда, поделиться мыслями. Делегаты знали, он больше всех подготавливал съезд. Владимира Ильича очень ценили и уважали все делегаты. Ведь зто он писал в «Искру» так много статей. Это он написал замечательную книгу «Что делать?» о том, как строить партию. Подготавливал для партии Устав и боевую Программу.

«Мы хотим добиться нового, лучшего устройства общества: в этом новом, лучшем обществе не должно быть ни богатых, ни бедных, – объяснял Ленин, все должны принимать участие в работе».

Владимир Ильич ещё в ссылке обдумывал Программу.

И хотел договориться на съезде, как правильнее бороться за новое общество. Как к нему скорее прийти.

Из Женевы делегаты поехали в столицу Бельгии – Брюссель. В Брюсселе открылся II съезд. Не в просторном, светлом зале проходил съезд, как теперь бывает у нас. Нет, никакого не было зала, а был огромный мучной склад, неуютный и тёмный. Пахло сыростью. Ночью, наверное, в темноте бегали крысы.

Владимир Ильич на студенческой сходке

Склад проветрили, подмели. Сколотили деревянную трибуну. Большое окно завесили красной материей. Поставили лавки. И делегаты заняли места. На трибуну поднялся Плеханов. Плеханов был первым русским марксистом. Он был учёным. Ещё до Ленина написал много книг, объясняющих революционное учение Маркса. Плеханов торжественно открыл II съезд партии, сказал хорошую речь.

Все слушали с замиранием сердца. Как волновался Владимир Ильич! Даже побледнел. Только ярко горели глаза. Давно мечтал он о партийном съезде, о восстановлении партии. Наконец-то сбылось!

Началась работа съезда. И почти с первых же дней началась на съезде борьба.

Что же это была за борьба? Кто против кого боролся?

Дело в том, что нашлись делегаты, которые не соглашались с боевой Программой Ленина.

Слишком она казалась им новой и смелой. Новизна их пугала. И эти делегаты стали спорить с Лениным. Но Ленин был прав и так страстно и горячо защищал свою правоту, что большинство делегатов стало на его сторону. На съезде обсуждали Программу и Устав партии. Были выборы в Центральный Комитет и редакцию газеты «Искра». И по всем вопросам разгоралась борьба. Ленин сделал на съезде доклад, очень ясный и убедительный, все слушали с необыкновенным вниманием. На съезде было тридцать семь заседаний. Ленин выступил сто двадцать раз с речами и репликами. Захватывающе он говорил! Большинство делегатов было за Ленина. Их стали называть большевиками. Кто за рабочую революцию, за счастье народа, за ленинскую Программу, за Ленина – тот большевик. А тех, кто на II съезде откололся от Ленина, назвали меньшевиками, их было меньше. Меньшевики отошли от революционной борьбы. Большевики, напротив, теснее собрались вокруг Ленина.

Съезд работал, заседания шли одно за другим, а возле мучного склада стали появляться подозрительные личности. Шныряли, подсматривали. Оказывается, бельгийская полиция распознала, что съехались русские революционеры, целую толпу шпиков подослала следить. Надвигалась опасность. Пришлось всему съезду перекочевать в новое место. Переехали в Лондон. Там продолжалась работа. Тоже тайно. Каждый день приходилось менять адрес, искать для заседаний пристанище. Вот в каких трудных и опасных условиях шёл второй съезд.

Ленин победил. Большевики были с ним, неустрашимые и пламенные соратники Ленина!

…В Лондоне часты дожди. И тут долго сеял меленький дождичек, лондонцы ходили под большими зонтами. Прямо-таки запружены были улицы зонтиками. На час прилетит ветер с Ла-Манша, разметёт в небе плотные тучи, блеснёт голубизна, засветит солнце. И снова дождь.

В один такой сырой день после съезда, когда сверкнул ненадолго луч солнца и скрылся за тучами, Ленин сказал:

– Товарищи! Двадцать лет назад здесь, в Лондоне, умер Карл Маркс. Поедем поклониться могиле великого Маркса.

– Поедем, – согласились большевики.

И они отправились все вместе на кладбище. Кладбище было в парке, расположенном в северной части Лондона на высоком холме. С холма далеко виден был Лондон. Тёмные от копоти здания, тёмные крыши, дымные трубы заводов.

На могиле Маркса лежала плита из белого мрамора, словно в раме из ярко-зелёной травы.

Куст роз в изголовье. Лепестки печально поникли. Сеял дождь. Чёрные зонтики медленно двигались улицами.

– Товарищи, – негромко сказал Ленин, сняв шляпу. – Великий Маркс – наш учитель. Поклянёмся над могилой Маркса, что будем верны его учению. – И добавил: – Никогда не оставим борьбы. Вперёд, товарищи. Только вперёд.

ЗЛОДЕЙСТВО

В Петербурге на Путиловском заводе уволили троих рабочих. Ни за что. Не понравились мастеру – и всё тут, уволены. Буря поднялась на заводе.

– Нет у нас прав. Давайте нам права. Долой мастеров-живодёров! требовали путиловцы.

Вспыхнула стачка. Все путиловцы, все до единого, отказались работать. Завод стал. В тот же день остановились ещё два завода. А через день бастовало уже 360 заводов и фабрик. Затихли станки. Петербург оцепенел, притаился. Все ждали, что будет.

В воскресенье 9 января 1905 года тысячи рабочих вышли на улицы.

– Идём к царю милости просить, – говорили рабочие. – Царь-батюшка, заступись за правду, не дай пропасть с голоду.

Большевики отговаривали: не ходите, не послушает вас царь.

Рабочие шли: царь не знает, как бедует народ. Узнает, так вступится. Припугнёт лихих мастеров и хозяев. А то уж совсем житья не стало рабочим.

Рабочие несли царю петицию со своими просьбами. Утром в воскресенье со всех концов Петербурга двигались, двигались к Зимнему дворцу рабочие шествия. Текли вдоль улиц, выливались на площади. Качались над головами церковные хоругви, поблёскивая золочёным шитьём. Плыли на вышитых полотенцах иконы. Шли и дети и женщины. С верой, мольбой.

Но что это? На перекрёстках построены отряды солдат. Ружья у ноги. Офицеры перед строем в белых перчатках.

В это время на Дальнем Востоке шла война. На суше и на море были жестокие бои. Почти год назад напали на Россию японцы. Русские генералы оказались совсем не готовы. Русские войска терпели изо дня в день поражения. Тысячи солдат погибали где-то далеко…

А здесь, в Питере, царские офицеры вывели солдат против своих безоружных рабочих. Расставили по всей столице. Зачем?

– Для порядку, – объяснял один рабочий, держа у груди икону пресвятой божьей матери. – Толчеи, стало быть, опасаются.

Рабочий этот вышел на улицы вместе с женой. Огромные, как чёрные ямы, глаза мрачно блестели на её истомленном лице.

– Воротилась бы домой, – поглядев на жену, сказал рабочий. – Лица нет на тебе. Ребятишки одни в каморе заперты. Не сотворили бы чего… Вернись, Татьяна, домой.

– Нет, нет! – исступлённо заговорила она. – Выйдет к народу царь, кинусь в ноги. Царь-батюшка, пожалей ребятишек! Сердце-то царское и помягчеет. У самого, чай, дети.

Каменная громада Зимнего дворца неприступно высилась в глубине площади. Сотни окон немо глядели. Снег перед дворцом был нетоптаный, белый. Плотная цепь солдат с угрюмыми лицами охраняла дворец. При виде толпы офицер поднял руку в перчатке. Ружья вскинулись к плечу.

– Братцы, не стращайте, солдатики! – закричали рабочие. – Свои ведь идём. С добрым словом к царю.

– Неужто он один в таком дворце громадном живёт? – изумлялась Татьяна, дивясь величественному, как крепость, дворцу.

– Стой! Не ходи дальше! – прокричал офицер. – Нельзя. Не сметь дальше!

Рабочие смешались. На минуту произошла заминка. Но задние, не видя солдат, напирали.

– Боже, царя храпи! – разносилось по площади.

Рабочие в передних рядах подняли белые платки и махали ими.

– Мы – мирные! Царю просьбу несём! – кричали рабочие и шли с хоругвями, иконами, белыми платками.

– Пли! – приказал офицер.

Раздался треск. Непонятный, негромкий. Вспышка. Человек двадцать из толпы рабочих рухнули наземь.

Татьяна охнула, схватилась за мужа и медленно сползла к его ногам.

– Татьяна!.. – не веря, крикнул он.

Она лежала на боку, уткнувшись в снег мёртвым лицом.

– Пли! – повторилась команда.

– Пли! Пли! Пли!

– Убили нас! – страшно охнул рабочий. Дикими глазами он глядел на жену. Обезумел. Замахнулся иконой, швырнул в солдата, кинулся пулям навстречу: – Злодеи! Проклятые… Ребятишки-то. Трое. В каморе запертые…

Люди бежали с площади. Прятались в подъездах домов. Падали замертво. Снежная площадь перед Зимним дворцом почернела от тел убитых. Выскакал конный отряд, с шашками наголо.

– Бра-атцы! Пропали! – поднялся над толпой страшный вопль.

– Проклятые, проклятые!

– Вот он, ваш царь! – яростно агитировал молодой большевик. – Вот в кого вы верили. В зверя жестокого верили!

Рабочие поняли. Царь их расстрелял. Навсегда была расстреляна народная вера в царя.

В это Кровавое воскресенье 9 января 1905 года в Петербурге было убито больше тысячи рабочих. Пять тысяч ранено.

К вечеру на петербургских улицах валились фонарные столбы, строились баррикады. Рабочие поднимали против царской власти бои.

На окраине Женевы, вблизи реки Арвы, была улица Каруж. Русские эмигранты называли её Каружкой. На Каружке преимущественно они и селились. Здесь была столовая мужа и жены Лепешинских, товарищей Владимира Ильича по сибирской ссылке. Столовую Лепешинских знали все русские эмигранты. Просторная комната на первом этаже, две витрины вместо окон. Длинные дощатые столы, очень чистые. И пианино. Это была не только столовая, а вроде бы клуб большевиков. Здесь читали лекции, играли в шахматы, обсуждали политику…

Когда телеграф принёс в Женеву весть о Кровавом воскресенье, все эмигранты без зова собрались в столовой Лепешинских. Говорили мало. Было тихо. Лица были серьёзны и строги. Большевики понимали: в России начиналось большое, небывалое.

«Домой, домой, на родину!» – думал Владимир Ильич.

Чей-то голос скорбно запел:

Вы жертвою пали в борьбе роковой… Все поднялись и подхватили: Любви беззаветной к народу. Вы отдали всё, что могли, за него, За жизнь его, честь и свободу.

У многих на глазах были слёзы.

– В России революция, – сказал Владимир Ильич.

Горячо прозвучало это великое слово. В тот же вечер Ленин написал призывную статью для газеты «Вперёд». Это была новая газета большевиков. «Искру» захватили меньшевики. А большевики теперь выпускали газету «Вперёд».

Ленин писал: «Начинается восстание. Сила против силы. Кипит уличный бой, воздвигаются баррикады, трещат залпы, и грохочут пушки. Льются ручьи крови, разгорается гражданская война за свободу…

Да здравствует революция!

Да здравствует восставший пролетариат!»

Владимир Ильич с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной завтракали в кухне. У них была и столовая, в их небольшой кремлёвской квартирке. Но там они собирались, когда кто-нибудь зайдёт выпить чаю и поговорить о делах. А одни, когда чужих нет, обходились незатейливым столиком в кухне. Просто. Рядом плита. Протяни руку – чайник горячий.

Была пятница. В Москве был заведён порядок, что по пятницам члены ЦК и народные комиссары выступали на рабочих собраниях. Владимиру Ильичу Московский комитет партии прислал заранее путёвку.

Вдруг из Петрограда телеграмма. Правительственный телеграф в коридоре Совнаркома работал круглые сутки, так что телеграмму Владимиру Ильичу доставили в ту же минуту.

Из Петрограда сообщали, что убит председатель Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией товарищ Урицкий. Через некоторое время из Московского комитета телефонный звонок:

– Товарищ Владимир Ильич, ЦК не советует сегодня вам выступать.

– Что ещё за новости? – нахмурился Владимир Ильич.

– Опасно, товарищ Ленин. Обнаглела контрреволюция.

– Э, батеньки мои, волков бояться – в лес не ходить.

И повесил телефонную трубку.

Надежда Константиновна переглянулась с Марией Ильиничной.

– Володя, не езди сегодня. Поберегись, пожалуйста!

– Там поглядим, – уклончиво ответил Владимир Ильич и заторопился в свой рабочий кабинет.

Урицкий убит. Еще раньше был убит другой видный большевик, Володарский. Контрреволюция выслеживала членов Центрального Комитета и правительства.

Но разве мог Владимир Ильич не ехать к рабочим? Рабочие ждут.

В назначенный час пришла машина. Шофёр Степан Казимирович Гиль всегда возил Ленина и сегодня повёз. Сегодня у Владимира Ильича было два выступления в разных районах. А вечером заседание Совнаркома.

– Перед рабочими выступлю, успею и на Совнарком, – сказал Владимир Ильич.

Гиль только головой покачал:

– И откуда у вас силушки берутся, Владимир Ильич?

Он привёз Ленина на Большую Серпуховскую улицу, на бывший завод Михельсона. Владимир Ильич бывал здесь и раньше.

Рабочие собрались в гранатном цехе, большом деревянном, недавно построенном здании. Люди сидели, стояли у станков и в проходах. Лица были строгие. Строгое внимание в глазах.

Ленин говорил о гражданской войне. О борьбе с белогвардейскими бандами.

А рабочие этого цеха готовили против белогвардейцев гранаты. Надо будет, и воевать пойдут.

Ленин видел: нет, ни за что рабочие не уступят свои заводы, свою власть буржуям.

Вот откуда, товарищ Гиль, силушки наши берутся. Рабочий класс, как аккумулятор, заряжает энергией.

…Митинг окончился. Окружённый рабочими, Ленин вышел из цеха. Гиль мигом завёл машину, поставил на скорость. Шофёр Гиль был осторожен. Вон какая уймища народу! Неспокойное время. Шофёр Гиль знал про убийство Урицкого. Уж садился бы скорее в машину Владимир Ильич… Его не отпускали. Вопросы сыпались со всех сторон… Помолодевший, живой, Владимир Ильич говорил, говорил с рабочими. Вдруг… Что это? Выстрел? Владимир Ильич не сразу понял. Толкнуло в левую руку. Он покачнулся. Ещё выстрел. Резкая боль рванула шею. Владимир Ильич начал валиться на бок. Третья пуля чиркнула по пальто на спине.

Ленин упал.

– Ленина убили! – отчаянно закричали в толпе.

Узколицая женщина, с тёмным взглядом, бросила на землю браунинг, кинулась со двора. Люди побежали ловить контрреволюционерку-убийцу.

– Владимир Ильич! – звал Гиль. – Товарищ Ленин!

– Домой, – белыми губами выговорил Владимир Ильич.

Рабочие подняли его, помогли сесть в машину. Мёртвая тишина наступила в толпе. Кажется, всем слышно было прерывистое дыхание Ленина.

Гиль на полной скорости мчал машину к Кремлю.

– Владимир Ильич, мы вас внесём, – просил Гиль, когда подъехали к дому.

Владимир Ильич не хотел. Мучила боль, рубашка взмокла от крови. Но пошёл сам, опираясь на Гиля и провожавших рабочих. Медленно, медленно, молча. На третий этаж. Какая длинная трудная лестница! Крутые ступени…

В ужасе бежала навстречу Мария Ильинична:

– Володя! Володя!

– Немного ранен… пройдёт, – с трудом сказал Владимир Ильич. – Успокойся, Маняша. Не пугайте Надю.

Надежды Константиновны не было дома. Она была на работе.

А в Совнаркоме все собрались. Ведь Владимир Ильич назначил заседание на девять часов. Все знали – Ленин требовал точности. Первый раз, единственный раз Председатель Совнаркома опаздывал…

Осторожно подвели Ленина к постели, покрытой клетчатым пледом. Надежда Константиновна берегла этот плед… Владимира Ильича положили. Он слабел. Желтизна поползла по лицу.

Двери в квартиру были распахнуты. В смятении и страхе толпились товарищи.

Приехали врачи.

– Что? – спрашивали с надеждой товарищи. – Не тяжело ранен Владимир Ильич? Не очень опасно?

Тяжело ранен. Очень опасно…

Томительно тянулись минуты. Вот вернулась с работы Надежда Константиновна. Отчего открыты двери? Отчего так много в доме людей?

Кто-то бережно погладил её по плечу. Она поняла. Спросила:

– Жив?

Стон донёсся из комнаты Ленина. Она выпрямилась, подтянулась и с сухими глазами, без слёз, вошла к Владимиру Ильичу. Он увидел её, улыбнулся через силу:

– Ничего, Надя, с революционером это всегда может случиться. Пустяковая рана, поправлюсь…

И закрыл глаза. У него падал пульс. Ему было хуже и хуже.

Неужели Ленин умрёт?

В коридоре Совнаркома стрекотали телеграфные аппараты: та-та, та-та, та-та… Передача – приём, передача – приём… Один телеграфист в солдатской шинели принял бегущую ленту. Вчитался. С какой-то особой поспешностью расшифровал и бегом понёс в конец коридора, на квартиру Ленина.

Дверь открыла Надежда Константиновна. Он протянул телеграмму.

– Скорей передайте Владимиру Ильичу, – сказала она.

«Володе будет приятно, что именно этот солдат принёс такое известие», – подумала Надежда Константиновна.

Они его знали со Смольного. В Октябрьские дни Советскому правительству понадобились свои верные телеграфисты. Солдат выучился телеграфному делу. Из Петрограда с правительством переехал в Москву.

– Несите, – торопила Надежда Константиновна, и телеграфист, обрадованный таким поручением, вошёл в маленькую комнату.

Там стояла узкая кровать, покрытая клетчатым пледом. Рядом с кроватью у окна письменный стол. Владимир Ильич читал за столом. Левая рука его висела на перевязи. Он похудел и осунулся, а в остальном был прежним. Так же остры глаза, так же быстры движения.

Телеграмму прислали бойцы Красной Армии.

«Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города – это ответ на Вашу одну рану, а за вторую – будет Самара!»

– Ну молодцы! – воскликнул Владимир Ильич. – Ну, спасибо, спасибо! – растроганно повторял он. И снова перечитывал вслух телеграмму: – «Взятие Вашего родного города…» Наши взяли Симбирск, слышите, товарищ телеграфист? Замечательная победа, слышишь, Надюша?

Владимир Ильич тут же написал ответную телеграмму. Поздравлял красноармейцев с победой, благодарил. Писал, что взятие Симбирска – самая целебная на его раны повязка.

– Нет лучше для меня лекарства, чем эта весть! Теперь живо пойдет на поправку, – сказал Владимир Ильич.

И верно, через несколько дней в «Правде» был напечатан врачебный бюллетень о том, что здоровье Владимира Ильича поправилось.

Врачи позволили Ленину вернуться к работе.

Времена наступали тяжёлые. Антанта поняла, что с Красной Армией шутки плохи, и двинула на нас ещё больше сил. Четырнадцать государств вторглись на советские земли. Белогвардейцы и кулаки хлебом-солью встречали чужие войска. Вступали под чужое командование. Белогвардейские составляли полки. И шли на Советскую власть. Страна наша стала осаждённой крепостью.

– В осаждённой крепости вся жизнь должна идти по-военному, – сказал Ленин.

Постоянно к Ленину приезжали военные специалисты и красные командиры докладывать о положении на фронтах и советоваться.

Ленин сказал:

– Во время гражданской войны нужны особенные порядки.

И предложил ввести всеобщую трудовую повинность. Советские люди все-все-все должны работать на заводах и фабриках, в учреждениях, на полях, на железных дорогах. Помогайте Красной Армии, советские люди!

Красной Армии нужно оружие. Товарищи рабочие, изготовляйте оружие. Больше оружия!

Красную Армию нужно обувать, одевать. Товарищи рабочие, больше шейте сапог, гимнастёрок, шинелей.

Фабрики не успевали шить сколько надо. Не хватало кожи для сапог. Не хватало материи. Как быть? Как одеть народ и Красную Армию?

Правительство и партия объявили сбор у населения тёплых вещей. Люди несли на сборные пункты полушубки, фуфайки, шерстяные шарфы и носки.

А буржуи не хотели расставаться со своими богатствами. Красная Армия была буржуям чужой. Им не жалко красноармейцев, не жалко детишек. Пусть мёрзнут.

– Надо отобрать у буржуазии лишние тёплые вещи. Хватит им по одному пальто, – сказал Ленин Дзержинскому. – Трудящиеся последнее отдают. И богатые пусть поделятся.

Дзержинский был председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, или, как тогда называли, ЧК. Дзержинский послал чекистов в дома богачей. Собирали чекисты одежду и обувь. Потом раздетым, разутым рабочим по ордерам раздавали без денег. И Красной Армии посылали на фронт.

Но голод был самой страшной бедой. Давно продукты в городах выдавали по карточкам. Помалу, впроголодь.

Советское правительство издало новый строжайший закон. Назывался новый закон продразвёрсткой. Это значит, крестьяне обязаны были весь лишний хлеб и продукты сдавать государству. Муку, крупу, мясо, масло, картофель – всё отдавали для Красной Армии, для рабочих и служащих. Тяжело крестьянам, но другого выхода не было.

Такой порядок, когда в Советской стране была продразвёрстка и всеобщая трудовая повинность, когда весь народ работал для фронта, когда продукты распределялись по карточкам, а одежду выдавали по ордерам, потому что продуктов и одежды было так мало, когда полуразрушенный транспорт был занят перевозкой орудий и войск для защиты страны и ехать в поезде можно было только по пропуску, – такой порядок Ленин называл военным коммунизмом.

Трудные годы!

Счастье, что в эти трудные годы был у нас Ленин.

Во время болезни Владимира Ильича, когда несколько дней он был при смерти, Надежда Константиновна скрывала страх и тоску, держалась как каменная, стойкости её все удивлялись.

А когда Владимир Ильич поднялся, сама заболела. Да сильно! От душевного потрясения вспыхнула старая болезнь. Ныло сердце, не могла ходить, не спала, задыхалась. Врачи сказали, только чистый воздух может помочь.

Санаториев в ту тяжёлую пору было у нас очень мало. Но для слабых детей в Сокольниках под Москвой открыли Лесную школу. Стояла школа посреди парка, воздуха чистого – океан!

Надежду Константиновну уговорили здесь пожить.

Когда Ленин приехал поглядеть Лесную школу, где придётся Надежде Константиновне жить, навстречу выбежала ватага ребят. Впереди, задрав хвост крючком, неслась собачонка.

– А позвольте познакомиться, как вас зовут? – спросил Владимир Ильич.

– Её Бобкой зовут! – в восторге закричали ребята.

– Господин Бобчинский, – сказал Владимир Ильич.

И протянул Бобке руку, а она лапку дала. Ну уж тут ребята вовсе пришли в восхищение. Не знали, чем ещё Владимира Ильича удивить. Другую свою любимицу, кошку Муську, притащили показывать. И Ленин решил, что Надежде Константиновне хорошо будет среди этой весёлой и живой ребятни. Проводил Надежду Константиновну в Лесную школу. Страшно занят был Ленин. Каждый день до поздней ночи занят был решением государственных дел. Всё в государстве строилось заново, а ведь Ленин был главой государства.

А вечером всё-таки выберет час, скажет Гилю:

– Поедем навестим Надежду Константиновну, а?

Настала зима. Навалило снегу. Москву замело, занесло. Ломовики не успевали вывозить из города снег, так и стояли сугробы по улицам, вышиной чуть не в два этажа.

В один такой снежный январский день 1919 года в Лесной школе была назначена ёлка. Владимир Ильич обещал приехать на ёлку. Собрались под вечер с Марией Ильиничной, взяли для Надежды Константиновны бидончик молока и поехали.

Машину, как всегда, вёл шофёр Гиль. Да ещё поехал товарищ из охраны, Чебанов.

Был воскресный день, народу на улицах множество. Заваленные сугробами улицы были узки, словно траншеи, в иных местах не проедешь. Но шофёр Гиль ловко маневрировал между людьми и горами снега, машина шла без задержки.

Вдруг, при въезде в Сокольники, у железнодорожного моста, где не видно было людей, трое человек загородили дорогу:

– Стой. Будем стрелять!

Гиль хотел проскочить, но Владимир Ильич велел остановиться. Владимир Ильич подумал, что это милиционеры. Время военное, милиционеры обязаны следить, кто выезжает на машине за город. А что не по форме одеты, так тогда милицейской формы ещё не водилось.

Автомобиль стал. Трое здоровенных мужчин окружили машину. Распахнули дверцы. Нацелили револьверные дула:

– Вылезайте!

Все вышли.

– Я Ленин, – сказал Владимир Ильич.

Он всё ещё думал, что это милиционеры. Но что такое? В одну секунду двое приставили к вискам Владимира Ильича револьверы. Он чувствовал их холодную сталь. Третий, в папахе, с наглым лицом, живо обшарил карманы. Забрал кремлёвский пропуск и маленький ленинский браунинг.

– Какое вы имеете право? – возмущённо воскликнула Мария Ильинична. – Показывайте ваши мандаты.

– Нам мандаты не требуются. У нас на всё право есть.

И бандиты вскочили в автомобиль и погнали прочь, издали грозясь револьверами. Автомобиль скрылся из виду. Всё это случилось так быстро, никто не успел и опомниться.

Несколько мгновений Владимир Ильич в негодовании молчал. Потом с упрёком:

– Позор! Сколько нас народу, дали машину угнать.

– Владимир Ильич! Я в них оттого не стрелял, что боялся, вас не убили бы? – горячо сказал Гиль.

– Да, пожалуй, бессмысленно было лезть в драку, силы уж очень неравные, – согласился Владимир Ильич.

Кинул на товарища Чебанова взгляд и расхохотался. Да как! Заразительно, как только он умел хохотать. Невольно и Мария Ильинична с Гилем рассмеялись. Один Чебанов без смеха стоял… держал в руке бидон с молоком.

– Единственно, что спасли от грабителей! – смеясь, воскликнул Владимир Ильич.

Чебанов прямо-таки онемел от стыда. А Владимир Ильич не унимался:

– Спасибо, хоть молоко сберегли. И бидон как-никак тоже необходимая вещь.

И, подшучивая над чекистом Чебановым, который с каким-то ошарашенным видом одной рукой щупал в кармане оружие, а в другой нёс злополучный бидон, все пошли в Сокольнический райсовет, недалеко от железнодорожного моста. В райсовете Владимиру Ильичу раздобыли машину и повезли его с Марией Ильиничной в Лесную школу. И тут же сообщили о нападении Дзержинскому. Получив приказ, чекисты рассыпались по Москве в погоне за грабителями. И скоро поймали.

Надежда Константиновна бродила как тень от окна к окну. Вглядывалась в зимний сад, утонувший в глубоком снегу. Отчего опаздывает Владимир Ильич? Неужто снова беда?

Тревога передалась ребятам. Охватила всю школу. Медленно-медленно двигалась стрелка часов.

Наконец чей-то счастливый голос разнёсся по дому:

– Приехали!

И Владимир Ильич вбежал со двора. Пальто нараспашку, борода и брови заиндевели, щёки разрумянились.

– Дед Мороз! – закричали ребята. Облепили, повисли.

Ленин на ёлке в Сокольниках

– Здравствуй, милый, хороший Дед Мороз, ты нам праздник привёз!

Насилу Владимир Ильич сквозь ребячью толпу добрался до Надежды Константиновны. Сначала не хотел о бандитах рассказывать, но она вглядывалась в него с таким беспокойством, сердцем чуяла что-то неладное.

– Пустяки, Надюша, сущие пустяки.

Она побледнела, услышав про грабителей. Ничего не сказала. Только тихо:

– Спасибо, обошлось.

И началось веселье. Красавица ёлка, убранная самодельными флажками, золочёной звездой и игрушками, высилась до потолка в школьном зале. Чудесно пахло зимним лесом и хвоей. Ребята повели хоровод вокруг ёлки. И Владимир Ильич пошёл в хороводе. Ребята пели, и Владимир Ильич пел. Затеяли игру в кошки-мышки. В жмурки играли. В прятки играли. Веселились до упаду. Вот был праздник так праздник!

А Надежда Константиновна, которая одна знала, что два часа назад Владимир Ильич стоял под дулами бандитских револьверов, от смерти на шаг, глядела на него, любовалась и думала с гордостью: «Ты бесстрашный человек. Оттого и весёлый».

4

Снова поезд шёл из Петрограда в Москву. Снова в поезде Владимир Ильич. И сестра Анна Ильинична. Был март 1919 года. Ночь. Тусклым светом горела керосиновая лампочка. Вагон шатало. Тоскливо стучали колёса.

Анна Ильинична съёжилась в уголке, сгорбила плечи. Они ездили хоронить Марка Тимофеевича, мужа Анны Ильиничны.

Новая напасть навалилась на нашу страну. Смертоносная болезнь ходила по городам и сёлам, железным дорогам и станциям – всюду, куда заползала сыпнотифозная вошь. Люди умирали от сыпного тифа. Больниц было мало, докторов мало, лекарств мало.

Марк Тимофеевич Елизаров приехал в Петроград в командировку и умер от тифа-сыпняка в несколько дней. К двум родным могилам под белостволой берёзой на Волковом кладбище прибавилась третья. Анна Ильинична горбила плечи, куталась в шаль. Владимир Ильич ласково провёл ладонью по её седеющим уже волосам.

…Много светлых и горестных лет связано с Марком. В юности Марк был товарищем Саши. Сашу казнили. Марк вошёл в их семью. Умный, душевный, он стал близок и нужен всем в доме, родной человек!

– Он и революции очень был нужен, настоящий был коммунист! – сказал Владимир Ильич.

Анна Ильинична оцепенела от горя, но повторила с любовью и гордостью:

– Марк настоящий был коммунист.

Поезд мчался сквозь тёмную ночь. Чёрным забором тянулся вдоль полотна железной дороги неодетый мартовский лес. Соломенные деревни летели навстречу. Глухо и немо высились фабричные трубы. Не дымя. Всё меньше работало заводов и фабрик. Сырья не хватало. Топлива нет. Фабрики останавливались. Разруха.

«Тяжко, особенно тяжко в такое суровое время терять верных друзей», – думал Владимир Ильич.

А в Москве ждало новое горе. Председателя ВЦИК Якова Михайловича Свердлова свалила испанка. Откуда-то, из Испании, принеслась небывалая болезнь, налетела как вихрь. Без пощады сжигала, тысячами косила людей. Тысячами косил сыпной тиф. Голод, гражданская война. Бедствия, бедствия. В заграничных газетах злорадно писали: Советской власти скоро конец.

Владимир Ильич стиснул ладонями голову. Трудно.

Выжил бы только Свердлов! Как они работали вместе!

«Надо, Яков Михайлович, сделать…» – скажет о чём-нибудь Владимир Ильич.

В ответ спокойно:

«Уже».

«Что уже?»

«Сделано, Владимир Ильич».

«Когда вы успели, Яков Михайлович? Мы с вами почти и не говорили об этом».

«Почти…» – смеётся Свердлов.

Он понимал с полуслова. Ленин любил деловитость Свердлова, революционность, государственный ум.

Врачи не пускали Владимира Ильича навестить больного. Испанка – прилипчивая болезнь.

Владимир Ильич не послушал. Пришёл к товарищу. И ужаснулся.

Неужели это Свердлов? Этот истаявший человек на белых подушках, недвижимый, с заострившимся носом. Борода отросла, лицо казалось старым, чужим. Глаза провалились. Он был без памяти.

Владимир Ильич сел у кровати. «Товарищ, надёжный, талантливый, не уходи!» – думал Владимир Ильич.

Образ его, молодого и здорового – ведь всего тридцать три года было Свердлову! – стоял в памяти Ленина. Всегда энергичный, находчивый. Владимир Ильич представить даже не мог, чтобы Свердлов убоялся самой страшной опасности. А как хорошо умел он говорить с народом, вдохновенно звать к революционной работе!

Ресницы дрогнули, Свердлов открыл глаза. Издалека, в полусознании глядел он на Ленина. Узнавал. Улыбка, какая-то жалобная и страдальческая, тронула губы. Владимир Ильич взял его плоскую, как щепка, руку. Пожал.

И, низко опустив голову, вышел. Через несколько минут Свердлова не стало. Очнулся на миг из забытья перед кончиной, словно затем, чтобы увидеть Ленина. Сказал взглядом: прощай. И ушёл навсегда. Никогда не забудет Владимир Ильич о своём неутомимом помощнике самых первых, тяжёлых месяцев жизни и строительства советского общества.

…Жизнь продолжалась. Надо оборонять, укреплять советское общество.

На место Свердлова Ленин предложил Председателем ВЦИК Михаила Ивановича Калинина.

Калинин – крестьянский сын из Тверской губернии, рабочий питерских заводов. Ленин знал, кого выдвигать. Михаил Иванович Калинин был хороший коммунист и человек хороший и умный: люди любили его.

За ёлкой недалеко было ездить. Тут же, в Сокольниках, выбрали дерево получше, покудрявее, срубили и привезли в лесную школу. Ребята видели, как прибили ёлку к двум накрест сколоченным доскам, чтобы крепко стояла на полу. Потом монтёр Володя провёл проволоку для освещения ёлки и подвесил к веткам электрические лампочки.

На следующий день чуть не с самого утра стали ждать Владимира Ильича Ленина. Ещё светло было на дворе, а ребята то и дело спрашивали школьного завхоза:

– А что если Ленин не приедет?

– А если метель опять будет, Ленин приедет всё-таки или нет?

Завхозом был старый петроградский рабочий. Он знал Ленина ещё до революции. Потому-то именно его и спрашивали. И он отвечал уверенно:

– Раз Ильич сказал, что приедет, значит, приедет.

Наступил вечер. Метель и в самом деле поднялась. Засвистел в соснах ветер, сухой снег закружился по земле белыми змейками. А потом с неба повалили белые хлопья.

Ёлка была уже убрана. Все игрушки делали сами ребята. Тут были и медведи, и зайцы, и слоны. А лучше всех был румяный дед-мороз с белой бородой; сидел он на ёлке – на самой верхушке.

Время шло, а Ленина всё не было. И тут ребята услыхали, как кто-то из больших сказал вполголоса:

– Ну, в такую метель, конечно, не приедет.

Ребята опять побежали к старому завхозу.

На елке

Завхоз сказал строго:

– Не приставайте! Говорю: раз он сказал, что приедет, значит, приедет.

Стали опять ждать. На дворе ветер свистит, сухой снег звонко бьёт в стёкла окошек. Так за этим шумом и не слышно было, как подъехала к школе машина. Из машины вышел Владимир Ильич.

Он поднялся по лестнице, разделся, вытер платком мокрое от растаявшего снега лицо. И сейчас же пошёл в большую комнату, к ребятам.

Те сразу его узнали: сколько раз они видели портрет Ленина! Но почему-то растерялись сперва – стояли, не двигаясь с места. Глядели на Ленина и молчали.

Владимир Ильич ждать долго не стал. Он хитро прищурился и спросил:

– А кто из вас в кошки-мышки умеет играть?

Первой ответила самая большая девочка, Вера:

– Я!

– И я! – закричал громко мальчик Лёша.

– Ну, тогда тебе и быть кошкой, – сказал Владимир Ильич.

Ребята стали в круг. А ёлка посредине. Мышкой назначили маленькую Катю. Лёша кинулся за Катей – её легко было поймать. Но она ухватилась за Ленина. И Владимир Ильич поднял её высоко на руки:

– Не достать кошке мышку!

Потом мышкой был Сеня. Лёша поймал его, схватил и стал мышкой, а Сеня кошкой.

Играли долго, и всем стало жарко.

Тут открылась дверь, и в комнату вошёл большой серый слон. Ребята завизжали хором. Правда, многие из них сразу же разглядели знакомый серый чехол от школьного рояля. Но кто под чехлом? Чехол медленно раскачивался, впереди шевелился длинный хобот; передние ноги слона были обуты в валенки, а задние – в ботинки. Если не придираться, это было очень похоже на настоящего слона. Слон, похрюкивая, прошёл вокруг ёлки, помахал на прощанье хоботом и опять вразвалку зашагал к двери. А за дверью из-под чехла вылезли монтёр Володя и школьный сторож; оба были мастера на разные выдумки. Вылезли они из-под чехла и вернулись в комнату. А там хохотали ребята; от этого хохота подпрыгивал Дед Мороз на верхушке ёлки.

Много ещё весёлого было в тот вечер.

Кто-то из ребят крикнул:

– Теперь в жмурки! В жмурки!

Владимир Ильич вынул платок, завязал себе глаза.

Монтёр Володя скорей передвинул ёлку в самый угол, и в комнате стало просторно.

Ленин расставил руки и пошёл вперёд на цыпочках.

Ребята разбежались кто куда.

Потом стали подкрадываться к Владимиру Ильичу и кричать:

– Жарко!

А когда Владимир Ильич был совсем близко, ребята кричали ему:

– Обожжёшься!

А то присядут на корточки под самой рукой Ленина – он и не заденет, пройдёт мимо.

Тогда они начинают кричать:

– Холодно, замёрзнешь!

Ленин увидел, что все дети очень проворные, играют ловко и, видно, долго ему придётся ходить с завязанными глазами.

Тогда он притворился, что пойдёт вперёд, а сам мигом повернулся на носках и схватил первого попавшегося, кто был у него за спиной.

Ребята закричали, как полагалось:

– Узнай, узнай!

А пойманный смеялся и старался вырваться. Это был мальчик Сеня.

Владимир Ильич пощупал у него волосы, провёл пальцами по лбу, по щекам:

– Сеня!

Сене было и жалко, что он так попался, и приятно, что Ленин его запомнил.

Потом маленькая Катя читала стихи Пушкина, да сбилась. И заплакала. Ленин стал её утешать.

Катя перестала плакать, вытерла платочком слёзы и сказала:

– Ленин, а ты не уезжай от нас! Так и живи тут.

Ленин засмеялся:

– Да я и так неподалёку живу.

Потом все принялись бегать вокруг ёлки. Маленькая Катя бежала рядом с Владимиром Ильичем. Он бережно взял её за руку. Кате запомнилось: у Ленина рука была большая, тёплая.

В это время Надежда Константиновна Крупская и Мария Ильинична, сестра Владимира Ильича, внесли в комнату большую корзину с подарками. Эти подарки привёз ребятам Ленин.

Кому достался автомобиль, кому труба, кому барабан. Катя получила куклу.

А Ленин как-то незаметно, под шумок, вышел из комнаты и уехал.

Вот какая была ёлка на самом краю Москвы, в Сокольниках, в 1919 году.

В Горках, гуляя по парку, Владимир Ильич часто подходил к одному и тому же месту. Высокая ель здесь росла, берёзка, у самой берёзки – кусты.

Придёт Владимир Ильич, остановится, подымет голову вверх. Стоит долго-долго. Всё смотрит.

Что же такое там?

Снегири.

Зима. Запорошило кругом дорожки. Ёлки в шубках стоят из снега. Разлетелись птицы. Остались в парке одни снегири. Зиме они даже рады.

Ленин и дети

Смотрит Владимир Ильич на забавных красивых птиц. Вот с розовой грудкой сидит снегирь. Вот ещё один с розовой. А вот прилетел и третий – с красной, как знамя, грудкой. Сразу видать – озорник и проказник: на головке сбились перышки в хохолок. Приметил его Владимир Ильич. И снегирь был неглупый – сообразил, что Ленину именно он больше других понравился.

Привыкли птицы к приходам Ленина. Знают: то хлебных крошек принесёт для них Владимир Ильич, а то и самое вкусное – горсть конопляного семени.

Утро. Едва рассветёт – тут как тут уже снегири. Ждут, когда же появится Ленин.

Вообще снегири непоседы. Эти, однако, прижились.

Любуется Ленин на птичку с красной, как знамя, грудкой. Уж больно потешный снегирь. Сядет на ветку, грудку расправит, головку подымет: смотри, мол, Владимир Ильич, – правда, я самый красивый?

– Правда, – ответит Ленин.

Резвится снегирь: прыг-скок, прыг-скок, с ветки на ветку, с берёзки на ёлку, с ёлки на куст. То вспорхнёт, то снова присядет. Пронесётся у Ленина над головой, бухнется в снег и снова спешит на ветку. Скосит головку, на Ленина с ветки смотрит: вот я какой! Правда, я самый проворный?

Но однажды, гуляя по парку, Владимир Ильич не застал на месте весёлого снегиря. Походил Ильич по другим дорожкам, вернулся – снова нет снегиря.

Забеспокоился Ленин:

– Что же случилось?

А дело в том, что попался снегирь в силок. Поймал его мальчишка Егорка Исаев. Поймал, посадил в клетку, повесил в избе. Томится снегирь в неволе.

Не обнаружил нигде Владимир Ильич снегиря, зато повстречал Егорку. Мальчик снова пришёл сюда, в парк, и снова силки расставил.

Ленин в Горках

Глянул Владимир Ильич на Егорку, на огромный отцовский треух, на огромные дедовы валенки.

– Ты не видел здесь снегиря с красной пушистой грудкой?

«Видел», – хотел, было сказать Егорка. Но тут же подумал: а что, если Ленин спросит: «Так, где же снегирь?»

– Нет, не видел, – сказал Егорка.

– Неужели замёрз снегирь? – тревожится Ленин.

«Да он же сидит в тепле», – хотел, было сказать Егорка. Но тут же осёкся.

Потупил глаза мальчишка. Ясно Егорке – очень расстроен Ленин.

– Замёрз, замёрз, – сокрушается Ленин. – Или кошка его схватила.

Не сдержался Егорка.

– Нет, – замахал головой. – Нет. Он живой. Он прилетит.

– Прилетит?!

– Прилетит, прилетит! – закричал Егорка.

Пришёл Владимир Ильич на следующий день к берёзке. Смотрит – прав оказался Егорка, сидит на кустах снегирь. А под берёзкой стоит Егорка.

Посмотрел Ильич на снегиря, посмотрел на мальчишку, широко улыбнулся.

– Здравствуй, – сказал Егорке. – Здравствуй, – сказал снегирю. – Где же ты пропадал?

Раскрыл снегирь свой короткий клюв, на Егорку с берёзки глянул.

Похолодело в душе у Егорки. Выдаст его снегирь, вот возьмёт и всё Владимиру Ильичу расскажет.

Однако снегирь смолчал. Понял: не такой уж противный Егорка мальчик. Зачем же зря выдавать Егорку.

Разговор с детьми

Пять дней бушевало море.

Пять дней на вспененной воде лежала скользкая муть.

Пять дней синие барашки-волны разбивали о ноздреватые скалы пенистые лбы.

Пять дней… На шестой – море стихло и от коричневого берега до бледносинего горизонта покрылось мелкой рябоватой зыбью.

Шестой день – черный голубь на рассвете в пунцовом клюве принес черную весть:

В Москве, в Горках, умер Ленин!

Вновь на вечерней заре залетали сизые буревестники.

А ночью шторм, раздирая в мелкие щепы рыбацкие ялики, стонал в смертельной тоске: – Умер Ленин!

В городе на Яйле бушевал буран, заметая в долинах сакли.

Бушевал и пел похоронную песнь – отходную о нем, усопшем.

Внизу Аю-Даг – белый мертвец в темно-синем гробу; море сурово, но в молчании было:

Так и Ленин застыл и лежит и на ноги встать не может.

Так и Ленин застыл в сердцах миллионов, как в море.

Так и Ленин и Аю-Даг – вечны, как это море.