Конёнков Сергей Тимофеевич (1874–1971)

Родился 28 июня 1874 года в деревне Верхние Караковичи (ныне Ельнинского района Смоленской области). Русский и советский скульптор. Народный художник СССР. Герой Социалистического Труда. Его называли «русским Роденом».

Лавочкин Семен Алексеевич (1900–1960)

Родился 29 августа 1900 года в Смоленске. Советский авиационный конструктор. Член-корреспондент Академии наук СССР. Генерал-майор инженерно-авиационной службы. Дважды Герой Социалистического Труда. Создатель первого в СССР самолета, достигшего в полете скорости звука.

Ладынина Марина Алексеевна (1908–2003)

Родилась 11 июня 1908 года в деревне Скотинино Смоленской губернии. Советская актриса. Народная артистка СССР. Известна по фильмам «Трактористы», «Свинарка и пастух», «Кубанские казаки» и др.

Маркин Морис (1893–1970)

Родился 15 июля 1893 года в Смоленске. Имя при рождении – Залман Тамаркин. Американский бизнесмен, основавший компанию по производству знаменитых «желтых» автомобилей-такси, которая впоследствии стала корпорацией Checker Motors.

Нахимов Павел Степанович (1802–1855)

Родился 23 июня 1802 года в сельце Городок Вяземского уезда Смоленской губернии. Русский флотоводец, адмирал. В период Крымской войны 1853–1856 гг. одержал победу в Синопском сражении. Возглавил героическую оборону Севастополя. Был смертельно ранен пулей в голову на Малаховом кургане.

Нечаев Эдуард Александрович (1934 г. р.)

Родился 10 декабря 1934 года в Смоленске. Советский и российский военный хирург. Доктор медицинских наук, профессор. Член-корреспондент РАМН. Министр здравоохранения и медицинской промышленности Российской Федерации в 1992–1995 гг.

Потёмкин Григорий Алексеевич (1739–1791)

Родился 13 сентября 1739 года в имении Чижево Смоленской губернии. Светлейший князь Таврический. Российский государственный деятель, генерал-фельдмаршал, фаворит (морганатический супруг) и ближайший помощник императрицы Екатерины II. Руководил освоением Северного Причерноморья и строительством Черноморского флота. Главнокомандующий российской армией в русско-турецкой войне 1787–1791 гг.

Пржевальский Николай Михайлович (1839–1888)

Родился 1 апреля 1839 года в деревне Кимборово Ельнинского уезда Смоленской губернии. Российский путешественник-исследователь. Географ и натуралист. Предпринял несколько экспедиций в Центральную Азию, во время которых изучил территорию Монголии, Северного Китая и Тибета. Генерал-майор. Почетный член Академии наук.

Синявский Вадим Святославович (1906–1972)

Родился 28 июля 1906 года в Смоленске. Советский спортивный журналист и радиокомментатор, основоположник советской школы спортивного радиорепортажа.

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971)

Родился 21 июня 1910 года на хуторе Загорье (Смоленская губерния). Советский поэт, пятикратный лауреат Государственных премий. Главный редактор журнала «Новый мир». Наиболее известен своей поэмой «Василий Теркин» и стихотворением «Я убит подо Ржевом».

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937)

Родился 4 февраля 1893 года в селе Александровское Дорогобужского уезда Смоленской губернии. Советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны. Военный теоретик. Маршал Советского Союза. Расстрелян в 1937 году, реабилитирован в 1957 году.

Фрэз Илья Абрамович (1909–1994)

Родился 20 августа 1909 года в Рославле Смоленской губернии. Советский и российский кинорежиссер, сценарист. Народный артист СССР. Известен по фильмам «Васёк Трубачев и его товарищи», «Чудак из пятого Б», «Вам и не снилось» и др.

Хиль Эдуард Анатольевич (1934–2012)

Родился 4 сентября 1934 года в Смоленске. Советский и российский эстрадный певец, музыкальный педагог. Народный артист РСФСР.

По данным летописей, в походе Олега на Смоленск участвовало много воинов: варяги, кривичи, чудь и др. Указание на кривичей может показаться странным, ведь Смоленск был главным городом кривичей. Но, скорее всего, он был главным, но не единственным. И кривичи были разные: в частности, смоленские и полоцкие («полотьски кривичи»). То есть можно предположить, что Олег взял с собой в поход на Смоленск полоцких кривичей, чтобы установить главенство Полоцка над всеми кривичскими землями. Зачем ему это было нужно? Скорее всего, он преследовал свои личные интересы и затевал столь грандиозный поход, прежде всего, потому что в конце IX века Смоленск (Гнёздово) был независимым и уже достаточно влиятельным политическим и экономическим центром.

В Гнёздове на ранних дружинных кладбищах имеются захоронения различных этнических групп. И по этим кладбищам мы можем сделать заключение о том, что войско Олега не было монолитным. Оно состояло, по всей видимости, из нескольких основных отрядов. Первый, вероятно, состоял из скандинавов, постоянно проживавших в Южном Приладожье и считавших Восточную Европу своей родиной. Второй отряд, вероятно, состоял из варяжских наемников (варягов из-за моря). Третий отряд, возможно, состоял из вассалов князя и полоцких кривичей.

То, что войско Олега не было монолитным, подтверждается и сообщением летописи о том, что Олег «посадил» в завоеванном Смоленске не «мужа» (наместника), а именно «мужей», то есть нескольких наместников.

В любом случае смоленские кривичи были полностью подчинены и потеряли политическую самостоятельность. Смоленск был завоеван, обложен данью и подчинен полоцким кривичам. Это подтверждает договор Олега с греками 907 года, после его похода на Царьград. В этом договоре Смоленск не упомянут в числе городов, на которые шла греческая дань. Получается, Смоленск тогда уже утратил политическое значение. И именно поэтому упоминание о нем в древнерусских летописях прекратилось на многие десятилетия (до 1015 года).

31 августа 2017 года в Смоленске открыли памятник князю Владимиру Мономаху, и это стало констатацией того факта, что с его именем связана не только история региона, но и судьба смоленского Свято-Успенского кафедрального собора. В частности, князь перенес в Смоленск одну из величайших святынь христианского мира – чудотворную икону Божией Матери «Одигитрия», ставшую покровительницей города.

Шли годы. Киевская Русь, достигшая при Владимире Мономахе апогея своего величия, после его смерти начала разрушаться. Междоусобицы князей, набеги кочевников, войны с западными соседями терзали южную Русь. Смоленск же, далекий от кочевников и живший в мире со своими соседями, почти не видел у себя врагов, кроме слабых половцев, не считавшихся опасными. Под мудрым правлением Смоленск богател, обстраивался и развивался. Его политическое и торговое значение росло все больше и больше.

Смоленская дружина участвовала почти во всех войнах, которые вели киевляне: не раз она ходила против половцев, усмиряла буйный Новгород, воевала с вятичами, с Литвой и т. д.

В 1127 году киевский князь Мстислав Великий, старший сын князя Владимира Мономаха, отдал Смоленск в удел своему 17-летнему сыну Ростиславу. После смерти отца, умершего в 1132 году, тот стал фактически независимым князем и правил в Смоленске до 1160 года, когда занял киевский престол. Так было заложено основание независимого Смоленского княжества, под властью династии Ростиславичей, и накануне татаро-монгольского нашествия оно было одним из самых сильных русских княжеств. Смоленские князья претендовали на великокняжеский киевский престол и не раз овладевали им (сам Ростислав Мстиславич, его сыновья Роман, Давыд и Рюрик, его внук Мстислав Романович).

Столетие перед ордынским нашествием было периодом расцвета Смоленска: город занимал площадь 115 га, на которой располагалось около 8000 домов с населением около 40 000 человек. По количеству возведенных каменных храмов на рубеже XII и XIII вв. Смоленск превосходил любой другой город Руси.

А потом наступил страшный для всех русских 1222 год, и из глубины монгольских степей пошли на Русь татаро-монголы. Русские князья соединились с половцами и встретили общего врага на берегах реки Калки.

 Битва на Калке. Миниатюра Лицевого Летописного Свода. 1568

Битва на реке Калке между объединенным русско-половецким войском и монгольским корпусом началась с того, что были разбиты половцы и основные русские силы, а через три дня, 31 мая 1223 года, все закончилось полной победой татаро-монголов. В бою погибло не менее девяти князей и много родовитых бояр, а также простых воинов (по данным летописей, в побоище уцелела только одна десятая часть русского войска).

Войско смоленское во главе со своим князем Владимиром Рюриковичем храбро билось, но союзники не выдержали, дрогнули и побежали. Был убит князь Киевский Мстислав Романович, а Смоленский князь, весь израненный, едва успел спастись с остатками своей дружины. А что же противник? Он повернул назад и скрылся в своих бескрайних степях.

Гроза миновала. Русские князья по-прежнему предались распрям и междоусобицам, и не чуяли сердца их, что недалеко то время, когда вновь нагрянет грозная туча, но уже не грозою мимолетною разразится над Русью, а на долгие-долгие годы окутает ее бедную в беспросветную тьму рабства.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Смоленск в то время достиг высокой степени развития. Это была пора его расцвета, самый блестящий период за все время его существования.

На начало XIII века площадь города составляла 220 га. Смоленск, вмещавший в себе до 40 000 населения, был застроен 10 каменными церквями, княжескими теремами, множеством гостиных дворов, лавок и другими зданиями, прерываемыми то тут, то там фруктовыми садами, а по окраинам города – огородами. Город был оживлен массой торговых судов, снующих по Днепру, и он выглядел чрезвычайно красиво.

Главная часть города, раскинувшаяся на живописном нагорном левом берегу Днепра, была окружена со времен еще Владимира Мономаха высоким земляным валом с деревянным частоколом поверху. Вал этот тянулся по нагорной стороне города и спускался за церковью Иоанна Богослова к самому берегу Днепра.

В XIII веке имели место прочные связи с Ригой, о чем свидетельствуют торговые договоры с ней и «немецким берегом», включая Договор Смоленска с Ригой и Готландом 1229 года.

Связано это было с исключительными географическими условиями, и в ХІІІ веке торговля достигла особенного развития. В это время Смоленск сделался членом Великого Ганзейского союза, к которому принадлежали более тридцати немецких и русских городов, и который представлял собой общину, юридически поставленную в совершенно независимое положение, со своим собственным управлением и с собственным судом.

От Брюгге и Лондона до Риги, Новгорода, Смоленска и Суздаля вся торговля была под контролем этого могущественного Союза, средоточием которого был остров Готланд. Там находился главный рынок и главное управление для членов Союза, там заключались главные договоры, и туда не раз прибывали и представители Смоленска. В частности, в начале весны 1228 года, по инициативе Смоленского князя Мстислава Давыдовича, в Ригу и на остров Готланд было отправлено посольство из трех человек, и целью этого посольства было заключение торгового договора. Договор подписали с представителями Ганзейского союза, прибывшими из Любека, Бремена, Мюнстера, Грёнингена, Дортмунда и Риги.

Не будем останавливаться на разборе этого ценнейшего документа, а расскажем лучше о делах немецких купцов в самом Смоленске.

Согласно одной из статей договора, река Западная Двина от истоков до устья признавалась свободной для обоюдной беспошлинной торговли. Смоляне имели право свободно и беспошлинно торговать не только по всему течению Западной Двины, но и дальше – по берегам Балтийского и Немецкого морей до Любека и реки Траве. Немцы, со своей стороны, из Двины на тех же условиях могли идти волоком в Днепр до Смоленска, где немецкий гость мог «купить, продать товар или ехать с оным из Смоленска в другие города».

Обычно немцы отправлялись в путь по Западной Двине целыми флотилиями или же берегом – обозами на лошадях. Из Западной Двины они шли по реке Каспле до волока, находившегося близ деревни Гаврики, а оттуда – около 30 верст по суше до Днепра.

Прибыв в Смоленск, немецкий гость обычно останавливался или в устье реки Смядынки, у Борисоглебского монастыря, или несколько дальше вниз по течению, у Троицкого монастыря. Между двумя этими монастырями Днепр делал излучину, образуя обширную ровную территорию, заливаемую при разливах реки, но в остальное время чрезвычайно удобную для разгрузки судов и для торговли. Три монастыря (Борисоглебский с востока, Троицкий с запада и Спасский с юга) словно три форта охраняли эту торговую территорию. Монастыри, имевшие обширные каменные подвалы, были хорошо приспособлены для складов и хранения привозимых товаров. Разгрузив свои товары, купец уплачивал торговую пошлину (мыт) в пользу князя, дарил княгине кусок полотна, а княжескому тиуну (управляющему), который обычно сопровождал торговые караваны от границы до Смоленска и заботился о всех нуждах немецких гостей, – «перчатки Готские». Затем товары или складывались в подвалы одного из монастырей, или же везлись в город на специальный немецкий двор. Для перевозки товаров к услугам торговых людей имелись извозчики, заселявшие посад, тянувшийся от церкви Святого Михаила до подъема на гору у церкви Иоанна Богослова.

Привозя в Смоленск самые разнообразные предметы производства чуть не со всех стран света, Ганзейские купцы вывозили из него, главным образом, меха, мед и воск, а также лошадей. Кроме того, из Торопца привозили для продажи в Смоленск убрусы (головные уборы замужних женщин из шелковой ткани), скатерти, полотна и другие предметы кустарного производства.

За правильностью торговли наблюдало, помимо княжеских тиунов, духовенство, которому было поручено хранение контрольных (образцовых) весов. И, кстати, сами церкви были приспособлены к торговле: там вешался товар, а в подвалах церковных он хранился. Священники Смоленские не раз выбирались от народа представителями для заключения торговых договоров.

Немецкие купцы в Смоленске, как и русские в немецких городах, являлись равноправными гражданами: немцы имели в Смоленске даже собственную церковь во имя Святой Марии.

Отдельные личности из числа немцев пользовались исключительным уважением горожан и самого князя, как например, купцы Лудольф и Туман при князе Мстиславе Давыдовиче. С другой стороны, приблизительно в это же время в Любеке в числе первейших членов городского управления можно было увидеть русского купца Якова Плескова.

Благодаря живому общению с Западной Европой в ХIII веке, а раньше такому же общению с Византией, умственное развитие Смоленска стояло необыкновенно высоко сравнительно с последующими веками, а в особенности с темным периодом XVI и XVII веков.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

К сожалению, после землетрясения, произошедшего в мае 1230 года, и двухгодичного мора Смоленское княжество ослабло. В 1229–1230 гг. в Смоленске было погребено до 32 000 человек.

Двухлетний подряд неурожай в княжестве вызвал, по словам летописца, такой голод, что «мнози своего брата режуще ядяху, а инии мертвое трупие ядяху, друзии конину, и псину, и кошки, а инии мох и сосну». Естественным последствием этого несчастья была страшная смертность, в результате которой в Смоленске, по данным летописных источников, за недостатком мест на кладбищах были устроены четыре «скудельницы» (братские могилы).

Тогда голодом была поражена почти вся Русь (исключая Киев), и «помре множество людей». Летописцы говорят о море, который мог быть связан с эпидемией. О характере последней можно высказаться лишь предположительно, но, скорее всего, это был тиф.

Но при этом Смоленск был еще в сравнительно лучших условиях: Ганзейский союз не оставил в беде своего собрата. «Прибегоша немцы из замория и много добра сотвориша», – как рассказывал один летописец. И можно себе только представить, что должно было испытывать население других русских территорий, лишенных возможности получить поддержку извне…

Все эти несчастья, обрушившиеся на злосчастную Русь, были лишь началом готовившегося ей еще более страшного испытания.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Настал 1236 год, и дикие полчища под предводительством свирепого хана Батыя (внука Чингисхана) вторглись на землю Русскую. Славные некогда княжества падали одно за другим, богатые многолюдные города Рязань, Суздаль, Владимир, Москва, Переяславль, Чернигов и сам стольный град Киев гибли в пламени, залитые кровью православных.

Монгольский полководец в 1236 году возглавил общемонгольский Западный поход, в результате которого вначале были завоеваны западная часть половецкой степи, Волжская Булгария, поволжские и северокавказские народы. Нашествие на Русь заняло у него несколько лет, а потом монголы пошли далее – в Центральную Европу.

На Руси же следами Батыева нашествия стали развалины городов и сел, а также несметное множество трупов. Остатки населения, спасшегося от меча, поголовно были переписаны татарскими баскаками (представителями монгольской администрации) и обложены данью.

К довершению всего, русские князья вместо того, чтобы объединиться в общей беде и облегчить участь своих подданных, думали лишь о том, как бы им заручиться ханской любовью, чтобы властвовать над другими. В итоге между ними возникли непримиримые распри, которые тяжелым бременем легли на их подданных, и без того изнуренных злой неволей.

Долгие годы изнывала Русь под татаро-монгольским игом и под управлением своих неразумных и враждовавших друг с другом князей.

Что же касается Смоленска, то во время татаро-монгольского нашествия на Русь сам город не пострадал, но многие районы княжества были разгромлены, и Смоленск, в конечном итоге, утратил свое значение, мало-помалу попадая в зависимость от возвышавшегося Великого княжества Литовского.

Раньше, чем успела подняться и окрепнуть Москва, на Западе со сказочною быстротою вырастает молодое, сильное и славное Государство Литовское.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

В XII веке на берегах Балтийского моря появились рыцарские духовные Ордена Тевтонов и Тамплиеров, и они быстро подчинили себе жившие на берегах моря литовские и финские племена (чудь, ливов, леттов, жмудь, пруссов и др.). Взяв на себя высокую миссию распространения христианства, эти рыцари, вооруженные крестом и мечом, вместо того чтобы с любовью знакомить дикарей с учением Иисуса Христа, с жестокостью варваров принялись вырезать население и жечь целые поселки, не пожелавшие по какой-то причине принять предлагаемую им новую религию.

Конечно же, литовцы не могли не возмутиться действиями немцев и энергично начали им противодействовать. Война, считавшаяся некогда у литовцев чем-то позорным, теперь стала делом святым и благородным. В борьбе с Тевтонцами и Тамплиерами за свою самостоятельность и религию литовцы выработали в своем характере упорство и силу воли. Под влиянием войны стали развиваться и хищнические наклонности – начались набеги на своих соседей. Значение князя усилилось, и к XII веку в Литве начало развиваться самодержавие, а вместе с тем и стремление к расширению границ государства.

Миндовг стал основателем первой династии великих князей литовских. Отчасти силой, отчасти коварством он подчинил своей власти почти всю Литву и захватил некоторые русские области, ослабленные татаро-монгольским нашествием.

Миндовг погиб 5 августа 1263 года, и после этого в Литве наступил смутный период борьбы великих князей с удельными из-за единовластия, и она блистательно разрешилась в 1316 году Гедимином, положившим начало новому и весьма быстрому возвышению Литвы. Необыкновенно умный и предприимчивый, этот великий князь искусно воспользовался слабостью и неустройством юго-западной Руси, чтобы отчасти подчинить ее и отчасти подготовить это подчинение. В частности, с помощью родственных связей и договоров, он присоединил область Витебскую и подготовил соединение с Великим Княжеством Литовским земли Волынской.

Смолянам пришлось впервые увидеть литовцев в своих пределах в 1171 году, когда их беспорядочная толпа вторглась в княжество Смоленское, пограбила и пожгла села и деревни и, захватив богатую добычу, скрылась в своих лесах так же быстро, как и появилась.

Как уже говорилось, нашествие хана Батыя, погубившее Русь, почти не коснулось княжества Смоленского: за все время смоляне всего три раза видели их полчища в своих пределах.

В 1239 году, после разгрома Чернигова, отдельный татаро-монгольский отряд вторгся в область Смоленскую и остановился близ местечка Долгомостье, в 25 верстах от Смоленска. Смоляне напали на них и, разбив наголову, заставили обратиться в бегство. Памятниками этой битвы остался ряд курганов близ Долгомостья.

В 1275 году русские князья соединились с татарами, чтобы напасть на Литву, но возникшие между ними несогласия помешали им довести до конца это предприятие. Татары же, возвращаясь из-под Новогрудка обратно через Смоленское княжество, разорили несколько сел и деревень, забирая на правах союзников у поселян скот, хлеб и одежду.

Но смолянам все же пришлось сделать выбор в пользу Литвы, и он диктовался, прежде всего, экономическими интересами, ведь через литовские земли шли главные торговые пути смоленских купцов в Ригу и Ганзейские города. Кроме того, за спиной Москвы стояла Золотая Орда, власти которой Смоленск всегда противостоял. В итоге, уже в конце

1320-х годов смоленский князь Иван Александрович признал литовского князя Гедимина (основателя династии Гедиминовичей) своим «братом старшим».

Гедимин. Миниатюра из «Описания Европейской Сарматии» Александра Гваньини. 1578

А в 1339 году тот же Иван Александрович замыслил освободиться из-под власти татаро-монголов. Хан Узбек объявил его мятежником, отправил к Смоленску войско под командованием Тавлубия-мурзы и дал повеление русским князьям идти туда же. Союзная рать под начальством великого князя Ивана Даниловича собралась у стен смоленских. Казалось, что Смоленск погиб, но князья не решились проливать кровь православных по ханскому приказу, Тавлубия же смоляне умилостивили богатыми дарами, и вражеское войско отступило от города. Смоленск остался цел и невредим.

Так что князья Смоленские были единственными из князей русских, кто никогда не ездил в Орду, не преклонялся и не заискивал перед ханами. А Иван Александрович даже перестал платить Орде дань.

Борьба Литвы и Москвы за Смоленск продолжалась с переменным успехом всю вторую половину XIV века.

С воцарением в Литве Гедимина отношения между Смоленском и Литвой резко поменялись: неудачные по большей части стремления литовцев расширить свою территорию путем насильственного захвата земель своих соседей отошли в область преданий. Гедимин и его наследники из врагов сделались друзьями и союзниками соседних им русских княжеств. Они защищали их от врагов, роднились с русскими князьями, в случае распрей между ними выступали посредниками и примирителями.

А потом сын князя Московского Ивана Калиты, Симеон Гордый, занявший великокняжеский престол по смерти отца, женился на одной из дочерей князя Смоленского, а через несколько месяцев отправил свою супругу, без всяких уважительных причин, обратно к ее отцу. Понятно, возникло недопонимание, и великий князь Симеон Гордый с войском двинулся к Смоленску. Ольгерд, великий князь Литовский (сын Гедимина), еще раньше заключивший дружеский союз с Иваном Александровичем, предложил последнему свои услуги в качестве примирителя и успешно достиг этой цели.

Естественно, подобные события не могли содействовать сближению Смоленска с Москвой – тем более что князья московские, стремясь увеличить и обезопасить свое княжество, не раз прибегали к способу насильственного захвата целых областей княжества Смоленского. Например, в начале XIV века князь Юрий Данилович завоевал и присоединил к Москве Можайск, что имело громадное значение для Московского княжества, ибо с этих пор река Москва всем своим течением вошла в его состав.

Гедимин погиб в 1341 году при осаде крепости Байербург на реке Неман.

После смерти Гедимина его преемник Ольгерд осаждал Можайск, а князь Иван Александрович в 1348 году послал в помощь Ольгерду против Ливонского ордена свою рать, и смоленские полки участвовали в битве на реке Стреве на стороне литовцев против крестоносцев.

Князь Иван Александрович умер в 1359 году. А в 1360 году великий князь Московский Дмитрий Константинович вторгся в землю Смоленскую, овладел несколькими городами и осадил, хотя и неудачно, сам Смоленск. Ольгерд вступился за своего союзника князя Смоленского, и началась продолжительная и кровопролитная война между Москвой и Литвой, в которой вынуждены были участвовать и смоляне под предводительством своего князя.

Ольгерд. Миниатюра из «Описания Европейской Сарматии» Александра Гваньини. 1578

Союз князей Смоленских с Гедимином и Ольгердом сблизил эти два княжеских дома до такой степени, что, когда после смерти Ольгерда в Литве возникла междоусобица, князь Смоленский Святослав Иванович, связанный искренней дружбой с князем Полоцким Андреем Ольгердовичем (сыном Ольгерда), узнав, что последний лишен власти, решился помочь своему другу в беде и осадил контролируемый Литвой Мстиславль.

Поход этот, ознаменованный жестокостью со стороны Святослава, окончился для него весьма печально.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Вскоре подошли польско-литовские войска, и они в кровопролитной битве на берегах реки Вихры наголову разбили смоленскую рать: князь Святослав Иванович был убит, его сын Глеб и множество бояр было взято в плен. Враги, преследуя бегущих смолян, подошли к Смоленску, взяли с него откуп и посадили на престол княжеский сына погибшего князя – Юрия Святославича, но уже как подвластного Литве данника.

Соответственно, в 1387 году Юрий Святославич присягнул на верность польско-литовскому королю Ягайло, в крещении Владиславу II Ягелло.

В том же 1387 году «черная смерть» унесла жизни почти всех жителей Смоленска. Осталось в живых лишь пять человек, которые вышли из города и, затворив городские ворота, бежали куда подальше. Некоторое время после этого Смоленск оставался безлюдным.

Политическую ситуацию для смолян усугубило заключение унии между Литвой и Польшей, согласно которой главной религией на землях Великого княжества Литовского стало католичество. Окончательно подчинить Смоленск Литве удалось выдающемуся политику и полководцу Средневековья – великому князю Витовту, племяннику Ольгерда.

С восшествием на престол Витовта, славного своим умом, мужеством, силой и твердостью характера, междоусобицы в Литве прекратились. Но совсем не так обстояло дело в Смоленском княжестве: Юрий Святославич, тяготясь ролью подвластного Литве князя, мечтая о независимости, разъезжал по Руси, отыскивая себе союзников и убеждая поддержать его. А его братья, оставшиеся в Смоленске, продолжали ссориться и враждовать из-за уделов, настраивая против себя население.

Витовт, зная, что истомленное тяжелыми испытаниями население Смоленского княжества не может оказать сильного противодействия, решил воспользоваться враждой смоленских князей, чтобы окончательно присоединить княжество к Литве.

Укрепленный природой и окруженный стенами, Смоленск представлял из себя твердыню, которую невозможно было взять открытою силою. Витовт прекрасно это знал, а потому решился прибегнуть к хитрости.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Летом 1395 года Витовт собрал большое войско, распустил слух, что идет войной против Тамерлана и… совершенно неожиданно для смолян явился под стены их города. Смоленский князь Юрий Святославич находился в то время в Рязани у тестя своего Олега, а братья его, оставшиеся в Смоленске, по обыкновению ссорились между собой.

Узнав о прибытии Витовта с войском к Смоленску, старший брат, Глеб Святославич, вздумал обратиться к нему с жалобой на своих младших братьев. Этот неразумный поступок как нельзя более был на руку Литовскому князю. Он ласково, как близкого друга, встретил Глеба Святославича, выразил ему свое сожаление, что между братьями «породилось недоразумение», и предложил себя в посредники.

Святославичи поверили его искренности и с готовностью откликнулись на предложение прибыть к нему в стан для разрешения спорных вопросов.

28 сентября 1396 года Святославичи, окруженные боярами и дружиной, с богатыми дарами доверчиво явились в литовский лагерь. За ними толпой двинулись смоляне, желая увидеть знаменитого литовского героя, задумавшего сразиться с самим Тамерланом. При этом ворота опустевшего города остались открытыми, так как их никто и не подумал охранять.

Лишь только князья вступили в шатер Витовта, как они увидели себя окруженными литовскими ратниками. Витовт объявил их своими пленниками и отдал приказ литовцам занять город. Изумленные такой неожиданностью, смоляне не решились протестовать. Витовт торжественно вступил в город, объявил себя Смоленским князем, а Святославичей отправил пленниками в Литву.

Неизвестный художник. Витовт. Портрет из брестского августинского монастыря. XVII век

Присоединив таким образом к своим владениям княжество Смоленское, Витовт вернулся обратно в Литву, оставив в Смоленске своим наместником литовского князя Ямонта и воеводу Василия Борейкова.

Свергнутый с престола князь Юрий Святославич не мог примириться с такой своей участью и деятельно принялся искать средства вернуть обратно свое княжество. Он обратился за помощью к великому князю Василию Дмитриевичу и к своему тестю Олегу Рязанскому – все напрасно. Ни тот, ни другой не решились вступить в борьбу с могущественной Литвой.

Прошло три года. В 1399 году Витовт приступил к выполнению своей давней мечты – сокрушить владычество Тамерлана. Собрав сильное войско, Витовт выступил в поход и в августе месяце встретился с ордынцами на берегах реки Ворсклы. Но на этот раз счастье отвернулось от него: в кровавой битве 12 августа он потерял все свое войско, и сам едва спасся бегством.

Князь Юрий Святославич не замедлил воспользоваться поражением Витовта, чтобы попытаться вернуть свой престол. Убедившись в сочувствии князя Московского, Юрий и тесть его Олег Рязанский собрали рать и в 1401 году осадили Смоленск. В городе образовались две партии: одна требовала сдачи города Юрию, другая настаивала на обороне и на верности Витовту. В конце концов первая восторжествовала, и городские ворота были открыты.

Князь Юрий торжественно въехал в город. К сожалению, это торжественное и для него, и для Смоленска событие было затемнено целым рядом кровавых казней. Ослепленный местью, князь Юрий казнил наместника Смоленского, князя Романа Брянского и множество бояр Смоленских, державших перед тем сторону Литвы.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Жестокость Юрия Святославича озлобила народонаселение, и стоило Витовту появиться вскоре после этого у стен Смоленска, как среди народа возникло волнение, и литовская партия начала требовать сдачи города Витовту. Новый ряд казней остановил это движение, и литовцы отступили, но ненадолго.

В 1403 году Витовт опять встал под Смоленском и начал громить его стены из пушек. Семь недель продолжалась осада, но Юрий зорко смотрел за своими подданными, не допуская измены. В результате литовское войско было вынуждено вновь снять осаду, лишний раз убедившись, что Смоленск нельзя взять открытой силой.

Литовцы отступили. Юрий, уверенный, что Витовт не успокоится до тех пор, пока не овладеет Смоленском, и чувствуя свою собственную слабость, решил воспользоваться этим перерывом в военных действиях, чтобы съездить в Москву и еще раз попытаться убедить князя Московского поддержать его.

Князь Олег Рязанский в это время уже умер, а Московский князь Василий I занял двусмысленную позицию и медлил.

Поездка эта погубила все дело. Юрий забыл, что половина смоленских бояр была озлоблена на него за смерть своих родственников, что истомленное население жаждет покоя, которого он не в силах был дать, что только своим личным присутствием удалось ему удержать смолян в подчинении во время последней осады. И ему горько пришлось раскаяться в этой своей забывчивости.

Тотчас же после его отъезда в городе вновь возникло движение в пользу литовского князя, приверженцы которого не медлили, и вскоре Витовт получил извещение, что если он явится в Смоленск немедленно, то городские ворота будут ему открыты без всякого сопротивления. Витовт, конечно же, поторопился.

26 июня 1404 года литовские полки свободно вступили в город, обезоружили воинов и взяли под стражу немногих бояр, оставшихся еще верными последнему князю Смоленскому Юрию Святославичу. Из граждан никто не пострадал: весь переворот произошел с замечательною тишиной и спокойствием.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

«Так было последнее пленение Смоленска от Витовта», – написал летописец, заканчивая свое повествование о падении Смоленска.

С тех пор Смоленск находился в составе Великого княжества Литовского более ста лет (до 1514 года).

После взятия Смоленска Витовт пожаловал город льготами по уплате налогов, «чтобы Витовта вся Смоленская земля хотела и любила». А своим наместникам он велел «льготу многу чинити людям, отводя их от князя Юрья». Тут был и тонкий расчет политика, и, возможно, особое отношение Витовта к городу. Ведь его женой была Анна – сестра смоленского князя Юрия Святославича. Однажды Анна спасла своего мужа от неминуемой гибели, когда он был заключен в Кревском замке по приказу его политического противника Ягайло. Витовт сидел в темнице в ожидании казни, а Анна, добившись свидания с мужем, пришла к нему со служанкой. Витовт тайком переоделся в женское платье и вышел из заточения.

15 июля 1410 года смоленские полки приняли участие в знаменитой Грюнвальдской битве, в которой литовские, польские и русские войска противостояли армии немцев-крестоносцев. В кровопролитной битве смоляне мужественно сдержали удар крестоносцев, своей стойкостью во многом определив победный исход сражения. Крестоносцы и их союзники потерпели тяжелое поражение. Движение крестоносцев на восток было окончательно остановлено.

В литовский период своей истории Смоленск сохранил городское самоуправление – вече. Оно контролировало земскую казну, добивалось от правителей государства различных послаблений в уплате налогов для смоленских мещан. Главой самоуправления в Смоленске был «староста места Смоленского». Он был главным сборщиком налогов, шедших с города в пользу великого князя, а также ведал судом над горожанами.

Из-за скудости исторических источников XIV века мы не так много знаем о жизни самого Смоленска. Но зато известно, что в 1440 году горожане Смоленска попытались восстановить независимость от Великого княжества Литовского, подняв восстание, известное также как «Великая замятня». Литовскому княжеству понадобились несколько военных походов и почти два года, чтобы подавить сопротивление и вернуть город под свой контроль. Осенью 1441 года князь Казимир пришел с войском к Смоленску и, взяв город и замок приступом, оставил там воеводой ненавистного смолянам пана Андрея Саковича, обязав их клятвой в верности.

Александр Лессер. Казимир IV Ягеллончик. 1860

В 1449 году между великим князем литовским Казимиром IV Ягеллончиком и московским великим князем Василием II Темным был заключен договор, по которому Москва отказывалась «на вечные года» от Смоленска и Смоленской земли.

Когда основалась Москва, Смоленск сделался, по выражению наших предков, дорогим ожерельем России, которым, впрочем, не менее Москвы дорожила и Литва. Смоленск поочередно переходил то к той, то к другой и катался как сыр в масле. Перейдет к Литве – Литва его награждает вольностями, правами и льготами; перейдет к Москве – Москва хотя по обычаю и искоса посматривает на эти вольности и права, но подтверждает их и холит своего любимца. Надобно отдать честь Смоленску, что он всегда горел патриотическим жаром к тому отечеству, в котором находился.

МИХАИЛ ЕВГРАФОВИЧ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН, русский писатель и журналист

В ходе новой русско-литовской войны 1500–1503 годов русское войско безуспешно осаждало Смоленск в 1502 году.

В первых числах июня передовые отряды русской армии появились в окрестностях города. Узнав об этом, смоленский наместник Станислав Кишка начал готовиться к обороне.

Ситуация была удобной для русской стороны, так как великий князь литовский Александр Ягеллончик, сын Казимира IV Ягеллончика, в то время не имел свободных войск, которые можно было послать на помощь к Смоленску.

Возглавил главную армию третий сын Ивана III Васильевича Дмитрий Иванович Жилка. Передовой полк русской армии возглавил воевода Семен Иванович Стародубский.

В августе 1502 года русская армия разбила литовцев на подступах к городу, заставив их отступить за городские стены, а затем начала осаду Смоленска. Одновременно русские войска принялись грабить и жечь волости Великого княжества Литовского, захватывая в плен сотни местных жителей. В частности, была разграблена Орша, были сожжены посады Витебска. Между тем, 16 августа 1502 года великий князь литовский Александр Ягеллончик выдал льготную грамоту, согласно которой смоленские мещане на шесть лет освобождались от налогов. Это укрепило боевой дух смолян.

Согласно «Хронике Быховца» (своду белорусско-литовских летописей, созданному в XVI веке), русское войско возвело батареи, заложило траншеи, а затем стало интенсивно обстреливать Смоленск из пушек. Потом попытались взять город приступом, однако гарнизон отбил все попытки штурмов.

27 августа Иван III отправил к Смоленску подкрепление (пять полков, примерно 4000–4500 ратников). Однако осаждающие оказались в тяжелом положении из-за суровых погодных условий. Начались проблемы со снабжением, а все окрестности Смоленска уже были разграблены и выжжены. Плюс в русском лагере начались вспышки болезней.

16 сентября русские предприняли очередной штурм Смоленска, но он закончился неудачей. А потом к городу приблизилось посланное Александром Ягеллончиком литовское войско под командованием гетмана Станислава Кезгайло. Оно отбило у русских Оршу. Узнав об этом, Дмитрий Иванович Жилка, посоветовавшись с воеводами, решил отступить. В результате 17 сентября русское войско сняло осаду и вернулось в Москву.

Историки до сих пор спорят о причинах этой неудачи. Одни говорят о недисциплинированности русских войск, другие называют главной причиной отсутствие на тот момент опыта взятия сильных крепостей, а, например, историк К.В. Базилевич назвал одной из причин отсутствие у русских тяжелой осадной артиллерии.

Осада Смоленска стала последним крупным военным событием этой русско-литовской войны. В марте 1503 года между Русским государством и Великим княжеством Литовским было заключено Благовещенское перемирие – договор сроком на шесть лет, названный так в честь праздника Благовещения Пресвятой Богородицы. Оно закрепило за Москвой обширные литовские территории, над которыми установили контроль в ходе войны.

Но неудача зимнего похода не поколебала волю Василия III к взятию Смоленска, и уже через две недели после возвращения в Москву он и Боярская дума постановили идти на город второй раз.

К новому походу готовились уже гораздо более основательно. К началу лета на русско-литовской границе была сосредоточена большая армия. В нее входили, помимо прочего, пехотинцы-наемники с осадными машинами, нанятые в Германии, Чехии и Италии благодаря связям литовского князя Михаила Львовича Глинского, вставшего на сторону Москвы.

Император Священной Римской империи Максимилиан I благоволил русскому наступлению и добился согласия Ливонии на пропуск военных отрядов. Русские полки, сосредоточенные в Боровске, были на месяц задержаны неопределенностью относительно возможного набега крымского хана на южные рубежи государства, но после получения обнадеживающих вестей 20–21 июля выступили в пределы Литвы.

Сам Василий III остался в Боровске, а к Смоленску послал своих воевод – князя Ивана Михайловича Репня-Оболенского и воеводу Андрея Васильевича Сабурова. Их войска подступили к городу и начали его блокаду.

 Осада Смоленска войсками Василия III. Миниатюра Лицевого летописного свода. 1568

Смоленский наместник воевода Юрий Андреевич Соллогуб, имея в своем распоряжении достаточно войска и не желая довести город до осады, решил встретить противника в поле. Но битва закончилась в пользу москвитян. Соллогуб отступил и заперся в городе. Русское войско окружило Смоленск. 28 сентября прибыл сам великий князь Василий Иванович. Началась осада – и опять неудачно. Не рискуя понапрасну терять людей, ведя их штурмовать неприступную крепость, русские воеводы решили огнем своей многочисленной артиллерии попытаться разрушить городские укрепления. Но все было тщетно. Между тем настала глубокая осень, пора дождей, распутицы и бездорожья, и русская армия опять вынуждена была ни с чем отступить от Смоленска.

Получивши весть о победе, Василий сам отправился под Смоленск; но на этот раз осада была неудачна: что пушки осаждающих разрушали днем, то осажденные заделывали ночью; тщетно великий князь посылал к смолянам частые грамоты с обещаниями и угрозами; они не сдавались.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ СОЛОВЬЁВ, русский историк

Неудачные попытки овладеть Смоленском не ослабили энергии Василия III. Напротив, они, казалось, все больше и больше возбуждали ее. Убедившись в первый свой поход, как рискованно штурмовать эту твердыню, великий князь точно так же убедился и в том, что московская артиллерия, несмотря на всю ее многочисленность, еще слишком слаба, чтобы оказать действительно существенное воздействие на мощные стены. И вот, прежде чем в третий раз пытаться овладеть Смоленском, он предусмотрительно озаботился о приведении своей артиллерии в возможно лучшее состояние. В Германии и Богемии были выписаны искусные в ратном и пушкарском деле люди, было увеличено число орудий большого калибра, а артиллерия в изобилии снабжена ядрами и бомбами.

На этот раз русская сторона сделала ставку на взятие города измором. Смоленск на протяжении полутора месяцев подвергался артиллерийской бомбардировке и испытывал огромную нехватку продовольствия.

Сопротивление голодающего гарнизона, съевшего всех лошадей в городе, держалось только на надежде на помощь извне, и город ее дождался. Приближающееся литовское войско во главе с князем Константином Ивановичем Острожским, которое до того сумело разблокировать окруженные русскими Полоцк и Витебск, стало причиной повторного снятия Василием III осады и отвода артиллерии.

 Ганс фон Кульмбах. Портрет Сигизмунда I. 1510-е

Как и в прошлый раз, важную роль сыграла нехватка фуража. Тем не менее эта осада Смоленска не прошла даром. Городским укреплениям был нанесен серьезный урон (в частности, была разрушена Крылошевская башня), а разорения округи лишили Смоленск продовольственной базы.

Смоленск был взят русскими войсками только в результате осады 1514 года.

К новой кампании литовское войско подготовиться вовремя не смогло. Не оправдались и надежды Сигизмунда I на выступление ему на помощь крымского хана. Удалось лишь оснастить гарнизон Смоленска порохом и новыми ружьями. Во главе гарнизона остался воевода Юрий Андреевич Соллогуб.

Первые русские отряды из состава стоящей под Дорогобужем армии подступили к Смоленску 16 мая. В начале июня во главе всей передовой рати численностью в 5000–6000 человек к осажденному городу прибыл князь Даниил Васильевич Патрикеев по прозвищу «Щеня» (предводитель русского войска в многочисленных походах и сражениях, в том числе при разгроме литовского войска в Ведрошской битве), а также участник предыдущих осад воевода Иван Андреевич Челяднин.

Пока военные готовились к осаде, князь Глинский вступил в тайную переписку со своими сторонниками в Смоленске на предмет условий капитуляции. При этом стимулом для него было обещание Василия III сделать его после взятия города удельным князем смоленским.

Позже к городу подошла осадная артиллерия и основные войска во главе с Василием III. Всего осадное войско состояло из 15 000 воинов.

Смоленск вновь был подвергнут мощному артиллерийскому обстрелу, но на этот раз деятельную помощь войску Василия уже оказывали иностранные специалисты-инженеры, в частности некий артиллерийских дел мастер Стефан.

29 июля этот мастер Стефан лично произвел первый выстрел из самого большого осадного орудия. С первого же выстрела ему удалось поразить самое большое орудие защитников города, его разорвало, и много осажденных было побито. После второго выстрела пушкаря Стефана, огонь по городу открыли другие пушки, и в короткое время весь Смоленск заволокло дымом и огнем.

Русские, предводимые нанятыми в Германии и Богемии ратными людьми, стали из-за Днепра метать в город из 300 улучшенного образца пушек огненные кули, большие и мелкие ядра, окованные свинцом. В то время как старые литовские пушки осажденных разрывались и били своих, московские метко попадали в деревянные стены по берегу Днепра и разрушали их.

ИВАН ИВАНОВИЧ ОРЛОВСКИЙ, русский краевед, историк, географ

На первых порах гарнизон города сражался стойко, но по мере того, как разрушения множились, а запасы иссякали, боевой дух защитников крепости все более падал.

На этот раз бомбардировка города была более чем удачна. По словам летописца, от ужасного действия орудий, колебались стены, и люди падали толпами. Падающие снаряды, горящие дома, обволакивающий город дым, грохот выстрелов, стоны раненых – все это ужасающим образом действовало на мирное население, и мольбы людей о сдаче города принудили воеводу Соллогуба вступить в переговоры.

Пальба затихла. Епископ Смоленский Варсонофий (Ходыкин) вышел на мост, объявляя, что наместник Смоленска готов начать на следующий день переговоры о мире. Великий князь, не допуская никаких отсрочек, потребовал немедленной безусловной сдачи города и, в ожидании ответа, приказал возобновить канонаду.

Ужас смерти повис над Смоленском и его несчастными гражданами. В отчаянии они теперь уже решительно потребовали у Соллогуба сдачи города.

К тому же надежда оборонявшихся, как и в прошлые разы, возлагалась на прибытие подмоги, формированием которой занимался король Сигизмунд I. Однако со временем становилось все очевиднее, что гарнизон не сможет его дождаться.

Напрасно воевода Юрий Андреевич Соллогуб уговаривал жителей держаться крепко, граждане не хотели его слушать, и когда город загорелся от бомб почти повсеместно, устрашенные жители потребовали от гарнизона остановить сопротивление.

В городе была печаль большая, видели, что биться нечем, а передаться – боялись короля. Великий князь велел ударить в третий раз – пали новые толпы осажденных; тогда владыка Варсонофий вышел на мост и начал бить челом великому князю, просить срока до следующего дня; но Василий сроку не дал, а велел бить многими пушками отовсюду. Владыка со слезами возвратился в город, собрал весь причт церковный, надел ризы, взял крест, иконы и вместе с наместником Соллогубом, панами и черными людьми вышел к великому князю. «Государь князь великий! – говорили смоляне. – Много крови христианской пролилось, земля пуста; не погуби города, но возьми его с тихостию». Василий, подошедши к владыке под благословение, велел ему, Соллогубу и знаменитым людям идти к себе в шатер, а черным людям и духовенству велел возвратиться в город.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ СОЛОВЬЁВ, русский историк

На другой день, 30 июля, великий князь послал в Смоленск князя Даниила «Щеню», дьяков и подьячих, велев им переписать всех жителей и привести к присяге – «быть за великим князем и добра ему хотеть, за короля не думать и добра ему не хотеть».

Князь вступил в город во главе московской конницы, и этот заслуженный старый воин сделал перепись жителям и обязал их на верность государю Московскому.

1 августа все русское войско торжественно вступило в город. Смоленским епископом Варсонофием был отслужен молебен, во время которого горожане присягнули на верность государю всея Руси Василию III. После молебна в соборной церкви владыка сказал:

– Божиею милостью радуйся и здравствуй, православный царь Василий, великий князь всея Руси, самодержец в граде Смоленске, на многие лета!

По окончании молебна Василий, окруженный сановниками, проследовал среди толпы ликующего народа во дворец древних князей дома Мономаха, где первым его делом стало милостивое подтверждение тех прав и привилегий, которые были незадолго перед тем дарованы смолянам литовскими государями.

Так пробывший сто лет под литовским владычеством Смоленск опять вошел в состав владений потомков дома Мономаха. Вековое отчуждение от Руси Восточной, близость с Польшей оказали, конечно, свое влияние на нравы смолян, но, во всяком случае, Смоленск остался чисто русским городом.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Торговля в Смоленске продолжила процветать: правда город уже не был членом Ганзейского союза, и отношения с немцами почти прекратилась. Зато смоляне стали главными посредниками торговли Москвы с Литвой, и Троицкий монастырь, где некогда останавливались ганзейские купцы, служил теперь главным пристанищем для купцов литовских.

Князьям, боярам и мещанам (горожанам) смоленским Василий объявил свое жалованье, уставную грамоту, назначил им в наместники боярина князя Василия Васильевича Шуйского и позвал их обедать, после чего каждый получил дары. Королевскому наместнику Соллогубу и сыну его великий князь сказал: «Хочешь мне служить, и я тебя жалую, а не хочешь, волен на все стороны».

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ СОЛОВЬЁВ, русский историк

Юрий Андреевич Соллогуб отказался присягать и был отпущен в Литву, где его казнили за сдачу крепости.

Взятие Смоленска стало самым крупным успехом Василия III на западном направлении за все годы его правления. Главная изначальная цель войны была достигнута, хотя сама война продлилась с переменным успехом еще восемь лет. После победы 8 сентября 1514 года в битве под Оршей (русские войска после нее отступили) литовские войска совершили попытку отбить Смоленск.

Князь Константин Иванович Острожский, получив от смоленского епископа Варсонофия известие о намерении горожан сдать Смоленск, подошел к городу с шеститысячным отрядом. Однако русские воеводы, оставленные для обороны Смоленска, раскрыли заговор и повесили заговорщиков на городских стенах ко времени подхода Острожского.

Острожский посылал к смолянам грамоты с увещаниями передаться Сигизмунду, тщетно делал приступы к городу: доброжелателей королевских не существовало более, и остальные граждане бились крепко; Острожский должен был отступить от Смоленска, русские ратные люди и горожане преследовали его и взяли много возов.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ СОЛОВЬЁВ, русский историк

В 1522 году было подписано перемирие, по которому Литва официально признала принадлежность Смоленска Русскому государству. После этого стратегически важный город оставался во владении русских государей почти 100 лет.

Смоленск остался за Москвою; положено было в эти пять лет сноситься для заключения вечного мира. В 1526 году переговоры действительно начались опять при посредничестве послов императора Карла V и опять кончились ничем, продолжено было только перемирие до 1533 года, потом продолжено еще на год. Смоленск служил постоянно препятствием для заключения вечного мира: король никак не хотел уступить его навеки Москве, а великий князь также ни за что не соглашался отказаться от своей отчины, возвращение которой составляло славу его княжения.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ СОЛОВЬЁВ, русский историк* * *

В 1565 году, после того как царь Иван IV Васильевич Грозный разделил Русское государство на опричнину и земщину, Смоленск вошел в состав последней.

Существует повесть, в которой рассказывается о взятии Иваном Грозным Смоленска. В повести сообщается, что Иван Васильевич стоял под «градом Смоленском» в течение трех лет, и в течение этого времени в Смоленск-град «из большой пушки стреляли». А на третий год осады к царю прибыл посланник от тверского архиепископа Евфимия и привез ему замок и ключ. Архиепископ в своем послании благословлял царя и предлагал ему: «Замыкай тем замком и отмыкай ключом Смоленск-град».

Царь воспринял послание и дар как насмешку и хотел предать архиепископа смерти, но «божию помощию <…> людие поседельцы град отворили и здалися царю гладные ради великие нужы». И государевы воеводы в град въехали, и тогда царь тверского архиепископа простил.

 Иван IV Грозный. Портрет из «Царского титулярника». 1672

Первый и самый древний вариант этой повести находится в составе летописи, которая по почерку и водяным знакам датируется концом первой половины – серединой XVII века.

Вторая летопись датируется концом XVII – началом XVIII века, и известия ее во многом повторяют известия предыдущей летописи.

Третья летопись датируется концом XVII – началом XVIII века.

Как пишет литературовед М.А. Салмина, летопись производит впечатление неофициальной, и в ней «по преимуществу собраны легендарные известия и повествования». Там, например, также находятся сказочно-историческая повесть «Сказание об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы», «Повесть про царя Ивана Васильевича и купца Харитона Белоулина» и другие подобные известия сказочно-легендарного характера.

Как и сама повесть, даты, под которыми она помещена в летописях, легендарны: в первой – 7063[1] (1555) год:«В лето 7063 году месяца июля в 29 день на память святого мученика Калинника царь и великий князь Иван Васильевич всея России своими русскими воеводами взял Смоленск-град. А стоял под градом три годы, занеже крепок град древяной бысть и острог».

Во второй летописи указан 7101 (1593) год: «В лето 7101-го года государь царь и великий князь Иоанн Васильевич всея России взял у короля литовского град Смоленск. А стоял под градом три годы».

В третьей летописи значится 7084 (1576) год: «В лето 7084 царь и великий князь Иван Васильевич взял у короля литовского Смоленск-град, а стоял под ним три годы, понеже крепок зело, и много царския казны истощи, тако же и войска его паде».

Как видим, повсюду повествование находится среди известий, относящихся к царствованию Ивана IV Грозного.

Но на самом деле присоединение Смоленска к Русскому государству произошло не при Иване IV, а при его отце Василии III – в 1514 году. При этом Василию III, чтобы овладеть городом, пришлось предпринять три наступления и три приступа.

Наверное, можно допустить, что упоминание трех лет, проведенных царем и великим князем Иваном Васильевичем «под градом», является воспоминанием о трех походах Василия III. Но возможен и такой вариант: это чисто фольклорный прием, так как число три фигурирует во многих сказках и легендах.

Для датировки повести существенно указать на тот факт, что архиепископами тверские владыки стали именоваться только после 1589 года, с учреждением в этом году на Руси патриаршества. Таким образом, повесть написана после 1589 года.

Василий III умер в 1533 году, Иван Грозный – в 1584 году. Но героем своего рассказа автор повести сделал не Василия III, настоящего завоевателя Смоленска, а Ивана Грозного. Казалось бы, почему? Наверное, тут все дело в том, что в сочинениях иностранцев о России времен Ивана Грозного военные успехи Василия III иногда ошибочно приписывали именно ему. Например, это делал Джером Горсей в своих «Записках о Московии XVI века». Возможно, Горсей, упоминая, в частности, о взятии Смоленска Иваном Грозным, зафиксировал какую-то бытовавшую на Руси устную легенду.

Вот и тут образ Ивана IV, прозванного Грозным, нарисован в соответствии со сложившимися уже к этому времени фольклорными и литературными традициями, согласно которым наиболее характерной чертой царя считалась его гневливость. Наряду с этим в повести можно усмотреть и тему сбывшегося пророчества: слова архиепископа, которые на первый взгляд звучали как насмешка, в конце концов оказались истиной.

Изобразить Ивана IV воюющим с «королем литовским» автор мог по той причине, что Иван Грозный действительно вел войны с польско-литовским государством. В его царствование литовцы приходили и под стены Смоленска в надежде отобрать город (в 1564 и 1579 годах).

 Александр Петрович Апсит. Воевода Шеин при защите Смоленска. XIX век

В повести рассказывается, как разгневался царь, когда сорванная с церкви Преображенья Спасова пушечным ядром «маковица» едва в шатре самого царя не убила: «царь же разгневася и заповеда в той церкве не служить до скончания».

Интересно, что в XVII веке смоленская церковь Спаса Преображения существовала и находилась в городском Спасском монастыре, который в 1609 году служил стоянкой войск Сигизмунда III, а в 1634 году недалеко от него располагался один из станов армии воеводы Михаила Борисовича Шеина.

Не до конца ясен намек на конфликт Ивана Грозного с тверским епископом. Может быть, в нем следует видеть лишь отголосок имевших место в прошлом враждебных отношений Твери к московскому государству и, напротив, дружеских по отношению к Литве? Во всяком случае ни один тверской владыка не носил имени Евфимий ни при Иване IV, ни при Василии III, но небезынтересно отметить, что архиепископ Тверской и Кашинский назывался Евфимием в 1628–1642 годах.

Любопытно упоминание в повести «града древяного». Не является ли это рассчитанным приемом автора с целью создания дополнительного колорита древности, ибо с 1602 года Смоленск уже был окружен каменными стенами?

Что касается сюжета повести, то это излюбленный в XVII веке псевдоисторический сюжет, и не случайно повесть находилась в окружении подобных ей произведений. Перед автором стояла задача не столько воссоздать действительные исторические факты, сколько рассказать занимательную повесть, содержащую некоторые реалии, что придает ей облик исторического предания.

МАРИНА АЛЕКСЕЕВНА САЛМИНА, русский советский филолог, литературовед

В 1584 году Иван Грозный умер, его сменил его сын Федор Иванович, а в 1587 году царем стал Борис Годунов – шурин (брат жены) Федора Ивановича.

* * *

Весной 1596 года Борис Федорович Годунов прибыл из Москвы в Смоленск с планом постройки новой крепости. План был окончательно утвержден, и работа закипела. Через четыре года знаменитые стены Смоленска непрерывной цепью длиной в 5 верст и 80 сажень (это примерно 5,5 км) уже опоясывали город. И нельзя не подивиться такой быстроте работы, в особенности если принять во внимание, что многие необходимые для постройки материалы заготовлялись на очень большом от Смоленска расстоянии: например, камень, из которого выведено основание стен и башен, привозили из города Старицы, то есть за 342 версты.

 Неизвестный художник. Парсуна с изображением Бориса Годунова. XVII век

Новая городская стена на всем своем протяжении имела 7 саженей высоты и 2,5 сажени ширины. Основанием стены служили толстые деревянные сваи, на которых покоился возвышавшийся на сажень над уровнем земли фундамент, сложенный из прекрасно отесанных каменных плит. Выше шла кирпичная кладка. Верх стены, огражденный с обеих сторон красиво вырезанными зубцами, был покрыт деревянной крышей, предохранявшей стоявшие под ней орудия и защитников от непогоды.

Стена была приспособлена для трехъярусной обороны артиллерийским и ружейным огнем. Были устроены так называемые «бои»: подошвенный, средний и верхний в зубцах. «Печуры» или артиллерийские казематы, устроенные в стене через определенное расстояние, служили для расположения орудий, прислуги и стрелков.

В толще стены были устроены «всходы» или «взлазы» – наклонные галереи, ведущие в третий ярус – в «верхний бой в зубцах». Эти «печуры» и «взлазы» сохранились кое-где и по настоящее время.

Башни круглой и четырехугольной формы, также приспособленные к трехъярусной обороне, обстреливали подступы к стене, и в то же время каждая из башен представляла собой опорный пункт для внутренней обороны города, в случае если бы атакующий овладел проломом, пробитым в стене.

Девять ворот, проделанных в некоторых из башен, поддерживали сообщение города с слободами и с полем.

Стены и башни были построены так солидно, что без проблем выдерживали то колебание, которое должно было вызываться боевой стрельбой оборонительных орудий, нередко весьма значительного калибра, поставленных не только в подошвенном и среднем «боях», но и в верхнем ярусе.

Укрепленный таким образом город казался современникам чудом фортификационного искусства.

Борис Годунов лично следил за строительством и постоянно делал акцент на то, что завершить стройку необходимо как можно скорее. Связан данный факт был с тем, что в 1603 году, в январе месяце, заканчивался 12-летний срок перемирия, по завершении которого Польша вновь готовилась к очередным противостояниям с Россией. Несмотря на то, что в 1601 году между государствами был заключен новый договор, гласивший о перемирии в течение 20 лет, спокойнее на границах не стало. В том же году монах Гришка Отрепьев ушел в Литву, где объявил себя царевичем Дмитрием, истинным наследником престола, который чудесным образом спасся. А тем временем Польша по-прежнему не хотела отказываться от своих притязаний на Смоленское княжество.

Следует отметить, что в начале XVII века при строительстве стены все чаще стали вспыхивать бунты. Связаны недовольства были с тяжелыми условиями труда. К тому же в это время начинался голод как последствия похолоданий и общих нарушений цикла погоды. Лето выдалось холодным, а продолжительные дожди испортили урожай.

 Икона Божией Матери, главная святыня Смоленска. Погибла в 1941

В тот период государством были учреждены «общественные работы», в рамках которых отправляли рабочих на строительство Смоленской стены. Также были посланы 20 000 рублей, а всем голодающим по указу правительства должны были предоставить работу на стройке.

За строительством наблюдал присланный с поручением князь Самсон Иванович Долгоруков, которого назначили «особым смотрителем». Плата рабочим поднялась и составляла 16 копеек за день. Работа шла в хорошем темпе и двигалась к логическому завершению.

Усилиями порядка 6000 человек строительство Смоленской крепостной стены в 1600 году было в основном завершено. Затем в течение двух лет продолжали вести различные мелкие работы.

В 1602 году Борис Годунов даровал Смоленску образ Смоленской Богоматери, и стену освятили. При этом, согласно преданию, Борис Годунов сказал: «Построил я такую красоту несказанную, что подобной ей уже нет во всей поднебесной. Одних башен на стене 36[2], и поверху ее свободно поезжай на тройке. Как на сытой и толстой боярыне красовито лежит аксамитное многоценное ожерелье, прибавляя ей красоты и горделивости, так Смоленская стена стала теперь ожерельем всей Руси Православной, драгоценностью своей на зависть врагов и на гордость Московского государства».

За считаные недели Шеину удалось подготовить Смоленск к обороне, собрав армию в 5500 человек. Воевода разделил гарнизон на контрштурмовую и «вылазную» группы в пропорции 2000 на 3500 человек. Контрштурмовая группа состояла из 38 отрядов (по числу башен), каждый из которых насчитывал примерно 50 ратников и отвечал за оборону своей башни и прилегающего к ней участка стены. При отсутствии вылазок «вылазная» группа составляла общий резерв крепости. Благодаря жесточайшей дисциплине Шеину удалось максимально мобилизовать все силы для обороны города.

13 (23) сентября 1609 года Михаил Борисович Шеин перевел Смоленск на осадное положение, а через три дня к городу подступили литовские войска под командованием Льва Ивановича Сапеги. 21 сентября (1 октября) подошла основная армия Сигизмунда III Вазы, и общая численность его войск составила 12 500 человек.

 Якоб Трошель. Портрет короля Сигизмунда III Вазы. 1610-е

Много раз польский король затевал переговоры, предлагая городу сдаться. При этом он шел на разные хитрости. В ход были пущены и льстивые посулы и страшные угрозы, но город стоял.

Двадцать месяцев смоленская крепость героически прикрывала своей каменной грудью все русское государство, спасая его часть. Но всему бывает предел. Смоленский гарнизон так и не получил подкрепление из Москвы. Длительная осада истощила силы его защитников. В городе свирепствовали голод и болезни.

МИХАИЛ ДАВЫДОВИЧ ХЕЙСИН, российский историк и реставратор

Идея разрушения смоленской стены при помощи мин (подкопами) возникла у нападавших уже в первые дни осады. Правда, изначально гетман Станислав Жолкевский пытался взять крепость штурмом, подорвав башенные ворота. С этой целью 5 октября отряды немцев Людвига Вайера и драгун кавалера Мальтийского ордена Бартоломея Новодворского были посланы к Копытецким воротам на востоке и Авраамиевским воротам на западе, соответственно. Защитники крепости отразили приступ и захватили в плен человека, который был у «литовских людей» проводником. На допросе он сообщил, что «король хочет под Смоленском промышляти приступом и подкопом». Так русские впервые получили сведения о планах прокладки мин под стены крепости.

6–7 октября немецкая пехота Людвига Вайера попыталась штурмовать северную часть стены со стороны Днепра. В результате наемникам удалось установить контроль над переправой через Днепр у северо-западной оконечности крепости.

8 октября поставили четыре осадные пушки и с утра следующего дня начали стрелять из этих пушек в большую башню над Днепром. Стреляли целый день с большим уроном для русских (сбили две пушки, убили несколько пушкарей и принудили прекратить стрельбу с этой башни). Это была Богословская башня, и она была на втором месте по общему количеству пушек и на первом месте – по численности гарнизона (89 человек).

15–16 октября поляки вели безуспешные переговоры о сдаче крепости.

18–19 октября смоленские воеводы и жители отправили в Москву несколько донесений, но гонец с ними был пойман и приведен в королевский лагерь. После перевода захваченных документов полякам стало известно, что осажденные «в пяти местах роют глубокие колодцы для подслушивания подкопов». Это означало, что смоляне боролись с подкопами при помощи так называемых «слухов», которые представляли собой подземные галереи. Судя по некоторым источникам, эти «слухи» были связаны со смоленской крепостной стеной, и велась настоящая «подземная» война.

Население Смоленска сократилось во много раз. Все меньше воинов появлялось на его стенах: по оценкам историков, к лету 1611 года в распоряжении Шеина осталось не более 300–400 боеспособных ратников, которых было явно недостаточно для обороны всего периметра крепости.

Как это обычно бывает, предатели стали перебегать к врагу. Один из них, знавший слабое место в городской стене, выдал секрет полякам.

Узнав об этом, воевода Ян Потоцкий после артиллерийского обстрела предпринял 3 июня 1611 года решающий штурм, ударив по городу со всех сторон – с расчетом, что обороняющиеся не смогут отбить штурм сразу по всей длине стены.

Гусары и казаки под командованием Потоцкого прорвались через Авраамиевские ворота, а пехота пана Доростайского вступила в город через пролом у Крылошевских ворот. Защитники не смогли более удерживать нападавших и отчаянно отбивались на улицах города. Поляки, литовцы, казаки и наемники устроили среди населения Смоленска жестокую резню. Горожане, в том числе женщины и дети, забились в Мономахов собор, под которым находились большие запасы пороха. Когда же вражеские солдаты ворвались в собор, один из посадских людей по имени Андрей Беляницын подорвал пороховые запасы, уничтожив собор вместе с многими из захватчиков.

Силы оборонявшихся и нападавших были явно не равны. Тем не менее смоляне сражались до последнего, погибая на крепостных стенах и улицах города. Но они ничего не могли поделать. Сила всегда остается силой, а тут уж слишком несоразмерны были средства атакующих и обороняющихся…

Разрастающееся все больше и больше пламя зажженных домов озаряло кровавую картину последней ночи древнего Смоленска.

В итоге город пал, но покрыл себя неувядаемой славой.

Воевода Михаил Борисович Шеин вместе с десятком ратников и семьей заперся в одной из крепостных башен (по мнению историков, это происходило на Коломинской башне) и долго отбивал нападавших. Польский гетман Станислав Жолкевский позднее писал, что Шеин убил около десяти немцев и собирался принять смерть, но в конечном итоге, вняв мольбам членов семьи, вышел из башни. Его сразу же доставили в ставку к Сигизмунду III, где подвергли пыткам и допросу. Король был настолько взбешен двухгодичной осадой, огромными потерями среди шляхты и подорванным личным престижем, что пренебрег кодексом чести, по которому пленных командующих не пытали. Во время пыток Михаил Борисович Шеин не выдал ни одного из своих верных соратников и в полумертвом состоянии был в кандалах отвезен в королевский стан, а оттуда его вместе с раненым архиепископом Сергием и воеводой князем Горчаковым отправили в Варшаву.

 Неизвестный художник. Портрет Станислава Жолкевского. XVII век

Но вот что важно. Смоленск был взят, и Сигизмунд III торжествовал, устроив блестящий трехдневный пир своим сподвижникам и вручив им выбитые в память взятия Смоленска медали. Но вместе с падением Смоленска иссякла и вся энергия поляков: истомленная продолжительной и упорной борьбой с мужественными смолянами, польская армия, потеряв до двух третей своего состава, оказалась уже не в силах двинуться дальше вглубь России. Раздались требования возвратиться домой, и Сигизмунд вынужден был распустить армию.

По договору 1618 года Россия передала Речи Посполитой смоленские, черниговские и северские земли. И весь послевоенный период правительство царя Михаила I Федоровича стремилось вернуть их назад.

В 1621 году были предприняты попытки начать новую войну, но Россия находилась тогда в состоянии глубокого экономического кризиса, мобилизационные возможности были крайне низки, а перемирие Речи Посполитой с ее противниками (Швецией и Турцией) оставляло Россию без союзников. Но к концу 1620-х годов ситуация изменилась: экономический потенциал России заметно вырос, а Швеция и Польша, участвуя в Тридцатилетней войне 1618–1648 годов, вели друг с другом боевые действия.

И Россия, заручившись поддержкой европейских государств, входивших в протестантскую коалицию, которую составляли Швеция, Дания, Голландия, а также северогерманские города и княжества, начала с 1627 года интенсивную подготовку к войне с поляками и литовцами. В протестантской Европе в обмен на зерно и селитру закупались вооружение и боеприпасы. Эмиссары шведского короля Густава II Адольфа развернули строительство тульских и каширских оружейных заводов. С 1630 года началась массовая вербовка наемников для русской армии. В 1630–1632 годах были сформированы 10 полков нового строя (17 000 человек). В результате Россия имела возможность выставить войско численностью до 70 000 человек. А в Смоленской войне русская армия составила около 30 000 человек.

В Речи Посполитой в 1620-х годах также шла реорганизация армии по новым образцам. По состоянию на 1626 год в польской полевой армии насчитывалось 2000 польских солдат, 2200 немецких солдат и 1000 драгун. К 1632 году полки нового строя в Польше насчитывали 2600 польских солдат, 11 609 немецких солдат, 1152 драгуна и 2075 рейтар (конных наемников, которые вербовались исключительно из иностранцев: немцев, англичан, шотландцев).

Непосредственно в Смоленской войне участвовала польско-литовская армия численностью около 25 000 человек.

Поводом для начала войны стала смерть 30 апреля 1632 года польского короля Сигизмунда III и истечение 1 июня 1632 года срока мирного договора между Русским царством и Речью Посполитой.

После смерти Сигизмунда в Польше начались выборы короля и обыкновенные при этом смуты и неурядицы. Царь Михаил Федорович, никогда не оставлявший надежды вернуть, рано или поздно, утраченные древние русские области, решился воспользоваться царящими в Польше беспорядками.

Основная цель, сформулированная в генеральном плане войны, заключалась в захвате Смоленска и Дорогобужа с последующим присоединением всего Смоленского края к России. В задачи войск, осаждавших Смоленск, входило отражение возможного наступления польско-литовской армии.

Гиацинто Кампана. Портрет Владислава IV Вазы. 1646

Командовали русской армией боярин Михаил Борисович Шеин и второй воевода Артемий Васильевич Измайлов. Военным советником при них состоял шотландец по происхождению полковник Александр Лесли.

Армией Речи Посполитой командовали король Владислав IV Ваза, полный гетман литовский Кристоф Радзивилл и смоленский губернатор Александр Корвин Гонсевский.

Военная кампания 1632–1634 годов заключалась в осаде стратегического города Смоленска, который нужно было попытаться вернуть в лоно Родины, поэтому военные действия и получили название – Смоленская война.

К походу подготовились тщательно, и удалось собрать внушительное войско. Весной 1632 года из Москвы выступило около 30 000 человек, а в конце года под Смоленском их было уже около 100 тысяч. Казалось бы, это войско сокрушит любую преграду. Его командиром был назначен боярин М.Б. Шеин, прославившийся при обороне Смоленска в 1609–1611 годах. В свое время он вернулся на родину в результате обмена пленными, и кто, как не он, знал все сильные и слабые стороны Смоленской крепостной стены.

Поход, несмотря на осенние дожди и распутицу, начался довольно успешно – русское войско осадило смоленскую крепость.

Осада началась в декабре 1632 года. Точнее – начались штурмы. Артиллерия Лесли пробила значительную брешь в юго-восточной части стены. Этому помог и удачно сделанный подкоп. Однако штурм пролома не принес желаемого успеха.

После этого русские перешли к длительной осаде, пытаясь измором принудить польский гарнизон сдаться.

Воевода Шеин приказал построить в шести верстах от Смоленска, на левом берегу Днепра, острог с «теплыми избами» и перекинуть через реку два моста. Солдатские полки встали вплотную у города с юго-восточной стороны и соорудили траншеи и позиции для пушек. Часть войск была выдвинута в Оршанский и Мстиславский поветы для блокирования войск Александра Корвина Гонсевского, которые стояли у села Красное в 40 верстах от Смоленска и насчитывали около 6000 человек.

Но эта тактика оказалась неудачной, и было потеряно много времени.

В начале марта 1633 прибыла осадная артиллерия. После установки орудий русские начали обстрел города. Артиллерия, установленная в укрепленных острогах, наносила крепости ощутимый урон. Однако для того, чтобы взорвать стену перед решительным штурмом, не хватило пороха, и воеводе Шеину пришлось ждать медлительного подвоза боеприпасов. За это время поляки успели заделать повреждения в стенах и башнях, а также насыпать за стенами земляные валы.

А потом на помощь осажденным подоспело 25-тысячное подкрепление во главе с новым польским королем Владиславом IV. И тут удача стала поворачиваться к русским спиной. Сначала войскам короля удалось прорвать осаду и укрепить городской гарнизон, а через некоторое время, воспользовавшись несогласованностью действий командиров русского войска, поляки вообще смогли снять осаду смоленской крепости. Более того, вскоре из-за череды ошибок русское войско само оказалось в окружении.

 Вильгельм Гондиус. Осада Смоленска 1632–1633. Фрагмент гравюры «План осады Смоленска». 1636

Наступила осень, а за ней и зима 1633–1634 года. Русскому войску стало остро не хватать продовольствия и отопления. Начались болезни. Усилилось дезертирство и распри среди иностранных командиров. Войско таяло буквально на глазах. Например, в конце августа 1633 года русская армия насчитывала всего 20 000 человек, включая 11 500 человек пехоты и около 8500 конницы, причем с подходом армии короля Владислава дезертирство еще более усилилось.

Консолидировав войско, воевода Шеин мог бы без помех отступить от Смоленска, поскольку продолжение осады в условиях превосходства сил противника было бесперспективным и грозило поражением. Однако царь потребовал оставаться под городом, пообещав прислать на помощь войско во главе с известными воеводами Черкасским и Пожарским.

Но дополнительные войска все не подходили, а когда в Москве осознали бедственность положения Шеина и начали слать гонцов с разрешением отступить, было уже поздно.

В этих крайне тяжелых условиях воеводе Шеину пришлось принять предложение польского короля о «почетной капитуляции». Да, Шеин героически оборонял свой заблокированный лагерь, но терпящему огромный недостаток в продовольствии и фураже полководцу ничего не осталось, как подписать 16 февраля 1634 года договор с Владиславом.

И действительно: из всей русской армии оставалось всего лишь 12 000 человек, в том числе 2000 больных и примерно столько же наемников-иноземцев, на стойкость которых при тех тяжелых условиях, в которых находилась армия, Шеин не имел уже права надеяться. Высланное под Смоленск вспомогательное войско не пошло далее Можайска и, не получая о нем никаких известий, Шеин, очевидно, не мог ни на что рассчитывать.

Воевода изъявил согласие на капитуляцию, главнейшие пункты которой заключались в следующем: русские и иноземцы вольны были поступить на службу к королю или возвратиться на родину, но в последнем случае они должны присягнуть не служить против короля и Речи Посполитой в течение четырех месяцев; всю артиллерию, со всеми боеприпасами, за исключением 12 полковых пушек, которые было разрешено взять с собой, следовало сдать полякам; всех польских перебежчиков выдать королю, даже если они состояли на русской службе; ручное оружие разрешалось взять только то, что на людях, а все остальное должны были передать полякам.

Соответственно, русская армия выступила из своего лагеря со свернутыми знаменами, потушенными фитилями, без труб и барабанов. После троекратного салюта знамена положили на землю, и они должны были оставаться в этом положении, пока не подали сигнал к маршу. Воевода Шеин со всем своим штабом сошли с коней и преклонили колена перед королем, а затем, по данному Кристофом Радзивиллом сигналу, русская армия двинулась в путь, направляясь на Можайск.

Вот на какие унизительные для русской чести условия должен был согласиться Михаил Борисович Шеин, чтобы спасти остатки своей армии. Вместе с Шеиным вышло лишь 8056 человек русских ратников. А вот из иноземцев большинство перешло к Владиславу. Еще 2004 человека больных остались на попечении поляков в Смоленске. Все провиантские запасы и боеприпасы были оставлены полякам, да и как их было вывезти, если даже разрешенные взять с собой 12 полковых орудий Шеин вынужден был оставить за неимением лошадей, необходимых для их транспортировки.

Военные историки сходятся в том, что Шеин добился максимума того, что можно было ожидать в сложившейся ситуации. Тем не менее в Москве пораженцев встретили неласково. Михаил Борисович Шеин и Артемий Васильевич Измайлов были обвинены в воровстве и измене (в измене царю, в присяге королю и в самовольной передаче оружейных запасов). Якобы они, находясь на государевой службе под Смоленском, «за государево дело не радели», «государю изменили» и «пушки, и порох, и свинец, и всякие пушечные запасы отдали без государева указа».

Судебный акт дважды указывает на факт самовольного примирения полководца с поляками и передачу им оружейных запасов: «и пушки, и порох, и свинец, и всякие пушечные запасы отдали». В нем прямо говорится об измене осужденных: «Государю изменили и во всем хотели добра Литовскому королю»[4]. Однако совокупное изложение фактов, оставленных без точной правовой оценки, не выявляет отличительных признаков преступного акта: «воровали, за государево дело не радели и не добывали». Абсолютно не ясно, какие именно совместные действия воеводы и его ратных людей явились основанием юридической ответственности.

ИГОРЬ АНАТОЛЬЕВИЧ АРТЁМЕНКО, адвокат, писатель и публицист

В обвинении говорилось, что Шеин и Измайлов, проходя сквозь польские и литовские полки, велели «свернуть все государевы знамена и положить на землю перед королем», что они кланялись королю до земли, и «этой явной изменой оскорбили имя государя, а московскому государству причинили большой вред и убытки». Но главное – они, нарушив государев указ, забыв присягу, «самовольно заключили договор с польским королем» и отдали ему и пушки, и порох, и свинец, и «всякое воинское обмундирование».

Юридическая квалификация действий военачальника в измене государю не может являться состоятельной. В этом аспекте мы касаемся базового принципа уголовного права: nullum crimen sine lege (нет преступления без указания на него в законе). Признак противоправности деяния противопоставлен высшей державной власти монарха. Он был непонятен ей, поскольку ограничивал ее осуществление. Документ указывает на основание привлечения к ответственности: «за их воровство и измену». Норму же закона, соответствующую указанной квалификации, не приводит <…> Стало быть, приведенная в судебном акте квалификация деяния («воровства и измены») носит условный характер. Таким образом, осознание акта преступного поведения в действиях воеводы основано на субъективном мнении государя и Боярской думы.

ИГОРЬ АНАТОЛЬЕВИЧ АРТЁМЕНКО, адвокат, писатель и публицист

Тем не менее признанные виновными были казнены 28 апреля 1634 года на Красной площади в Москве, а их семьи были отправлены в ссылку. Всего же приговор устанавливал то или иное наказание в отношении 136 подсудимых.

А потом угроза новой войны со Швецией и нападения со стороны Турции заставили Речь Посполитую пойти на перемирие с Россией. 17 мая 1634 года начались переговоры о мире в селе Семлево на реке Поляновке (между Вязьмой и Дорогобужем). В результате 3 июня того же года был подписан Поляновский мирный договор, восстанавливавший предвоенный status quo. Но зато король Владислав IV Ваза за откуп в 20 000 рублей отказался от притязаний на российский престол и от титула «царь московский».

Российско-польские отношения смогли окончательно стабилизироваться только после заключения в 1686 году так называемого Вечного мира. Его положения еще раз задокументировали признание Смоленска русским городом.

Но и после этого обороноспособности Смоленской крепостной стены уделялось немалое внимание, ведь Смоленск оставался пограничным городом. Однако не только вражеские ядра разрушали стену, но и незаметный, тихий убийца – время. С годами стена ветшала и разрушалась.

Через полчаса перед нами открылся большой город, который до того скрывался за лесом и горами. На поле нас окружила толпа стрельцов и любопытных, смотревших на немецких людей как на диво. Наконец, навстречу к нам выехал отряд конницы с начальником, и поезд двинулся в следующем порядке: впереди шла конница; за нею следовала карета послов; с левой стороны ехали верхами пристав и переводчик; с правой главнейшие наши чиновники, а по бокам шли стрельцы. У городских ворот стояло множество воинов, которые нам отдали честь; на улицах до самой новой крепости, куда следовало нам ехать, толпился народ.

Старая крепость лежит на другом берегу Днепра и заключает в себе столько строений, что кажется городом. С одной стороны ее омывает река, с другой окружают острые скалы, посередине возносится башня с храмом Божьей Матери. Все это дает крепости грозный вид».

Очевидно, что городом Адольф Лизек называет Заднепровье, которое могло застроиться лишь по присоединении Смоленска к России, так как из прекрасно сохранившегося плана города 1634 года видно, что в то время за Днепром была заселена лишь узкая береговая полоса, остальное же пространство было покрыто лесом и кустарником.

Такой быстрый рост города, вызванный приливом нового населения из внутренних русских областей, повлек за собой и обрусение. Тем не менее, вхождение в Речь Посполитую продолжалось слишком долго, и за это время польско-литовская культура оказала серьезное влияние на смоленское дворянство, которое именовало себя «шляхетством».

Если с сельским населением не было проблем, так как оно и «под поляками» оставалось православным, то смоленскую шляхту оказалось не так легко превратить в русских людей. Меры, принятые правительством в отношении Смоленской шляхты, были примерно те же, что и в отношении городского населения Смоленска: ряд милостей, подтверждение многих прежних шляхетских прав и вместе с тем обязательное исповедание православной веры и раздача свободных земель Смоленской области природным русским дворянам и служилым людям.

При царе Алексее Михайловиче шляхтичи приглашались к царскому столу, им предоставлялась возможность отправлять военную службу согласно старым, то есть польским обычаям, отдельным лицам, например, полковнику Смоленской шляхты Казимиру Воронцу жаловались поместья и т. д. В то же время из московских городов переселили в Смоленск 350 боярских детей, отвели для них в городе места, дали деньги для постройки, жаловали под Смоленском по десять крестьянских дворов, да еще и выделили приличное жалованье.

27 августа 1670 года беспоместным шляхтичам, отцы которых по сдаче Смоленска выехали в Литву, а сами они остались у своих родных или поселились в Смоленске уже после сдачи города, было объявлено, что оставлять их в городе не представляется возможным, а что если они желают, то могут служить в Казани, для чего им был разрешен свободный выезд из Смоленска.

В военном и в торговом отношении Смоленск, после присоединения его к России, понемногу начал терять свое некогда первостепенное значение.

Позднее, в правление царевны Софьи, дочери Алексея Михайловича, в деле обрусения Смоленской шляхты отметился поворот к худшему: 8 июня 1688 года состоялся именной указ, подтверждавший прежде дарованные смоленским шляхтичам права на владение поместьями и вотчинами, но вместе с тем гласивший, что, если по смерти которого из шляхтичей не останется наследников, то выморочных имений отнюдь не отдавать иногородним владельцам, но причислять их к смоленским дворцовым волостям. Последствия этого мероприятия были весьма печальны. Отчуждение смоленской шляхты от русской массы населения вместо того, чтобы понемногу сглаживаться, начало все увеличиваться и увеличиваться.

 Неизвестный художник. Парсуна с изображением Петра I. 1715

А так как из-за этого охранение границ Смоленской губернии лишилось значительного числа военных людей, хотя ненадежных (шляхтичи постоянно отлучались с караула, разбегались по домам, расходились по соседним деревням собирать себе на пропитание, так не получали ни жалованья, ни провианта), но все-таки употреблявшихся на службу, то взамен этого полка велено было сформировать из Рославльского эскадрона рейтар конный «Ландмилицкий Смоленский полк на всем казенном содержании».

А еще, обращая постоянное внимание на усовершенствование всех составных частей государственного благоустройства, Екатерина II в 1767 году учредила постоянную почту из Москвы в Смоленск и оттуда в Польшу. Почта эта отправлялась из Москвы в Смоленск и из Смоленска в Москву раз в неделю по средам. На каждой станции находилось по шесть лошадей для эстафет и курьеров. Почта отправлялась зимой в санях на одной лошади, а весной и осенью – на паре. Но если почта была незначительна и не требовала особых чемоданов, то почтальоны должны были возить ее весной, летом и осенью верхом.

Неизвестный художник. Панорама Смоленска. Гравюра. 1780-е

По усмотренному в некоторых местах недостатку в мелкой монете, Екатерина II, для устранения этого затруднения, Манифестом от 22 июля 1772 года предоставила Правлению Государственного Ассигнационного Банка учредить свои конторы «во всех тех местах, где более будет настоять нужда». На первый случай была открыта такая контора в одном только Ярославле, но в 1775 году банковая контора появилась и в Смоленске.

По предначертанному в 1776 году Екатериной II плану разделения России на губернии таким образом, чтобы каждая заключала в себе от 300 до 400 тысяч душ, в Смоленской губернии было учреждено наместничество, и вместо существовавших до того времени пяти было назначено двенадцать уездов. Для этого, по представлению тогдашнего генерал-губернатора Александра Ивановича Глебова, были переименованы в города села Поречье, Ельня, Сычевка, Каспля и Красное. Также к Смоленскому наместничеству из прилегавших к нему уездов Московской губернии было причислено несколько тысяч душ. Чуть позднее Смоленскому наместнику была подчинена и Псковская губерния.

Незадолго до этого, 1 марта 1774 года, князь Григорий Александрович Потёмкин был назначен Екатериной II на должность генерал-адъютанта при ее особе, то есть сделался ближайшим к ней лицом. И что интересно, Потёмкин родился в селе Чижево Смоленской губернии, и в 1777 году в степень уездного города Смоленской губернии было возведено ближайшее к Чижеву село Духовщина, и сама Екатерина изобрела для него такой поэтический герб: в белом поле куст роз, производящий приятный дух. При этом Духовщина стала уездным городом взамен города Каспли, разжалованного в село.

Нетрудно догадаться, что возведение Духовщины в ранг города произошло благодаря ходатайству Потёмкина – уроженца тамошних мест.

Отметим, что село Чижево было тесно связана с дворянским родом Потёмкиных. Его родоначальник был упомянут в списке сдавшегося в 1654 году в плен Алексею Михайловичу смоленского гарнизона. Он и его сыновья перешли на службу Русскому государству и числились в полку смоленской шляхты. Внук основателя рода, Александр Васильевич, получил в наследство 3000 десятин земли, в том числе и Чижево. Им был построен усадебный дом и заложен парк, а в 1703 году построена деревянная церковь.

 Неизвестный художник. Григорий Александрович Потемкин-Таврический. 1847

Александр Васильевич имел шесть детей – пять дочерей и сына Григория. После смерти Александра Васильевича его вдова уехала жить в Москву, а усадьбой осталась управлять ее дочь Мария Александровна, вышедшая замуж за В.А. Энгельгардта. В конце 1770-х годов хозяином усадьбы стал племянник Г.А. Потёмкина, Василий Васильевич Энгельгардт.

В 1777 году в Смоленск был назначен генерал-губернатором князь Николай Васильевич Репнин, достойный исполнитель предначертаний Екатерины II. Этот человек пользовался большим доверием императрицы. При проезде через Смоленское наместничество, в 1780 году, она осталась совершенно довольной распоряжениями князя Репнина по всем частям вверенного ему управления и изъявила ему особенное свое благоволение.

А причиной посещения Екатериной II Смоленска было следующее обстоятельство: император Священной Римской империи Иосиф II Габсбург-Лотарингский, желая увидеться с российской императрицей, предпринял путешествие в Россию под именем графа Фалкенштейна. Государыня, узнав об этом, выехала в Белоруссию – под предлогом обозрения тамошнего края.

В Могилеве они встретились и 1 июня 1780 года прибыли в Смоленск. Для приема высоких гостей у Краснинской заставы были устроены великолепные триумфальные ворота. Там их встретил князь Репнин с почетными гражданами, при звуках музыки. Оттуда до Молоховских ворот были поставлены с одной стороны дороги смоленские купцы и мещане, а с другой – два пехотных полка.

Подъехав к Архиерейскому дому, их величества вышли из кареты, и их приветствовал епископ Парфений (Собковский), который вышел к ним навстречу в полном облачении и со всем духовенством. Вместе с епископом, духовенством и хором певчих венценосцы отправились в Успенский собор.

По окончании молебна Екатерина II принимала приветствие всего дворянства, и епископ потом, как и при встрече, проводил их величества до кареты.

Никогда Смоленск не видел в стенах своих подобного торжества. Николай Васильевич Репнин устроил за городом великолепный оперный дом для театрализованных представлений, которые императрица так любила. Был организован блистательный фейерверк. Для простого народа расставили столы, за которыми можно было найти обильное и радушное угощение. С наступлением вечера весь город был покрыт иллюминацией.

Три дня пробыла императрица в Смоленске с высоким своим гостем, и утром 4 июня смоляне проводили ее со слезами по тракту в Санкт-Петербург, а Иосиф II тогда же отправился в Москву.

Императрица пожаловала соборным священнослужителям 1000 рублей, и для призрения бедных вдов и сирот – еще 5700 рублей.

Возвращаясь из Смоленска в Санкт-Петербург, Екатерина II посетила упомянутую выше Духовщину. Кроме Духовщины она побывала в селах Чижево и Сутоки. В Чижеве государыню встретил сам Г.А. Потёмкин, дав праздничный бал, причем он угощал царицу вином из бокала императрицы Елизаветы Петровны. В селе был колодец, из которого Екатерина пила воду. С тех пор за ним прочно утвердилось название «Царский колодец».

Что же касается Смоленска, то в нем до 1812 года существовал царский дворец с огромным при нем садом. В этом дворце Екатерина II пребывала во время проезда через Смоленск. Против самых окон дворца все пространство было застроено небольшими обывательскими хижинами. Это соседство не соответствовало величию царского жилища и не нравилось императрице. Получив об этом замечание государыни, князь Репнин тогда же сделал предложение перевести обывательские дома за крепость, а очищенное таким образом пространство против дворца обратить в площадь для обучения войск, обстроив ее со всех четырех сторон казенными корпусами для помещения судебных и разных присутственных месть, а также для жительства начальственных лиц. План этот императрица одобрила и тогда же, по ходатайству Репнина, приказала отпустить из казны по 50 рублей в пособие каждому хозяину при переносе домов в Солдатскую слободу.

В следующем году Николай Васильевич Репнин привел в исполнение высочайшую волю. Оставив для плац-парадного места четырехугольник, он обнес его перилами и обсадил в шесть рядов березами. Пространство между деревьями составило очень удобное место для гулянья, существующее поныне под названием сад Блонье. Вокруг этого места заложили 19 каменных двухэтажных корпусов, из которых 9 были предназначены для судебных мест, а остальные – для пребывания генерал-губернатора и вице-губернатора. На некотором расстоянии были устроены три дома: инженерный, артиллерийский и почтовый.

Смоленск давно уже был возвращен России, но сохранял еще данный ему польским королем Сигизмундом III в 1611 году герб. Екатерина II признала, что при изменившейся судьбе Смоленска герб этот неуместен, и потому 10 октября 1780 года городу был возвращен его древний герб, который изображает в серебряном поле, на золотом лафете чугунную пушку с сидящей на ней райской птицей (гамаюном).

Предприняв в начале 1787 года путешествие в Крым, Екатерина II 12 января удостоила Смоленск своим посещением во второй раз. Ее «поезд» был поистине уникальным: он состоял из 14 карет и более 150 повозок. В карете Екатерины располагалась гостиная, «спальня» и все удобства, а везли ее целых 30 лошадей.

1787 год. Январь, 12. Государыня Екатерина II прибыла в Смоленск в 8 часов вечера. За две версты встречали: генерал-губернатор князь Репнин, губернатор генерал-майор Текутьев, губернский предводитель Степан Храповицкий с двенадцатью уездными предводителями и двенадцатью депутатами от дворянского собрания, плац-майор с 24 штатной команды, все верхом.

НИКИФОР АДРИАНОВИЧ МУРЗАКЕВИЧ, священник, автор первого печатного труда по истории Смоленска

Императрица въехала в город вечером через устроенные в бывшей за Днепром земляной крепости каменные триумфальные ворота. Приезд императрицы был превращен в пышную церемонию. Путь царского экипажа «освещали до 100 человек конных с факелами», город «иллюминировали», а когда «поезд» проезжал, «производилась пушечная пальба с Королевской крепости».

В этот раз государыня пробыла в Смоленске шесть дней, изливая на многих свои щедроты. Она пожаловала 4500 рублей на постройку Богоявленского собора, 200 рублей – сиротам Общественного Призрения и т. д.

Во время пребывания ее в Смоленске сгорел находившийся вблизи дворца деревянный дом княгини Соколинской, на месте которого императрица повелела выстроить за свой счет каменный двухэтажный дом.

В том же году была воздвигнута (вместо деревянной) каменная церковь Святого Пророка Илии, на устроение которого императрица пожаловала 1000 рублей. А 14 октября того же года был освящен устроенный епископом Парфением Богоявленский собор.

На Смоленщине очень любят вспоминать приезды Екатерины II, и «копилка» преданий полным-полна легенд, которые связаны с этим приездом. Порой они совершенно противоречат исторической действительности, поэтому верить им или нет – личное дело каждого…

Например, была на Смоленщине деревня, которая славилась мастерами, изготавливавшими бочки, самопрялки и игрушки. Делали мастеровые и расписные дуги. Они попались на глаза Екатерине, она восхитилась их красотой и повелела назвать деревню Дугино.

Или вот еще. Ехала императрица и из окна кареты любовалась красотами. А потом даже пожелала узнать, как называется населенный пункт, у местного жителя. Тот услужливо спросил: «А як ты вялишь звац?» Слово «вялишь» так понравилось Екатерине, что она несколько раз его произнесла. С той поры город так и называется – Велиж.

А еще Екатерина II якобы дала имя водоему. Когда путь ее лежал через нынешний Демидовский район, она увидела озеро небывалой красоты и воскликнула: «Какое диво!» Так и повелось, озеро получило название – Диво.

В другой раз ехала Екатерина II, и вокруг была грязь непролазная. Карета царицы так утопла, что ее еле-еле вытащили. Когда люди подошли встречать царицу-матушку, Екатерина сморщила припудренный носик и произнесла: «Ну, и грязь!» С тех пор деревню так некрасиво и называют – Грязь.

6 (17) ноября 1796 года императрицы Екатерины II не стало. Император Павел I, по вступлении на престол и по совершении в Москве коронования, предпринял путешествие для обозрения вновь приобретенных Литовских губерний и 6 мая 1797 года удостоил Смоленск своим посещением. Он был вместе с наследником престола Александром Павловичем и великим князем Константином Павловичем. Найдя во всем должный порядок и устройство, государь остался очень доволен и на другой день поутру отправился с их высочествами в Белоруссию.

В том же году, по именному Его Величества указу всем гарнизонным полкам именоваться по фамилиям их командиров, и вследствие этого Смоленский гарнизонный полк, состоявший тогда из двух батальонов, стал называться сначала полком Воеводского, затем Долгорукого, затем Раутенштейна.

Интересно отметить, что автор романа выступил под псевдонимом «Смоленский старожил Ф. ф. Э.». И смоленский историк литературы В.Е. Захаров в предисловии к книге пишет, что через год после выхода романа псевдоним был раскрыт – Федор Андреевич Эттингер.

Эттингеры – это российский дворянский род лифляндского происхождения, и его трудно причислить к знаменитым смоленским семействам. Однако нашлось упоминание, что в конце 80-х годов XVIII века некий фон Эттингер был обер-комендантом Смоленска. Именно он встречал Екатерину II во время ее визита в город в 1787 году. Так что нельзя не согласиться с В.Е. Захаровым, который полагает, что один из персонажей романа – смоленский обер-комендант генерал-майор Андрей Иванович фон Э. – не кто иной, как отец автора романа Федора Андреевича Эттингера. А восьмилетний сын обер-коменданта по имени Фриц (или по-русски Федор), который также появляется на страницах произведения, – это сам автор, Фридрих фон Эттингер.

Главное достоинство романа Эттингера состоит в том, что писателю удалось передать атмосферу, нравы и быт провинциального города екатерининской эпохи, причем не города вообще, а конкретно – Смоленска. В начале 1990-х годов основательно позабытый роман Эттингера был опубликован в только что тогда учрежденном журнале «Край Смоленский», а вскоре вышел отдельной книгой. Роман настолько понравился, что был включен в сборник «Литература Смоленщины».

Кроме романа Эттингера в сборник вошли две пьесы, написанные по его мотивам. Одна – это комедия в шести действиях «Башня Веселуха, или Жители Смоленска в конце XVIII столетия». Она принадлежит перу Василия Ивановича Грачева – историка и краеведа, одного из основателей Смоленского городского исторического музея. Составителям книги удалось обнаружить рукопись пьесы в личном фонде Грачева, хранящемся в Государственном архиве Смоленской области. Судя по резолюции цензора на титульном листе рукописи, пьеса была написана в 1904 году. Опубликована она не была, но в 1908 году ее поставили в Смоленске на сцене театра «Народный дом», построенного в 1898 году.

Вторая вошедшая в сборник пьеса – драма Ольги Сергеевой – является литературной основой выдержавшего уже две сценические версии спектакля Смоленского камерного театра, который также называется «Башня Веселуха».

А еще легенда о башне Веселухе вдохновила писателя А.Н. Толстого на написание рассказа «Граф Калиостро». Впоследствии на его основе М.А. Захаров снял всеми любимый фильм «Формула любви».

Башня была построена предположительно на рубеже XVI–XVII веков, в одно время со стенами Смоленского кремля. Она пережила несколько крупных вооруженных конфликтов, в том числе осаду 1633 года московским войском, а также бесчинства отступавшей армии Наполеона, которая взорвала соседнюю Стефанскую башню в ноябре 1812 года. Башня Веселуха была полностью отремонтирована к началу ХХ века, но после Великой Отечественной войны она оказалась заброшена и лишена крыши. Последнюю ее масштабную реставрацию провели к 1150-летию города Смоленска.

Еще одна из легенд говорит о том, что приезжавший в Смоленск на закладку оборонительного сооружения Борис Годунов наложил на крепостную стену страшное заклятие, и с тех пор каждого, кто наносит стене урон, настигает неотвратимый рок. Если верить молве, то время от времени из толщи крепости раздается тревожное конское ржание, предвещающее неминуемую беду.

 Заалтарная башня, Авраамиевские ворота и башня Орел. 1890-е

Согласно преданию, при строительстве в крепостную стену был вмурован череп боевого коня святого Меркурия, покровителя Смоленска, славного воина, спасшего город от татар в ХIII веке и павшего в жестокой сече. Своим ржанием легендарный конь всякий раз предупреждает смолян о надвигающейся опасности.

И эти легенды – не единственные из того, что связано со Смоленской крепостной стеной. Еще есть легенда, связанная с башней Орел, и ее обнаружил в дореволюционном журнале «Русский архив» краевед С.М. Яковлев.

В середине XVIII столетия некий граф Змеявский, прибывший из Польши, построил неподалеку от башни Орел маленький кирпичный заводик. Поначалу по Смоленску пошла молва о каких-то неблаговидных делах графа, но ему быстро удалось завести знакомства с влиятельными горожанами, и слухи эти угасли. А через пятнадцать лет в Троицком монастыре скончался готовившийся к пострижению в монахи бывший камердинер Змеявского. Перед смертью он написал покаянную записку, из которой стало известно, что под именем графа Змеявского скрывался ловкий аферист. Якобы он вместе с шайкой каторжников и дезертиров устроил во рву близ башни Орел подземную мастерскую для изготовления фальшивых монет иностранного образца. Фальшивые деньги обменивались на настоящие в Польше. А для «прикрытия» подземной мастерской над ней был сооружен кирпичный заводик. Помимо этой маскировки Змеявский и его подручные в районе башни время от времени устраивали ночные «игрища» нечистой силы: это отпугивало чрезмерно любопытных.

Есть также версия, что покаянную записку изобрела сама полиция, а на деле имело место традиционное внедрение в банду своего человека, для отвода подозрений от которого и придумали это самое покаяние.

Как бы то ни было, после этого поднятый ночью по тревоге батальон местного гарнизона оцепил башню Орел. Через обнаруженный лаз солдаты с факелами спустились в подземелье. Там на месте преступления были арестованы два десятка фальшивомонетчиков, включая самозваного графа. Тут же нашли мешки с золотыми и серебряными монетами, предназначавшимися для переплавки, а также большое количество фальшивых денег. Змеявского и его шайку отправили на каторгу, кирпичный заводик разрушили, ход в подземелье завалили.

С января месяца 1811 года, когда явно обнаружились враждебные замыслы Наполеона против России, император Александр I занялся оборонительными мероприятиями.

Император Александр I, сопровождавший армию при отступлении ее от Дриссы, в итоге уехал в Москву, но на пути туда, 9 июля, утром, прибыл в Смоленск.

 С.С. Щукин. Портрет императора Александра Павловича. XIX век

За несколько дней перед этим смоленские дворяне, воодушевленные готовностью принести в жертву родине свою жизнь и достояние, отправили императору ходатайство о разрешении им собрать 20 000 ополченцев в помощь регулярным войскам. Просьба эта предупредила желание государя, предупредила мысль всей России. По примеру смолян 15 июля состоялось постановление московского дворянства, а затем и других губерний о сборе ополчений.

Остановившись в Смоленске, Александр I немедленно принял дворян и в тот же день передал губернатору Казимиру Ивановичу Ашу собственноручно составленную записку о порядке формирования ополчения. Потом государь дал смотр запасным войскам, состоявшим из 17 батальонов пехоты и 8 эскадронов кавалерии. Присоединив к ним формировавшиеся здесь же две конных и две пеших артиллерийских роты, император поручил весь этот отряд генерал-адъютанту Ф.Ф. Винценгероде и, повелев ему прикрывать Смоленск и содержать сообщение между первой и второй армиями, отправился далее в Москву.

По сути, отряд Ф.Ф. Винценгероде – это и есть первый партизанский отряд той войны. Во главе этого отряда генерал совершил дерзкий налет на Витебск, во время которого взял 800 пленных. К сожалению, из-за своего иностранного происхождения Фердинанд фон Винценгероде был гораздо менее популярен среди простого люда и солдат, чем конфликтовавший с ним Денис Давыдов, которому и достались главные «партизанские лавры».

По мере того, как наши армии сближались к Смоленску, гражданское правительство, опасаясь за участь города, возбудило вопрос о вывозе из Смоленска казенных сумм, присутственных мест и учебных заведений. Главнокомандующий Барклай-де-Толли приказал отправить в Юхнов <…> денежные суммы, бумаги, карты и те источники, из которых неприятель мог почерпнуть хотя малейшие сведения о состоянии края. Но и это отправление велено было как можно тщательнее скрыть от жителей и даже от чиновников, производя его ночью самым тайным образом.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

Барклай-де-Толли написал губернатору К.И. Ашу:

Я уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности и невероятно, чтобы оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны, идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22 числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов отечества, или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми армиями, тот может быть уверен в победе их.

При этом предчувствие опасности, угрожавшей городу, побуждало смоленских дворян неоднократно просить не скрывать от них настоящего положения дел. Уверяя постоянно в безопасности, Барклай уже по вступлении в Смоленск написал губернатору:

Именем отечества просите обывателей всех близких к неприятелю мест вооруженною рукою нападать на уединенные части неприятельских войск, где их увидят. К сему же я пригласил особым отзывом россиян, обитающих в местах, французами занятых, дабы ни один неприятельский ратник не скрылся от мщения нашего за причиненные Вере и Отечеству обиды и, когда армия их поражена будет нашими войсками, тогда бы бегущих неприятелей повсюду встречали погибель и смерть из рук обывательских. Восставшие для защиты Отечества граждане вспомогать будут усилиям братьев и соотечественников своих, которые на поле брани за них жертвуют жизнью. Нашествие вероломных французов отражено будет россиянами, равно как предки их в древние времена восторжествовали над самим Мамаем, смирили гордость завоевателей и за вероломство наказали и истребили коварных соседов. Смоляне всегда были храбры и тверды в Вере. Я надеюсь на их усердие.

10 июля в Смоленске был получен манифест о вооружении, и едва прошло восемь дней, как в Дорогобуж, сборный пункт ополчения, сведено было 12 447 человек. Начальником Смоленского ополчения был назначен отставной генерал-лейтенант Николай Петрович Лебедев, который только из своих крестьян и дворовых людей сформировал егерскую роту.

Забегая вперед, отметим, что в Бородинском сражении участвовало около 3000 ратников Смоленского ополчения. После Бородина генерал-лейтенант Лебедев со смолянами принял участие в сражении за Малоярославец. После этого дела он тяжело заболел и был увезен для лечения в Калугу, где и скончался в том же 1812 году. А в командовании его заменил генерал-майор С.С. Вистицкий.

Ополчение составляло лишь малую часть тех пожертвований, которые принесла Смоленская губерния на алтарь Отечества в годину бедствия. Пожертвования ее, до выступления армии из Смоленской губернии, простирались до 9 824 000 рублей, кроме хлеба из запасных магазинов: муки 91 271 четверть и овса 16 322 четверти.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк* * *

Военный историк Карл фон Клаузевиц пишет: «В Смоленске можно было продержаться несколько дней; там находились значительные запасы и кое-какие подкрепления, поэтому для Наполеона, безусловно, представляло интерес отбросить русских от этого города».

15 (27) июля 1812 года армия Барклая-де-Толли двинулась тремя колоннами на юго-восток, в сторону Смоленска. Барклай буквально в последнюю минуту изменил свое решение дать генеральное сражение под Витебском, и этим он, по сути, спас русскую армию.

Наполеон узнал об отходе Барклая только утром следующего дня. Сказать, что он был взбешен, это значит – ничего не сказать.

Никто в штабе Наполеона не мог понять, куда делась русская армия. В каком направлении ее преследовать?

Нельзя представить себе всеобщего разочарования и, в частности, разочарования императора, когда на рассвете стало несомненным, что русская армия скрылась, оставив Витебск. Нельзя было найти ни одного человека, который мог бы указать, по какому направлению ушел неприятель, не проходивший вовсе через город. В течение нескольких часов пришлось подобно охотникам выслеживать неприятеля по всем направлениям, по которым он мог пойти. Но какое из них было верным? По какому из них пошли его главные силы, его артиллерия? Этого мы не знали.

АРМАН ДЕ КОЛЕНКУР, французский дипломат, оставивший мемуары о походе в Россию

В итоге Наполеон, лишенный какой-либо достоверной информации, был вынужден делать свои распоряжения наугад, исходя из предположения, что Барклай-де-Толли не мог отступить иначе как к Смоленску, дабы постараться войти в соединение с князем Багратионом.

Смоленск в это время был занят упомянутым выше отрядом под командованием барона Ф.Ф. Винцингероде, составленным из батальонов и эскадронов, взятых из рекрутских депо Вязьмы, Ельни и Рославля.

Как отмечает военный историк генерал М.И. Богданович, французские войска были крайне утомлены «недостатком в провианте и фураже» и «изнемогали от зноя, доходившего в тени до 28 градусов»[5].

Скорее всего, именно это обстоятельство и привело, в конечном итоге, к тому, что Барклаю-де-Толли и Багратиону удалось наконец опередить неприятельские корпуса, им противопоставленные, и их армии поспешили к Смоленску – городу, который по всей справедливости можно назвать ключом от всей России.

И вот уже 2-й и 4-й корпуса соединились с 3-м в Поречье, а 5-й и 6-й прибыли к Рудне. Дальнейшее движение к Смоленску шло в двух колоннах.

Историк Н.А. Полевой описывает действия Барклая-де-Толли следующим образом: «Он шел на Поречье, охраняя отправленные туда обозы и тяжести; Дохтуров был отряжен поспешно в Смоленск, предупреждая могущее быть движение туда Наполеона. Он достиг Смоленска 31 июля. Барклай-де-Толли был в Поречье 29-го и 1 августа также сдвинулся к Смоленску».

Теперь уже ничто не могло воспрепятствовать соединению 1-й и 2-й Западных армий.

20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии соединились в Смоленске и стали лагерем.

В то же время и князь Багратион равномерно шел к Смоленску: 19 (31) июля он подвинулся от Мстиславля к местечку Хиславичи, 20-го пришел к селу Герчикову, 21-го – к Ржавцу и, наконец, 22-го прибыл к Смоленску.

Как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, добиться этого ему не удалось. Пройдя за 38 дней отступления более 600 км, 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска. Это было первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.

* * *

А 21 июля (2 августа), в тот день, когда обе русских армии находились на расстоянии одного дневного перехода друг от друга, князь Багратион лично приехал в Смоленск и тотчас же явился к Барклаю-де-Толли.

При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <…> Князь Багратион был старше Барклая-де-Толли в чине, но от Барклая-де-Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли его величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю-де-Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством.

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ, генерал, военный писатель, историк

После соединения двух русских армий они составили 120 000 человек под ружьем, и нужно было только, как выразился историк Д.М. Бутурлин, «сообразить дальнейшие действия».

К сожалению, «сообразить дальнейшие действия» было весьма непросто, ибо все разговоры о единодушии и согласии между Барклаем-де-Толли и Багратионом – это была явная попытка выдать желаемое за действительное.

Бывший гораздо лучше осведомлен о реальном положении дел начальник штаба Барклая-де-Толли генерал А.П. Ермолов потом в своих «Записках» рассказывал:

«Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться. Это был первый пример в подобных обстоятельствах и, конечно, не мог служить ручательством за удобство распоряжений».

Военный историк Карл фон Клаузевиц излагает следующую точку зрения по этому вопросу:

«Когда русский император Александр покинул армию, то выполняемые им функции по верховному командованию отпали, и тем самым Барклай обратился в самостоятельного командующего Первой западной армией. Однако император формально не передавал генералу Барклаю верховного командования над обеими армиями, опасаясь обидеть князя Багратиона. Правда, Барклай был старшим генерал-аншефом (генералом от инфантерии), и этого обстоятельства, в крайнем случае, было бы достаточно для того, чтобы иметь некоторый авторитет перед другими генералами; однако, для такого ответственного поста, как командование армиями, значение одного старшинства в чине никогда не считалось достаточным, и во всех государствах признавалось необходимым специальное полномочие монарха. Так как Багратион был лишь немногим моложе Барклая, а боевая слава обоих была приблизительно одинаковая, то император, конечно, предвидел, что определенно подчеркнутое подчинение его Барклаю будет обидным. Как, собственно, обстояло дело с главнокомандованием, никто в точности не знал, да и теперь, я полагаю, историку нелегко ясно и определенно высказаться по этому вопросу, если он не признает, что император остановился на полумере; надо полагать, что он рекомендовал князю Багратиону входить в соглашение с Барклаем по всем вопросам вплоть до изменений в группировке. Автору неизвестно, имелось ли уже тогда намерение поставить во главе обеих армий князя Кутузова, однако в войсках стали говорить об этом назначении лишь незадолго перед тем, как оно состоялось, и притом как о мере, ставшей необходимой вследствие нерешительности Барклая. По всей вероятности, император захотел посмотреть, как поведет дело Барклай, и тем самым оставить себе открытым путь для назначения другого главнокомандующего».

Сказанное выше, безусловно, нуждается в комментариях.

Прежде всего Багратион был не «лишь немногим моложе» Барклая-де-Толли. Он был моложе аж на одиннадцать с лишним лет. Что же касается всего остального, то тут лучше привести оценку гораздо более знающего генерала А.П. Ермолова. В его «Записках» читаем: «Князь Багратион приехал к главнокомандующему, сопровождаемый несколькими генералами, большой свитой, пышным конвоем. Они встретились с возможным изъявлением вежливости, со всеми наружностями приязни, с холодностью и отдалением в сердце один от другого. Различные весьма свойства их, нередко ощутительна их противоположность. Оба они служили в одно время, довольно долго в небольших чинах и вместе достигли звания штаб-офицеров.

 Мартине Куше. Французские колонны штурмуют Смоленск. Гравюра. 1810-е

Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие».

Прежде чем продолжить цитирование суждений А.П. Ермолова о Барклае-де-Толли, хотелось бы сказать следующее: генерал Ермолов не любил Михаила Богдановича.

Биограф Барклая В.Н. Балязин по этому поводу пишет: «Для Барклая Ермолов идеальной фигурой не был. Признавая его несомненные воинские дарования, огромную память, неутомимость в труде, обширные познания в деле и незаурядную храбрость, Барклай, вместе с тем, знал, что Ермолов не любит его, что он коварен и отменно хитер, и от него можно нажить немалых козней <…> Но, как бы то ни было <…> ему пришлось служить с Ермоловым до конца войны, и он убедился, что Алексей Петрович не столь злокознен, как он ожидал, а во всех своих лучших качествах был им даже и недооценен».

И все же мы видим, что генерал Ермолов в своих «Записках» порой совсем не щадит Михаила Богдановича, и делает он это не совсем справедливо, что невольно наводит на мысль об известной зависти, ведь военная карьера самого Ермолова, несмотря на все его достоинства, складывалась весьма непросто (он получил чин полковника в 1805 году, а генерал-майора – в 1808 году, хотя два раза представлялся годом раньше, а ведь в том же 1807 году Барклай-де-Толли тоже был всего лишь генерал-майором).

С другой стороны, в своих «Записках» генерал Ермолов даже не скрывает своего восхищения князем Багратионом.

В любом случае, несмотря на полную непохожесть и нескрываемую вражду, при встрече в Смоленске князь Багратион заявил, что готов служить под начальством Барклая-де-Толли. Но, как это подчеркивает историк А.Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней».

* * *

25 июля (6 августа) состоялся военный совет, на котором полковник К.Ф. Толь высказал мнение, что, пользуясь разделением французских корпусов, расположенных от Витебска до Могилева, надо двинуться к Рудне и атаковать противника. Это мнение было одобрено князем Багратионом и принято всеми единодушно. Только осторожный Барклай, хотя и считал неприятеля слишком растянутым, однако же оставался убежденным, что тогда еще не настало время решительного противодействия Наполеону. При этом он видел жаркое желание войск и начальников их помериться с неприятелем силами и положить конец успехам его. Да и сам император Александр I изъявлял ему надежду свою, что соединение русских армий будет началом решительного поворота в военных действиях.

Как видим, Барклай-де-Толли находился под сильным давлением, в том числе и самого императора. Понятно, что мнение последнего всегда и во всем было решающим, и ослушаться было практически невозможно.

Император Александр писал Михаилу Богдановичу:

Вы развязаны во всех ваших действиях, без всякого препятствия. а потому и надеюсь я, что вы не пропустите ничего к пресечению намерений неприятельских и к нанесению ему всевозможного вреда. Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях.

Фактически это был приказ наступать, и никак иначе слова императора понимать было невозможно.

Барклай находился в затруднительном положении: с одной стороны, он был убежден в невозможности противостоять сильнейшему противнику, и это побуждало его уклоняться от решительной с ним встречи; с другой стороны, вся армия, вся Россия и сам государь требовали, чтобы наши армии заслонили от врага родную землю. Оставаясь в бездействии у Смоленска, невозможно было остановить дальнейшее нашествие Наполеона. И Барклай (против собственного убеждения) приказал: оставив 2-ю армию у Смоленска для прикрытия Московской дороги, двинуть 1-ю армию против левого крыла вражеской армии; а потом, когда 1-я армия утвердится на фланге неприятеля, тогда войска обеих армий должны будут направиться к Рудне и действовать сосредоточенными силами.

22 июля (3 августа) Барклай-де-Толли написал императору Александру:

Я намерен идти вперед и атаковать ближайший из неприятельских корпусов, как мне кажется, корпус Нея, у Рудни. Впрочем, по-видимому, неприятель готовится обойти меня с правого фланга корпусом, расположенным у Поречья.

На военном совете 25 июля (6 августа) полковник Людвиг фон Вольцоген предложил укрепить по возможности Смоленск и ждать в нем французов. Это предложение явно не согласовывалось с общим мнением о том, что у Смоленска не было выгодной оборонительной позиции.

За исключением Вольцогена и самого Барклая-де-Толли, все члены совета желали решительных наступательных действий, и потому положено было идти соединенными силами на центр неприятельского расположения, к Рудне.

При этом Михаил Богданович сказал:

– Мы будем иметь дело с предприимчивым противником, который не упустит никакого случая обойти нас и через то вырвать из наших рук победу.

Как утверждает историк А. Г. Тартаковский, «в результате горячих дебатов» Барклаю «был навязан тот способ действий, который в глубине души он не одобрял». А вот биограф князя Багратиона Е. В. Анисимов четко указывает на то, что «идея движения на Рудню принадлежала Багратиону». И еще он отмечает, что Барклай в тот момент «явно нервничал».

В.И. Левенштерн, служивший в 1812 году адъютантом Михаила Богдановича и пользовавшийся его большой доверенностью, потом рассказывал: «Я никогда не замечал у Барклая такого внутреннего волнения, как тогда; он боролся с самим собою: он сознавал возможные выгоды предприятия, но чувствовал и сопряженные с ним опасности».

Все это явно противоречит утверждению академика Е.В. Тарле о том, что Михаил Богданович «решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ».

На самом деле, не сам решил и не сам двинул. Это военный совет единодушно высказался за наступление, и Барклай, вопреки собственному убеждению, согласился начать движение к Рудне.

* * *

Как бы то ни было, 26 июля (7 августа), на рассвете, соединенные русские армии выступили из Смоленска тремя колоннами. На тот момент в обеих армиях было чуть более 121 тыс. человек. Движение колонн прикрывали казаки атамана М.И. Платова.

В Рудне рассчитывали встретить центр неприятельской армии, и там планировали дать Наполеону генеральное сражение. Но в ночь с 26 на 27 июля Барклай-де-Толли получил от генерала Винценгероде, отряженного к Велижу, известие о сосредоточении французов у Поречья.

Это значило следующее. 27 июля (8 августа) обе русские армии намеревались продолжать свое движение (первая – к селу Инково, а вторая – к Надве), но в это время стало понятно, что все передовые посты противника отступили, кроме отряда, стоявшего в Поречье. Из этого Барклай заключил, что основные силы Наполеона должны были находиться между Поречьем и Витебском, а посему, опасаясь быть обойденным с фланга и отрезанным от Смоленска, он решил остановить свое движение к Рудне.

Горячий по натуре князь Багратион не скрывал своей неприязни к Барклаю-де-Толли. С самого начала войны он ратовал за наступление и всячески критиковал стратегию военного министра. При этом обоих полководцев не могло не страшить возможное окружение. И именно поэтому было принято решение далеко от Смоленска не отходить, и обеим армиям не отдаляться друг от друга дальше, чем на расстояние одного перехода.

Опасения Барклая-де-Толли были вполне понятны: Наполеон мог захватить Смоленск и отрезать русские армии от Москвы. Абсолютно достоверных сведений о положении войск Наполеона у него не было, а посему слишком рисковать он не счел нужным.

Позиция князя Багратиона была несколько иной: сам он вряд ли знал о противнике больше, чем Барклай, но зато он был совершенно уверен, что действовать нужно априори иначе. Но вот как? Как и всегда, обладавший вулканическим темпераментом князь Багратион предпочитал довериться своей интуиции.

Право же, складывается впечатление, что все, что думал и делал Михаил Богданович, вызывало в тот момент у князя Багратиона лишь изжогу.

Позднее Барклай-де-Толли написал про свои отношения с князем Багратионом следующее: «Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия».

Личные разногласия Барклая и Багратиона дошли до такой степени, что это уже мешало согласованию действий их армий.

ДЭВИД ЧАНДЛЕР, британский историк

В итоге в действиях русских армий образовалась весьма странная пауза. Четыре дня (с 28 по 31 июля) обе они стояли на месте, чего-то ожидая. В результате у Багратиона лопнуло терпение, и он, по сути, практически вышел из подчинения Барклаю.

И кончилось все это тем, что сперва Багратион, а за ним и Барклай двинулись обратно к Смоленску. То есть, по сути, маневры русских армий на северо-западе от Смоленска (сперва к Рудне, потом к Поречью, потом опять к Рудне) едва не стали причиной их гибели, открыв Наполеону прямую дорогу на Смоленск с юго-запада.

А тем временем Наполеон перевел через Днепр почти 175 000 человек, двинулся через Ляды параллельно реке и вполне мог без боя взять оставленный Смоленск, отрезав двум русским армиям дорогу на Москву. Сделай он это, положение русских стало бы поистине катастрофическим. Но этого не произошло, так как дивизия генерала Д.П. Неверовского под Красным сумела оказать французам доблестное сопротивление, и это повлияло на скорость передвижения французских войск к Смоленску. То есть если бы не новобранцы Неверовского, французская кавалерия вполне могла бы достичь Смоленска к вечеру 2 (14) августа.

Как пишет Н.А. Троицкий, руднинские маневры «не нашли понимания ни у современников, ни у историков».

А что же князь Багратион? А вот он не стал утомлять себя каким-то анализом ситуации, а открыто обвинил Барклая-де-Толли в измене. Он написал А.А. Аракчееву, в письмах к которому он обычно изливал душу, что быть с военным министром он никак не может. Более того, он стал просить о переводе из 2-й Западной армии, «куда угодно, хотя полком командовать в Молдавию или на Кавказ». И по какой же причине? Да потому, что, согласно Багратиону, «вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно, да и толку никакого нет».

В приступе неуместной эмоциональности князь Багратион написал: «Я думал, истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу!»

А в письме графу Ф.В. Ростопчину князь Багратион пошел еще дальше и написал о Барклае-де-Толли совершенно недопустимое: «Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр может хороший по министерству, но генерал – не то, что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества… Я, право, с ума схожу от досады».

Естественно, высказывания князя Багратиона дошли до Михаила Богдановича, и между двумя заслуженными генералами произошла безобразная сцена.

– Ты немец! – кричал князь Багратион. – Тебе все русское нипочем!

– А ты дурак, – отвечал ему Барклай-де-Толли, – и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским…

И все же, если вернуться к событиям перед Смоленском, что было полезнее для России – шапкозакидательские настроения бурлящего необузданной энергией князя Багратиона или холодный расчет ответственного за порученное ему дело Барклая-де-Толли?

Избавим читателя от необходимости делать не самые приятные выводы. Авторитетный историк Н.А.Троицкий подводит следующий итог событиям перед Смоленском: «Стратегическая интуиция и осмотрительность Барклая, побудившие его не удаляться от Смоленска больше, чем на три перехода, и выставить наблюдательный отряд к Красному, оказали на последующий ход событий важное и выгодное для России влияние».

И тут, как говорится, ни убавить ни прибавить.

* * *

А тем временем все в обеих русских армиях уже открыто требовали генерального сражения.

Как мы уже говорили, подвиг дивизии генерала Неверовского позволил русским армиям вовремя подойти к Смоленску.

Этот город, один из наиболее значительных в России, насчитывал 20 000 жителей, имел старинную крепостную стену вроде той, какая окружает Кёльн, и несколько плохих полуразрушенных земляных укреплений бастионного типа. Местоположение Смоленска настолько неблагоприятно для устройства здесь крепости, что потребовались бы крупные расходы на превращение его в такой пункт, который стоило бы вооружить и обеспечить гарнизоном. Дело в том, что город расположен на скате высокого гребня левого берега реки; вследствие этого с правого берега реки очень ясно просматривается весь город и все линии укреплений, спускающиеся к реке, хотя правая сторона и не выше левой; такое положение является противоположным хорошо укрытому от взоров расположению и представляет собой наихудшую форму нахождения под господствующими высотами. Поэтому вполне ошибочно было бы утверждение, что русским ничего не стоило бы превратить Смоленск в крепость. Превратить его в укрепленный пункт, который мог бы продержаться одну и самое больше две недели, это, пожалуй, было возможно; но, очевидно, неразумно было бы ради столь краткого сопротивления затрачивать гарнизон в 6000–8000 человек и от 60 до 80 орудий, множество снарядов и другого снаряжения. В том виде, в каком находился тогда Смоленск, защищать его можно было только живой силой.

КАРЛ ФОН КЛАУЗЕВИЦ, прусский военный теоретик

В шесть часов утра, 4 (16) августа, начались бои за город, и теперь примерно 200-тысячной армии Наполеона противостояло 120 000 русских. Но это – теоретически. На практике же непосредственно оборону Смоленска взял на себя Барклай-де-Толли, а князь Багратион очень скоро отошел по Московской дороге, со всей своей армией остановился у Валутиной Горы и мог только слышать грохот сражения за Смоленск.

По мнению Карла фон Клаузевица, «из-за постоянно возникавших проектов наступления было упущено время для подготовки хорошей позиции, на которой можно было бы принять оборонительное сражение». Как следствие, никто не отдавал себе ясного отчета, где и как следует расположиться. Но при этом Барклай бледнел от одной только мысли о том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска, этого священного для русских города.

В принципе, когда в Смоленске было еще не так много русских войск, Наполеон мог взять город, но не сам Смоленск был его целью – ему необходимо было победоносное генеральное сражение. Совершенно очевидно, что именно поэтому он и решил не препятствовать соединению обеих русских армий. Во всяком случае, когда он увидел спешно идущие к городу русские дивизии, он с радостью воскликнул:

– Наконец-то, теперь они в моих руках!

Наполеон ожидал, что русские выступят из города для сражения с ним, но, видя, что не таково было их намерение, он сам решился атаковать. На этот момент у него было примерно 150 000 человек, а еще на соединение с ним подошел из Могилева польский корпус генерала Понятовского.

С раннего утра 5 (17) августа все наполеоновские войска стояли в ружье, за исключением вестфальского корпуса генерала Жюно, который сбился с дороги и пришел на свою позицию не раньше пяти часов дня. Это, кстати сказать, было лучшим доказательством того, что уже на первом своем шагу в коренную Россию завоеватели лишились необходимого пособия на войне – надежных проводников.

С рассветом началась перестрелка в предместьях. В восемь часов утра генерал Д.С. Дохтуров сделал довольно сильную вылазку из города в предместья и вытеснил оттуда, почти без сопротивления, неприятеля в поле. Наполеон ограничивался перестрелкой, надеясь выманить русскую армию на левую сторону Днепра. Полки 24-й дивизии П.Г. Лихачёва, стоявшие вправо от Молоховских ворот, сформированные из сибиряков, в первый раз дравшихся с французами, беспрестанно кидались вперед, несмотря на многократные приказы не выходить из черты предместий. Лишь только приближались вражеские стрелки, они выбегали навстречу, раздавалось «ура!», и все усилия начальников умерить рвение солдат были напрасны.

До трех часов дня бой ограничивался перестрелкой и канонадой. Изредка с российской стороны, заметив кое-где скопление неприятелей, пускали в них ядра и гранаты с городских стен. Со стороны же французов вовсе не стреляли по городу, и потому в нем господствовало совершенное спокойствие.

Наполеон все еще ждал, что русские выйдут из Смоленска и примут генеральное сражение на пространстве, находившемся между городом и его армией. Но надежда его скоро разрушилась донесением, привезенным с правого фланга, что там заметно движение русских, отступающих от Смоленска по Московской дороге. То была 2-я армия. Марш ее не мог скрыться от неприятеля, потому что дорога, по которой следовал князь Багратион, несколько верст шла вдоль днепровского берега.

Наполеон пожелал лично удостовериться в столь важном известии и поехал на правое крыло. Там он своими глазами убедился в движении князя Багратиона, и первой мыслью императора было отрезать эти войска от тех, которые находились в Смоленске. Были посланы разъезды для отыскания бродов. Несколько французов, въезжавших в реку для определения глубины воды, утопили лошадей. Разъезды возвратились с донесением, что не нашли брода, хотя он был версты на четыре выше Смоленска.

После этого Наполеон вознамерился овладеть Смоленском как местом для переправы на правый берег Днепра, и было приказано начать общую атаку.

У неприятеля, против нашего правого фланга, взвилась ракета, и густые тучи французских войск появились на горизонте. Через несколько минут взлетела другая ракета, потом третья, и, вместе с тем, около двухсот ядер и гранат из батарейных орудий посыпались в город. Эта канонада была предвестием наступления французов.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

 Марчелло Баччарелли. Портрет Станислава Августа Понятовского. 1786

В отличие от Наполеона, Барклай-де-Толли видел всё совершенно иначе, и он решился на следующее: его армии следовало занять одним корпусом Смоленск, а прочим корпусам надлежало расположиться возле города, но на правом берегу Днепра. Он решил прикрывать 2-ю армию Багратиона до тех пор, пока она не достигнет Соловьевой переправы на Днепре, которая была ключевым пунктом в его замысле.

Эти распоряжения и начали приводить в исполнение в ночь с 4-го на 5-е августа.

* * *

Когда Наполеон отдал приказ о штурме Смоленска, Барклай-де-Толли уже успел поставить на позициях артиллерию, расположить войска на наиболее угрожаемых участках, разместив свой командный пункт напротив предместья Раченка.

Наполеоновские войска пошли в атаку, однако ворваться в город они не смогли. Тогда Наполеон бросил на штурм Смоленска сразу три корпуса – Нея, Даву и Понятовского. На пути этих войск встали полки Д.С. Дохтурова, П.П. Коновницына, принца Евгения Вюртембергского и Д.П. Неверовского.

Стоит еще раз отметить, что город Смоленск лежал по обе стороны Днепра. Главная его часть, окруженная древней крепостной стеной высотой до двадцати метров, воздвигнутой из камня и кирпича еще во времена Бориса Годунова, была построена на левом берегу. Обширное Санкт-Петербургское предместье находилось на правом берегу, не таком крутом, как левый, но совершенно над ним господствующем.

5-го числа сражение продолжалось целый день. Лишь поздно вечером канонада и перестрелка постепенно стихли: французы обложили город с трех сторон, русские – город удержали.

Взять хорошо укрепленный город прямым штурмом не представлялось возможным. Впрочем, Наполеон, скорее всего, и не стремился взять город. Он всячески пытался выманить русские войска на левую сторону Днепра для решительного сражения в поле, однако его ожиданиям не суждено было сбыться.

Французы несли огромные потери, но упорно шли вперед. Русские отбивались с ожесточением. Командир бригады 7-й пехотной дивизии генерал-майор А.И. Балла был убит. Генерал Коновницын был ранен в руку, но не отвлекся даже на перевязку. Генерал Дохтуров, державшийся из последних сил, вскоре попросил у Барклая подкреплений. Михаил Богданович послал к нему 4-ю пехотную дивизию принца Евгения Вюртембергского, сказав:

– Передайте Дмитрию Сергеевичу, что от его мужества зависит сохранение всей армии.

* * *

Ночь с 5 на 6 августа Барклай-де-Толли провел под открытым небом в раздумьях, а на другой день, несмотря на бурные протесты импульсивного князя Багратиона, он принял решение не рисковать более и дал приказ основным силам отступать по Московской дороге в сторону Лубино и Соловьево.

Решение это было как нельзя более своевременным и обоснованным, ибо в результате ожесточенной канонады предместья Смоленска оказались охвачены огнем, оборонять их стало практически невозможно.

В результате горящий город был вскоре окончательно оставлен русскими, а его жители бежали вслед за армией.

Багратион просил Барклая-де-Толли не только удержать Смоленск, но и перейти в наступление. Но на тот момент Михаил Богданович, имея чуть более 70 000 человек, не мог атаковать армию Наполеона, превосходившую его более чем вдвое. Не мог и не хотел. Как утверждает генерал М.И. Богданович, «Барклай-де-Толли, принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление».

Князь Багратион, напротив, «полагал, что должно было отстаивать Смоленск до последней крайности».

Как видим, неизбежное отступление, как единственно спасительный в тех условиях для России способ ведения военных действий, не было принято патриотически негодующим обществом.

А что же «вулканический» князь Багратион? 5 августа он написал императору Александру I, что надеется, что «военный министр, имея перед Смоленском готовую к бою всю 1-ю армию, удержит Смоленск».

Он опять продолжал во всех бедах русской армии винить Барклая-де-Толли.

И 7 августа он опять жаловался и выражал свое недовольство его действиями:

Если военный министр ищет выгодной позиции, то, по моему мнению, и Смоленск представлял немалую удобность к затруднению неприятеля на долгое время и к нанесению ему важного вреда! <…> Позволяю себе мыслить, что при удержании Смоленска еще один или два дня неприятель принужден был [бы] ретироваться.

Читая подобные рассуждения, начинаешь думать, что князь Багратион, не видевший никаких иных способов ведения операций, кроме наступательных[6], не слишком хорошо представлял себе реальное положение дел под Смоленском. Ну, в самом деле, о каком отступлении французов могла в тот момент идти речь?

Как пишет его биограф Е.В. Анисимов, «Багратион имел серьезный недостаток как полководец и человек – в какой-то момент он оказывался не в состоянии взвешенно и хладнокровно проанализировать ситуацию, в которой оказывались другие, и торопился с осуждением: он не хотел и допустить, что в своем поведении Барклай руководствуется иными мотивами, кроме трусости, бездарности, нерешительности или измены».

Наблюдая за продолжавшейся не первый день напряженностью в отношениях двух командующих армиями, некоторые русские генералы (прежде всего, Л.Л. Беннигсен, А.П. Ермолов, М.И. Платов, Д.С. Дохтуров, И.В. Васильчиков и др.) делали все, чтобы подтолкнуть князя Багратиона к еще более решительным действиям, направленным против ненавистного многим Барклая-де-Толли.

Таким образом, можно говорить о том, что в армии сложился «генеральский заговор», который хотя и не выливался ни в какие организационные формы, но выражался в единодушном суждении о «непригодности» главнокомандующего 1-й армией и в требованиях заменить его Багратионом.

* * *

А рано утром 6 (18) августа войска маршала Даву вступили в Смоленск, пылающий словно ад.

Наполеон въехал в Смоленск через Никольские ворота; но в стенах города он нашел только груды камней и пепла и никого из жителей, кроме горсти больных, раненых и увечных, которые спасались в храмах божьих.

ПАВЕЛ ЕЛИСЕЕВИЧ НИКИТИН, русский историк

Пожар нанес городу страшный урон: в нем сгорело 45 домов каменных и 1568 деревянных, 69 лавок каменных и 248 деревянных; из 2250 обывательских домов, лавок и заводов уцелели только 350.

Потери французов под Смоленском разными источниками оцениваются в 7000–12 000 человек, а русских – в 12 000–13 000 человек. С французской стороны были ранены дивизионный генерал Зайончек, бригадные генералы Грандо и Дальтон, а генерал Грабовский был убит. С русской стороны были убиты генерал-майоры А.А. Скалон и А.И. Балла.

Наполеон, рассчитывавший окончательно и бесповоротно разбить русских, ходил мрачный и унылый. Еще бы! Русские не были разбиты и не бежали. Более того, русские армии опять сумели избежать решительного сражения, но при этом они успешно соединились, а также не дали себя окружить и отрезать от Москвы.

* * *

Утром 6 (18) августа русские оставили Смоленск. По мнению историка Н.А. Полевого, «отступление было решено Барклаем-де-Толли еще накануне вечером: он видел невозможность победы, не хотел из Смоленска сделать нового Ульма[7] и решил отступить. Мысль, что отступление должно кончиться в Москве, не приходила ему в голову; он полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».

По словам генерала М.И. Богдановича, «Барклай-де-Толли, видя приготовления неприятеля к устройству мостов на Днепре, не мог долее оставаться на позиции, занятой им к северу от Смоленска, а должен был перевести, как можно поспешнее, свои войска с Петербургской на Московскую дорогу. Для достижения этой цели ему следовало воспользоваться моментом, когда французы еще не успели навести мостов».

В самом деле, если бы Наполеон успел совершить фланговое передвижение через Днепр южнее города именно 6 августа, отступление вверенной Барклаю-де-Толли армии стало бы весьма затруднительно. Противник уже занимал Смоленск и весь левый берег Днепра в соседстве города, а обходной маневр угрожал бы отрезать задержавшиеся у Смоленска русские войска. Допустить этого было никак нельзя. Именно поэтому Барклай-де-Толли и решился, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, совершить передвижение своей армии с Петербургской на Московскую дорогу. Армия должна была выйти на Московскую дорогу у деревни Лубино, чтобы потом восстановить сообщение с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.

Это движение Барклая-де-Толли было одним из самых сложных за всю войну, ибо оно совершалось на виду у неприятеля. Потом многие военные историки и теоретики будут утверждать, что оно сделало «величайшую честь» военному таланту Михаила Богдановича, потому что никогда еще русская армия не подвергалась большей опасности, и из этой сложнейшей ситуации Барклай-де-Толли вывел ее без потерь.

Отдав все необходимые распоряжения, сам Михаил Богданович ушел из Смоленска с последним отрядом.

6 (18) августа 1812 года французы вошли в Смоленск. Накануне почти все население города вслед за иконой Божией Матери покинуло город. В занятом городе осталось не более тысячи жителей, в том числе и первый историк Смоленска священник Никифор Адрианович Мурзакевич.

* * *

Заняв Смоленск, Наполеон учредил там Верховную комиссию для управления Смоленской губернией по гражданской части под председательством французского интенданта Вильбланша. Военными губернаторами были: сперва Коленкур, потом генералы Шарпантье и Жомини. Кроме того, был учрежден муниципалитет из 10 членов и 30 чиновников, писцов, казначеев и комиссаров, которые употреблялись для разъездов. Эти 40 человек, поступившие в муниципалитет большей частью по принуждению, были люди без имени, иностранные мастеровые или шляхтичи, выключенные из службы. И очень скоро оказалось, что в занятых уездах невозможно ввести какое-либо устройство, так как все жители разъехались или разбежались по лесам. По этой причине французское управление вынуждено было ограничиться только заготовлением продовольствия и поиском квартир для проходящих через город войск.

Наполеон приказал обратить монастыри и общественные здания в магазины, устроить в Смоленске двадцать четыре пекарни и обширные госпитали, убрать несколько тысяч тел как в самом городе, так и в окрестностях его; соорудить через Днепр прочный мост на сваях. Не все эти приказания могли быть исполнены: учреждение магазинов в таком размере, в каком Наполеон требовал, было невозможно.

АЛЕКСАНДР КЛАВДИЕВИЧ ИЛЬЕНКО, русский историк

В огромных госпиталях, заваленных многими тысячами раненых, не хватало почти ничего, так что даже вынуждены были заменять холст бумагой из архивов присутственных мест. На каждом шагу оказывался недостаток в средствах.

* * *

7 (19) августа сам Наполеон с многочисленной свитой посетил Успенский кафедральный собор. Он горделиво вошел в храм, не снимая своей знаменитой треуголки. Однако, дойдя до середины, пораженный величием собора, прославленный завоеватель обнажил голову. Его примеру последовала вся его свита.

Всего Наполеон прожил в Смоленске три дня, занимаясь устройством армии. Постепенно начали подходить к Смоленску и прочие войска. Несчастные, истомленные длительными переходами – они думали найти там конец своим злоключениям. Думали утолить голод достаточными запасами продовольствия, но подобно громовому удару поразила их весть, что в Смоленске нет припасов, нет достаточного количества жилищ, и что они, не останавливаясь, должны идти далее.

 Альбрехт Адам. Наполеон на фоне горящего Смоленска. 1836

А тем временем русские армии продолжили отступление. Недовольство отступлением росло, и стоять на своем Барклаю-де-Толли становилось все труднее и труднее. Давили на него со всех сторон, и давление это с каждым днем возрастало. Но все выбранные для нового сражения позиции, в конце концов, были признаны неподходящими для сражения.

После оставления Смоленска идея прекратить отступление и заградить дальнейшее движение Наполеона стала общей во всей армии и, естественно, тому должна была послужить первая встретившаяся позиция, каковой и была таковая на реке Уже. Но дело было не в позиции, а в сомнении своевременности дать бой, в отсутствии единства командования, в постоянных разногласиях между главнокомандующими армиями, а, быть может, и в известной нерешительности Барклая, если только не объяснить это тем, что в решительную минуту расчет брал у него верх над всеми остальными, в области чувств, побуждениями.

БОРИС МИХАЙЛОВИЧ КОЛЮБАКИН, генерал, военный историк

Конечно же, ни о какой «известной нерешительности» Барклая-де-Толли тут не могло быть и речи. На самом деле все объяснялось хладнокровным расчетом ответственного за сохранение армии полководца. И русские армии продолжали спасительное для них отступление.

Безусловно, давать генеральное сражение сильному противнику на плохой позиции – это было бы безумием. Тем не менее решение Барклая-де-Толли идти к Царево-Займищу вызвало в армии уже просто крайнюю степень неудовольствия. Больше всех усердствовал, конечно же, князь Багратион: он не скрывал своего бурного негодования и не жалел обидных упреков. В результате уже никто не верил обещанию Михаила Богдановича сражаться, а самого его штабные остряки-самоучки стали за глаза звать вместо «Барклай-де-Толли» – «Болтай да и только».

Ненависть к Барклаю стала почти всеобщей, и кончилось все это тем, что 17 (29) августа в армию прибыл новый главнокомандующий – князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Произошло это у Царево-Займища.

Барклай получил рескрипт о назначении М.И. Кутузова, в котором император Александр I обращался к Михаилу Богдановичу со следующими словами:

Я уверен, что любовь ваша к отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам.

В тот же день Барклай-де-Толли ответил императору так:

Всякий верноподданный и истинный слуга государя и отечества должен ощущать истинную радость при известии о назначении нового главнокомандующего, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, всемилостивейший государь, выражение радости, которой я исполнен! Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям Вашего Величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить отечеству во всяком звании и достоинстве.

Приведенные выше слова Михаила Богдановича никого не должны вводить в заблуждение – особую радость при назначении нового начальника редко кто испытывает.

На самом деле, и это естественно, Барклай был потрясен и унижен. Он и так весьма тяжело переживал ряд непрерывных обид до Царева-Займища, и вдруг – новое страшное оскорбление…

А что же Кутузов?

Его назначение было многими воспринято с восторгом.

Прибытие к армии генерала князя Голенищева-Кутузова сделало тем благоприятнейшее впечатление на дух войск российских, что беспрерывные отступления, доселе производимые, отчасти уменьшили доверенность армии к своим начальникам. Одно имя Кутузова казалось уже верным залогом победы.

ДМИТРИЙ ПЕТРОВИЧ БУТУРЛИН, военный историк, генерал-майор

С приездом Кутузова в армию сразу родилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов».

Да и сам Михаил Илларионович тут же заявил:

– Ну как можно отступать с такими молодцами!

Однако первое, что он сделал, – это был приказ… о дальнейшем отходе на восток. И что характерно, никто не стал роптать. Никто не упрекал Кутузова за то, за что Барклая-де-Толли еще вчера назвали изменником…

Конечно, падение Смоленска было несомненным успехом Наполеона: русские войска теперь до самой Москвы не имели другого сколько-нибудь значительного опорного пункта. Не случайно Кутузов, узнав об оставлении города, произнес: «Ключ к Москве взят». Однако успех этот дался французам немалой ценой: после Смоленска Наполеон располагал не более чем 135–140 тысячами боеспособных солдат. Перед французским императором, бесславно взявшим пустые развалины древнего русского города, встал вопрос: что дальше? Поначалу он был тверд в своем намерении остаться на зиму в Смоленске, но настроение императора переменчиво, и он вдруг решает, что сильно изнуренная при отступлении русская армия отныне «может лишь присутствовать при падении ее городов, но не защищать их», а потому надо идти дальше. К этому Наполеона подвигло и то, что Александр I оставил без ответа предложение заключить мир, направленное ему сразу же после оставления русскими войсками Смоленска. Как мы знаем, это решение оказалось для французов роковым. В то время никому не дано было знать, когда именно наступит день решающего наступления на захватчика, день, когда русская армия соберет достаточно сил и ударит по ослабленному врагу, не оставив ему ни единого шанса на спасение… Этого, как известно, удалось добиться лишь в начале октября 1812 года в Тарутинском лагере. А еще через несколько недель Смоленск был освобожден. Жителям предстояло потратить очень много сил на восстановление почти полностью разрушенного города.

МОРГАН АБДУЛЛОВИЧ РАХМАТУЛЛИН, российский историк, историограф

Окрестные слободы и деревни были все выжжены и разрушены, да и город существовал, по словам очевидцев, только номинально. Повсюду виднелись только стены каменных домов, потому что деревянные постройки, из которых состояла большая часть города, за исключением весьма немногих, исчезли. По сути, от города остался один скелет.

В Смоленске в 1812 году сгорело 45 каменных домов и 1568 деревянных, 69 лавок каменных и 248 деревянных. Из 2250 обывательских домов, лавок и заводов уцелело лишь 350. Убытки города простирались до 6,6 млн рублей. Улицы были усеяны разбросанными пушками, которых удалось собрать 167, но очень много их было потоплено в реках – вместе с ядрами и другим оружием.

Оставшимся жителям страшно было выйти из своих убежищ, сердце обливалось кровью при виде улиц, покрытых трупами. Кругом были пустота, разоренье и смерть…

После «грозы 1812 года» в Смоленске целыми осталось только три храма, остальные же были поруганы, осквернены, разграблены, а некоторые сожжены до основания. Теплый Богоявленский собор был превращен в лазарет, иконостас попорчен, иконы уничтожены, похищена одна половина серебряных царских врат, а другая изломана.

Спасо-Преображенский Авраамиев монастырь уцелел от пожара только благодаря тому, что в нем в верхнем этаже жили французские офицеры, а в нижнем располагались лазарет и хлебный склад. Свято-Троицкий монастырь тоже уцелел, но внутри у него все было сильно разорено.

Свирская церковь пострадала внутри, на церковном кладбище французские солдаты разводили костры и поддерживали огонь досками от клиросов и икон. Церковь Петра и Павла на Городянке была сожжена.

 Смоленск в XIX веке. Почтовая открытка

Интересна история церкви Смоленской иконы Божией Матери. Она была освящена 3 мая 1800 года епископом Димитрием (в миру – Даниил Устимович). Икона Богоматери временно находилась в доме именитого горожанина Ковшарова, устроившего в одной комнате общую молельню. Скоро церковь оказалась тесной, и в 1811 году стали строить новый храм на ее месте. В 1812 году храм уже был готов, но его не освятили по причине нашествия французов, которые разграбили его.

6-го августа 1812 года Наполеон с балкона этого храма наводил две пушки по нашей батарее, стрелявшей в город из-за Днепра. Во время занятия Смоленска французами в надворотной церкви и в лавках под нею были французские хлебные магазины, после чего окна в ней оказались побитыми и иконы попорченными. Когда французы шли обратно через Смоленск, то для предупреждения грабежа хлебных запасов голодной армией ворота Днепровские были затворены, но солдаты разбили их и, ворвавшись через них в город, в самое короткое время разобрали все запасы.

ИВАН ИВАНОВИЧ ОРЛОВСКИЙ, русский краевед, историк, географ

Сама икона Смоленской Божией Матери во время войны с Наполеоном находилась в русских войсках (с августа по ноябрь 1812 года). Известно, что ей молились М.И. Кутузов и его армия перед Бородинским сражением. Храм же после боев за Смоленск был частично разрушен, и его потом восстановили в течение двух лет. В проектных работах принимал участие губернский архитектор Михаил Никифорович Слепнёв.

Сильно пострадали и сельские храмы Смоленского уезда: церкви в селах Хохлове, Богородицком, Цурикове были сожжены. В селах Панском, Дресне, Катыни, Бобырях храмы остались целы, но имущество их было разграблено. В Красном обе церкви – соборная и кладбищенская – были разорены, в обеих церквях разграблено все имущество.

В Дорогобуже были сожжены три церкви: Богоявленская, Покрово-Пятницкая и Иоанна Богослова. Остальные храмы города уцелели, но подверглись поруганию и разграблению.

Троицкий Болдин монастырь, брошенный настоятелем игуменом Дорофеем с братией, наполеоновские войска разграбили. Один инок этого монастыря по имени Алексий остался. При вступлении французов в монастырь один из офицеров, войдя в собор, сказал: «Виват Наполеону!» Потом он потребовал от Алексия повторения этих слов, на что монах смело ответил: «Виват Александру!» В раздражении офицер ударил монаха саблей по щеке, но вновь услышал от него прежний ответ. Офицер вновь замахнулся саблей, но не ударил, а плюнул в Алексия и вышел из храма. Вскоре захватчики нагнали в монастырь пленных русских солдат, а иных запирали в соборной церкви, местные иконы вынимали из иконостаса, а в прочих церквях ставили лошадей.

Только в Рославле все церкви уцелели, так как город находился в отдалении от центра губернии.

В Смоленске трупы складывали большими кучами и сжигали, а когда сказался недостаток в дровах, то возле кладбища, а также на западной стороне города стали вырывать глубокие ямы и клали в них трупы рядами, пересыпая каждый третий ряд известью.

Уборка трупов продолжалась около трех месяцев. С наступлением весны, когда сошел снег, опять обнаружилось много человеческих тел в садах, огородах, озерах, прудах и даже в колодцах. Для предупреждения распространения заразы перед домами днем и ночью жгли кучи навоза…

Ф.Н. Глинка в своих очень эмоциональных «Письмах русского офицера» написал о событиях под Смоленском так: «Теперь Смоленск есть огромная груда пепла; окрестности его – суть окрестности Везувия после извержения <…> Третьего дня дрались, вчера дрались, сегодня дерутся и завтра будут драться! Злодеи берут одним многолюдством. Вооружайтесь все, вооружайся всяк, кто только может, гласит, наконец, главнокомандующий в последней прокламации своей. Итак, народная война!

Его императорское высочество Константин Павлович, усердно разделяющий с войском труды и опасности, был свидетелем кровопролитного боя и страшного пожара смоленского. С душевным прискорбием взирал он на разрушение одного из древнейших городов своего отечества <…> Жители Смоленска неутешны. Несчастия их не описаны. О, друг мой! Сердце твое облилось бы кровью, если бы ты увидел злополучие моей родины. Но судьбы вышнего не испытаны. Пусть разрушаются грады, пылают села, истребляются дома, исчезает спокойствие мирных дней, но пусть эта жертва крови и слез, эти стоны народа, текущие в облако вместе с курением пожаров, умилостивят, наконец, разгневанные небеса! Пусть пострадают области, но спасется Отечество! Вот общий голос душ, вот искренняя молитва всех русских сердец!»

А вот как уроженец Смоленской губернии Ф.Н. Глинка описал состояние города и его жителей: «Я видел разорение моей родины и слышал тяжкие вздохи ее. Повсюду пепел и разрушение! Город весь сквозной; дома без кровли, без окон, без дверей. Пустота пугает; ветер свищет среди обгорелых стен; по ночам кажется, что развалины воют. В деревнях ничего не слыхать, кроме стона и жалоб; а что, спросишь ты, нашел я у себя? Одно запустение! Так, друг мой, нашествие неприятеля лишило меня всего! Состояние небольшого довольства превратилось в состояние бедности».

Восстанавливаться Смоленску помогала вся Россия, и первым примером такой помощи было пожертвование 12 декабря 1812 года императором Александром I на Смоленскую губернию 3 млн рублей, из которых 500 тысяч было ассигновано на восстановление храмов и помощь духовенству. Общество призрения разоренных от неприятеля, основанное в Санкт-Петербурге, пожертвовало на Смоленскую губернию 1,5 млн рублей. Из разных городов России поступали денежные пожертвования, каждый спешил протянуть руку помощи разоренной Смоленщине (например, из пожертвований Костромской губернии поступило 2,4 млн рублей).

А в 1835 году император Николай I повелел установить 16 типовых чугунных монументов в местах важнейших сражений войны 1812 года. Памятники были разбиты на три класса: памятник 1-го класса должен был быть установлен на Бородинском поле, а в Смоленске – памятник 2-го класса (как в Тарутино, Малоярославце, Красном и Полоцке).

 Франц Крюгер. Портрет Николая I. 1835

В Смоленске из нескольких вариантов всеобщее одобрение получил проект итальянского архитектора Антонио Адамини. И теперь «Памятник защитникам Смоленска 4–5 августа 1812 года» – одна из достопримечательностей города (отлитый из чугуна в Санкт-Петербурге, он был официально открыт в день 29 годовщины освобождения города – 5 ноября 1841 года).

В XIX веке род Глинок был хорошо известен, и эта фамилия часто встречалась на страницах прессы, в переписке и литературных источниках. В этом веке этот род прославили не только военные, но и люди творческих профессий. Например, пятиюродными братьями Михаила Ивановича были известные литераторы, представители другой ветви рода – из Духовщинского уезда. Известный писатель и издатель Сергей Николаевич Глинка (1776–1847) был историком и занимался сочинением либретто для опер, которые часто шли на русской сцене. Федор Николаевич Глинка (1786–1880) прославился «Письмами русского офицера», а его супруга Авдотья Павловна (1795–1863) принадлежала к первым русским женщинам-интеллектуалкам: она переводила немецких романтиков, а также занималась написанием духовной литературы.

Прямых свидетельств о личном общении будущего композитора с прославленными родственниками не сохранилось, но он, безусловно, знал их и читал их труды.

На самом деле, весь образ жизни родителей и близких родственников композитора создавал «почву» для его выдающейся музыкальной судьбы. Имение Новоспасское, в котором родился М.И. Глинка, основал его дед – Николай Алексеевич. Он принадлежал к состоятельным помещикам, образующим прослойку дворян со средним уровнем дохода. Он владел многими землями на Смоленщине, и к 1792 году ему принадлежало более 1200 душ. И его собственная семья была большой. В браке с Фёклой Александровной (урожденной Соколовской) у них родились двенадцать детей.

В Новоспасском в 1780 году проживали 59 крестьян. До Смоленска было около 128 км, и дорога туда занимала примерно сутки. Любые передвижения были связаны с погодными условиями. Например, весной и осенью наступала распутица, а значит, выехать из Новоспасского было трудно или практически невозможно.

Дед заработал себе репутацию честного и рассудительного человека. После военной службы он в 1780-е годы был выбран заседателем Земского суда Смоленского наместничества, где рассматривал уголовные и гражданские дела дворян. Потом его избрали предводителем дворянства Ельнинского уезда, к которому тогда относилось имение.

И это именно он получил у Синода разрешение на постройку в Новоспасском церкви. Строительство шло быстро, и в 1786 году храм во имя Преображения Господня был освящен. Церковь во времена деда М.И. Глинки являлась центром усадьбы: с ней были связаны все важные семейные события – крещение детей и венчания.

Заботы об огромном хозяйстве и многочисленных детях легли на плечи Фёклы Александровны, бабушки будущего композитора. К своим тридцати годам она научилась успешному управлению и заслужила репутацию благочестивой и рассудительной барыни. Свое религиозное рвение она передавала детям и внукам, в том числе маленькому Мише. Но в исторической памяти она осталась как женщина властолюбивая и жесткая, гроза крепостных и своих близких.

Она полностью отстранила от воспитания сына Евгению Андреевну, и ребенок рос нервным и мнительным недотрогой. Подобно Лермонтову, его часто держали в жарко натопленных комнатах, где его кутали, редко выпуская на воздух. Будучи болезненным ребенком, впоследствии, во взрослом возрасте, Михаил Иванович называл себя и даже подписывался в письмах «мимозою».

Отец композитора, Иван Николаевич Глинка, отличался практичностью и деловой хваткой, унаследованными от матери Фёклы Александровны. Согласно существовавшей тогда практике, он малолетним ребенком был приписан к лейб-гвардии Измайловскому полку. В отставку он вышел в 1801 году и занялся управлением имения Новоспасское, полученного по наследству.

Фёкла Александровна, по-видимому, души не чаяла в своем младшем сыне.

Юный М.И. Глинка воспитывался по методе того времени. Была у него гувернантка-француженка, обучавшая его читать и писать. Архитектор, нанятый в имение, учил его рисовать. Михаил рано заинтересовался географией, начав путешествовать по книгам и картам, и они определили его дальнейший интерес к странствиям.

Первыми впечатлениями детства, сохранившимися на всю жизнь композитора и оказавшими влияние на его творчество, были песни и сказки его смоленской няни Авдотьи Ивановны.

Новоспасское и окрестные деревни славились тогда песенным искусством. «Может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, – спустя годы вспоминал М.И. Глинка в своих «Записках», – были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку».

Другим ярким музыкальным впечатлением раннего детства был перезвон колоколов родовой церкви Глинок. Маленький Миша не только с упоением слушал колокольный звон, но и пытался воспроизводить его дома с помощью медных тазов. Очень возможно, что эта страсть, зародившаяся в детстве, помогла впоследствии найти блестящее применение колокольного звона в финале его оперы «Иван Сусанин».

Страсть к музыке прорвалась у М.И. Глинки лет в десять-одиннадцать после одного из концертов оркестра дяди Афанасия Андреевича. Тогда исполнение погрузило мальчика в «неизъяснимое, томительно-сладкое состояние», произведя «непостижимое, новое и восхитительное впечатление». Он так разволновался, что стал рассеян и на недоуменный вопрос учителя рисования ответил фразой, которая вошла в историю: «Что же делать? Музыка – душа моя». С этого времени страсть к музыке уже не покидала М.И. Глинку никогда.

После смерти Фёклы Александровны будущий композитор перешел в полное распоряжение матери, приложившей все усилия, чтобы стереть следы бабушкиного воспитания. С десяти лет он начал учиться игре на скрипке и фортепиано, и первой его учительницей была приглашенная из Санкт-Петербурга Варвара Федоровна Кламмер.

В 1817 году родители привезли Михаила в Санкт-Петербург и поместили в пансион при Главном педагогическом институте (в 1819 году он был переименован в Благородный пансион при Санкт-Петербургском университете). Там его гувернером был поэт-декабрист Вильгельм Карлович Кюхельбекер, чья родная сестра Юстина (Устинья) вышла замуж за Григория Андреевича Глинку (1776–1818) – двоюродного брата отца композитора и также уроженца Смоленской губернии.

В пансионе Михаил Глинка начал сочинять музыку и стал популярен как автор замечательных романсов. Дальнейшая его жизнь уже не была связана со Смоленском. Правда, он говорил: «Новоспасское – рай земной» и иногда приезжал в родной дом. И каждый раз, приезжая, он продолжал сочинять новые музыкальные произведения.

За свою короткую жизнь (Михаил Иванович прожил неполных 53 года) он приезжал в Новоспасское более двадцати раз: иногда на полгода, иногда на несколько дней.

Глинка посетил много стран, где провел двенадцать лет. Это Италия, Германия, Австрия, Польша, Швейцария, Франция и Испания. Но где бы он ни был, он скучал по родине и писал домой нежные письма. Родное гнездо обогащало его физически и духовно.

«В начале сентября, – читаем мы в его «Записках», – я возвратился в Новоспасское и, отдохнув, с новым рвением принялся за музыку». Это был 1823 год, когда М. И. Глинка вернулся из Пятигорска, где лечился минеральными водами.

Первая половина дня (а вставали в селе довольно рано) отводилась музыкальным занятиям: Глинка сочинял музыку или играл на рояле. «Хандрил иногда немного, – отмечала сестра Л. И. Глинка-Шестакова. Но музыка его воскрешала. После этого он чувствовал себя обновленным, был весел, затевал шумные игры с домашними.

Михаилу Ивановичу нравилась веселая атмосфера Новоспасского. Позднее композитор написал: «Ежедневно утром садился я за стол в большой и веселой зале в доме нашем в Новоспасском. Это была наша любимая комната; сестры, матушка, жена, одним словом, вся семья там же копошилась, и чем живее болтали и смеялись, тем быстрее шла моя работа. Время было прекрасное, и часто я работал, отворивши дверь в сад, и впивал в себя чистый бальзамический воздух».

Приезда М. И. Глинки в Новоспасское всегда ждали с нетерпением. Слуга композитора Алексей Нетоев вспоминал: «В Новоспасском он почти всегда был в отличном расположении духа, да и вся семья, вся усадьба праздновала его приезды и оживлялась. Все знали, что Михаилу Ивановичу ни в чем не будет отказа от матери и что он любит деревенские пляски, песни, хороводы, игры <…> Угощения не щадились, пития и яства разносились в изобилии, и подгулявшая слегка дворовая молодежь, а с нею и старшие, почтенные слуги веселились от души, пели, плясали, водили хороводы и другие игры, и Михаил Иванович был вполне доволен их весельем и всегда сам принимал в нем участие».

В Новоспасском Михаил Иванович не мог жить без песен. Об этом знали и всегда приглашали в дом крестьян, отличавшихся способностью к пению, красотою голоса. Композитор слушал их завороженно.

Кстати, именно в Новоспасском М. И. Глинка написал многие сцены «Ивана Сусанина». И там в воображении композитора складывались фрагменты оперы «Руслан и Людмила» – на партитуре арии Руслана имеется авторская пометка: «1 сентября 1840 года. Новоспасское». От крестьян он услышал свадебную величальную песню «Из-за гор, гор высоких», мелодией которой начинается его знаменитая увертюра «Камаринская». В Новоспасском было создано много романсов и фортепианных пьес.

В усадьбе была парадная зала, единственная комната, имевшая выход на балкон, и там за столом любил работать великий композитор.

Имение в Новоспасском сохранилось, и там сейчас находится музей М.И. Глинки. Точнее – так. Дом, в котором родился М.И. Глинка, не сохранился. После войны 1812 года его отец на месте старого дедовского дома построил новый двухэтажный дом с портиком и колоннами. Потолки там были расписаны, стены обиты бархатными обоями. Мебель – только из особого дерева. Всюду огромные зеркала, паркеты, люстры, лампы, два фортепиано – для музицирования.

Вокруг дома был цветочный сад, который тянулся на шесть верст. Были там фонтаны, каскады, островки, галереи, беседки… Сад и цветы приводили в восторг всех посещавших его.

Сохранилось несколько дубов, посаженных лесником под личным наблюдением и по указаниям М.И. Глинки. Уцелел колодец, названный в народе «святым» за чистоту и прозрачность его ключевой воды. А церковь семьи Глинок и ныне славится перезвоном своих шести колоколов.

Большой господский дом был центром усадьбы. Он был окружен флигелями, теплицами, оранжереями, каретными сараями. В оранжереях выращивались диковинные для Смоленщины лимоны, абрикосы, персики и даже ананасы.

Как известно из писем композитора, Михаил Иванович любил птиц и наслаждался их пением не только в приусадебном парке, но и в собственном доме. Одну из комнат усадьбы он отдал специально для птиц, и когда композитор уставал или ему требовался прилив творческого вдохновения, он входил именно в эту комнату, по центру которой стояла кушетка. Он подолгу с удовольствием слушал птичье пение, потом садился за рояль и играл. Иногда, взяв в руки скрипку, «раззадоривал» птиц.

Сейчас на родине композитора ежегодно проводится Всероссийский музыкальный Глинковский фестиваль. Он всегда стартует в Смоленске, а завершается в Новоспасском.

Бронзовая скульптура изображает композитора у пюпитра с дирижерской палочкой в руке. При этом Глинка не случайно стоит спиной к пюпитру: это подчеркивает, что он не просто дирижер, а именно композитор, знающий ноты наизусть.

Эта достопримечательность Смоленска стоит в парке Блонье, напротив здания филармонии. А оригинальная ажурная ограда там, выполненная в виде нотных строк, на которых бронзовыми знаками записаны 24 отрывка из произведений Глинки, сделана по проекту академика И.С. Богомолова.

Два раза в день из динамиков, установленных вокруг памятника, звучат произведения композитора.

Первоначально он назывался Смоленским, его строительство началось в конце апреля 1869 года, и он стал шестым по счету в Москве. Но до того, в апреле 1867 года, Московская городская дума приняла решение уступить железной дороге «бесплатно участки городской пустопорожней земли, которые ей могут понадобиться под Московскую станцию и под самую дорогу как в черте города, так и вообще в городских владениях». 23 апреля 1868 года император Александр II разрешил «приступить к работам по предполагаемой железной дороге от Смоленска до Москвы и утвердить в общем виде направление этой дороги».

Место для станции и вокзала было выбрано у Тверской заставы. За строительство отвечал крупный предприниматель, владелец кирпичных заводов – Михаил Ардалионович Немчинов (1825–1889), фамилия которого сейчас увековечена в названии станции «Немчиновка».

19 сентября 1870 года состоялись торжества по случаю начала регулярного движения на Московско-Смоленской железной дороге. Здание вокзала получило хорошие отзывы у прессы и граждан. В 1871 году железная дорога была продлена от Смоленска до Бреста, и вокзал переименовали в Брестский.

В 1907 году первоначальное здание вокзала было разобрано в связи с расширением станции и строительством нового здания. И вот 26 февраля 1912 года новый вокзал был готов. В это время, в честь 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года Московско-Брестская железная дорога получила название «Александровская железная дорога».

В августе 1922 года Александровская и Московско-Балтийская дороги были объединены в Московско-Белорусско-Балтийскую, и вокзал был переименован в Белорусско-Балтийский.

С мая 1936 года, после очередной реорганизация железных дорог, вокзал получил свое нынешнее название – Белорусский.

Что же касается самой железной дороги, то она строилась одновременно от Смоленска и от Москвы. 9 августа 1870 года первые рабочие поезда прошли от Смоленска до Гжатска (ныне Гагарина), на московском участке путь был готов до станции Бородино.

В 1877–1879 годах были проложены вторые пути от Москвы до Кубинки и от Смоленска до Бреста. В 1891–1892 годах вторые пути построили от Кубинки до Смоленска.

1 июля 1896 года Московско-Брестская железная дорога была выкуплена казной.

В мае 1918 года дорога была передана в ведение Народного комиссариата путей сообщения.

Интересно отметить, что вторая ветка железной дороги от Москвы до Смоленска прошла при губернаторе А.Г.Лопатине, и в 1878 году она была продолжена до Бреста. Подвижной состав был заказан в Западной Европе.

На рубеже XIX – XX веков через Смоленск проходила и третья железная дорога, которая называлась Рязано-Уральской. Строительство ветки на Смоленск от станции Данков в Липецкой области началось в 1897 году. В Смоленске эта ветка была тупиковой и имела общую пассажирскую станцию с Риго-Орловской железной дорогой. Товарная станция Смоленск Рязанско-Уральской железной дороги была расположена в Заднепровском районе города.

В 1953 году по решению Совета Министров СССР в стране произошло укрупнение дорог. Рязанско-Уральская и Сталинградская железная дорога были объединены в одну дорогу, которая названа Приволжской.

Так как изначально через Смоленск проходили две железнодорожные ветки – Московско-Брестская и Рижско-Орловская, то в городе было, соответственно, и два железнодорожных вокзала, ставших крупными перевалочными пунктами своего времени. Два здания были соединены между собой аркой с часами и представляли собой памятник архитектуры, выполненный в стиле неоклассицизма. Первые вокзалы прослужили до начала Великой Отечественной войны, а потом они были разрушены во время бомбежек.

Современное здание вокзала было построено в 1949–1952 годах по проекту архитекторов Б.С. Мезенцева и М.А. Шпотова. Оно очень красиво и является отличным образцом позднего сталинского ампира.

 Губернатор А.Г. Лопатин. 1880

Архитектор и художник В.И. Бухтеев, проведший часть детства и раннюю юность в Смоленске, так описывал это здание: «Довоенный Дом Советов не поражал воображение своим архитектурным великолепием. Это было обыкновенное пятиэтажное здание – конструктивистское сооружение из стекла и бетона. Единственным его украшением был балкон-трибуна над центральным входом. Правда, внутри потолки были украшены лепниной, висели люстры, полы были паркетные. Вверх-вниз ходил первый в Смоленске лифт».

И.Д. Белогорцев делал такой вывод: «Понятно, что конструктивистская нагота дома никак не могла удовлетворить возросших потребностей и вкусов советского человека». Жители города называли Дом Советов «серой коробкой казарменного типа». С другой стороны, совсем по-другому воспринял довоенный Дом Советов смоленский краевед Б.Н. Перлин. Он писал: «Мы с гордостью смотрели на его плоские, строгие стены с длинными лентами горизонтальных окон. С трепетом радости проходили под тяжелым козырьком парадного входа. Здание стало для нас образом растущего нового».

Дом Советов очень сильно пострадал во время оккупации Смоленска немецко-фашистскими захватчиками: сгорели все перекрытия, почти полностью было разрушено юго-западное крыло здания. Вскоре после окончания войны начались работы по восстановлению «главного здания» города. В течение нескольких лет областные власти располагались в здании гостиницы «Смоленск». А современный облик здание областной администрации получило по проекту ленинградских архитекторов М.П. Савкевича, Л.Л. Шрётера и В.Я. Ярошевского. Внешние строительные работы были окончены в 1952 году, внутренние – к 10-й годовщине со дня освобождения Смоленска.

Если же вернуться к Западной области, то она была упразднена постановлением ЦИК СССР № 300 от 27 сентября 1937 года. Из ее состава, а также из образованной в 1934 году Курской области были выделены Смоленская и Орловская области, при этом было изменено административное и территориальное устройство Курской области. Смоленская же область с центром в городе Смоленске стала самостоятельной территориально-административной единицей в составе РСФСР.

И в сентябре 1938 года был произведен захват (аннексия) у Чехословакии Тешинской Силезии, которую тогда населяло 227400 человек.

23 сентября 1938 года Советский Союз направил Польше ноту, что в случае ее вторжения в Чехословакию он разорвет пакт о ненападении с Польшей.

К концу 1938 года Мюнхенское соглашение значительно усилило Германию, и в этих условиях немецкое руководство поставило перед собой новую внешнеполитическую цель – достичь гегемонии в Европе, закрепив за собой роль великой мировой державы. Дело шло к прямой военной конфронтации, и при этом Великобритания и Франция постоянно демонстрировали соглашательство. В марте 1938 года немцами был осуществлен аншлюс Австрии, а потом Германия запросила у Польши согласие на присоединение к Германии вольного города Данцига. В мае 1939 года Польша заручилась поддержкой Франции и Великобритании на случай нападения на нее Германии.

Отношение правящих кругов Польши к Советскому Союзу оставалось враждебным. При этом 23 августа 1939 года между СССР и Германией был подписан договор о ненападении, в секретном приложении к которому стороны приняли решение о разделе территории Польши. И в ночь на 31 августа 1939 года Германия предъявила ультиматум, потребовав от поляков передать Данциг (Гданьск) и согласиться на строительство немецкой автомобильной и железной дороги через Польшу.

1 сентября 1939 года войска Германии напали на Польшу. В 4 часа 45 минут немецкий корабль «Шлезвиг-Гольштейн» в Данцигской бухте открыл огонь по польским позициям. Одновременно с этим немецкая армия начала наступление на Польшу вдоль всей границы от Балтики до Карпат. Этим, по сути, была начата Вторая мировая война.

Поляки, надо отдать им должное, отказались от капитуляции. Уже 1 сентября 1939 года президент опубликовал обращение к польскому народу с призывом сражаться. 3 сентября Великобритания и Франция объявили Германии войну. 4 сентября был подписан франко-польский договор о взаимопомощи, но он фактически так и не получил никакого развития. Британцы же, по признанию Уинстона Черчилля, «ограничивались тем, что разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев». Неоднократные просьбы поляков о реальной военной помощи так и остались без ответа.

На вооружении брошенных на Польшу германских войск численностью 1,8 млн. человек находилось 2500 танков и 2000 самолетов. Польские войска численностью 1 млн человек имели 700 танков и 400 самолетов.

Силы были неравны, и уже к 5 сентября германские войска прорвали польский фронт, что при отсутствии подготовленных резервов обрекало польскую армию на поражение. А 6 сентября 17-й армейский корпус занял оставленный поляками Краков.

Первая немецкая часть достигла Варшавы 8 сентября, а к 15 сентября немцы вышли к Бресту и Львову.

7 сентября на встрече с главой Коминтерна Георгием Димитровым И.В. Сталин высказал следующую оценку происходившего: «Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! Но мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга <…> Коммунисты капиталистических стран должны выступать решительно против своих правительств, против войны <…> Уничтожение этого государства [Польши – Авт.] в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население».

 Вацлав Гржибовский

Сказано – сделано. Ночью 17 сентября вызванный в советский Наркомат иностранных дел польский посол в Москве Вацлав Гржибовский получил ноту, в которой было сказано:

Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам, а также к беззащитному положению украинского и белорусского населения. Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Белоруссии, Западной Украины.

Гржибовский отказался принять эту ноту и покинул Советский Союз. После этого советские войска вступили на территорию Польши.

А тем временем 29 сентября капитулировала Варшава, подвергшаяся бомбардировкам авиации и обстрелам артиллерии. 5 октября под Коцком немцы подавили последний очаг польского сопротивления. В результате боевых действий с немецкими войсками с 1 сентября по 5 октября 1939 года поляки потеряли убитыми и пропавшими без вести около 70 000 человек, а у немцев было примерно 16 000 погибших. Плюс около 250 000 поляков попало в плен.

28 сентября в Бресте прошел совместный парад немецких и советских войск. В тот же день был подписан советско-германский договор «О дружбе и границе».

В военной операции СССР на территории Польши принимали участие соединения Киевского и Белорусского военных округов, усиленные частями Калининского и Московского военных округов.

Несмотря на то, что СССР не объявлял войны Польше, он ее вел в тесном взаимодействии с Германией. При этом нападение и военные действия были тщательно спланированы, подготовлены и осуществлены с использованием большого количества войск и боевой техники обеих стран. Огромная военная мощь РККА обрушилась на почти безоружных людей, на части, потрепанные в боях с немцами и к тому же по приказу своего главнокомандующего не оказывавшие сопротивления. По всем критериям статьи 6 Устава Международного военного трибунала эти действия квалифицируются как преступление против мира.

НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк

Боевые потери Красной Армии, по официальным данным, составили 737 убитых и 1862 раненых. В некоторых источниках указывается общее число погибших 1475 человек и раненых 3858 человек.

Польские потери точно неизвестны. Историк Б.В. Соколов оценивает потери Польши в боях с советскими войсками 17–30 сентября 1939 года в 6000–7000 погибших и пропавших без вести, а также 250 000 пленных. Историк Н.С. Лебедева пишет об этом так: «Во время польской кампании погибли с польской стороны 3500 военных и гражданских лиц, около 20 000 были ранены или пропали без вести. Советская сторона официально объявила о 737 убитых и 1862 раненых, однако, по некоторым данным, эти цифры занижены».

 Польские военнопленные под конвоем Красной армии. 1939

По оценкам, к концу сентября 1939 года в советский плен попало 240–250 тыс. польских солдат и офицеров, а также представителей других силовых структур: пограничников, полицейских, тюремных охранников и т. д.

Офицеры в количестве около 8600 человек были сосредоточены в двух лагерях, в том числе в Козельске Смоленской области (сейчас это Калужская область). Не имея возможности содержать такое количество военнопленных, советские власти после разоружения освободили рядовых и унтер-офицеров – уроженцев Западной Украины и Западной Белоруссии, а остальных поместили в специально созданные десять лагерей для военнопленных, находившихся в ведении НКВД СССР.

Ликвидация Козельского лагеря военнопленных началась 3 апреля 1940 года. В тот день первый транспорт, состоящий из 74 польских офицеров, был отправлен в Гнёздово, а оттуда – в Катынский лес. В апреле отправка транспортов с военнопленными проводилась почти каждый день. Последний узник покинул лагерь 20 мая. Военнопленных в Смоленск и Гнёздово сопровождал 136-й отдельный батальон конвойных войск НКВД, дислоцированный в Смоленске.

В конце концов Политбюро решило расстрелять этих пленных и тайно захоронить. Одно из таких массовых захоронений было потом (в 1943 году) обнаружено немецким оккупационным корпусом близ деревни Катынь, давшей название трагедии в целом.

То есть имело место то, что потом стали называть Катынским расстрелом, произведенным в лесном массиве в 15–20 км на запад от центра Смоленска.

Весной 1940 года офицеры польской армии, попавшие в плен, были расстреляны в Катынском лесу, но после обнаружения других массовых захоронений польских граждан термин «Катынский расстрел» стали употреблять также по отношению ко всем проведенным в апреле-мае 1940 года расстрелам поляков, содержавшихся в разных лагерях НКВД, а также в тюрьмах в западных областях Украины и Белоруссии.

 Раскопанная могила. 1994

Л.П. Берия в 1940 году заявил: «Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю». Якобы они даже в лагерях «пытаются продолжать контрреволюционную работу, ведут антисоветскую агитацию», якобы каждый из них «только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против Советской власти».

Это ужасно, но те поляки, кого отправляли в лагеря НКВД, даже не подозревали о том, что их ждет.

В наряды на передачу людей УНКВД были включены 97 % всех офицеров, полицейских и других военнопленных, содержавшихся в трех спецлагерях. Среди них были кадровые военные, резервисты, престарелые отставники; члены политических партий и абсолютно аполитичные люди; поляки, евреи, белорусы и украинцы. Врачей, исполнявших в армии свой гуманитарный долг, обрекали на расстрел наравне с жандармами.

НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк

Итак, 97 % польских пленных офицеров и полицейских были уничтожены. Мотивы, по которым 3 % узников была сохранена жизнь, поистине загадочны: этого не могли понять ни историки, ни чудом оставшиеся в живых. И все же смерти избежали почти четыре сотни пленных.

Среди них наверняка оказались те, кто сломался и пошел на сотрудничество, или те, кто охотно рассказывал о царящих в лагере настроениях. Или люди, обладающие какими-то редкими знаниями и умениями, которых сочли полезными, а также те, кого отозвали по дипломатическим каналам <…> В списке уцелевших оказались также 54 человека, которые владели необычными языками – турецким, фарси или, как Зыгмунт Берлинг, венгерским. Он выучил его благодаря своей второй жене, венгерке.

ВОЙЧЕХ МАТЕРСКИЙ, польский историк

По оценкам, на расстрел было отправлено около 14 600 военнопленных из трех спецлагерей, по справкам 1941–1943 гг. – 15 131 человек. Предедатель же КГБ А.Н. Шелепин 3 марта 1959 года сообщил Н.С. Хрущеву о 21 857 расстрелянных военнопленных и узников тюрем, из которых 7305 были заключенными.

Катынь – небольшая деревня в 15 км от Смоленска – стала символом преступления сталинского режима не только против 21 тыс. военнопленных – офицеров и полицейских, узников тюрем, но и всего польского народа.

НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВНА ЛЕБЕДЕВА, российский историк

Кстати, после освобождения Смоленской области к месту захоронения была направлена комиссия НКГБ-НКВД, чтобы «собрать улики»: необходимо было доказать, что расстрел произошел не в 1940 году, а в 1941 году, когда территория уже была захвачена немцами. Для этого сотрудники НКВД «обрабатывали» местных жителей, указывая им, что говорить при дальнейших расспросах. Плюс они подкладывали в карманы убитых письма, написанные уже после расстрела: родственники не знали о судьбе узников и продолжали им писать. Более того, власти СССР привлекли к работе знаменитостей. Например, в 1944 году, после завершения работы чекистов в окрестностях Катыни, была организована Комиссия во главе с Н.Н. Бурденко, известным на весь мир академиком и хирургом. Туда также вошли люди, вызывавшие доверие общества: например, писатель А.Н. Толстой и председатель Советского Красного Креста С.А. Колесников. Эти люди должны были обвинить в Катынском расстреле Третий Рейх.

На официальном уровне советское руководство признало вину СССР в этом преступлении лишь в 1990 году.

А в 2010 году Госдума РФ приняла заявление «О Катынской трагедии и ее жертвах», которое признало массовый расстрел польских граждан в Катыни преступлением сталинского режима.

Так что же это все-таки было? Мнений тут столько же, сколько и людей, их высказывающих. Одни историки утверждают, что это «вождь всех народов» до такой степени питал ненависть к польскому офицерству. Якобы это было местью Сталина за проигранную войну с Польшей в 1920 году, за пролитую поляками кровь красноармейцев. Другие уверены, что это было желание «заверить Берлин, что СССР не держит камня за пазухой, пестуя польское офицерство». Кто-то считает, что это было стремление избавиться от «пятой колонны» на случай, если разразится война с Францией и Англией из-за Финляндии или Прибалтики. А кто-то усматривает причину уничтожения польских офицеров и полицейских в стремлении «разрушить фундамент, на котором могла впоследствии возродиться польская государственность».

Многие историки считают, что самое вероятное объяснение звучит так: потому что Сталин так вел дела. Он был жестоким беспощадным диктатором, который руководствовался только эффективностью. Как обезвредить людей, представляющих потенциальную опасность? Эффективнее всего – убить их. Если он был уверен, что результатом войны, которую он развязал вместе с Гитлером, станет уничтожение польского государства, зачем ему была нужна в СССР польская элита? Лучше всего было ее уничтожить. Не совсем понятно только то, почему не при помощи работы, которая давала какой-то экономический эффект, а при помощи расстрела.

ВОЙЧЕХ МАТЕРСКИЙ, польский историк

С другой стороны, в последнее время опять стали много писать о том, что пленные гитлеровцы сами подробно рассказывали, что польских офицеров в Катыни расстреляли нацисты, а не НКВД СССР. В частности, приводятся показания некоего Фритца Юрашека, бывшего фотографа, работавшего в структуре криминальной полиции Третьего Рейха. Он признался, что входил в состав созданной гитлеровцами специальной комиссии, задачей которой было «сфабриковать как можно больше материалов с тем, чтобы в дальнейшем использовать их для клеветнической пропаганды против Советского Союза». И он показал, что в апреле 1943 года выезжал также в Катынь, где ему вместе с другим фотографом по фамилии Тидтке поручалось «сфотографировать вскрытые в районе Катынского леса могилы и извлеченные из могил трупы польских офицеров». При этом их предупредили, что их работа в Смоленске должна быть строго секретной.

Юрашек рассказал, что в середине апреля 1943 года они с Тидтке на военном самолете прилетели в Смоленск, а спустя два дня туда прибыл заместитель начальника технического института криминальной полиции штурмбаннфюрер СС Вальтер Шаде, руководивший всей работой по изготовлению фотоснимков.

По словам Юрашека, «при оккупации Смоленской области немецкими войсками в районе Катынского леса были зверски убиты более пяти тысяч пленных польских офицеров». То есть получается, что немцы хотели обмануть мировое общественное мнение и скрыть следы своих преступлений, приписав Советскому Союзу содеянные нацистами злодейские убийства. И тот же Фритц Юрашек показал, что состояние останков свидетельствовало о том, что расстрелы польских офицеров немцами состоялись в 1941 году, и что он, осматривая трупы, обнаружил немецкие пули в затылках убитых польских офицеров.

По словам Юрашека, они с Тидтке сделали в Катынском лесу примерно 40 фотоснимков, которые были направлены начальнику Главного управления имперской безопасности Эрнсту Кальтенбруннеру и шефу СС Генриху Гиммлеру. И эти фото потом использовались в качестве иллюстраций в немецких публикациях на тему Катыни.

Советский Союз не расстреливал пленных польских офицеров весной 1940 года – мотива к этому не было, ведь иначе СССР мог спровоцировать удар по своей территории английскими и французскими войсками, а вот для гитлеровской Германии эта казнь соответствовала ее политике по уничтожению польской элиты.

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ ВАСИЛИК, российский историк и протодиакон

И опять пошли разговоры о том, что у И.В. Сталина не было мотива расстреливать польских офицеров. По словам В.В. Василика, «Сталин никогда не был человеком, который руководствовался чисто эмоциональными посылами», а в напряженной обстановке марта 1940 года «бессудный расстрел польских военнопленных являлся бы фактором, который способствовал дальнейшей напряженности в отношениях Советского Союза», а в перспективе это бы привело к «использованию данного фактора как предлога для нападения на Советский Союз».

А в книге историка Ю.И. Мухина «Главная антироссийская подлость» читаем:

«Причина молчания немцев единственна, и она, разумеется, в другом. Если немцам в январе 1942 года закричать, что русские расстреляли поляков, то придется тут же раскрыть могилы. А польских офицеров немцы расстреляли осенью 41-го, тела лежали в могилах только 3–4 зимних месяца, они сохранились, как в морге. Они никак не были похожи на тела, которые лежали в могиле с мая 1940 года, то есть два лета. Никто бы не поверил, что они лежат так долго. Вот это единственная причина, почему немцы в Катыни спотыкались о кресты, поставленные на могилах польских офицеров, но до весны 1943 года ни звука не испустили по этому поводу. Но это, разумеется, и неопровержимое доказательство того, что поляков в Катыни расстреляли немцы».

В любом случае, в Мемориальном комплексе «Катынь», на территории которого расположено военное кладбище, где похоронены 4415 польских офицеров (заключенных Козельского лагеря), в 1978 году были установлены две стелы с надписью: «Жертвам фашизма – польским офицерам, расстрелянным гитлеровцами в 1941 году».

В 1994–1995 годах исследование могил в Катыни проводили польские эксперты. Были восстановлены могилы, и было найдено неизвестное ранее захоронение.

19 октября 1996 года было издано правительственное постановление за подписью В.С. Черномырдина «О создании мемориальных комплексов советских и польских граждан – жертв тоталитарных репрессий в Катыни (Смоленская область) и Медном (Тверская область)».

28 июля 2000 года состоялось торжественное открытие мемориала «Катынь», в котором была объединена в одно память о погибших поляках и советских гражданах. А в 2022 году с мемориала в Катыни убрали польский флаг, и тогдашний мэр Смоленска А.А. Борисов, комментируя ситуацию, заявил, что «не может быть флагов Польши на российских мемориалах» – в особенности после «откровенных антироссийских заявлений польских политиков».

Необходимо также отметить и такой факт: советские войска практически не имели резервов, в то время как фашисты постоянно получали подкрепления. Уже в ходе Смоленского сражения гитлеровцы начали устанавливать в городе оккупационный режим. Фактическая оккупация Смоленска началась 16 июля, в день вторжения частей вермахта в пределы города. А 17–18 июля практически все городское население оказалось под их контролем, после чего город заполонили крестьяне из близлежащих деревень, занимавшиеся грабежами и мародерством.

После того, как город был оккупирован немецкими войсками, смоленский архив областного комитета ВКП(б) был вывезен в Германию и после войны попал в США.

Смоленская область вместе с Орловской, Витебской, частично Могилевской и Минской областями вошла в состав военного региона «Митте» (Mitte) во главе с генералом Максимилианом фон Шенкендорфом[8], начальником обеспечения и тыла группы армий «Центр», обладавшим неограниченной властью над местным населением.

С целью оперативного управления оккупированными территориями немцы создавали окружные, городские и районные управы, формировавшиеся в основном из числа местной интеллигенции. Так, например, в Смоленске 20 июля 1941 года представители городской интеллигенции были собраны в комендатуре, где немецкий комендант заявил им, что они должны вместе работать по организации жизни оставшегося в Смоленске населения. Тогда же был избран бургомистр (начальник города), которым стал Борис Георгиевич Меньшагин.

Этот человек с 1937 года работал в Смоленской областной коллегии адвокатов, а в сентябре 1951 года был приговорен к 25 годам тюремного заключения (свой срок он отбыл полностью во Владимирской тюрьме, а по окончании срока его отправили в инвалидный дом в поселок Княжья Губа на Белом море).

25 июля была создана Смоленская городская управа, первоначально состоявшая из 6 человек, но уже к 10 августа увеличившая численность до 250 человек.

 Смоленск в годы немецкой оккупации. 1942

В ходе Смоленского сражения фронт практически на два месяца стабилизировался, разделив область на две части. При этом одна часть оказывала всемерную помощь Красной армии. Население работало на строительстве оборонительных сооружений, формировалось ополчение и истребительные отряды, в ускоренном порядке шел сбор урожая и практически полностью обеспечивались продовольствием воевавшие армейские части и соединения. Проводилась широкомасштабная эвакуация населения, оборудования и ценностей.

Только в период до 15 сентября в Красную армию было мобилизовано 153 000 смолян. Но 12 октября 1941 года в ходе начавшегося вражеского наступления на Москву (операция «Тайфун»), враг захватил всю территорию Смоленщины, и начался многомесячный период гитлеровской оккупации, ставшей самой трагичной и кровавой страницей в истории Смоленска и Смоленской области.

Сроки оккупации отдельных районов области были различны. Это было связано с тем, что само освобождение Смоленщины растянулось практически на два года. Кроме того, отдельные районы области, освобожденные частями Красной армии и партизанами во вражеском тылу в ходе Ржевско-Вяземской операции зимы-весны 1942 года, были оккупированы повторно.

На самом деле освобождение Смоленской области проходило в три этапа.

Первыми были освобождены восточные районы области уже в ходе битвы за Москву в январе-марте 1942 года. От врага было очищено около 5000 кв. км (10 % территории). Эта часть области находилась под оккупацией от 4 до 9 месяцев.

Второй этап освобождения Смоленщины связан с ликвидацией Красной армией Ржевско-Вяземского плацдарма в ходе наступления на центральном участке фронта в марте 1943 года.

2–31 марта 1943 года было освобождено 19 тыс. кв. км. На северо-востоке области полностью были освобождены 11 районов.

Освобожденная территория области к тому времени составляла 49 %.

Длительность оккупации территории, освобожденной на втором этапе, составляла от 1 года 6 месяцев до 1 года 9 месяцев.

Почтовая марка России. «Операция „Багратион“». 2019

Окончательное освобождение Смоленской области (за исключением небольшой полоски территории, проходившей по западным районам области, где фронт стабилизировался до начала операции «Багратион»), произошло в ходе Смоленской наступательной операции (7 августа – 2 октября 1943 года).

В ходе этого третьего этапа были освобождены районы, которые находились под оккупацией 2 года 3 месяца.

Смоленские архивы хранят богатый и разнообразный материал, свидетельствующий о геноциде против жителей оккупированной Смоленщины, осуществленном гитлеровскими захватчиками.

ДМИТРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ КОМАРОВ, российский историк

За время Великой Отечественной войны на территории Смоленской области нацистские каратели сожгли дотла более 5000 сел и деревень, из них около 300 – вместе с мирными жителями.

За период оккупации фашистами в Смоленске были уничтожены все промышленные предприятия, 23 больницы, 33 школы, электростанция, водопровод, трамвайное депо и железнодорожный узел. В городе и в пригородах было истреблено свыше 135 000 военнопленных и мирных жителей, свыше 20 000 человек было угнано на принудительные работы в Германию.

Число жертв на Смоленщине, по разным оценкам, разнится, и порой весьма значительно. Например, Чрезвычайная государственная комиссия определила, что общее количество жертв среди мирного населения составило 546 тысяч человек.

Вот что пишет смоленский историк Т.И. Тарасенкова: «Согласно таблице, всего по перечисленным районам погибло мирных граждан – 87 026 человек, военнопленных – 257 753 человек, угнано в неволю – 81 682 человека. Если первые две цифры можно принять за окончательные, то количество угнанных на принудительные работы, очевидно, неполное. По городу Смоленску и Дорогобужскому району в соответствующей графе написано – «массовый угон», точных цифр нет. Значит, итоговую цифру – 81 682 человека – нельзя считать окончательной, реальное количество угнанных на принудительные работы значительно больше».

А вот мнение историка Д.Е. Комарова: «В нашем распоряжении имеется приблизительное число смолян, оставшихся в оккупации (около 1,5 млн человек). Также имеются данные учета населения сразу после освобождения, на 10 октября 1943 года. Численность учтенного населения составила 923 460 человек. Подсчет осуществлялся в напряженных условиях, после недавних боев, в связи с чем отсутствовала реальная возможность взять всех жителей на учет. Кроме того, уже в ходе летне-осенних боев 1943 года на Смоленщине начался призыв в армию достигших призывного возраста мужчин. Таким образом, с учетом вычета погибших от рук оккупантов и угнанных на принудительные работы, за два с лишним года оккупации Смоленщина от тяжелых условий существования и естественной смерти потеряла около 350 тыс. жителей».

Из почти 170 000 жителей довоенного Смоленска после освобождения в городе оставалось всего около 20 000 человек. В городе находился лагерь военнопленных № 126, в котором убийства пленных происходили ежедневно без всякого повода, огромной была смертность от голода и эпидемий. После освобождения в местах захоронения узников этого лагеря обнаружили свыше 60 000 трупов.

Война нанесла сокрушительный удар по демографии Смоленщины, от которого область так и не смогла оправиться за весь послевоенный период. Максимальная численность населения была достигнута только в 1950 году и составила 1249,1 тыс. человек, что соответствовало 60 % от численности на июнь 1941 года. По переписи населения 2010 года, население Смоленской области составило 985,5 тыс. человек – 47 % довоенной численности.

ДМИТРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ КОМАРОВ, российский историк

Смоленск был освобожден 25 сентября 1943 года. В освобождении принимали участие части и соединения Западного фронта.

Войскам, участвовавшим в боях за Смоленск и Рославль, приказом верховного главнокомандования была объявлена благодарность, и в Москве был дан салют 20 артиллерийскими залпами из 224 орудий.

Однако даже после освобождения Смоленск еще почти год оставался прифронтовым городом. Спешно восстановленный Смоленский железнодорожный узел играл важную роль в снабжении войск Западного (затем 1-го Белорусского) фронтов, а посему подвергался яростным налетам немецкой авиации. В 1943–1944 гг. немцы совершили 21 авианалет с участием 504 самолетов, было сброшено свыше 6000 авиабомб, создан 61 очаг пожаров. В ходе налетов были разрушены и сгорели 10 производственных зданий, 62 жилых дома, 15 складов, повреждены 2 производственных здания и 43 жилых дома. На смоленских станциях были выведены из строя 31 паровоз, 460 вагонов, разбиты 4700 погонных метров железнодорожных путей, 130 метров водопровода, а также 220 раз разрушались линии связи. Погибли при бомбардировках 520 человек, были ранены 915 человек.

Наиболее опасным стал налет 18 мая 1944 года, когда из-за позднего обнаружения большинство самолетов прорвалось к целям и отбомбилось по ним (именно в тот день город получил наибольший ущерб).

Лишь с уходом линии фронта далеко на запад бомбардировки Смоленска прекратились.

Если говорить об оккупации, то в ее время в захваченных районах фашисты установили режим настоящего террора.

Сбор информации о преступлениях и бесчинствах оккупантов начался еще во время войны. Командованию Красной армии, партийным, советским и общественным организациям, учреждениям и предприятиям было поручено самостоятельно составлять акты, производить кино– и фотосъемки для дальнейшей передачи в архив.

В результате материалов накоплена масса.

Например, секретарь Темкинского райкома ВКП(б) в августе 1942 года отмечал, что после освобождения 70 населенных пунктов района выяснилось: почти все они, за редким исключением, сожжены. В освобожденных деревнях жителей очень мало, по две-три семьи, или нет совсем.

 Маршал бронетанковых войск Ротмистров дает указания. 1944

По данным секретаря Семлевского райкома ВКП(б), на момент освобождения района в марте 1943 года более половины деревень было сожжено: «Деревень, где уцелело 50–70 % жилья и холодных построек, насчитываются единицы <…> В уцелевших домах живут по 4–5 и более семей, а многие находятся в наскоро выстроенных землянках и шалашах <…> Очень много населения ходят буквально голодными. Питаются травой».

В отчете секретаря Глинковского райкома ВКП(б) П.С. Куковенкова от 13 октября 1942 года зафиксированы факты бесчеловечной жестокости и насилия в отношении жителей района в период оккупации:

«70 % сел и деревень района немцами полностью или частично сожжены. Около 50 % населения немцы уничтожили – сожгли, повесили, замучили, расстреляли и увезли <…> В д. Ляхово живьем сожжено 480 стариков, женщин, детей. Пожаром уничтожены все жилые и хозяйственные постройки. В д. Мончино повешено, сожжено, расстреляно 280 граждан всех возрастов. В д. Шилово немцы всем взрослым жителям рубили головы, а детей перерубили пополам и разложили по дороге, ведущей в д. Митронино».

В деревне Ольша в июне 1942 года карательный отряд сжег за содержание партизан и бросил в огонь горящих хат 12 детей. В Руднянском районе полностью сожжено 15 деревень и частично 10 – «причем, не в ходе боев, а специально».

Перечислять подобные ужасы можно было бы очень долго, и это только строго задокументированные факты: зверства, насилие, сожжение деревень вместе с жителями…

Документы, хранящиеся в Государственном архиве новейшей истории Смоленской области, очень ярко показывают глубину и масштаб трагедии, с которой столкнулись жители области в годы Великой Отечественной войны. Политика насилия, создание невыносимых условий жизни, проведение карательных операций, угон на принудительные работы – все это привело к значительному увеличению людских потерь.

ТАТЬЯНА ИВАНОВНА ТАРАСЕНКОВА, российский историк

По материалам горкомов и райкомов, в период оккупации Смоленщины фашистами было сожжено полностью с жителями 52 населенных пункта в 13 районах области. Сожжено полностью без жителей или частично с жителями 855 деревень, сожжено частично 714 деревень.

Подсчитать точную численность погибшего мирного населения по имеющимся документам невозможно. По словам историка А.К. Сорокина, «жизнь же на оккупированных территориях и по сию пору остается для нас тайной за семью печатями».

За героизм и мужество, проявленные в годы войны, город Смоленск был награжден орденом Ленина (23 сентября 1983 года), орденом Отечественной войны 1-й степени (3 декабря 1966 года), а также медалью «Золотая Звезда» и званием города-героя (6 мая 1985 года).

Медаль «Серп и Молот»

Дед – Гордей Васильевич Твардовский – был бомбардиром (солдатом-артиллеристом), служившим в Польше, откуда он привез прозвище «пан Твардовский», перешедшее к его сыну. Это прозвище, которое в реальности, конечно же, не было связано с дворянским происхождением, заставляло Трифона Гордеевича воспринимать себя скорее как однодворца, нежели как крестьянина.

Позднее Твардовский вспоминал об отце: «Он ходил в шляпе, что в нашей местности было странностью и даже некоторым вызовом, и нам, детям, не позволял носить лаптей, хотя из-за этого случалось бегать босиком до глубокой осени. Вообще многое в нашем быту было “не как у людей” <…> В жизни нашей семьи бывали изредка просветы относительно достатка, но вообще жилось скудно и трудно».

Твардовские были многодетной семьей: у Александра было четыре брата (Константин, Иван, Павел и Василий) и две сестры (Анна и Мария).

Детство будущего поэта и писателя пришлось на первые послереволюционные годы, а в юности ему довелось на своей собственной судьбе познать, как проводилась коллективизация. В 1930-е годы его отец был «раскулачен» и выслан из родной деревни.

Как вспоминал Александр Трифонович, его отец любил читать, к чему приучил и его. В их крестьянском доме по вечерам читали вслух Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Толстого, Ершова и других классиков русской литературы.

В автобиографии Твардовский написал: «Книга не являлась редкостью в нашем домашнем обиходе. Целые зимние вечера у нас часто отдавались чтению вслух какой-либо книги. Первое мое знакомство с “Полтавой” и “Дубровским” Пушкина, “Тарасом Бульбой” Гоголя, популярнейшими стихотворениями Лермонтова, Некрасова, А. К. Толстого, Никитина произошло таким именно образом. Отец и на память знал много стихов: “Бородино”, “Князя Курбского”, чуть ли не всего ершовского “Конька-Горбунка”. Кроме того, он любил и умел петь, – смолоду даже отличался в церковном хоре. Обнаружив, что слова общеизвестной “Коробушки” только малая часть “Коробейников” Некрасова, он певал при случае целиком всю эту поэму».

Талант поэта проснулся в Александре Твардовском в раннем детстве: по его словам, «до овладения первоначальной грамотой». Его первое стихотворение обличало его сверстников – разорителей птичьих гнезд. Он пытался его записать, еще не зная всех букв алфавита и, конечно же, не имея понятия о правилах стихосложения. Что стихи можно сочинять самому, он понял из того, что гостивший у них в голодное время летом их дальний городской родственник по материнской линии как-то прочел по просьбе отца стихи собственного сочинения.

С того времени Твардовский начал писать сам.

Позднее он вспоминал: «По-разному благосклонно и по-разному с тревогой относились мои родители к тому, что я стал сочинять стихи. Отцу это было лестно, но из книг он знал, что писательство не сулит больших выгод, что писатели бывают и не знаменитые, безденежные, живущие на чердаках и голодающие. Мать, видя мою приверженность к таким необычным занятиям, чуяла в ней некую печальную предназначенность моей судьбы и жалела меня».

Летом 1924 года Твардовский начал посылать небольшие заметки в редакции смоленских газет. Он писал о неисправных мостах, о комсомольских субботниках, о злоупотреблениях местных властей и т. п. Изредка что-то из его заметок печаталось, и это делало простого сельского комсомольца в глазах его сверстников и окрестных жителей «лицом значительным».

В 1925 году в газете «Смоленская деревня» было напечатано первое стихотворение Твардовского «Новая изба», а затем, собрав несколько стихотворений, он принес их Михаилу Васильевичу Исаковскому, работавшему в редакции газеты «Рабочий путь».

Кстати, Исаковский и Твардовский были земляками. Михаил Васильевич, ставший потом Героем Социалистического Труда и известный по текстам таких знаменитых песен, как «Катюша», «Враги сожгли родную хату», «В лесу прифронтовом», «Летят перелетные птицы» и «Одинокая гармонь», родился в 1900 году в деревне Глотовка Ельнинского уезда Смоленской губернии в бедной крестьянской семье. Он самоучкой приобщился к грамоте, а с осени 1911 года смог ходить в школу и окончил ее весной 1913 года, получив пятерки по всем предметам. Обучение в смоленской частной гимназии пришлось бросить, так как семья терпела большую нужду. И с 1921 года он стал работать в смоленской газете «Рабочий путь».

Исаковский встретил своего земляка приветливо, став другом и наставником молодого Твардовского.

В 1927 году в смоленской газете «Юный товарищ» была опубликована подборка стихов 17-летнего поэта и размещена заметка о нем. В 1928 году Твардовский ушел из семьи и переехал в Смоленск. Позднее он вспоминал: «Восемнадцатилетним парнем я пришел в Смоленск, где не мог долго устроиться не только на учебу, но даже на работу, – по тем временам это было еще не легко, тем более что специальности у меня никакой не было. Поневоле пришлось принимать за источник существования грошовый литературный заработок и обивать пороги редакций. Я и тогда понимал незавидность такого положения, но отступать было некуда, – в деревню я вернуться не мог, а молодость позволяла видеть впереди в недалеком будущем только хорошее».

Через какое-то время он начал работать внештатным корреспондентом. Тогда же он был принят в Ассоциацию пролетарских писателей.

В 1929 году Александр Твардовский послал свои стихи в журнал «Октябрь», где они и были напечатаны. Окрыленный успехом, он поехал в Москву.

Зимой 1930 года Твардовский возвратился в Смоленск и решил серьезно заняться своим образованием. Его приняли в Смоленский педагогический институт без вступительных экзаменов, но с обязательством за год изучить и сдать все предметы за среднюю школу. Учась, Твардовский продолжил писать стихи.

В 1931 году была опубликована его первая поэма «Путь к социализму», в 1932 году были написаны повесть «Дневник председателя колхоза» и поэма «Вступление».

Это удивительно, но несмотря на то, что родители, братья и сестры Твардовского были раскулачены и сосланы[9], а их хутор сожгли односельчане, сам Александр Трифонович поддержал коллективизацию крестьянских хозяйств. В частности, в поэме «Путь к социализму» он изобразил сталинскую коллективизацию как начало пути в светлое будущее.

Настоящая известность пришла к Твардовскому после публикации в 1936 году поэмы «Страна Муравия», посвященной непростой деревенской жизни после революции 1917 года и проблемам коллективизации.

Смоленский педагогический институт Твардовский не окончил – бросил на 3-м курсе. А осенью 1936 года он стал учиться в Московском институте истории, философии и литературы (МИФЛИ). Его он окончил в 1939 году, и в том же году его призвали в армию.

 Александр Твардовский. 1941

С ноября 1939 года по апрель 1940 года в составе группы писателей Твардовский работал в качестве военного корреспондента в газете Ленинградского военного округа «На страже Родины». Тогда ему было присвоено воинское звание батальонный комиссар. Твардовский участвовал в походе Красной Армии в Западную Белоруссию и в войне с Финляндией. И всю Великую Отечественную войну Твардовский был на фронте. В 1941–1942 годах он работал в редакции газеты Юго-Западного фронта «Красная Армия», затем – в газете 3-го Белорусского фронта «Красноармейская правда».

В 1943 году Твардовский приехал в Смоленск в качестве военного корреспондента газеты «Красноармейская правда». Он въехал в квартиру в Запольном переулке и жил там с сентября 1943 года по март 1944 года – в самый разгар войны, пока редакция газеты находилась недалеко от города.

Стены этой квартиры помнят, как создавалась поэма «Дом у дороги», как рождались новые главы «Василия Теркина», туда к Твардовскому приезжали фронтовые друзья – художник Орест Верейский и писатель Евгений Воробьев. В послевоенный период в квартире жили родные и близкие Твардовского. А в ноябре 1990 года эта квартира стала музеем, созданным в память о пребывании поэта в Смоленске.

В 1943 году появилось стихотворение Твардовского «В Смоленске». Вот оно:

IДва только года – или двестиЖестоких нищих лет прошло,Но то, что есть на этом месте, —Ни город это, ни село.Пустырь угрюмый и безводный,Где у развалин ветер злойВ глаза швыряется холоднойКирпичной пылью и золой;Где в бывшем центре иль в предместьеОдна в ночи немолчна песнь:Гремит, бубнит, скребет по жестиВойной оборванная жесть.И на проспекте иль проселке,Что меж руин пролег, кривой,Ручные беженцев двуколкиГремят по древней мостовой.Дымок из форточки подвала,Тропа к колодцу в Чертов ров…Два только года. Жизнь с начала –С огня, с воды, с охапки дров.IIКакой-то немец в этом домеСушил над печкою носки,Трубу железную в проломеСтены устроив мастерски.Уютом дельным жизнь-времянкуОн оснастил, как только мог:Где гвоздь, где ящик, где жестянкуСлужить заставив некий срок.И в разоренном доме этомОпределившись на постой,Он жил в тепле, и спал раздетым,И мылся летнею водой…Пускай не он сгубил мой город,Другой, что вместе убежал, —Мне жалко воздуха, которымОн год иль месяц здесь дышал.Мне жаль тепла, угла и крова,Дневного света жаль в дому,Всего, что, может быть, здоровоИль было радостно ему.Мне каждой жаль тропы и стежки,Где проходил он по земле,Заката, что при нем в окошкеИграл вот так же на стекле.Мне жалко запаха лесногоДровец, наколотых в снегу,Всего, чего я вспомнить снова,Не вспомнив немца, не могу.Всего, что сердцу с детства свято,Что сердцу грезилось светлоИ что отныне, без возврата,Утратой на сердце легло.

Совершенно очевидно, что сцены из жизни разрушенного города, представленные в этом стихотворении, имеют автобиографическую основу. Твардовский находился в составе частей, освобождавших родную Смоленщину. Последствия оккупации и ожесточенных боев отражены в воспоминаниях военкора: разгромленное, охваченное пожаром место почти ничем не напоминало древний город на Днепре.

Катастрофичность перемен передается в стихотворении путем гиперболизации художественного времени: в его начале два года, в течение которых его родная Смоленщина мучилась под оккупацией, приравниваются к двумстам годам, прожитым в нищете и страданиях.

Поддерживая мотив неузнавания, автор намеренно не уточняет название художественного пространства. Эту функцию выполняет топоним, вошедший в название стихотворения.

Презрение и ненависть к врагу, посягнувшему на святую родную землю, порождают мотив утраты, усиливающийся в финальных строфах стихотворения. Он организован при помощи лексической анафоры (многократного повторения): «жаль». Присутствие захватчика оскорбительно: он недостоин дышать здешним воздухом, чувствовать тепло солнечного света, любоваться лучами заката.

Что касается А. Т. Твардовского, то его смоленский текст не велик по объему. Есть несколько посвященных Смоленску стихотворений, есть страницы, посвященные городу на Днепре в прозе.

ДМИТРИЙ ВАЛЕРЬЕВИЧ БУТЕЕВ, российский филолог* * *

Проза – это отдельные главы книги очерков «Родина и чужбина». Там у А. Т. Твардовского читаем: «Город Смоленск был у нас за все города. Для деревенского мальчика он открылся много лет тому назад как особый и чудесный мир, с особыми, необычными для детской души приметами и законами жизни. Настали тяжелые для Родины времена, и одной из первых жертв подлого вражеского нападения оказался мой родной город, мой Смоленск. Въезжая в Смоленск, я ощущал себя и тем, кто родился в Смоленске, из Смоленска ушел на войну, и кому еще предстоит вернуться туда».

Твардовский пишет: «Очень трудно передать то волнение, с каким человек приближается к городу, который был ему городом за все города, в котором он жил, учился, начинал думать о жизни широко и смело, как думается о жизни в юности».

Вид разрушенного родного города помог поэту осознать то, насколько Смоленск ему был дорог.

Приехавший в Смоленск после освобождения города от фашистов Твардовский увидел такую картину: «Утренний дым возрожденного к жизни города поднимается над новыми и старыми, полуразрушенными и полностью или частично восстановленными стенами зданий. По внешним признакам город еще многим напоминает о днях нашествия, но приходится удивляться тому, что за один год так много сделано для его восстановления. Вода течет из кранов, дети играют на площадке возле школьного здания, которое я видел год назад в печальных дымах затухающего пожара. В городе, просто сказать, много людей – признак жизни».

При описании Смоленска своего детства и юности А. Т. Твардовский во главу угла ставит необычный рельеф местности, обращая внимание на выбор верного ракурса лицезрения города: «Со стороны этого [Киевского] шоссе он открывается слишком медленно и, как говорят, вида не имеет. Гористый, овражистый, застроенный по уступам, он лучше всего выглядел со своим белым собором, темно-коричневой старой стеной, когда, бывало, подъезжаешь к нему поездом. Ровная линия Днепра, лежащая вдоль привокзальных путей, выгодно подчеркивала изломы зеленых высот, выносящих дома и домики, церквушки и башни стены вверх-вверх, так, что казалось – каждое здание города видишь целиком».

Всматриваясь в возрождающийся родной город, А. Т. Твардовский обнаруживал глубокую историческую перспективу и величественность вобравшего в себя труды многих поколений Смоленска. Время как будто материализовалось. «Вглядываясь в то, как опустошенные и обезображенные огнем стены больших домов там и сям на протяжении улицы вновь приобретают жилой вид, начинаешь понимать, какая это тяжелая, сложная и многослойная громада – старинный город. Медленный, непрерывный, необозримый в своем объеме труд многих поколений людей! Время, обнимающее собой и первый камень, заложенный на месте Свирской церкви, одного из древнейших памятников русского зодчества, и нынешнюю кирпичную кладку, выравнивающую и ведущую вверх какую-нибудь выщербленную взрывом и закопченную огнем стену дома».

* * *

Смоленск был освобожден в сентябре 1943 года, и Твардовский смог встретиться с отцом, матерью и сестрами, смог побывать в родном Загорье. Беседы со смоленскими жителями, поездки по освобожденной, но еще недавно оккупированной территории – все это не проходило бесследно, откладывалось в памяти. И это подтолкнуло Твардовского к написанию поэмы «Дом у дороги».

«Дом у дороги» – это не только лирическая хроника, но и гимн, прежде всего, материнской любви. И женщине-крестьянке, и женщине-матери. Но вместе с тем и женщине – хозяйке дома, труженице. И женщине-жене – домовитой, преданной, деловой и сердечной.

В поэме наиболее разработан центральный образ Анны Сивцовой в ее трех главных ипостасях: матери, жены и домохозяйки-крестьянки.

В поэме несколько раз упоминается Смоленск. Один раз – когда поэт говорит о подвиге женщин Смоленщины:

Но шла, гудела, как набат,Беда по всей округе.За черенки взялись лопат,За тачки бабьи руки.Готовы были день и ночьКопать с упорством женским,Чтоб чем-нибудь войскам помочьНа рубеже смоленском.

Другой раз – когда поэт говорит о Великой Победе и о тех страданиях, которые пришлось пережить жительницам Смоленщины:

Нет, мать, сестра, женаИ все, кто боль изведал,Та боль не отмщенаИ не прошла с победой.За этот день одинВ селе одном смоленском -Не оплатил БерлинСвоим стыдом вселенским.

Образы героев поэмы «Дом у дороги» типичны для Смоленщины: каждая семья была разлучена войной, находилась по разные стороны линии фронта до освобождения в 1943 году. Картина смоленских деревень представляла собой пепелища с остовами полуразрушенных печей. И в наше время многие смоленские семьи видят в поэме историю своей семьи, ее выживания в тяжелые военные годы.

ГАЛИНА ВИКТОРОВНА РОМАНЕНКО, учитель русского языка и литературы из Смоленской области

Исследователи установили, что изначально образ героев поэмы Андрея и Анны Сивцовых писался с опорой на загорьевскую семью земляков Твардовского. Более конкретно – на семью Михаила и Фрузы Худолеевых.

Мать Фрузы Екатерина Митрофановна, урожденная Плескачевская, была старшей родной сестрой матери Твардовского, и о мытарствах Худолеевых поэт узнал только летом 1945 года, когда шесть глав поэмы (со второй по седьмую) были уже написаны. Михаил и Фруза, так же как Андрей и Анна Сивцовы, поженились задолго до войны по зову сильной взаимной любви. Как и Андрей Сивцов, Михаил воевал и вернулся с войны с покалеченной ногой. Семья его, как и у Сивцова, изведала ужасы оккупации. И после войны Михаил, как и Андрей, начал (никогда не быв до этого плотником) отстраивать новый дом.

Да, в чисто событийном плане у этих людей немало расхождений. У Сивцовых все дети остались целы, а у Худолеевых старшая дочь Женя была казнена фашистами. Жена Сивцова побывала с детьми в немецком рабстве, а Фруза Худолеева, «спасаясь от угона в плен, подалась с младшими детьми к какой-то далекой родне». Михаил строил дом, уже встретившись с Фрузой и детьми, а Сивцов занимался строительством один, ничего не зная о судьбе своих родных. Сивцову «колхоз леску подвез, помог до крыши сруба», а Худолееву не помогал никто, и дом у него вышел несколько аляповато – в нем даже не было настланного пола. Из этого делается вывод, что Михаила и Фрузу Худолеевых никак нельзя считать прямыми прототипами главных героев поэмы. Однако бесспорным является тот факт, что история семьи Худолеевых стала для Твардовского подсказкой. Более того, Фруза Худолеева была родственницей поэта – его двоюродной сестрой, и именно она внесла свою лепту в создание типичного художественного образа семьи Сивцовых.

Твардовский не только своим творчеством обогатил и углубил «смоленский миф», но и сам стал мифологемой – его именем названа одна из центральных улиц нашего города, сквер, в котором находится памятник ему и его герою Тёркину, получил неофициальное народное наименование «Тёрка» и стал местом массовых гуляний и встреч молодежи. Подводя итог, отметим: смоленский текст А. Т. Твардовского незначителен по объему, но он существенно обогащает новым содержанием и «смоленский миф» в целом, и его отдельные мифологемы в частности.

ДМИТРИЙ ВАЛЕРЬЕВИЧ БУТЕЕВ, российский филолог

* * *

Памятник А. Т. Твардовскому и Василию Тёркину в Смоленске – это объект культурного наследия. Он расположен в центре города, на площади Победы, прямо напротив здания гостиницы «Смоленск».

Смоленский скульптор Альберт Георгиевич Сергеев запечатлел поэта-фронтовика, ставшего культовым автором военного поколения, и воспетого им неунывающего солдата на привале за дружеской беседой. Выглядят они как живые. Памятник отлит из бронзы. Это единственный памятник, изображающий автора и вымышленного героя вместе.

Торжественное открытие памятника состоялось накануне 50-летия Великой Победы – 2 мая 1995 года. Тёркин изображен со своей гармошкой, а Твардовский внимательно слушает солдатские байки. На постаменте высечены строки из знаменитой поэмы, хорошо знакомые многим с детства.

И. А. Бунин считал, что в поэме «Василий Тёркин» нет ни одного фальшивого слова, а есть только свобода, чудесная удаль и меткий, точный, необыкновенный народный солдатский язык. И хотя до сих пор ведутся споры, откуда же родом Тёркин, смоляне считают оптимистичного и непобедимого солдата своим земляком.

* * *

Кстати, перу Михаила Васильевича Исаковского также принадлежит одно очень хорошее стихотворение о Смоленске. Оно было написано в 1926 году.

АПРЕЛЬ В СМОЛЕНСКЕПрокатилась весна тротуаром,Расколола суровые льды.Скоро, скоро зеленым пожаромЗапылают на солнце сады.Все шумнее ватага воронья,Все теплей перелив ветерка.И в квадрате ожившего БлоньяЗашумела людская река.А вдали – за стеной крепостною,У сверкающей солнцем стрехи,Петухи опьянились весноюИ поют о весне петухи.* * *

А вот Самуил Яковлевич Маршак не имел отношения к Смоленску (он родился в 1887 году в Воронеже), но и у него есть стихотворение об этом героическом городе.

СМОЛЕНСК – 1812–1943Смоленск – о нем я с детства знаю.Через смоленские снегаГнала страна моя роднаяПолки разбитого врага.Так было встарь, во время оно,Теперь опять враги бегут.То – не закат Наполеона,А просто – Гитлеру капут.

Из художественной литературы в ранние годы Азимов рос в основном на рассказах Шолом-Алейхема. Выросший в Бруклине, он сам научился читать в возрасте пяти лет, а позже научил читать и свою сестру, что позволило ей поступить в школу сразу во второй класс. Самого Айзека мать устроила в первый класс школы бруклинского района Бедфорд-Стайвесант в пять лет, на год раньше положенного, заявив, что он родился 7 сентября 1919 года. В третьем классе он узнал об этой «ошибке» и настоял на официальном исправлении даты на 2 января 1920 года.

Айзек Азимов стал гражданином США в 1928 году в возрасте восьми лет.

Он отмечал: «Мой отец считал, что газеты и журналы, которые продавались в его лавке, – это мусор, и не давал мне их читать, но разрешал читать научную фантастику. Отец плохо говорил по-английски, и, мне кажется, он думал, что научная фантастика имеет что-то общее с наукой и принесет мне пользу».

При этом будущий знаменитый писатель-фантаст не думал, что книгами можно будет зарабатывать на жизнь. Он изучал биохимию и в итоге стал ученым. Он женился, отслужил в армии, у него родилось двое детей. А параллельно он писал научную фантастику – в свободное время.

За свою жизнь Айзек Азимов создал огромное количество книг. Он писал: «Было что-то приятное в том факте, что я написал сто книг. Я чувствовал, что “достиг чего-то”. А потом их уже было 200, затем 400, и я буду продолжать писать, потому что люблю сам процесс. В итоге, возможно, всем будет уже все равно, что я пишу, и я окажусь в собственной ловушке».

Подсчитано, что за время творчества Азимов написал и опубликовал 40 романов, 383 рассказа, более 280 различных научно-популярных книг и статей. Кроме того, он был редактором 147 книг по научной фантастике.

Согласно базе данных ЮНЕСКО, Айзек Азимов сейчас занимает 24-е место в мире по количеству переводов произведений.

Это мало кто знает, но производитель культовых «желтых такси», до сих пор являющихся одним из символов Нью-Йорка, тоже был выходцем из Смоленска.

Это человека звали Морис Маркин (при рождении – Залман Тамаркин), и появился на свет он 15 июля 1893 года.

Он родился в Смоленске в бедной еврейской семье.

Он был одним из десяти детей Мойши Тамаркина и его жены Иды, урожденной Перлин. Семья жила очень бедно. Залман получил минимальное образование и в раннем возрасте, в 12 лет, начал работать в крупном смоленском магазине, разнося пищевые продукты, текстиль и прочий товар. Потом он стал трудиться на швейной фабрике. Работал хорошо – из учеников портного быстро дорос до бригадира цеха по пошиву мужских брюк.

В ноябре 1912 года он эмигрировал в Соединенные Штаты, куда его позвал родственник, ранее перебравшийся из того же Смоленска в Чикаго.

Залман отправился за океан, в страну неограниченных возможностей. Шел 1913 год. На билет на пароход Залман потратил все свои сбережения.

Когда он прибыл на остров Эллис, через который прошли миллионы иммигрантов, он не говорил по-английски и не имел средств оплатить залог, необходимый для въезда в страну. С собой у него было 1,65 доллара, и дворник в учреждении одолжил ему 25 долларов, которые понадобились для залога. После эмиграции он сменил имя на Морис Маркин.

Из Нью-Йорка Маркин отправился в Чикаго, где жил у своего дяди. Он выполнял мелкие работы для разных людей, в том числе у портного, который обучил его своему ремеслу. Когда портной умер, Маркин выкупил в кредит его дело у его вдовы.

Накопив со временем денег, он помог переехать в США семерым братьям и двум сестрам. Затем Маркин в компании с одним из братьев открыл фабрику, которая производила брюки по государственным контрактам во время Первой мировой войны. Эта компания процветала и после войны.

 Жители Чикаго в ожидании такси. 1930-е

В 1921 году Морис Маркин занялся автомобильным бизнесом, приобретя компанию по производству кузовов у инженера по имени Ломберг. Ранее Маркин одолжил Ломбергу 15 000 долларов, чтобы удержать компанию на плаву. Когда это не удалось, Ломберг обратился к Маркину за дополнительной ссудой. Маркин отказался, и вместо этого сам приобрел компанию – завод по изготовлению корпусов для автомобилей такси.

Фирма, закупавшая эти корпуса и собиравшая автомобили, вскоре обанкротилась. Маркин купил ее и объединил две компании. Чтобы привлечь капитал, он выпустил и продал 25 000 акций новой компании. Так 2 февраля 1922 года в Чикаго появилась фирма по производству таксомоторов Checker Cab Manufacturing Company. Это название почти полностью повторяло название чикагской службы такси Checker Cab. По сути, это был единственный заказчик, которому сходство названий пришлось явно не по душе. И тогда Маркин изменил название на Taxi Cab Manufacturing.

В июне 1922 года на улицах Чикаго появилась новая модель такси Сhecker C. Слово checkers переводится с английского, как «шашки». Вот и на новых автомобилях стекло габаритных огней было клетчатым – как доска для игры в шашки.

Чтобы новые водители садились за баранку машин именно его производства, Маркин был вынужден постоянно делать «откаты» руководству фирмы Checker Cab. В конечном итоге ему сделали крупный заказ на поставку новых автомобилей, но при этом потребовали заплатить по 200 долларов с каждой машины. Маркин отказался платить и подал в суд за нарушение условий контракта.

Параллельно Морис Маркин попытался сделать компанию Checker Cab своей. Дело в том, что все таксисты Чикаго были акционерами компании и могли голосовать на выборах совета директоров. Тот, кто смог привлечь на свою сторону более 50 % таксистов, оказался бы хозяином фирмы. Простых акционеров обычно убеждали и переубеждали: иногда деньгами, иногда кулаками специально нанятых громил. Десятки таксистов были избиты, случались даже перестрелки.

Рано утром 8 июня 1923 года в дом Маркина бросили бомбу. Жильцов выбросило из кроватей, но, к счастью, никто не пострадал. Через несколько дней Маркин должен был давать показания в суде, но на процесс он не явился. По нескольким причинам. Во-первых, бомба была явным намеком на то, что заниматься пассажирскими перевозками ему не следует. Во-вторых, со дня на день его самого должны были посадить по так называемому «закону о торговле воздухом». Выпуская акции, он и его заместитель слегка улучшили бухгалтерскую отчетность, и по бумагам стало выходить, что капитал компании составляет миллион долларов – во много раз больше, чем было на самом деле. Обоих в итоге приговорили к штрафу в 2000 долларов и 30 дням тюрьмы. Маркин подал апелляцию на это решение, дошел до Верховного суда, но дело, в конечном итоге, проиграл. Вот почему, чтобы избежать тюрьмы, он уехал из Чикаго и поселился в Каламазу (штат Мичиган). Туда же был переведен и его завод. Обосновавшись в новом штате, он вернул своей фирме название Checker Cab Manufacturing. А в 1927 году губернатор Иллинойса, уходя с поста, помиловал Маркина по делу о «торговле воздухом».

В конце 1920-х дела на фабрике в Каламазу шли прекрасно. С каждым годом с конвейера сходило все больше автомобилей. За несколько месяцев до начала Великой депрессии 1929 года Маркин объявил о строительстве нового корпуса стоимостью в миллион долларов. Таксомоторы Checkers появились на улицах Детройта и Нью-Йорка.

Затем он приобрел обанкротившуюся компанию по производству автомобилей Commonwealth Motors, а вместе с ней – бухгалтера Ральфа Окленда. Затем Маркин рискнул и приобрел закрытый завод по производству шасси Handley-Knight и кузовной завод Dort в Каламазу. В результате его компания Checker Cab Manufacturing быстро стала лидером на рынке автомобилей для таксопарков.

 Такси на плановой проверке моторов. 1930-е

А в 1929 году Маркин выкупил у своего конкурента Джона Херца компанию такси Yellow Cab Company. Это была фирма того самого Джона Херца, который первым придумал разукрашивать машины такси в желтый цвет. А тот, в свою очередь, сосредоточился на краткосрочной аренде автомобилей, и его корпорация Hertz в настоящее время является одной из крупнейших в этой сфере.

Расширяя свой бизнес, Морис Маркин купил фирму Parmalee, также занимавшуюся такси-перевозками, и в 1933 году его компания стала крупнейшим в мире производителем таксомоторов. В следующем году, несмотря на Великую депрессию, зарплата Маркина как президента Checker Cab Manufacturing составила 49 111 долларов. В 1940 году она равнялась уже 73 041 доллару (для сравнения: средний доход американцев в 1940 году составлял 877 долларов в год).

В 1932 году Маркин давал показания во время суда над мэром Нью-Йорка Джимми Уолкером, обвинявшимся в получении взяток за предоставление муниципальных контрактов. Маркин заявил, что просто говорил с мэром о городском такси. Мэр же говорил, что и такого разговора не помнит. В результате в дело вмешался сам президент Рузвельт, и Уокер предпочел сам уйти в отставку 1 сентября 1932 года.

В 1937 году Маркина снова обвинили в махинациях с ценными бумагами. К счастью, судья ограничился предупреждением о недопустимости в дальнейшем нарушать закон. В следующий раз бизнесмен появился в суде уже в качестве свидетеля обвинения. Главу транспортной службы штата Нью-Йорк Чарльза Харнетта обвиняли в получении взяток от городской службы такси: на протяжении четырех лет Маркин платил ему ежемесячно по 1000 долларов, а иногда больше, в общей сложности передав чиновнику 67 000 долларов.

В 1938 году Маркин вошел в первую двадцатку жителей Америки, застраховавших жизнь на самую крупную сумму. Он оценил свою жизнь в 3,5 млн долларов, а лидер списка, стальной король Пьер Дюпон – всего в два раза дороже.

В 1940 году компания Маркина стала крупнейшим владельцем американских такси. Во время Второй мировой войны Маркин снова работал на армию, как и в Первую мировую, но на этот раз он поставлял уже не военную униформу, а автомобили.

Личная жизнь уроженца Смоленска тоже бурлила. Он развелся с женой, обвинив ее в семейном насилии. Супруга выдвинула встречный иск с таким же обвинением.

В 1951 году он выдал замуж дочь Жозефину, старшую из своих четырех детей, за юриста Герберта Лазаруса, который после этого начал свою карьеру в качестве директора ряда предприятий, контролируемых Маркиным. А до этого, после окончания юридической школы, Лазарус работал юристом в сети кинотеатров Paramount. Потом он ушел в отставку, чтобы открыть частную юридическую практику, а в 1958 году его избрали директором Parmelee Transportation (в 1958 году он стал ее президентом). Он также стал директором Chicago Yellow Cab (в 1956 году) и Checker Motors Corp (в 1961 году).

Герберт Лазарус умер в 1988 году.

В некоторых вопросах Морис Маркин опередил время. Его компания первой стала принимать на работу афроамериканцев и первой же потребовала от водителей обслуживать всех клиентов, независимо от цвета их кожи. В 1969 году на его заводах начался выпуск автомобилей, приспособленных для перевозки людей, передвигающихся в инвалидных колясках.

В 1960 году компания Маркина выпустила культовую модель Marathon, знакомую многим по фильму Мартина Скорсезе «Таксист» с Робертом Де Ниро в главной роли. В конце 60-х годов дело дошло до того, что практически все автомобили всех таксопарков страны использовали именно машины Маркина. В наши дни дело обстоит уже не так. Выпущенные Сhecker автомобили теперь можно увидеть только в гаражах у коллекционеров и в музеях.

Уроженец Смоленска руководил компанией до своей смерти 8 июля 1970 года. После этого во главе фирмы встал его сын Дэвид, получивший степень бакалавра по управлению бизнесом в университете Брэдли. Потом он служил в военно-воздушных силах США, демобилизовался в чине лейтенанта. В конце 1950-х годов Дэвид Маркин начал работать в отцовском бизнесе. Но в 1982 году выпуск машин был прекращен, и компания производила детали кузовов для General Motors – до своего банкротства и закрытия в 2010 году.

Дэвид Маркин увлекался игрой в теннис и много сделал для поддержки этого вида спорта. В 1989–90 годах он даже был президентом Ассоциации тенниса Соединенных Штатов.

В семье отца Романа было пять человек: он сам, матушка, два сына – Василий и Александр и дочь-подросток. Но в этой небольшой по тем временам семье пришлось в юные годы Александру пережить два страшных удара. Его брат Василий, уже оканчивавший семинарию, утонул в Днепре, катаясь на лодке. А сестра Нина умерла в восемь лет от какой-то внутренней болезни (говорили, что она заразилась паразитами от собаки, которую очень любила ласкать). Смерть девочки – белокурой, хорошенькой и веселой – произвела страшное впечатление на весь приход. И, конечно, Александр это страшное семейное горе носил в своей душе до конца своих – тоже не очень долгих – дней.

В июле 1893 года читателей газеты «Смоленский вестник» взбудоражило сообщение: «На днях в Лопатинский сад приедет воздухоплаватель, который будет подниматься на воздушном шаре на высоту 1000 футов и с парашютом опускаться на землю». И действительно, вскоре в Смоленск приехал пионер русского воздухоплавания и парашютизма Станислав Древницкий со своей 20-летней ученицей Яниной Мей.

Зрители увидели поднимавшийся в небо воздушный шар с прикрепленной под ним трапецией, на которой сидела девушка. Поднявшись на высоту 300 метров, она спрыгнула вниз с парашютом. Как писала местная пресса, смелую девушку, приземлившуюся в «одном из садов Свирской слободы», смоляне приветствовали аплодисментами и овациями.

Маленький Саша Беляев, конечно же, был среди восторженных зрителей, и с тех пор его охватило безудержное желание летать. Он пытался это делать – например, прыгал с крыши сарая с отцовским зонтиком в руках.

Александр был натурой увлекающейся. С ранних лет его влекла к себе музыка, он самостоятельно научился играть на скрипке, рояле, мог самозабвенно музицировать часами. Еще одной «забавой» были занятия фотографией, причем в самом эксцентричном варианте – съемках «фотографий ужасов». Мечтал юноша и о полетах: мастерил планер, пытался взлетать, привязав к рукам веники. Он рос непоседой, любил всевозможные розыгрыши и шутки, и следствием одной из его шалостей стала травма глаза, за которой последовало ухудшение зрения.

Отец желал видеть в сыне Александре продолжателя своего дела и отдал его в 1891 году в Смоленское духовное училище, а с 1895 года он уже учился в семинарии.

В 1901 году Александр окончил ее, но священником не стал, напротив, он вышел оттуда убежденным атеистом. В том же году он подписал контракт с театром смоленского Народного дома и по март 1902 года играл в спектаклях «Ревизор», «Безумные ночи», «Лес», «Бешеные деньги» и др. А потом он наперекор отцу поступил в Демидовский юридический лицей в Ярославле.

В январе 1905 года, в связи со всероссийской забастовкой студентов, занятия в лицее были прекращены, и Александр Беляев вернулся домой. А 27 марта (9 апреля) того же года умер его отец.

После смерти отца будущему писателю пришлось подрабатывать: Александр давал уроки, рисовал декорации для театра, играл на скрипке в оркестре цирка. По окончании Демидовского лицея он получил должность частного поверенного в Смоленске и скоро приобрел известность хорошего адвоката. У него появилась постоянная клиентура.

Постепенно у него появились кое-какие материальные возможности: он смог снять и обставить хорошую квартиру, приобрести неплохую коллекцию картин, собрать большую библиотеку. Закончив какое-либо дело, он отправлялся путешествовать за границу: побывал во Франции, Италии, посетил Венецию.

Плюс еще в 1906 году появилась его первая статья – «О Хлудовской фабрике (рассказ рабочего)». Однако на ниве социальной журналистики Александр долго не задержался – больше он печатал в «Смоленском вестнике» рецензии на спектакли и концерты. Заметки выходили под псевдонимом «-В-la-f-» или с подписью «Б». В 1910 году Александра Беляева взяли в штат газеты, а в 1913–1915 годах он работал секретарем редакции газеты.

Соответственно, в 1914 году Александр Романович полностью оставил юридическую практику.

Прекрасными для него были путешествия в древнее Гнёздово, что за несколько километров от Смоленска. Туда ездили на ночь и ночевали на сеновале у крестьянина, с которым был знаком Александр Романович. А рано утром, вооруженные лопатами, выходили из деревни по направлению к курганам, к местам древних захоронений. Курганов было много, и многие из них представляли собой очень большие сооружения, разрывать которые без особого разрешения было запрещено. Мужчины решались копать только самый маленький курганчик, в котором нельзя было рассчитывать найти что-либо интересное. Женщины довершали работу мужчин руками, очень осторожно, и иногда находили небольшой глиняный горшок. Один раз нашли какие-то костяные бусы и небольшой обрывок кольчуги. Эти «трофеи» Александр Романович сдавал в местный краеведческий музей.

Домашний театр Беляевых в Смоленске пользовался широкой известностью, гастролировал не только по городу, но и по его окрестностям. Однажды, во время приезда в Смоленск столичной труппы под руководством К.С. Станиславского, Александру Романовичу удалось заменить заболевшего артиста – сыграть вместо того в нескольких спектаклях. Успех был полным, и Станиславский даже предложил Беляеву остаться в труппе, однако тот по неизвестной причине отказался.

Началась Первая мировая война, и Беляева не взяли в действующую армию по состоянию здоровья – дала о себе знать полученная в детстве травма спины. А в 1915 году он заболел туберкулезным плевритом. Лечение оказалось неудачным – развился туберкулез позвоночника, осложнившийся параличом ног. Тяжелая болезнь на шесть лет приковала его к постели, три из которых он пролежал в гипсовом корсете.

Молодая жена, Вера Былинская, его покинула, сказав, что не для того она выходила замуж, чтобы день и ночь ухаживать за больным. Потом в поисках специалистов, которые могли бы ему помочь, Александр Романович с матерью и старой няней попал в Ялту.

Александр Беляев со смоленским другом Николаем Высоцким. 1910-е

 Александр Беляев. 1915

Но до этого он переехал в Ростов-на-Дону, где сотрудничал с ростовской газетой «Приазовский край» и опубликовал первый свой фантастический рассказ «Берлин в 1925 году».

В Ялте, в больнице, он начал писать стихи. Не поддаваясь отчаянию, он занимался самообразованием: изучал иностранные языки, медицину, биологию, историю, технику, много читал Жюля Верна, Герберта Уэллса и Константина Циолковского.

В 1919 году он познакомился со своей будущей женой Маргаритой Константиновной Магнушевской, работавшей в библиотеке.

Весной 1919 года от голода умерла мать Беляева, а сын – больной, в гипсе, с высокой температурой – даже не смог проводить ее на кладбище. И только в 1921 году Беляев поднялся с постели, а в 1922 году, победив болезнь, он вернулся к полноценной жизни.

Сначала он стал воспитателем в детском доме, потом его устроили на должность инспектора уголовного розыска – он организовал там фотолабораторию, но позже пришлось уйти в библиотеку. Жизнь в Ялте была очень тяжелой, и Александр Романович с помощью знакомых перебрался с семьей в Москву, где устроился на работу юрисконсультом. Там он начал серьезную литературную деятельность.

Александр Романович печатался в московских журналах «Вокруг света» и «Всемирный следопыт», в которых впервые были опубликованы его научно-фантастические романы и повести. Через три года переехал в Ленинград, затем ненадолго – в Киев, но в 1931 году с семьей опять вернулся в Ленинград. Он встречался с английским писателем Гербертом Уэллсом, состоял в переписке с основоположником современной космонавтики Константином Эдуардовичем Циолковским, обсуждал с ним технические детали своих романов и рассказов.

Умер Александр Романович Беляев, один из основоположников советской научной фантастики (среди наиболее известных его романов – «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Ариэль» и многие другие), которого за значительный вклад в литературу и провидческие идеи называли «русским Жюлем Верном», от голода и холода в январе блокадного 1942 года в городе Пушкин Ленинградской области.

Город был оккупирован фашистами, и гестапо заинтересовалось документами писателя. Из дома исчезла папка с документами, все бумаги Беляева перебрали во время тайного обыска. Маргарита Константиновна по вечерам переносила рукописи будущих романов в темный чулан соседней квартиры, оставленной жильцами. Писатель тяжело заболел и больше уже не вставал. Он умер на 58-м году жизни.

Писатель Беляев, что писал научно-фантастические романы вроде «Человек-амфибия», замерз от голода у себя в комнате. «Замерз от голода» – абсолютно точное выражение. Люди так ослабевают от голода, что не в состоянии подняться и принести дров. Его нашли уже совершенно закоченевшим…

ОЛИМПИАДА ГЕОРГИЕВНА ПОЛЯКОВА (ЛИДИЯ ОСИПОВА), русская журналистка, писательница, эмигрантка

Александр Романович Беляев был похоронен в братской могиле, и место его захоронения достоверно не известно. А памятная стела на Казанском кладбище города Пушкина установлена на могиле его жены.

 Борис Васильев и Зоря. 1940-е

После окончания студии при Госкино СССР по сценариям Васильева были поставлены художественные фильмы «Очередной рейс» и «Длинный день». В 1971 году на экраны вышел фильм «Офицеры», получивший широкую известность в СССР.

Первое же крупное литературное произведение писателя, повесть «А зори здесь тихие…», вышедшая в 1969 году, принесло ему известность и любовь читателей. Спустя несколько лет это произведение было экранизировано С.И. Ростоцким, а ее создатели были удостоены Государственной премии СССР. Интересно отметить, что фильм был номинирован на премию «Оскар» в 1973 году.

Сюжет повести писателю подсказала жена, Зоря Альбертовна. Она нашла в газете заметку о роте солдат, столкнувшейся в 1942 году в глубоком тылу, в Карелии, с немецкими диверсантами и сгинувшей в неравном бою. Только там все бойцы были мужчинами. Борис Львович прочитал и сказал:

– Ну, что ты мне принесла? Мужчины – они и есть мужчины. Им на роду написано – погибать на войне.

А она хитро посмотрела на него:

– Боренька, а ты подумай, что здесь можно изменить…

Повернулась и ушла.

Зоря Альбертовна была очень красивой женщиной. Васильев посмотрел ей вслед, и его озарило: главными героями повести должны быть женщины! Беззащитные и самоотверженные. И они непременно должны погибнуть…

Борис Васильев никогда не ставил перед собой цели щадить чувства читателя. Финал большинства его произведений трагичен, как обнаженный, пульсирующий от боли нерв. Послевкусие – горькое! За последней закрытой страницей – очищающие душу слезы, потому что добро, как всякое нравственное начало, уязвимо. Именно поэтому многие литературные критики до сих пор считают историю сопротивления и гибели пяти девушек в «А зори здесь тихие…» одной из лучших книг о Великой Отечественной, впервые поднявшей тему женщины на войне.

ВЛАДИМИР АНАТОЛЬЕВИЧ КАРНЮШИН, российский филолог, краевед

Перу Б.Л. Васильева принадлежит множество рассказов, повестей и исторических романов: «Вы чьё, старичьё?», «В списках не значился», «Завтра была война», «Иванов катер», «Не стреляйте в белых лебедей», «Вещий Олег», «Александр Невский», «Владимир Мономах», «Были и небыли» – вот далеко не полный список самых известных его творений.

По произведениям Б.Л. Васильева вышло 24 (!) фильма.

Борис Львович очень редко бывал в родном Смоленске.

Почему?

Возможно, из-за того, что именно в Смоленске в свое время у него возник крупный конфликт, связанный со статьей «Мне стыдно».

В Смоленске в свое время возник сильнейший конфликт, связанный со статьей Бориса Львовича «Мне стыдно». Наши чиновники-коммунисты, прочитавшие публикацию, чуть с ума не сошли! Васильев не жаловал Сталина и КПРФ. Объясню почему. Борис Львович ушел из армии в 1954 году, в самый разгар борьбы с космополитизмом. Его вызвали к начальству и поставили перед фактом: выступить с докладом, в котором красноречиво описать, что все евреи – враги и сволочи. Борис Васильев оказался категорически, объяснив причину своего несогласия: «Моя жена еврейка. Я люблю ее».

ВЛАДИМИР АНАТОЛЬЕВИЧ КАРНЮШИН, российский филолог, краевед

И еще один факт, связанный с «чиновничьим» Смоленском. 20 мая 1994 года Б.Л. Васильеву за большой вклад в русскую литературу, в знак признательности к нему жителей Смоленска, было присвоено звание «Почетный гражданин города-героя Смоленска». Но звание присвоили, а вручить знак лично в руки… забыли! И вручили лишь в 2005 году.

А ведь Борис Львович скучал по своей малой родине. Последний раз он был в Смоленске в 1993 году. И он рвался в Смоленск, но после второго инфаркта чувствовал себя очень плохо.

В 2013 году умерла от бронхита в реанимации больницы Зоря Альбертовна. Писатель очень тяжело воспринял ее смерть и пережил ее всего на пару месяцев. Он умер в Москве на 89-м году жизни 11 марта 2013 года. Похоронили его на Ваганьковском кладбище рядом с супругой.

В 2014 году в средней школе № 17 города Смоленска был открыт музей Б.Л. Васильева. В том же году, в день 90-летия со дня рождения писателя, в Смоленске были открыты мемориальная доска и бронзовый бюст.

 Мемориальная доска и ее автор

Мемориальная доска Борису Васильеву установлена на здании бывшей школы № 13, где учился будущий писатель (ныне это Смоленская сельскохозяйственная академия). Автор барельефа – скульптор, член Смоленской организации Союза художников России, доцент кафедры дизайна Смоленского гуманитарного университета П.А. Фишман.

Бюст в сквере между домами № 3 и № 5 по улице Тухачевского был установлен на полутораметровом красном гранитном постаменте, который украшает табличка в виде раскрытой книги, на страницах которой начертано: «Писатель Борис Васильев. 1924–2013». Его автор – смоленский скульптор В.С. Гращенков, победитель открытого конкурса на лучший проект памятника.

Ольга воспитывалась бабушкой и мамой – Екатериной Николаевной – в дворянских традициях. Ее воспитывали в строгости, прививали хорошие манеры, любовь к чтению и музыке. С детства девочка хотела стать артисткой и стремилась к своей цели.

А что же ее отец?

Родители Ольги развелись, когда ей было три года, но с отцом она дружила всю жизнь.

В книге Н.Б. Чернова читаем: «Папа – он артист, служил в легендарном ансамбле Александрова. С Катей они расстались по ее инициативе. Шумная, бойкая, та любила компании, а он по натуре был домоседом. Отец мой будущий во время войны в Москву попал, так здесь и остался. Но до конца дней они с бывшей женой, мамой Ольги, сохраняли теплые отношения. И Катя Воронец к нам в Москву приезжала погостить, и мы с мамой и папой у них в Смоленске бывали».

Ольга Воронец пела с детства. В 1943 году она окончила школу и поступила во ВГИК, в мастерскую В.В. Ванина. Затем перешла в Оперную студию в Сокольниках на эстрадное отделение. Поселилась в Москве у отца.

Брат певицы Николай Борисович Чернов позднее вспоминал о тех временах:

Другая история… Таких историй тогда было великое множество. Вот, например, о своем первом супруге – эстрадно-опереточном певце Евгении Григорьеве – Ольга Воронец рассказывала, что они не были расписаны. Познакомились они в Смоленске, затем его забрали на фронт. Она ждала его, а в 1948 году его посадили на шесть лет за то, что он, оказавшись в плену, пел в немецком ансамбле. После освобождения ему не разрешили жить в Москве. Его отправили в Кемерово. Отец спросил Олю:

– Ты Женю любишь, наверное, последуешь за ним?

А она ответила:

– Любить люблю, но в Кемерово не поеду.

Так они и расстались, и из-за этого она еще долго считалась неблагонадежной, и до середины 60-х годов ей не давали прописку в Москве.

В 1947 году прошли первые выступления Ольги Воронец на сцене Центрального клуба милиции, затем в вокальной группе Оркестра народных инструментов Московской областной филармонии. В 1956–2006 годах она была солисткой Москонцерта. А в Сибири – какая ей светила карьера?

Природа наделила Ольгу красивым грудным голосом, музыкальностью и темпераментом.

Брат певицы Н.Б. Чернов позднее рассказывал о сестре:

В конце 1940-х годов Ольга Воронец познакомилась с Борисом Ивановичем Фоминым, автором знаменитой песни «Дорогой длинною, да ночкой лунною…». Он был известным тогда композитором. Воронец было чуть за двадцать, Фомину – под пятьдесят. Были ли между ними романтические отношения – об этом история умалчивает. Но он точно помогал ей советами. Например, она сначала хотела выступать с цыганскими романсами, но Борис Иванович отговорил:

– С таким репертуаром будешь всю жизнь мотаться по клубам-ресторанам, а вот на большую сцену не пробьешься.

И тогда Ольга взялась за песни советских композиторов, а затем открыла для себя и народный жанр.

Брат певицы Н.Б. Чернов позднее рассказывал:

В 1956 году на Международном фестивале во Франции Ольга Воронец произвела такое впечатление исполнением песни «Калинка», что в парижских газетах ее назвали «Олей-Калинкой», и это имя к ней и пристало.

Первым официальным мужем Ольги Воронец стал баянист Рафаил Бабков.

Высокая занятость певицы не оставляла времени на новые знакомства, свидания, хотя красавица не могла не привлечь к себе внимание. В итоге Ольга Воронец сблизилась с коллегой, музыкантом, который покорил ее, прежде всего, профессионализмом. Вместе супруги выступали на сцене, ездили на гастроли по всему миру. В течение 14 лет сохранялись семейные отношения, в которых главной проблемой стали запои мужа и романтические увлечения на стороне.

Второй супруг певицы работал физиотерапевтом в Центральном институте травматологии и ортопедии, где они и познакомились. Владимир Соколов был ее лечащим врачом, когда она пыталась избавиться от болей в спине.

Ольга Воронец и Рафаил Бабков. 1950-е

Несмотря на разницу в возрасте (муж был младше жены на 14 лет), первое время отношения развивались гармонично. Позже Владимир окончил Академию внешней торговли, развивал собственный бизнес, благодаря поддержке знаменитой жены. Но второй супруг, как и первый, злоупотреблял спиртными напитками, и в 2012 году он скончался от водянки. После почти сорока лет совместной жизни Ольга Борисовна осталась одна.

А в 1978 году О.Б. Воронец было присвоено звание народной артистки РСФСР.

Ее песни, которые стали хитами и ее визитными карточками, это «Зачем вы, девочки, красивых любите» (Е.Н. Птичкин, И.Д. Шаферан), «А где мне взять такую песню» (Г.Ф. Пономаренко, М.К. Агашина), «Гляжу в озера синие» (Л.В. Афанасьев, И.Д. Шаферан), «Очаровательные глазки» (И.К. Кондратьев), «На тебе сошелся клином белый свет» (О.Б. Фельцман, М.И. Танич, И.Д. Шаферан) и др. Да-да, знаменитая песня «На тебе сошелся клином белый свет» впервые прозвучала в исполнении Ольги Воронец в 1967 году, а Эдита Пьеха, Иосиф Кобзон, Ирина Аллегрова и Тамара Гвердцители – все это было потом.

Задачу эстрады я вижу в том, чтобы увлечь песней, заставить зрителей сопереживать, подвести их к тому состоянию, которое древние называли «катарсисом», – к духовному очищению.

ОЛЬГА БОРИСОВНА ВОРОНЕЦ, советская и российская певица

Во все годы своей творческой деятельности Ольга Борисовна не забывала о своей малой родине и практически ежегодно приезжала в Смоленск с благотворительными концертами, выступая на главных площадках города, в трудовых коллективах. Ее голос звучал со сцены, независимо от того, сколько было слушателей – 10 000 человек на площади или 10–20 человек в каком-нибудь «красном уголке».

Выступая с многочисленными концертами на сценических площадках городов России и других стран, О.Б. Воронец всегда рассказывала о городе-герое Смоленске и всех зрителей приглашала непременно побывать на своей героической малой родине.

21 сентября 2009 года за большой личный вклад в развитие музыкально-исполнительского искусства и прославление города Смоленска, его истории и культурного наследия в России и за рубежом Воронец Ольге Борисовне было присвоено звание «Почетный гражданин города Смоленска».

Она ушла из жизни в 5 часов утра 2 августа 2014 года – в Москве.

Последние годы Ольга Борисовна очень тяжело болела, фактически не ходила… Близкие люди ее подбадривали:

– Сейчас подлечим тебя и поедем в Смоленск! Там же тебя Вера Семеновна ждет.

И она сразу оживала:

– Да-да, как только станет лучше – сразу в Смоленск!

Вера Семеновна – это была ее школьная подруга Ольги, они дружили больше 80 лет! Певица очень любила приезжать к ней в гости, они усаживались в прохладном садике и часами разговаривали…

Ее похоронили на Тихвинском кладбище в Смоленске рядом с матерью Екатериной Николаевной. Так она сама завещала, и земляки выполнили ее последнюю волю.

Прославленная певица была человеком крещеным, верующим, воцерковленным. Именно поэтому отпевали Ольгу Борисовну Воронец в любимом ею Смоленском кафедральном Свято-Успенском соборе, в котором за свою долгую жизнь она неоднократно горячо молилась.

Н.Б. Чернов, ее брат, тогда сказал: «Она невероятно любила Смоленск, это был город ее детства. Она была исключительно сильным человеком, независимым. Это, знаете, как образ настоящей русской женщины по Некрасову – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Вот и она была такой волевой. Ей предстояла сложнейшая операция, а она очень не хотела ее делать. Но у нее была гангрена, адские боли… А Ольга Борисовна никогда не жаловалась и не признавалась в своей слабости. Конечно, она была женщиной, поцелованной богом… У нее был невероятный талант, она могла исполнять песни любого жанра!»

Траурный митинг прошел у памятника на могиле матери певицы. Его когда-то сама Ольга Борисовна привезла в Смоленск из Москвы.

Н.Н. Алашеев, глава администрации города Смоленска, отметил: «Ни у кого из присутствующих здесь сомнения нет, что память о золотом голосе России, об этой прекрасной женщине навсегда останется в наших сердцах».

* * *

Известный эстрадный исполнитель Эдуард Анатольевич Хиль тоже родился и учился в Смоленске. Но информацию об этом периоде жизни певца пришлось собирать буквально по крупицам.

Согласно распространенным данным, он родился 4 сентября 1934 года в храме Петра и Павла, где располагался роддом. Однако, по словам самого Хиля, он родился в 1933 году, но во время эвакуации документы были утеряны, и при оформлении новых документов был поставлен 34-й год рождения.

Эдуард Хиль родился в семье механика Анатолия Васильевича Хиля и Елены Павловны Калугиной. Со стороны отца у Эдуарда были дед Василий Нилович Хиль (он возглавлял церковный хор и был репрессирован) и бабушка Федора Хиль (домохозяйка). Со стороны матери у него были дед Павел Трофимович Калугин (участник строительства Беломорканала) и бабушка Александра Фоминична Калугина (железнодорожный билетный кассир).

Точное происхождение фамилии предков Хиля по мужской линии неизвестно. Сам он, со слов неназванного профессора, выдвинул две версии: от праславянского хиль (холм) или от испанского имени Хиль (Gil).

Сам Эдуард Анатольевич рассказывал об этом так: «Есть две версии. У одного из праславянских племен был такой царь Хильвуд. Вуд – лес, хиль – холм, гора. А еще Хиль – испанское имя. Есть даже такая пьеса “Дон Хиль – зеленые штаны”. Мои предки из Смоленска, дед – с Березины. Под Брестом есть станция Тэвли, там множество Хилей живет. Быть может, какой-то испанец, раненный при отступлении наполеоновских войск, остался на Березине. У Наполеона были наемные полки из Испании. Фамилию Хиль я встречал в Латинской Америке, Португалии, Европе, Швеции и России – везде».

Детство Эдуарда Хиля, которое пришлось на Великую Отечественную войну, было тяжелым. Когда фашисты напали на Советский Союз, Эдуард вместе с матерью и отчимом (родители на тот момент уже развелись) жил в Смоленске. Хиль вместе с другими детьми эвакуировался за полтора часа до того, как город был захвачен врагами. Попал в детский дом поселка Раевский под Уфой. С родителями воссоединился в 1943 году, когда Смоленск освободили от оккупации. Когда мать отыскала его, он сильно недоедал, был в состоянии глубокой дистрофии и не мог самостоятельно ходить. Мать вылечила его.

Будучи подростком, он много курил, но бросил в 18 лет, когда начал заниматься вокалом.

С 1944 по 1949 год Эдуард Хиль учился в средней общеобразовательной школе № 27, и сейчас она носит его имя. По окончании седьмого класса он уехал в Ленинград, поступать в техникум. Более подробных сведений о детских годах Эдуарда Хиля отыскать не удалось. Но, по воспоминаниям его одноклассника Анатолия Столярова, он учился хорошо, однако отличником не был. Он жил на Дачной улице. Чертова моста еще не было, и друзья добирались в школу через овраги – особенно сложно было, если шли дожди. Анатолий Столяров не помнит, чтобы Эдуард занимался самодеятельностью, а вот рисовал он хорошо. Парень он был разудалый, любил подраться. А выясняли отношения мальчишки постоянно. Обычно было так, если кого-то что-то не устраивало, сразу поступало предложение: «Давай стукнемся». Вот так и «кулачились» постоянно. Отношения выясняли один на один чаще всего на улице, а иногда и прямо в школе, на переменах.

 Эдуард Хиль. 1960-е

В 1949 году Эдуард Хиль окончил седьмой класс и уехал в Ленинград, там у него жил дядюшка. До этого он послал дяде несколько своих рисунков, а тот показал их знакомому художнику. Художник сказал, что у мальчика есть способности, поэтому Эдуарду было предложено поехать в Ленинград поступать в Мухинское училище. Но когда он приехал, выяснилось, что в училище надо будет проучиться семь лет, что в планы Эдуарда не входило, так как он собирался жить в период обучения в квартире дяди, но у того была большая семья, и Эдуард не хотел стеснять их на целых семь лет. В результате он поступил в Ленинградский полиграфический техникум, так как там продолжительность обучения была значительно меньше. Параллельно он занимался в оперной студии Дворца культуры имени Кирова, работал мастером на фабрике офсетной печати и учился в вечерней школе музыкального образования.

Сам Эдуард Анатольевич рассказывал: «В школе я неплохо рисовал, поэтому собирался поступать в Мухинское училище. Но учиться там нужно было целых семь лет. И я сдал экзамены в… Ленинградский полиграфический техникум, а параллельно занимался в музыкальной школе. Затем поступил на подготовительное отделение в консерваторию, поскольку хотел стать оперным и камерным исполнителем. Но судьба распорядилась по-другому. Из-за гастролей я опоздал на конкурс Мусоргского и попал на конкурс эстрадных исполнителей. Выступил – и получил звание лауреата. Затем в 1965 году принял участие в конкурсе в Сопоте, где тоже был в числе призеров. И после этого начал выступать с сольными концертами».

Эдуард Хиль – первый исполнитель песен «Лесорубы» (А. И. Островский, М. И. Танич), «Лунный камень» (А. И. Островский, И. И. Кашежева), «Голубые города» (А. П. Петров, Л. В. Куклин).

И если бы он спел лишь одну песню «С чего начинается Родина», то уже вошел бы в историю эстрадной песни, а были ведь еще «Как провожают пароходы», «Как хорошо быть генералом», «У леса на опушке жила зима в избушке», «Ах, море, море», «Ходит песенка по кругу» и много других замечательных песен.

Он пел самые светлые, радостные песни советской эстрады, заражая своим оптимизмом миллионы людей. Но его самого при этом жизнь по головке не гладила…

Детство будущего певца, как уже говорилось, было непростым. Семья распалась. В эвакуации он участвовал в художественной самодеятельности, часто выступал в госпитале перед ранеными. Вместе со своим другом Эдуард дважды пытался сбежать на фронт, но оба раза их возвращали обратно. От родного Смоленска, в который он вернулся в конце 1943 года, остались одни руины.

После распада Советского Союза Эдуард Хиль в поисках «свободного заработка» периодически выезжал для выступлений в европейские страны и США. Он выступал в парижском кабаре «Распутин». В Ленинграде он жил на улице Рубинштейна, а потом приобрел небольшой участок земли в деревне Малая Удрая в Новгородской области. Когда его редко приглашали на концерты, он жил там подолгу.

А в 2010 году Эдуард Хиль вдруг пережил очередной всплеск популярности. Это произошло благодаря появлению в интернете ролика, где певец исполняет «Вокализ» Аркадия Островского, изначально имевший название «Как я рад, ведь я, наконец, возвращаюсь домой». Этот «древний» киноролик был, скорее всего, фрагментом кинопленки, снятой на гастролях в Швеции в 1976 году.

Эдуард Хиль получил неслыханную популярность среди пользователей сети по всему миру, особенно в США, где исполнителю дали шуточное прозвище «мистер Trololo». Видеоклип стал настолько популярным, что его спародировал в день получения «Оскара» известный киноактер Кристоф Вальц, а потом вокализ использовали в одной из серий создатели американского мультсериала «Гриффины». Сувениры и футболки с изображением Хиля стали чуть ли не самым продаваемым товаром в британских интернет-магазинах.

Это удивительно, но свою песню Аркадий Ильич Островский написал в 1966 году, и в ней были такие слова: «Я скачу по прерии на своем жеребце, мустанге, а моя любимая Мэри за тысячу миль отсюда вяжет для меня чулок». Советская цензура сочла воспевание иностранных ковбоев недопустимым и разрешила Эдуарду Хилю исполнять композицию только в виде вокализа – одними звуками. Песня получилась озорная, а ее второе рождение стало возможным благодаря американскому подростку, который нашел где-то старенькую запись Хиля и выложил ее в YouTube.

 Надгробие Эдуарда Хиля на Смоленском кладбище

После нового витка популярности Эдуард Хиль дал сольный концерт в легендарном московском клубе «16 тонн». Он участвовал в концертах вплоть до своей болезни в апреле 2012 года. Ему даже предлагали мировое турне.

Эдуард Анатольевич был госпитализирован с тяжелым нарушением мозгового кровообращения 8 апреля 2012 года, и в больнице у него диагностировали стволовой инсульт. 28 мая его перевели в отделение анестезиологии-реанимации НИИ имени А. Л. Поленова, где он скончался 4 июня 2012 года на 78-м году жизни. Он похоронен на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга.

Кстати, это кладбище называется Смоленским, так как, согласно преданию, в первые годы строительства Санкт-Петербурга на южном берегу речки Маякуши, на Васильевском острове, погребли рабочих артели плотников и землекопов из Смоленской губернии.

Параллельно он писал музыку для спектаклей в драматическом и кукольном театрах Смоленска. Его песни звучали на праздничных концертах и смотрах художественной самодеятельности.

Смоленск полюбился композитору, и он задумал создать сто́ящую песню о городе. В самом начале 50-х годов родилось музыкальное произведение на стихи Ивана Зарайского, но оно не имело успеха. В 1951 году, в канун Дня освобождения города от немецко-фашистских захватчиков, в газете «Большевистская молодежь» была напечатана песня И. М. Трушкина на стихи Николая Журковича. Она понравилась художественному руководителю хора областной филармонии и вошла в репертуар коллектива, с которым у Трушкина завязалось творческое сотрудничество.

А Иван Митрофанович продолжал творческие поиски. Им была написана музыка к стихам Исаака Хацкевича – получился студенческий вальс «В Кутузовском саду». В творческом содружестве с Алексеем Бодренковым родилась песня «Вдали горят огни большого города». Но все это было как-то не то. И вот в 1964 году тот же Бодренков предложил композитору свое стихотворение «Смоленск».

Алексей Михайлович Бодренков был родом из села Высокое Дорогобужского уезда (бывшего Семлёвского, а ныне Вяземского района). Он родился в простой крестьянской семье. В 1936 году, когда парню было всего 14 лет, в районной газете «Родина» впервые опубликовали его стихотворение. И Алексею повезло: юношески-наивное произведение о родном крае заметил М. В. Исаковский – тоже уроженец Смоленщины. Прославленный поэт дал Алексею рекомендацию для вступления в члены Союза писателей СССР. А дальше в жизнь А. М. Борденкова, как и в жизни миллионов людей, вмешалась война – пришлось пойти в военно-пехотное училище, а потом были осажденный Ленинград, сражения в Прибалтике и Румынии.

Демобилизовавшись в 1946 году, А. М. Бодренков уехал в Казахстан, а в 1948 году вернулся в Смоленск, где годы трудился корреспондентом газеты «Рабочий путь». В качестве журналиста он изъездил Смоленщину вдоль и поперек.

Его стихотворение о Смоленске сначала выглядело так:

И. М. Трушкин написал музыку, и родилась песня. Весной 1964 года она была издана Домом народного творчества в помощь коллективам художественной самодеятельности. Песня пошла в народ. Композитор выезжал в районы, консультировал музыкантов и солистов. Хор Починковского Дома культуры с этой песней участвовал в зональном смотре в честь 50-летия Октябрьской революции в Ленинграде. Вернулся на родину лауреатом 1-й степени, а автор музыки получил диплом 1-й степени. Песня стала звучать на областном радио, на праздничных концертах. Ее пел преподаватель педучилища А. М. Склеенов.

И все же первый секретарь Смоленского обкома партии И. Е. Клименко был не очень доволен: он утверждал, что песня не тронула сердца людей. И когда у областного руководства завязалась дружба с народным артистом СССР Евгением Евгеньевичем Нестеренко, Иван Ефимович обратился к нему с просьбой исполнить песню Трушкина и Бодренкова. Тот лишь попросил заменить пару слов и выполнил просьбу.

5 сентября 1980 года в зале мединститута состоялся концерт, на котором Е. Е. Нестеренко исполнил песню о Смоленске. И. М. Трушкин очень волновался. Он пришел в зал заранее, а когда отзвучавшая песня была вознаграждена бурными аплодисментами и повторена на бис, его радости не было предела. Затем автор музыки и певец стояли, взявшись за руки, и долго кланялись восторженным слушателям. Потом композитор присутствовал на записи песни в местном радиокомитете.

К сожалению, буквально через полгода, 24 февраля 1981 года, Иван Митрофанович Трушкин умер. Ему было 68 лет, и его похоронили на Новом кладбище Смоленска.

А 9 апреля 1981 года в обновленном после реконструкции зале драмтеатра состоялось торжественное собрание, посвященное 20-летию полета Ю. А. Гагарина (тоже, кстати, уроженца Смоленщины) в космос. Е. Е. Нестеренко исполнил песню, получившую название «Первый солдат», в сопровождении Академического оркестра русских народных инструментов Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Н. Н. Некрасова (до того момента песня исполнялась только под аккомпанемент рояля). В конце того же года фирма «Мелодия» выпустила пластинку «Край мой Смоленский», первым произведением на которой была уже ставшая популярной песня в исполнении Нестеренко и оркестра под управлением Некрасова.

Алексей Михайлович Бодренков жил в Смоленске в доме № 4 по улице Конёнкова. В конце 60-х годов по семейным обстоятельствам он переехал в столицу, работал в издательстве «Московский рабочий». Он умер 5 сентября 1984 года и был похоронен на Ваганьковском кладбище.

А 22 сентября 2003 года, решением Смоленского городского Совета, песня А. М. Бодренкова и И. М. Трушкина «Первый солдат» стала официальным гимном города-героя Смоленска. Еще большей торжественности произведению придала аранжировка для хора и оркестра заслуженного деятеля искусств России, председателя Смоленского регионального отделения Союза композиторов Николая Егоровича Писаренко.

Теперь городской гимн выглядит так:

Расследованием российского Межгосударственного авиационного комитета (МАК) было установлено, что все системы самолета до столкновения с землей работали нормально, но из-за тумана видимость на аэродроме была ниже допустимой для посадки, о чем экипаж рейса PLF101 был извещен. Расследование комиссии МАК пришло к выводу, что непосредственной причиной катастрофы стало непринятие экипажем своевременного решения об уходе на запасной аэродром. Плюс системными причинами катастрофы стали существенные недостатки в организации летной работы и подготовке членов экипажа.

Комиссия по расследованию авиационных происшествий государственной авиации МВД Польши пришла к выводу, что причиной катастрофы стало снижение самолета ниже допустимой высоты при чрезмерной скорости в метеорологических условиях, не позволяющих осуществлять визуальный контакт с землей. Также комиссия выделила ошибки экипажа и передачу руководителем зоны посадки неверной информации. Но потом Комиссия по повторному расследованию при Министерстве национальной обороны Польши признала отчет Комиссии МВД Польши недействительным и пришла к выводу, что причиной катастрофы стали преднамеренные взрывы внутри самолета. В расследовании утверждалось, что ремонт самолета проводился под контролем российских спецслужб, что якобы и позволило установить взрывное устройство. Впоследствии польский Сейм возложил ответственность за катастрофу на Россию.

В 2024 году Министерство национальной обороны Польши пояснило, что согласно правовому статусу, единственным обязательным документом, определяющим ход и причины катастрофы, следует считать отчет Комиссии государственной авиации МВД Польши.

Командование 36-го специального транспортного авиационного полка ВВС Польши перед полетом в Смоленск через посольство в Москве просило выделить российского штурмана для помощи в навигации и проведения переговоров с военными диспетчерами на русском языке, но позднее польская сторона от штурмана отказалась. По словам посла Польши в России Ежи Бара, директор Третьего Европейского департамента МИД России С. Ю. Нечаев категорически отговаривал польскую сторону от использования аэропорта в Смоленске.

Утром 10 апреля 2010 года рейс PLF101 вылетел из Варшавы в Смоленск на час позже запланированного времени. Бо́льшая часть полета прошла над территорией Белоруссии.

По плану полета, аэропортом назначения был аэродром Смоленск-Северный в черте российского города Смоленска. Ко времени посадки рейса на аэродроме наблюдались сложные метеорологические условия: низкая облачность и туман. Авиадиспетчер предупредил экипаж Ту-154М о сложных метеорологических условиях и предложил посадить самолет на запасном аэродроме в Минске или в Витебске, однако в день катастрофы аэропорт в Витебске не работал. Также экипаж Ту-154М был проинформирован о том, что российский транспортный самолет Ил-76 не смог произвести посадку на аэродроме Смоленска и вернулся на аэродром вылета.

Радиообмен экипажа Ту-154М с группой руководства полетами аэродрома Смоленск-Северный выполнялся по большей части на русском языке и, отчасти, на ломаном английском. По мнению авиадиспетчера, экипаж испытывал трудности с числительными на русском языке.

В 10:23 руководитель полетов аэродрома Смоленск-Северный запросил у экипажа польского Ту-154М, сколько на самолете осталось топлива. Топлива оставалось 11 тонн. Руководитель полетов сообщил экипажу, что в районе аэродрома Смоленск-Северный видимость составляет 400 метров и что условий для приема нет.

Как потом выяснилось, во время полета в кабине экипажа рейса PLF101 находились двое посторонних лиц, не относящихся к членам экипажа: директор дипломатического протокола польского МИД Мариуш Казана и командующий ВВС Польши Анджей Бласик.

Со слов руководителя полетов Павла Плюснина, экипаж самолета должен был докладывать текущую высоту, но не делал этого. И вход в глиссаду был выполнен с запозданием, что привело к увеличению вертикальной скорости снижения. Авиадиспетчер потребовал немедленно прекратить снижение самолета, прервать посадку и уйти на второй круг. Но самолет задел деревья левой консолью крыла. Из-за этого произошел резкий крен самолета с переворотом влево (самолет перевернулся на 120°), а левое полукрыло получило повреждения. Лайнер опрокинулся почти днищем кверху и в таком положении рухнул на землю, полностью разрушившись. Основная масса фрагментов самолета упала на расстоянии 350–500 метров от торца взлетно-посадочной полосы.

Катастрофа произошла в 10:56, то есть самолет разбился при первом заходе на посадку. А представитель министерства транспорта и коммуникаций Белоруссии сообщил, что «никаких запросов от экипажа самолета по поводу посадки белорусской стороне не поступало». По его словам, в период транзитного прохождения самолета «никаких замечаний не было, борт шел на установленной высоте, по установленному маршруту».

Пожар, возникший на месте катастрофы, был ликвидирован за 20 минут. Всего к ликвидации последствий катастрофы были привлечены более 800 человек и 124 единицы техники, в том числе три самолета.

Тела погибших были доставлены в морг Центрального бюро судебной медицинской экспертизы Москвы для дальнейшего проведения экспертизы и опознания.

Брат погибшего президента Леха Качиньского Ярослав Качиньский в субботу вечером 10 апреля прилетел в Смоленск и опознал главу государства. 11 апреля тело Леха Качиньского (единственного из жертв катастрофы) было из Смоленска доставлено прямо в Варшаву. 12 апреля по обручальному кольцу было опознано тело Марии Качиньской, супруги президента Польши.

22 апреля 2010 года было официально заявлено, что тела всех погибших при крушении самолета в Смоленске опознаны, а 24 апреля останки всех жертв авиакатастрофы в Смоленске были доставлены в Варшаву.

Естественно, началось расследование, причем его проводили как российская сторона, так и польская. По факту гибели самолета в Смоленске прокуратурами России и Польши были возбуждены уголовные дела – российской прокуратурой по статье «Нарушение правил безопасности движения воздушного транспорта, повлекшее по неосторожности смерть двух и более лиц».

На месте гибели самолета работали 37 следователей из Следственного комитета при прокуратуре РФ и более 40 судебно-медицинских экспертов, также в следственных действиях участие принимали 11 следователей и прокуроров из Польши.

Предварительный анализ расшифровки бортовых самописцев показал, что взрыва и пожара на борту самолета не было. Двигатели работали вплоть до столкновения с землей, а экипаж своевременно получал данные о метеорологической обстановке и запасных аэродромах от диспетчерских пунктов Минска и аэродрома Смоленск-Северный. Плюс было точно установлено, что в кабине находились лица, не являющиеся членами экипажа. При этом на самописце был зафиксирован голос одного из пилотов, который говорил, что в таких погодных условиях самолет сесть не сможет, а главком ВВС Польши Анджей Бласик разговаривал с пилотами до момента удара самолета о дерево.

 Обломки Ту-154М на месте катастрофы

26 мая руководитель госкомиссии Польши по расследованию авиационных происшествий Эдмунд Клих заявил, что причиной авиакатастрофы стали ошибочные действия экипажа разбившегося самолета Ту-154М.

С другой стороны, когда результаты расследования российского Межгосударственного авиационного комитета (МАК) были опубликованы, польская сторона тут же заявила об одностороннем, по ее мнению, подходе к выявлению виновных в авиакатастрофе. Не подвергая сомнению вину экипажа самолета, одной из главных причин катастрофы польская сторона назвала то, что аэродром Северный не был закрыт по метеоусловиям. В числе других основных причин поляки назвали слабую техническую оснащенность аэродрома, приведшую в частности к тому, что диспетчеры ввели в заблуждение пилотов самолета, сообщая им о якобы правильном положении самолета относительно глиссады при заходе на посадку, и явно их запоздалой, уже после того, как самолет разбился о деревья, команде прекратить посадку. Также польская сторона стала настаивать на военном статусе полета, что оправдывало нахождение в кабине пилотов лиц, не участвующих в управлении воздушным судном. Со своей стороны, МАК заявил, что по международным соглашениям все полеты воздушных судов (включая военные) на территории иностранного государства рассматриваются как гражданские.

Министр обороны Польши Богдан Клих подал в отставку, а 24 марта 2015 года Главная военная прокуратура Польши предъявила обвинения двум российским авиадиспетчерам в причастности к трагедии. Прокурор Иренеуш Шелонг заявил: «Экспертами были оценены также действия диспетчеров, и было выдано постановление о предъявлении обвинений в совершении преступления двум гражданам РФ – членам группы управления полетами. Один из них обвиняется в создании ситуации непосредственной опасности в воздухе. Другой обвиняется в неумышленном доведении до катастрофы в воздушном пространстве».

При этом, несмотря на обвинения в адрес диспетчеров, Главная военная прокуратора Польши непосредственной причиной катастрофы назвала ошибки в действиях экипажа. И тот же Иренеуш Шелонг сказал: «Первой причиной катастрофы эксперты назвали неверные действия экипажа по снижению самолета ниже минимальной высоты для приземления и отсутствие команды ухода на второй круг. Это были неадекватные погодным условиям действия. Руководитель экипажа не имел права ввиду отсутствия визуального контакта с землей снижаться ниже 120 метров».

Расследование военной прокуратуры Польши продолжилось. При этом все собранные обломки разбившегося лайнера по-прежнему находились на территории аэродрома Смоленск-Северный. Польская сторона неоднократно просила российское руководство отправить их в Польшу, но, согласно законодательству России, это было возможно только после завершения расследования, которое продолжал вести Следственный комитет РФ.

В апреле 2017 года на пресс-конференции в Варшаве заместитель генерального прокурора Польши Марек Пощенек заявил, что действия диспетчеров были умышленными.

Дальше – больше. Министр обороны Польши Антоний Мацеревич высказал мнение о том, что причиной катастрофы якобы был теракт. Плюс Польша вдруг сообщила о наличии звука взрыва на записи речевого самописца самолета. А потом, по сообщениям польской прессы, эксперты комиссии пришли к выводу о якобы двух взрывах на борту лайнера, который разрушился еще в воздухе.

В апреле 2018 года польская комиссия, которая повторно расследовала катастрофу президентского самолета под Смоленском, аннулировала официальный отчет о причинах крушения, представленный в 2011 году правительственной комиссией под руководством Ежи Миллера. Эта новая комиссия опубликовала доклад, в котором говорилось, что самолет разрушился еще в воздухе из-за взрыва, а российские авиадиспетчеры ввели в заблуждение пилотов об их местонахождении при подлете к взлетно-посадочной полосе.

31 июля 2020 года комиссия представила в Сейме фильм, в котором утверждалось, что тротил, якобы ставший причиной катастрофы, был заложен в самолет во время его ремонта в России.

Новый премьер-министр Польши Матеуш Моравецкий отправил Антония Мацеревича, известного своими радикальными заявлениями конспирологического и антироссийского толка, в отставку.

Очевидно, что российская сторона полностью отрицала свою вину.

Специалисты МАК заявили, что катастрофа произошла в результате действий экипажа, который в условиях психологического давления принял неверное решение о посадке при неблагоприятных погодных условиях. Представитель МИД РФ, комментируя планы арестовать российских диспетчеров, заявила, что Варшава «игнорирует факты и доводит ситуацию до абсурда, пытаясь заработать на трагедии политические очки и обвинить в случившемся Россию». Естественно, расследование Мацеревича было подвергнуто критике.

В сентябре 2022 года польский журналист Петр Сверчек обвинил комиссию Мацеревича в намеренном скрытии или искажении данных. Он заявил, что принятие версии о спланированном убийстве способствует укреплению «националистической базы» правящей партии «Право и справедливость», в которую входил Мацеревич.

В декабре 2023 года Министерство национальной обороны Польши ликвидировало комиссию Мацеревича и в январе 2024 года назначило специальную группу для оценки ее работы. На пресс-конференции заместитель министра обороны Цезарь Томчик отметил, что ликвидация комиссии стала «концом лжи польского государства». По его словам, это также был конец бессмысленных трат на деятельность, которая не имела ничего общего с объяснением реальных причин смоленской катастрофы. «Это действительно исторический момент, когда польское государство, наконец, говорит правду», – подчеркнул он.

Также было принято решение о расформировании 36-го специального транспортного авиационного полка ВВС Польши, и решением правительства обязанности по перевозке первых лиц страны были переданы национальной гражданской авиакомпании LOT, для чего были куплены два самолета бразильского производства Embraer E175 пассажировместимостью 78–88 человек. Второй находившийся в парке 36-го полка самолет Ту-154М (борт 102) был выведен из эксплуатации и поставлен на хранение.

В декабре 2023 года, после роспуска комиссии, проводившей повторное расследование, отчет Комиссии государственной авиации МВД Польши был восстановлен и снова признан официальным.

Отчет комиссии Миллера вновь является действующим отчетом от имени польского государства. Я не знаю, как обстоит дело с Антонием Мацеревичем и его странными исследованиями, которые, насколько я знаю, не были завершены, но одно можно сказать наверняка: отчет Ежи Миллера является действующим докладом и вернется на страницы Министерства обороны.

ЦЕЗАРЬ ТОМЧИК, заместитель министра обороны Польши

Казалось бы, вопрос закрыт и справедливость восторжествовала. Но тут важно понять, почему после смоленской трагедии появилось так много версий, слухов и даже легенд? Причем они нарастали молниеносно. Например, при первом же сообщении о катастрофе самолета на варшавском рынке один из продавцов уже кричал: «Русские уничтожили польский самолет!» Сюжет о «российском следе» с каждым днем набирал силу. Его начали дополнять активные интернет-пользователи и представители прессы. СМИ, начиная от уездных и кончая центральными, несли «вести» о том, что спецслужбы российского аэродрома специально дезинформировали польских пилотов, дав им неверные параметры курса; что россияне подстроили эту катастрофу из-за ненависти к президенту Качиньскому; что они создали искусственный туман; что самолет был уничтожен каким-то тайным оружием и т. д. Но самое нелепое из того, что говорилось, это был сюжет о трех выживших в катастрофе пассажирах, которых якобы добили русские солдаты.

При первых же сообщениях о гибели пассажиров самолета возникают вопросы о причине катастрофы. Правительства Польши и России создают особые комиссии для расследования причин аварии. Как известно, специалисты в них работают медленно, а знать, что произошло, люди хотят тотчас же. Поэтому ответы рождаются спонтанно. Лавинообразно растут высказывания в СМИ от лица более или менее опытных в таких вопросах летчиков, журналистов, научных деятелей, политиков, а также свидетелей аварии. Из бесконечного потока медийной информации рождаются версии и гипотезы – реальные и нереальные, правдивые и надуманные, индивидуальные и коллективные. Их количество растет, как снежный ком.

ДИОНИЗЬЮШ ЧУБАЛЯ, польский этнограф и фольклорист

В таком информационном хаосе не могла не возникнуть «волна пересудов», не знающая границ мифологизация события, которой сопутствовали всевозможные стереотипы и сплетни. Чего только не говорили: и что премьер-министр Дональд Туск вместе с В. В. Путиным задумал страшный заговор, и что спецслужбы знали об этом до вылета самолета в Смоленск, но никто ничего не предпринял, чтобы этому помешать. Появились и домыслы вовсе не антироссийского типа: что авария была вызвана давлением на пилота со стороны пьяного генерала Анджея Бласика, находившегося в кабине пилота, что пилота принуждал к посадке лично президент Лех Качиньский и т. д.

Большое впечатление производили слухи о таинственных обстоятельствах смерти свидетелей смоленской катастрофы. Например, широко обсуждалась смерть бортинженера Ремигиуша Муся, члена экипажа Як-40, приземлившегося в Смоленске с журналистами на борту непосредственно перед президентским самолетом. Он был найден повешенным в подвале собственного дома, а до этого в интервью, данных в Польше, он утверждал, что разобрал, как российские авиадиспетчеры, несмотря на густой туман, скомандовали экипажу президентского самолета снижаться на высоту 50 метров (то есть ниже уровня безопасности), а также слышал два взрыва. Эти слова не зарегистрировали бортовые самописцы Як-40, но упомянутый выше Антоний Мацеревич, ставший оппозиционным депутатом, тут же заявил, что «над всеми, кто может рассказать правду о том, что случилось в Смоленске, затягивается петля».

Понятно, что часть польского общества восприняла все это как очевидную истину.

Нашлись политики, которые обратили все чувства, всю энергию в нарастающий общественный протест против предполагаемых виновников гибели президента и политической элиты нации. Перед президентским дворцом в Варшаве проходили многомесячные манифестации. Польское общество довольно быстро разделилось на мифотворцев и рационалистов – людей, сразу отбросивших миф о покушении.

ДИОНИЗЬЮШ ЧУБАЛЯ, польский этнограф и фольклорист

И уж совсем бредом выглядели попытки продемонстрировать спутниковые фотоснимки, якобы сделанные перед катастрофой. Показывавшие их утверждали, что береза, в которую врезался самолет, была сломана за пять дней до аварии. А еще говорили, что самолет разлетелся на части еще в воздухе, а обломки крыла были «встроены» в березу позже.

Для чего все это делалось?

Понятно, что обстоятельства трагической авиакатастрофы умышленно политизировали те, кто хотел дестабилизировать отношения между Россией и Польшей. А они несмотря на то, что комиссия, искавшая в этом деле «русский след», давно распущена, сейчас, как говорится, «дошли до предела».

Смоленская катастрофа отразилась на многих аспектах жизни польского общества, но прежде всего на политической сфере, поскольку спор о ее причинах вот уже в течение нескольких лет является важной составной частью публичного дискурса. Как заметил видный польский историк А. Дудек, «постсмоленский раздел стал… фактором, поляризующим польское общество и влияющим на конфигурацию политической сцены». Трагедия не только поделила поляков на сторонников и противников теории заговора, ее влияние простиралось гораздо шире. Она стала серьезным вызовом для правительства, подвергшегося резкой критике за недостаточно эффективное, по мнению его оппонентов, отстаивание польских интересов при расследовании обстоятельств катастрофы. Она вынудила все политические силы вносить изменения в тактику действий с учетом накала общественных дискуссий из-за «смоленского вопроса».

ОЛЕГ ЮРЬЕВИЧ МИХАЛЁВ, российский историк

 Смоленский пряник