Легкая дымка витает над Сеной в утреннем воздухе. «Странно, — думаю я. — Она не желтая, как туман, плывущий над мутной Темзой дома, в Лондоне, а голубая, словно яйцо дрозда». Может ли быть, что эта дымка легче тумана, в ней меньше молекул воды, меньше плотность из-за того, что Сена более чистая? Я в восторге от этого сочетания неба и земли, дух захватывает даже зимой, когда шпили собора Парижской Богоматери возвышаются над тонкими клочьями облаков. Папа назвал бы это соприкосновением небесного и бренного, но я верю в науку, а не в Бога.

Я выбрасываю из головы мысли о семье и пытаюсь просто насладиться прогулкой от своей квартиры, что в шестом округе, до четвертого. С каждым пройденным кварталом все меньше становится левобережных кафе с выставленными на тротуар столиками, заполненными даже в понедельник, ранним февральским утром, и, когда я перехожу через Сену, я попадаю в упорядоченный, элегантный мир Правого Берега. И хотя два округа так отличаются, в обоих видны следы войны — поврежденные здания, все еще настороженные горожане. До́ма так же, хотя в Париже, похоже, люди пострадали сильнее, чем строения: возможно, призрак нацистской оккупации все еще витает между ними.

Странный вопрос, который, я уверена, не имеет никакой научной подоплеки, тревожит мой ум: когда нацисты стреляли в мирных французов и ни в чем не повинных евреев, могли ли молекулы немецких солдат, через посылаемые ими патроны, проникнуть в жертв? Неужели Париж полон не только зримых напоминаний о войне, но еще и пронизан микроскопическими ее свидетельствами, таким смешением нападавших и их жертв, которое привело бы в ужас нацистов? Способен ли даже тщательный анализ обнаружить разницу между останками немцев и евреев?

Сомневаюсь, что подобное исследование принесло бы премию Жану Перрену, французскому физику, выигравшему в 1926 году Нобелевку за доказательство существования молекул. «Подумать только, — напоминаю я себе, встряхнув головой, — Еще двадцать лет назад само существование этой субвселенной, главной темы моей работы, было под вопросом».

Я ненадолго замираю у здания Центральной лаборатории государственной химической службы, разглядываю его в замешательстве. Неужели это и есть уважаемый химический научный центр? Здание несет на себе следы старины, но не той респектабельной и величавой, какую я ожидала от организации, которая провела столь выдающиеся новаторские исследования. Оно похоже на самую заурядную административную постройку. Поднимаясь по ступенькам парадного входа, я почти слышу, как ворчит отец: «Упорный труд и верность науке весьма похвальны, — говорит он, — Но зачем соглашаться на должность в Париже, который все еще отправляется от оккупации и ужасных потерь? В месте, где недавно правили нацисты, — последние слова он произнес с нажимом. — Хранящем следы из зверств?» Я прогоняю папу из своих мыслей.

— Bonjour, — приветствую я по-французски секретаршу. — Je m’appelle Rosalind Franklin, et j’ai un rendez-vous[1].

Кажется, мой голос звучит слишком хрипло, а мой французский — слишком шаблонно. Но элегантно одетая девушка с ярко-красными губами и тонкой талией, перехваченной широким кожаным ремнем, отвечает непринужденно, доброжелательно улыбаясь:

— Ah, bienvenue! Monsieur Mathieu vous attend[2].

— Сам месье Матьё ждет меня? — выпаливаю я, не успев даже задуматься над своими словами, а стоило бы. Если я не буду выдерживать пауз, чтобы обдумать ответ, то в более напряженной ситуации меня могут счесть слишком уж резкой, задирой. Всему виной семейное воспитание — родители всегда поощряли разговоры и дебаты, даже с дочерью, особенно отец, который был мастером и в том и в другом.

— Конечно сам месье Матьё! — раздается голос из другого конца холла, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть знакомую фигуру, шагающую в мою сторону и протягивающую руку для приветствия. — Разве я мог не встретить должным образом нашу новую chercheur? Добро пожаловать в Париж!

— Какая честь и какая неожиданность, — отвечаю я старшему научному сотруднику Министерства обороны, который активно участвует в правительственных разработках. Думаю о том, как прекрасно звучит звание chercheur, то есть «исследователь», когда его произносит тот, для кого французский — родной язык. Несмотря на то, что на бумаге оно выглядит не так пышно, как моя предыдущая должность помощника исследователя в Британской исследовательской ассоциации по использованию угля (мы называли ее просто БИАПИУ), на слух невероятно привлекательно и экзотично. — Не ожидала увидеть вас в свой первый же рабочий день.

— Вы подопечная моей дорогой подруги, мадам Адриенн Вайль, и я не хочу разочаровать и тем прогневать ее, — усмехается он, и я улыбаюсь в ответ этому поразительно задорному джентльмену, известному своими научными достижениями и участием в Сопротивлении во время войны. Дружба с Адриенн, французской исследовательницей, с которой я познакомилась еще в Кембридже, принесла мне много приятных сюрпризов, знакомство с месье Матьё — один из них, и случилось оно как нельзя кстати.

— Вы и мадам Вайль так заботитесь обо мне, — отвечаю я, вспоминая все, что подруга сделала для меня за эти годы. — Вы помогли мне получить эту должность, а она нашла мне квартиру.

— Исключительному уму — исключительное отношение, — серьезно, уже без улыбки, говорит он. — Увидев, как вы представляли в Королевском институте в Лондоне свою работу, играючи упорядочивая хаотичный мир угля, а затем на лету исправили анализ рентгенограмм другого докладчика, я не мог не предложить вам должность. Как мы могли упустить шанс заполучить chercheur с таким искусным пониманием trous dans le charbon? — он на секунду задумывается и снова улыбается. — Или пористости угля, я слышал, вы так это называете?

Его от души веселят и моя формулировка «пористость угля», и это воспоминание. Напряжение отпускает меня. Ведь когда я поднялась на конференции в Королевском институте, чтобы указать на недостатки в данных докладчика, не все отнеслись к этому благосклонно. Двое ученых из аудитории попросили меня сесть, один даже закричал «женщинам следует знать свое место», а на лицах других читалось недоумение. И не из-за того, что двое ученых поспорили, а из-за того, что я дерзнула исправить ошибку коллеги-мужчины.

Отсмеявшись, месье Матьё хвалит мои исследования микроструктуры угля. Я действительно проводила эксперимент по собственному методу и использовала необычный способ измерения пористости с помощью молекулы гелия, но не могу сказать, что в результате удалось упорядочить все знания об угле.

— Вы же понимаете, что я могу применить свои методы не только к углю? — предлагаю я, думая о том, как удивилась бы моя семья, увидев этот бойкий обмен репликами. Почему-то непринужденная беседа на французском дается мне легче, чем на английском, на котором у меня так складно не получается — на нем я или слишком застенчива, или чересчур прямолинейна. Кажется, французский язык сам ведет меня и сглаживает мою резкость.

— На это мы и рассчитываем, — восклицает он. Хотя смех утих, месье Матьё по-прежнему улыбается и добавляет: — Хотя скоро вы поймете, что в послевоенной Франции хорошую квартиру найти труднее, чем хорошую научную должность, и будете гораздо признательнее Вайль, чем мне.

Я знаю, какая удача, что Адриенн смогла для меня снять комнату в огромной квартире на рю Гарансьер всего в нескольких кварталах от таких популярных на Левом Берегу мест, как «Кафе де Флор» и «Ле Дё Маго». Владелица квартиры, строгая вдова профессора, которая все еще носит черное траурное платье и предпочитает, чтобы к ней обращались просто «мадам», согласилась принять меня по просьбе Адриенн, работавшей вместе с ее покойным мужем — иначе в Париже почти невозможно найти жилье. И не важно, что ванну можно принимать лишь раз в неделю, а на кухню заходить только по вечерам, зато потолки в квартире высокие, а одну из спален переделали в библиотеку со стеллажами вдоль всех стен — просто мечта.

— Прошу вас, — он жестом указывает на длинный коридор, ведущий из вестибюля. — Месье Жак Меринг с нетерпением ждет свою новую chercheur.

Месье Матьё ведет меня сквозь лабиринт коридоров, мимо трех групп исследователей в белых халатах, среди которых, к моему изумлению, оказываются и женщины. Я слышала, что французы ценят интеллект превыше всего — неважно, мужской он или женский, — но всегда думала, что это лишь слова, поскольку так говорили сами французы. Но невозможно не заметить, как много женщин здесь работает, и это поражает меня, ведь на моем прежнем месте работы в БИАПИУ такого не было.

Наконец мы останавливаемся. Перед нами открытая дверь, за которой тянется просторное, заполненное черными лабораторными столами и оборудованием помещение, похожее на улей с роем ученых, так увлеченных своими делами, что они, кажется, даже не замечают нашего присутствия. Шум научных приборов и умы, занятые передовыми исследованиями — для меня это словно симфония. Я не верю в загробную жизнь, но, если бы верила, она была бы похожа на это место.

Внезапно один из мужчин поднимает взгляд. Его яркие зеленые глаза встречаются с моими, и в их уголках появляются лучики-морщинки — он улыбается. Улыбка не сходит с его губ, когда он подходит к нам, и его высокие скулы становятся еще более выразительными. Я не могу не улыбнуться в ответ; его радость заразительна.

— Мадемуазель Франклин, мы с нетерпением ждали вас в Париже, — говорит мужчина. — Доктор Франклин, я имею в виду.

— Да, доктор Франклин, — подхватывает месье Матьё, — Позвольте представить вам главу лаборатории, в которой вы будете работать. Это месье Жак Меринг.

— Приятно познакомиться, — месье Меринг здоровается со мной за руку. — Мы очень вам рады.

От этого теплого приема у меня перехватывает дыхание, я думаю: кажется, я, наконец, оказалась там, где нужно.

— Позвольте мне познакомить вас с нашей labo, — говорит месье Меринг с улыбкой и величественным жестом обводит помещение. Вместе с месье Матьё они ведут меня от стола к столу, запросто отвлекая chercheurs и ассистентов от работы, так естественно и доброжелательно, что те с удовольствием им отвечают. «Как отличается отношение месье Меринга к сотрудникам от подхода профессора Норриша в Кембридже или даже доктора Бэнгема в БИАПИУ», — думаю я, с легким содроганием при воспоминаниях.

Меня провожают к пустующему длинному черному лабораторному столу в углу комнаты, мой новый начальник садится рядом на табуретку. Месье Матьё разглядывает нас, а месье Меринг продолжает:

— Ваш революционный анализ атомной структуры угля произвел на нас впечатление, как, я уверен, вам уже рассказал месье Матьё. Ваши новаторские методы экспериментов позволили проникнуть в структуру угля и помогли нам понять различия между его разновидностями. Мы надеемся, что наши уникальные технологии позволят вам зайти еще дальше в изучении микромира, а конкретнее, углеродов. Месье Матьё, как вы знаете, один из ведущих экспертов в рентгеноструктурном анализе, и к моему счастью, он был моим учителем. Я надеюсь стать вашим.

Его поразительная прямолинейность трогает меня. Я не привыкла, чтобы коллеги-ученые разговаривали так, словно они рады работать со мной. Обычно совсем наоборот.

Поглядывая на каждого из джентльменов, я отвечаю:

— Сочту за честь. Не терпится узнать вашу технологию и увидеть, к чему она меня приведет.

С тех пор, как я познакомилась с месье Матьё три месяца назад, я мечтала о том, какие молекулярные миры смогу обнаружить, используя новый научный подход. Он заключается в том, что узкий рентгеновский луч направляется на кристаллическую решетку, в которой удерживаются атомы, и дифракция лучей оставляет отпечаток на фотопленке. Сделав несколько фотографий под разными углами и в разных условиях, а после изучив рисунки и измерив дифракцию лучей, ученые могут рассчитать атомную и молекулярную трехмерную структуру вещества. Я не смела и надеяться, что Матьё и месье Меринг захотят привлечь меня к этим исследованиям.

— Мы тоже сочтем за честь, — вступает месье Матьё. — Наша лаборатория не преследует конкретных промышленных целей, мы считаем, что, если мы предоставим нашим ученым свободу исследований в соответствии с их интересами и талантами, мы найдем применение этим открытиям. Не сомневаемся, соединение ваших навыков и наших технологий принесут огромную пользу.

Месье Матьё прощается и уходит, а к месье Мерингу подходит один из chercheur и увлекает в сторону; я остаюсь одна на своем рабочем месте. Здесь стоит такое же оборудование, которое я видела на столах других chercheur: мощный микроскоп, множество колбочек и пробирок с реактивами, предметные стекла и горелка Бунзена, но рядом с раковиной лежит стопка бумаг, подготовленная специально для меня. Перелистывая их, я вижу, что это отчеты о проектах других chercheur лаборатории и самого месье Меринга. Я сажусь и погружаюсь в описания изящных исследований Меринга, связанных с глиной, кремнеземом и другими замечательными материалами с использованием методов рентгеновской дифракции; если он передаст мне хотя бы часть своих навыков в кристаллографии, для меня он станет прекрасным учителем. Когда отрываюсь от чтения, обнаруживаю, что прошло уже два часа. Мое заветное желание — освоить этот язык, который может мне подарить рентгеновская кристаллография, а затем применить его на практике ко множеству веществ. Сколько микроскопических миров я смогу открыть? Миров, которые расскажут нам о самой сути жизни?

Минуты бегут, а я продолжаю изучать материалы о проектах лаборатории. Чувствую, что проголодалась, но не обращаю внимания. Если не давать будничным потребностям проникать в сознание, если думать, что они не мои, а кого-то другого, то они не помешают мне концентрироваться на текущих задачах. Да и где и с кем я могла бы тут пообедать? В БИУПИУ я привыкла есть принесенный из дома обед в одиночестве за наскоро протертым лабораторным столом, пока мои коллеги-мужчины отправлялись в местный паб. Но, несмотря на такое отчуждение, я понимала, что мне повезло применять свои знания ради победы в войне, а не трудиться на полях в женской земледельческой армии, как настаивал мой отец.

— Мадемуазель Франклин? — чей-то голос окликает меня, и я чувствую прикосновение к своему плечу.

Я неохотно отвожу взгляд от материалов и вижу молодую женщину в лабораторном халате, похоже, тоже chercheur. Ее яркие синие глаза кажутся еще больше из-за толстых стекол очков.

— Oui? — отвечаю я.

— Мы надеемся, вы присоединитесь к нам за обедом, — она указывает на группу людей в белых халатах, собравшихся рядом; кажется, их целая дюжина. Интересно, давно ли они тут стоят и пытаются привлечь мое внимание, думаю я. Мама всегда говорила, что реальный мир перестает для меня существовать, когда я погружаюсь в «свою науку».

После отстраненности коллег по БИУПИУ и Кембриджу, где я часто была единственной женщиной в лаборатории или на занятиях в окружении не замечающих меня мужчин, я даже не знаю, как себя вести. Они искренне хотят, чтобы я пошла с ними, или это просто такой неловкий протокольный жест? Я не хочу, чтобы кто-то возился со мной, потому что обязан. Я привыкла работать и обедать в одиночестве, и заранее приготовилась к этому, покидая Лондон.

— Обед? — вырывается у меня — опять прежде, чем я успеваю обдумать свои слова.

— Вы же едите, правда? — мягко спрашивает девушка.

— О да, конечно.

Один из мужчин добавляет:

— Почти каждый день мы обедаем в «Шез Соланж»…

— А потом у нас особый ритуал, о котором мы вам еще расскажем, — перебивает женщина.

Волна коллег подхватывает меня и уносит из здания на другой берег Сены и по дороге я упиваюсь их оживленными разговорами и жестами. По сравнению с этой лучезарной обстановкой и бойкими парижанами Лондон и его жители кажутся мрачными. Почему люди, которые лично пострадали от оккупации и зверств нацистов, кажутся более исполненными надежд и радости, чем те, кого это непосредственно не коснулось? Не то чтобы я сбрасывала со счетов ужасные человеческие жертвы, которые понес английский народ во время блицкрига и на полях сражений, но нам, в отличие от парижан, не приходилось смотреть, как по улицам нашего города маршируют фашисты.

По пути к ресторану, я слушаю, как двое chercheurs — мужчина и женщина — обсуждают эссе в политическом журнале Les Temps modernes, который редактируют Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр. Я слышала об этих авторах, однако почти не знакома с их работами, и меня восхищает, как двое ученых высказывают совершенно разные взгляды на эссе и при этом дружелюбно смеются в конце спора. Эти неунывающие люди не произносят ни одного слова попусту.

За традиционным французским déjeuner[3] с кассуле и салатом я молча прислушиваюсь к дискуссии, которая переходит от Сартра и де Бовуар к текущей политической ситуации во Франции. Спор ведется доброжелательно, в него вступают и мужчины, и женщины, и меня поражает свободный обмен идеями между полами; красноречивое изложение позиции, кажется, ценится независимо от того, кто говорит. Женщины-ученые не напускают на себя ложную скромность и не впадают в агрессивную категоричность, как распространено в Англии за пределами школ для девочек, вроде школы Святого Павла, где я училась. Я не ожидала, что во французском обществе так заведено. Этот французский стиль общения очень похож на принятый в семье Франклин, который большинству англичан казался странным.

— А вы что думаете, мадемуазель Франклин?

— Пожалуйста, зовите меня Розалинд, — я заметила, что они обращаются друг к другу просто по именам, хотя спроси меня — я не вспомню, кого и как зовут, но не хочу, чтобы со мной церемонились. И уж, конечно, я не буду настаивать на формальном и более приемлемом обращении «доктор».

— Так что же, Розалинд? — спрашивает одна из женщин, кажется, Женевьева. — Что ты об этом думаешь? Стоит ли Франции пойти по пути США или Советского Союза, выбирая политическое устройство? Какой строй подойдет нашей стране, восстающей из пепла после нацистской разрухи?

— Сомневаюсь, что мне нравится хоть один из этих вариантов.

Двое мужчин, Ален и Габриэль, если я правильно запомнила, самые яростные сторонники противоположных позиций, переглядываются. Ален спрашивает:

— Что вы имеете в виду?

— Да, скажите нам, что вы думаете?

Неужели их и правда интересует мое мнение? За пределами нашей семьи мужчины редко проявляют большой интерес к моим взглядам — на науку или что-либо еще.

— Что ж, — я позволяю себе помедлить и собраться с мыслями. Этой хитрости меня научила в детстве гувернантка Нэнни Гриффитс, которая бессчетное количество раз наблюдала, как я говорю первое, что приходит в голову. Однако сейчас я решаю не прятать свои чувства и отношение.

— И Америка, и Советский Союз вступили на скользкий путь, накапливая все большие запасы оружия и создавая все более смертоносные машины. Может, достаточно уже войн и кровопролития? Может, пришла пора искать, что нас объединяет, а не разделяет? — голос мой звучит все громче, когда я говорю о том, что мы так часто обсуждали с отцом. — Полагаю, новый, непроторенный путь был бы лучше.

За столом воцаряется тишина. Замирают все разговоры, что велись параллельно с обсуждением политики Америки и Советского Союза. Все смотрят на меня и мне хочется сползти под стол. Неужели я допустила такую же оплошность, как с профессором Норришем в Кембридже, когда я без обиняков указала на критический недочет в его исследовании? Та ошибка привела к ужасной ссоре с Норришем, к тому же по его настоянию мне пришлось заново проделать его исследование и отложить свою собственную докторскую на год. Я зареклась быть такой неосторожной.

— Выглядит она застенчивой, но далеко не слабачка, — говорит Ален Габриэлю так, чтобы я расслышала. — Но только если разозлится.

— Похоже, так и есть, — соглашается Габриэль и добавляет: — Такое пламя впишется в нашу labo.

Не знаю, что и сказать. Нужно ли отвечать на эти замечания, которые я слышу, но обращены они как будто не ко мне? Правда ли, что им понравились мои резкие высказывания, что они не сочли мое поведение оскорбительным или неподобающим женщине?

Мы встаем из-за стола, тянемся за пальто. Одна из женщин спрашивает:

— В кафе ФХ?

— Mais bien sûr[4], — отвечает Ален.

— Мы идем в другое кафе? Не пора ли вернуться в лабораторию? — спрашиваю я, обеспокоенная таким долгим отсутствием на рабочем месте, да еще и в мой первый день.

Они смеются и один из мужчин восклицает:

— Labo и Кафе ФХ — это одно и то же! Пойдем, мы вам покажем.

На обратном пути через Сену один из мужчин указывает на Высшую школу физики и химии, ту самую, где Мария и Пьер Кюри сделали свои знаменитые открытия, принесшие им Нобелевскую премию. При мысли, что и я занимаюсь физической химией в том же самом месте, где и мои кумиры, меня охватывает трепет.

Зайдя в здание, мы идем не к своим рабочим местам, а в пустую лабораторию. Без лишних слов каждый из ученых принимается за дело. Трое ополаскивают лабораторные колбы, еще один достает пакетик молотого кофе из шкафчика, еще двое берут свежевымытые колбы и начинают кипятить в них воду для кофе на горелках Бунзена. Через несколько минут над чашками струится пар, все мы потягиваем кофе и продолжаем политический спор с того самого места, на котором он прервался за обедом.

Я оглядываю комнату, ученых, с удобством устроившихся на лабораторных столах — сцена настолько невероятная, что мне делается смешно. Коллеги хохочут вместе со мной. И я допускаю мысль, которую раньше ни за что бы себе не позволила. Возможно ли, что я впервые в жизни оказалась на своем месте?

Месье Меринг не сводит с меня глаз, пока я устанавливаю образец кристалла на угломер, в точности как он велел.

Затем я настраиваю угломер, чтобы кристалл располагался так, как мы договорились: нам нужно, чтобы рентгеновский луч прошел через него под определенным углом, мы зафиксируем отражения и получим узоры, на основе которых создадим трехмерную модель атомов этого кристалла, используя метод преобразования Фурье. Я возвращаюсь к начальнику, горя нетерпением открыть внутреннее царство этого кристалла и разгадать его давние секреты.

— Не встречал никого, кто учился бы рентгеновской кристаллографии быстрее вас, — шепчет месье Меринг, подводя мою руку к детали кристаллографического аппарата, которая запускает рентгеновский луч — к своему стыду, после нескольких недель в лаборатории я все еще не знаю, как она называется. Я представляю, как луч проникает в кристалл, а затем рассеивается в различных направлениях, оставляя на пленке узоры, которые мы будем изучать. Я думаю о возможностях, которые открывает этот невероятный инструмент, о мире мельчайших частиц, которые он позволит нам рассмотреть. Хотя процесс трудоемкий, а оборудование — не волшебная палочка, это немного похоже на научную магию, хотя и медленную, поскольку процесс может занять часы или дни, пока мы ждем завершения обработки изображения.

— Спасибо, — отвечаю я, пытаясь спрятать за оборудованием свое раскрасневшееся лицо.

Эта похвала дорогого стоит: ведь она от человека, который научился этой технике у месье Матьё, который, в свою очередь, научился ей у самого основателя рентгеновской кристаллографии, лауреата Нобелевской премии Уильяма Генри Брэгга, в Королевском институте в Лондоне. Но щеки быстро перестают пылать, потому что, по правде говоря, мое основное внимание сосредоточено на микромирах, которые откроются с помощью этой методики. Интересно: можно ли с ее помощью изучать не только кристаллы, но и другие вещества? Или какие вещества мы могли бы сделать кристаллическими, чтобы использовать этот метод?

— Не говори остальным, — добавляет он, понизив голос, и, заговорщицки подмигивая, обводит взглядом оживленный зал. Неумолкающий гул голосов ученых и звон стеклянных мензурок подобен симфонии. — Некоторые до сих пор не совсем в этом разбираются.

— Не беспокойтесь, сэр, — отвечаю я.

Хотя я и не подумала бы нарушить слово и рассказать своим новым друзьям о его пренебрежительном отзыве, я чувствую, что готова броситься защищать их умения и с трудом удерживаю себя от того, чтобы открыто за них вступиться. И пусть мы знаем друг друга всего шесть недель, чувство товарищества так сильно, что уверена — они сделали бы то же самое для меня.

— Когда это я успел стать «сэром»? — наши взгляды встречаются, в его глазах читается усмешка. Впервые за сегодняшний день я осознаю, что имею дело не только с наукой, но и с другим человеком. — Может, я и руководитель этой лаборатории, и мы официально находимся в компетенции Министерства обороны, но я не веду военную операцию. Я не «сэр», и никогда им не буду.

— Понятно, сэ… — я осекаюсь, пытаясь побороть привычку, приобретенную в безрадостные годы учебы у профессора Норриша в Кембридже. Мне не удалось от нее избавиться даже когда я попала в БИАПИУ, где в те дни более добродушный доктор Бэнгем ратовал за неформальность и независимость. Теперь придется постараться все-таки справиться с ней, если я не хочу прослыть чужачкой. — Месье Меринг.

Интересно, кто он на самом деле — этот человек с приветливыми манерами и острым умом? Во время одного из наших традиционных обедов в «Шез Соланж», другие chercheurs поделились слухами, что на самом деле он еврей, но, как и многие французские ученые-евреи во время нацистской оккупации переехал из Парижа в лабораторию в сельской местности, где было безопаснее, и помалкивал о своем происхождении. Хотя жить без документов во время войны было рискованно, все-таки альтернатива была еще опаснее. Мы все знали про евреев, арестованных нацистами и погибших в концентрационных лагерях; моя семья приняла в своем доме еврейских беженцев, которым удалось спастись. По дороге в лабораторию в более узком кругу две chercheurs — Женевьева и Мари — шептались, что, несмотря на его отличный французский, месье Меринг на самом деле родом из России. Они также признались, что считают его привлекательным, и их слова заставили меня покраснеть. Я тоже так думаю, но не хочу в этом признаваться даже самой себе. Кроме того, никто не знает подробностей о сегодняшней личной жизни месье Меринга, что странно, учитывая, насколько он общителен с коллегами по лаборатории и с людьми за ее пределами.

Так кто же такой Жак Меринг? Очень хотелось бы узнать.

Почему я чувствую себя девчонкой, когда думаю о нем, хотя мне уже двадцать шесть лет?

— Итак, — говорит месье Меринг, напуская профессорский тон. — Расскажите, что вы видите на этом снимке?

Он протягивает мне снимок, который мы сделали ранее на этой неделе; образец, который мы подготовили для рентгеновского аппарата сегодня, будет подвергаться бомбардировке рентгеновскими лучами более суток, пока получится изображение.

Я изучаю точки, рассыпанные на пленке, и концентрические кольца в центре — все в оттенках серого, белого и черного. Я слегка расфокусирую взгляд — странный дар, который был у меня всегда — и узоры сами выстраиваются передо мной.

— Конечно, мне необходимы новые измерения, но то, как меняется интенсивность точек говорит, что рентгеновские лучи в одних областях концентрируются, а в других задерживаются структурой кристалла, — я указываю на точки на пленке. — И это может дать нам представление об архитектуре атомов.

— Что вы видите?

Я тянусь за карандашом и листом бумаги, набрасываю трехмерный чертеж.

— Если строить догадки, чего я не люблю, так как предпочитаю работать с полными данными, с этой точки зрения структура может выглядеть так. — Я мгновение сомневаюсь, прежде чем передать ему набросок

Как я могу рисковать, выдвигая предположения? Это противоречит моим научным принципам доводить исследования до конца и добывать убедительные доказательства; это противоречит перфекционизму, свойственному мне с детства, я терпеть не могу небрежность. Но я не могу отказать ему, не хочу его разочаровать. Поэтому я протягиваю чертеж.

Его глаза широко распахиваются при взгляде на рисунок, но вместо комментариев он спрашивает:

— Вы планируете что-то изменить при работе над следующим снимком?

— Существует множество углов, под которыми можно навести рентгеновский луч, чтобы изменить дифракцию, и мне кажется, я знаю, как расположить кристалл, чтобы с большей вероятностью запечатлеть всю структуру. — Я пишу несколько расчетов и показываю ему свой план рентгеновской кристаллографии образца.

— Incroyable[5], — произносит он, не сводя с меня глаз. — И ваше умение подмечать закономерности просто поразительно. Не терпится увидеть, что вы откроете — с вашим опытом в подготовке материалов для изучения, умением анализировать и инновационными методами. Представьте только: то, что вы узнаете о внутреннем строении веществ, многое расскажет нам об их свойствах и характеристиках.

— Надеюсь оправдать ваши ожидания, месье Меринг.

Смех, обычно таящийся в уголках его глаз и губ, гаснет и на мгновение мне кажется, что я разочаровала его. Но потом он произносит:

— Розалинд. — У меня перехватывает дыхание, когда я впервые слышу, как он произносит мое имя. — Как вам такое в голову могло прийти? Вы уже превзошли все мои надежды.

— Вижу, вы влюбились в Париж, Розалинд. Вы расцвели, совсем не то что в Кембридже. Даже одеваться стали совсем по-французски, — говорит Адриенн, отпивая послеобеденный эспрессо.

Принимая комплимент, я разглаживаю свою пышную изумрудно-зеленую юбку, в которую заправлена белоснежная блузка модного кроя. Обычно Адриенн отдает должное только моему уму.

Она продолжает, обводя жестом свою довольно скромную, но уютную квартиру, в которой на видном месте выставлены семейные фотографии — ей удалось их вывезти из Парижа в Лондон незадолго до прихода к власти нацистов, а потом, когда можно было безопасно вернуться, она привезла их обратно. Адриенн прозорливо догадалась, что еврейские корни и увлечение наукой могут сделать ее мишенью для нацистов, и, к счастью, вовремя сбежала.

— Я ожидала, что вы будете заглядывать ко мне каждое воскресенье на ужин, но не так-то просто вписаться в вашу… — Она замолкает, подыскивая слово. — Бальную книжечку, кажется, так говорят англичане?

Я смеюсь над утонченной Адриенн, примеряющейся к английскому разговорному выражению. Конечно, оно ей не подходит, потому что интеллект и мировоззрение Адриенн слишком широки для узости английского общества.

— Простите, Адриенн. Просто другие chercheurs не дают мне покоя по выходным. Пока было холодно, мы немного покатались на лыжах, теперь, когда потеплело, ходили в поход в лес Шантильи, а дождливыми днями осматривали экспонаты Гран-Пале.

— Звучит чудесно. И полностью соответствует вашему возрасту и интересам. Надеюсь видеть вас почаще весной, когда потеплеет и вы присоединитесь ко мне и моим друзьям на теннисном корте, — говорит она, напоминая, что мы обе любили этот спорт, когда жили в Кембридже.

Она заносит вилку над пудингом, что я принесла к ужину, приготовив его из скудных продуктов, которые сейчас можно достать на рынке: из консервированного молока, сливочного сыра, сахара, щепотки тертого шоколада, присланного из дома, и банана.

— Хоть я и обожаю вас, не могу пожелать, чтобы вы проводили выходные со старухой.

Я чуть не фыркаю от этого замечания. Никто никогда не назвал бы Адриенн Вайль старухой. Правда, ей далеко за сорок, и научную подготовку она получила у самой Марии Кюри, но она — блестящий физик и инженер и вовлечена в общественную жизнь сильнее, чем большинство людей моложе ее лет на двадцать. Занимая должность металлурга в военно-морской исследовательской лаборатории, спонсируемой правительством, она тесно связана не только с развитием науки, но и с политикой.

— Я полагаю, ваша семья уже навестила вас? И им тоже пришлось записываться в вашу «бальную книжечку»? — спрашивает она с улыбкой. Наша семья близко общалась с Адриенн и ее дочерью Марией, когда они жили в Лондоне. Мы всегда приглашали их на еврейские праздники, а мои братья и сестры искали повод навестить меня в Кембридже, где я жила в пансионе, который Адриенн открыла для своих студентов вдобавок к преподаванию. Моя жизнь была бы совсем другой без этого неповторимого друга, примера насыщенной жизни, которую может вести женщина-ученый. «Подумать только, — размышляю я. — Что, если бы я не постучала в ее дверь в Кембридже с просьбой об уроках французского, которые она давала тем, кто делал взносы в фонд ее профессорского жалованья?»

— Пока что только Дженифер и Колин, — я рассказываю ей о визите Колина, старшего из двух моих младших братьев, и моей сестры Дженифер, которая на девять лет младше меня, все еще учится в школе Святого Павла и порой кажется мне племянницей, а не сестрой. — А мама собирается приехать на следующей неделе, когда мадам уедет на две недели, я собираюсь постелить ей в гостиной.

— Мама не собирается останавливаться в отеле? — удивляется Адриенн.

— Она хочет прочувствовать, как я живу, а это значит жить там, где я живу, есть вместе со мной и побывать в labo. Ну или по крайней мере она так говорит.

Бровь Адриенн неподражаемо изгибается:

— Но вы думаете, что дело не в этом?

— Вы же знаете, родители были против моего переезда в Париж. Они переживают, что город еще не оправился после войны и что я не смогу…

— Поддерживать те стандарты жизни, в которых вас растили, — перебивает Адриенн.

В дружеском разговоре я не скрываю, что Франклины — часть довольно привилегированной англо-еврейской общины. Наша семья ведет свою родословную не только от великого пражского раввина XVI века Лёва, но и от царя Давида, основателя Иерусалима и царя Израиля в 1000 г. до н. э. Вскоре после того, как мои предки переехали из Польши в Англию в 1700-х годах, они вошли в мир бизнеса и финансов, положив начало вековому изобилию и высоким государственным должностям, включая пост в кабинете министров. Но хотя семья Франклинов накопила огромное богатство, папа всегда настаивал на том, чтобы мы жили бережливо, относительно скромно, без всякой показухи. Например, хотя у нашего деда были большой городской дом в Лондоне и поместье в Бакингемшире, мы с братьями и сестрами ездили на метро, росли в комфортном, но консервативном доме в Бейсуотере и много времени уделяли филантропии, особенно помощи еврейским беженцам, спасавшимся от Гитлера, выбивая для них сотни разрешений на въезд и принимая детей из «киндертранспорта». Все это в дополнение к нашей рутинным обязанностям в любимом папином детище — Колледже рабочих, где отец преподавал по вечерам и служил директором, помогая преодолеть разрыв между классами и открыть новые возможности рабочим.

Как всегда при упоминании семьи, щеки мои пылают от смущения и раздражения. Адриенн лучше других знает, что наша семья никогда не выставляла напоказ свое благосостояние; наоборот, отец старается приуменьшить его.

Стараясь не выдать эмоций, я отвечаю:

— Не совсем так. Им просто не нравится, что я так далеко и там, где прошла война.

— Я все понимаю, Розалинд. Вы прекрасная молодая женщина и живете в городе, еще недавно оккупированном нацистами. Совершенно естественно, что Эллис и Мюриэл беспокоятся о вас. — Сделав глоток эспрессо, она продолжает: — И конечно, вы покажете матери, что ей не о чем тревожиться, а наоборот, стоит радоваться тому, что вы живете в Париже.

Я улыбаюсь при мысли, как хорошо Адриенн знает мою семью.

— Именно так я собираюсь поступить. Я до мелочей продумала все четыре дня, что она будет здесь. Собираюсь приготовить несколько французских блюд из продуктов, что в таком изобилии продаются на рынке.

Мы смеемся над продолжающимся дефицитом продовольствия.

— А в выходные мы с ней сходим на выставку импрессионистов и в «Комеди Франсез», — продолжаю я. — И накануне отъезда я устрою ей подробную экскурсию по лаборатории и познакомлю со своими очаровательными друзьями-chercheurs. Так что она сможет сообщить дома, что я занята важными исследованиями и не одинока. Две главных заботы моего отца.

— Parfait[6], — коротко кивает Адриенн. — Надо ли мне задействовать Марселя во время визита мамы в labo?

— Сомневаюсь, что нужно отвлекать монсеньора Матьё от его важных обязанностей. Уверена, что монсеньор Меринг сможет достойно представить labo и рассказать маме о моей работе.

— Ах, монсеньор Меринг, — Адриенн внимательно всматривается в мое лицо. — Мы же еще не поговорили о labo. О работе и коллегах.

Мне не терпится во всех деталях обсудить свою работу в рентгеновской кристаллографии с той, кто не только понимает, о чем речь, но на самом деле интересуется темой; я начинаю вдохновенно вещать о своих открытиях и шутках коллег. Единственный, о ком я стараюсь не упоминать — собственно месье Меринг. Со временем я обнаружила, что испытываю к нему сложные чувства, что думаю о нем как о мужчине, а не как об ученом, гораздо чаще, чем хотелось бы.

— Кажется, с товарищами по работе у вас сложились отношения, — улыбается она. — Кто знает? Может, вы, так же как и я, выйдете замуж за одного из них. И останетесь во Франции, что было бы очень хорошо.

— Никогда. У меня не выйдет быть и ученой, и одновременно женой и матерью, — выпаливаю я, не задумываясь.

Адриенн привычна к моей несдержанности, но на этот раз я, кажется, слишком поспешила с таким заявлением.

— Но почему, Розалинд? — пожимает она плечами, и мне хочется поймать в воздухе собственные слова. Почему из всех людей именно Адриенн я заявила такое? Всегда я так вляпываюсь. Даже если я верю в сказанное мною — а я верю — мне не стоило говорить такое той, кто стала для меня образцом успешной жизни женщины в науке и показала, как достичь желаемого.

— Я ученая и мать. А пока был жив мой муж, была и женой.

— Боюсь, вы — невероятное исключение, Адриенн. И вы преуспели, потому что муж полностью поддерживал вас в карьере, так же как Пьер Кюри всегда был на стороне жены. Такие мужчины — редкость. И у вас все получилось, потому что ваше рабочее расписание позволяло вам уделять время и Марианне. Нечестно по отношению к ребенку, когда мать все время отсутствует. Нанятый человек не сможет дать ему заботу и внимание, которые нужны ребенку.

— Вам ли так говорить? Вас, ваших братьев и сестер по большей части воспитывала Нэнни Гриффитс, пока мать делила свое время между отцом и волонтерством — к счастью для английских бедняков и еврейских беженцев — и не похоже, что вы сильно от этого пострадали.

Ее слова жалят, особенно, потому что они правдивы. Разве можно спорить с фактами? И мой характер, и все, чему меня учили, против этого.

— Ох, Адриенн, простите. Я не это имела в виду…

Она отмахивается от меня, это французский сигнал, что дискуссия окончена и статус-кво восстановлен.

— Вы молоды. И невинны. Время и, возможно, любовь, изменят ваше мнение.

Мне хочется возразить, сказать ей, что я уже давно решила, что наука и любовь несовместимы. Но Адриенн не дает мне такой возможности. Вместо этого, как блестящий ученый-исследователь, она улавливает какую-то недоговоренность в моих ответах и готова выяснить, в чем дело.

— Расскажите мне подробнее о месье Меринге. Вы едва упомянули о нем, а ведь в лаборатории наверняка все на нем завязано.

Опять мои щеки пылают, и я не в силах посмотреть ей в глаза.

— Он превосходный исследователь. И учитель.

— А вы, я уверена, превосходная ученица, — негромко и медленно произносит она. — Будьте осторожны, ma chére. Именно такие симпатичные девушки и привлекают его.

Я гляжу на Дэвида и Миртл, дающих друг другу обеты под брачным балдахином[7]. Мой старший брат смотрит на свою невесту с нежностью, он настолько растроган, что у меня самой на глазах выступают слезы — редко застанешь таким бесстрастного Дэвида. Да и вообще кого-либо из Франклинов. Сентиментальность и открытые проявления чувств у нас семье не приняты — они, на самом деле, совсем не приветствуются, и вдруг столкнувшись с такими эмоциями, я сама себе удивляюсь. Если папа заметит, его это шокирует, поэтому я опускаю ресницы, чтобы он не заглянул мне в глаза.

Когда раввин произносит благословение, слезы высыхают и я решаюсь поднять взгляд. Невеста и жених шествуют по проходу под громкие аплодисменты, по одну сторону выстроились многочисленные Франклины, не сводящие взглядов с молодоженов. Мои родители пожимают руки Себаг-Монтефиоре, родителям Миртл, я вижу, как они горды породниться с этой богатой, занимающей заметное место в обществе еврейской семьей. Я вливаюсь в поток гостей, направляющихся в банкетный зал, следом идут сестра Дженнифер и братья, Роланд и Колин, одному двадцать один год, другому двадцать четыре, и сестра Дженнифер. Мы присоединяемся к троим из пяти братьев и сестер папы; они сбились в компанию и любуются, как гости выстраиваются в очередь, чтобы поздравить жениха и невесту, а также их родителей.

— Какая избыточная роскошь. Подумать только, что могли бы сделать с такими деньгами, что потрачены на эту свадьбу, общество Фоссета[8] или Гильдия городских женщин, — комментирует тетя Элис пышные цветочные композиции, винные бокалы на серебряных подносах, что разносят официанты в белых костюмах, а также кошерные закуски с мясными деликатесами, которые, должно быть, обошлись семье Себаг-Монтефиоре в целое состояние.

Ее точка зрения меня не удивляет, хотя собственные взгляды не сподвигли тетю выехать из комфортной квартиры и изменить привычный образ жизни. Почти сорок лет назад она была представлена ко двору, но быстро променяла высший свет на короткую стрижку, борьбу за права женщин и отношения с соседкой по квартире, о которых все стараются не упоминать. Тем не менее я немного в шоке от того, что она дерзнула высказывать свои заявления здесь.

Глядя на происходящее сквозь толстые линзы очков, дядя Хью фыркает:

— Хорошо сказано, Элис, — говорит он и замолкает.

Хоть он и разделяет точку зрения тети Элис на капитализм и женский вопрос, даже в тюрьме отсидел за свои радикальные суфражистские взгляды после нападения с хлыстом на Уинстона Черчилля, не поддержавшего право женщин голосовать, он понимает, что, находясь посреди семейств Франклинов и Себаг-Монтефиоре, эту тему лучше не развивать. Его представление о благотворительности совершенно не совпадает с тем, чему учил своих детей (из которых мой отец был самым младшим) наш патриарх, дедушка Артур Франклин, ушедший из жизни почти десять лет назад.

Я слышу громкое цыканье, оглядываюсь и вижу тетю Мейми.

— Угомонитесь вы, оба. Это праздник Дэвида и Миртл, начала их совместной жизни как Франклинов, а не критика щедрости Себаг-Монтефиоре. — Тетя Мейми, будучи членом Лондонского графского совета от Лейбористской партии, придерживается более умеренных взглядов, чем Элис.

Годы, проведенные рядом с мужем, моим дядей Норманом Бентвичем, в то время как он занимал пост генерального прокурора Палестины под британским мандатом, приучили ее к сдержанности.

— Особенно учитывая размах их благотворительности. Неужели вы забыли, сколько они сделали для еврейских детей, осиротевших из-за войны?

Мои тети стоят напротив друг друга, щеки их пылают праведным негодованием — одна из немногих эмоций, допустимых в семье Франклинов. Папа будет в ярости, если узнает про стычку на свадьбе Дэвида, поэтому я стараюсь затушить искру, вспыхнувшую между тетями и дядей.

— Это наша первая встреча с вами после моего возвращения из Парижа, — говорю я, слишком явно пытаясь повернуть беседу на более безопасную тему.

— Ах да, Розалинд. Как Париж? — спрашивает тетя Мейми, переключаясь с сестры и крепко пожимая мне руку.

— Замечательно. В лаборатории ведется потрясающая работа — мы ищем новые способы исследовать микромир. А мои коллеги такие умные и веселые…

— Неужели нельзя заниматься лабораторными исследованиями здесь, в Лондоне? — прерывает меня тетя Элис, нахмурившись, словно я сказала что-то глубоко неприятное. Интересно, что вызывает в ней такое отвращение — Париж или моя научная работа? Странно, ведь она всегда выставляет себя человеком, живущем вне рамок и поддерживающим таких, как я. — Зачем ехать так далеко — в Париж? Особенно когда вокруг так много пострадавших от войны англичан, нуждающихся в помощи?

— Я надеюсь, что мои научные открытия принесут пользу людям многих стран, тетя Элис. Возможно, когда-нибудь…

— Нет, Розалинд, — говорит она, — Ты меня не поняла. Я имею в виду, что если бы ты была здесь, то в свободное от работы время помогала бы английским благотворительным организациям, в которых участвует наша семья, поддерживая беженцев и семьи военных. Или даже вместо работы.

Женщинам Франклинов предписывается быть образованными и умными; они участвуют в интеллектуальных дискуссиях и ищут решения наряду с мужчинами семьи. Например, папа всегда вовлекал меня во всё, чем занимался с сыновьями — от горных походов до столярных работ. Но от женщин Франклинов ожидают, что они будут использовать свои интеллектуальные способности на благо человечества — участвуя в благотворительности, государственных организациях, делая добрые дела и, конечно же, выйдя замуж. А не трудясь за зарплату. Ведь нам не нужно зарабатывать, чтобы обеспечить себя, для этого у нас есть трастовые фонды и родственники-мужчины, сплошь банкиры. Среди Франклинов я, со своей преданностью науке, — аутсайдер и чудачка. Интересно, какой путь выберет Дженифер, когда станет старше?

Хотя тетя Мейми и не вполне согласна с моим выбором, многие годы она защищала меня, и этот вечер — не исключение. Когда она открывает рот, чтобы вмешаться в разговор, я слышу знакомое восклицание:

— Мисс Розалинд!

Чувство облегчения и радости пронизывает меня, когда я вижу мою самую любимую родственницу — кузину Урсулу, которая мчится ко мне.

— Мисс Урсула! — отзываюсь я.

Дочь старшего брата папы, Сесиля, Урсула для меня больше, чем кузина: мы были одноклассницами и закадычными подругами в школе Святого Павла, что нас особенно сблизило. На самом деле, так как Дженифер гораздо младше меня и у нее совсем другие интересы, мое сестринское чувство к Урсуле гораздо сильнее. Несмотря на то, что мы выбрали разные пути — после школы Святого Павла она по традиции Франклинов занялась благотворительностью и ходила на свидания с парнями-евреями — между нами есть искренность и доверительность, выпестованные долгими годами общения и взаимной симпатии.

Мы радуемся нашим детским прозвищам, несмотря на недоуменные взгляды окружающих. Когда мы проводили выходные в загородной усадьбе дедушки в Бакингемпшире, там предписывалось обращаться формально даже к близким родственникам. Эта привычка называть друг друга «мисс» сохранилась между нами, напоминая об общем прошлом.

Мы быстро обнимаемся, и, взявшись за руки, отходим от дядь, теть, братьев и сестер. Я шепчу:

— Ты меня спасла.

Урсула, славящаяся своим чувством юмора и живостью, смеется. Она-то знает, до чего наши родственники бывают воинственны, и мы не раз выручали друг друга за эти годы.

Когда мы обходим многолюдный банкетный зал, она толкает меня локтем:

— Потрясающе выглядишь. Париж тебе идет.

Я улыбаюсь. Я надеялась, что Урсуле понравится мой наряд.

— Это оммаж «Нью-луку» Кристиана Диора. Последний писк моды в Париже.

— Ты купила платье от Диора? — ее глаза удивленно распахиваются.

Она знает мнение папы о показных тратах. Честно говоря, я едва пришла в себя после вчерашнего выговора — отец отчитал меня, узнав, я прилетела в Лондон на самолете, а не переплыла Ла-Манш на пароме — это было бы дешевле, хотя гораздо дольше и тошнотворнее.

— Конечно нет, — я шутливо ударяю ее по руке. — Я сшила его сама. Попросила маму прислать мне парашютный шелк для кринолина, подчеркивающего красивую форму юбки. Сама понимаешь, в Париже с шелком туго.

Я высвобождаю свою руку и кружусь перед кузиной. С Урсулой я могу позволить себе быть слегка легкомысленной: знаю — она не осудит.

— Лондонская мода такая унылая и заурядная. Как же идеально смотрятся завышенная талия, узкие плечи и пышная юбка твоего платья! — она проводит рукой по прямой юбке собственного платья персикового оттенка, впрочем, очень элегантного и отлично сочетающегося с ее персиково-сливочной кожей и вьющимися каштановыми волосами. — А твоя прическа? Ты отрастила волосы и заколола их по бокам заколками — это тоже в стиле нью-лук?

— Нет, я просто скопировала прическу, которую часто вижу у парижанок. Они очень следят за модой и свободно играют со стилями, мисс Урсула. Трудно поверить, что всего два года назад они жили под гнетом нацистов, — я качаю головой.

— Парижская жизнь тебе на пользу. Берегись, мисс Розалинд, чтобы кто-то из французских ученых не положил на тебя глаз! — дружелюбно подшучивает она. Ей прекрасно известны мои взгляды на брак и науку. На самом деле, они известны всей моей семье. Им все настолько ясно, что тети и дяди даже не касаются темы «моих перспектив».

Но этот раз ее шутка звучит слишком правдиво. Я чувствую, как щеки мои горят. Надеюсь, я не покраснела, потому что уж кто-кто, а Урсула не оставит это без внимания, тут же начнет выведывать и истолковывать. А мои чувства слишком новы и незнакомы мне самой, чтобы обсуждать их.

Я пытаюсь сменить тему.

— Ты видела…

Она перебивает меня:

— Даже не думай сбить меня с толку, мисс Розалинд. Я вижу твои румяные щеки. Что происходит?

— Глупости. Ничего, — отмахиваюсь я.

— Почему ты тогда раскраснелась?

— Здесь душно, — говорю я, обмахивая себя рукой, словно веером.

Она берет меня под руку, как делала еще с детства:

— Дорогая кузина, у тебя не может быть тайн от меня.

— Дело в том, что… — я колеблюсь, не желая раскрываться, но понимая, что должна сказать Урсуле хоть что-то. — Французы совсем не похожи на англичан.

— Ага, — в ее глазах вспыхивает огонек. — Знаменитый французский флирт. Ты не устояла перед ним, мисс Розалинд?

— Ничего подобного, мисс Урсула, — улыбаюсь я, думая о мсье Меринге, но не решаясь произнести его имя вслух: — Но от их флирта щеки и правда горят.

Я откидываю волосы с лица, и понимаю, что, наверное, испачкала щеку и лоб грязью с оборудования для рентгеноструктурного анализа. «Ну и ладно, — думаю я. — Ведь я тут одна». Кто еще придет в labo в субботу, кроме меня?

Я опускаюсь на колени, осматриваю разобранное для чистки оборудование. Рентгеновская трубка лежит справа, а диффузионные насосы — слева. На понедельник и вторник у меня запланировано несколько важных экспериментов, и если я не очищу насосы от накопившихся отходов и не подготовлю вакуум, то не смогу провести тесты в отведенное время. Не говоря уже о том, что я не хочу обременять себя мерами безопасности, которые лаборатория предписывает ученым соблюдать при работе: они замедляют процесс, и к тому же ни одно научное исследование пока не доказало неоспоримый вред радиации и оборудования. Все научные работы, известные сегодня, описывают только крайне тяжелые случаи воздействия.

Хотя я уже хорошо знаю и оборудование, и типы исследований, которые на нем можно проводить, приходить в лабораторию по выходным стало необходимостью. Раньше я всегда была собрана, но в последнее время чувствую, что мое внимание рассеивается в двух направлениях. Весь рабочий день я с головой погружена в исследования, но тем не менее каким-то образом всегда в курсе, где сейчас месье Меринг и чем он занят. В лаборатории ли он или в своем кабинете, изучает ли результаты своих проектов в одиночестве или консультируется с другим исследователем — я точно знаю, где он и с кем. Хотелось бы покончить с этой слежкой, но я не в силах. Хоть эта рассеянность и не сказалась на качестве моей работы, она повлияла на ее темп — отсюда и работа по выходным в качестве компенсации.

«Дело движется, и я начинаю видеть закономерности», — утешаю я себя, когда остаюсь одна в своей комнате в квартире вдовы, и злюсь на себя за то, что позволила мыслям о мужчине — неважно, что он блестящий, забавный и добрый — отвлечь мое внимание. На самом деле рентгеновский анализ углеродов и графитов оказался настолько информативным, что я планирую подготовить доклад о своих выводах, если месье Меринг, конечно, согласится. Возможно, даже не одну статью.

Когда я тянусь за бензолом, чтобы очистить трубки, хлопает дверь. Я подпрыгиваю, чуть не проливая прозрачную, легковоспламеняющуюся жидкость. Не вставая с колен, я ставлю бутылку обратно и оборачиваюсь, чтобы узнать причину шума.

— Розалинд, — слышу я голос, и мое сердце начинает биться чуть быстрее. Может, это месье Меринг? Это была бы наша первая встреча наедине в лаборатории. Или вообще первая встреча наедине.

— Да? — отвечаю, вставая и закалывая выбившиеся по бокам пряди волос. Я пытаюсь стереть пятна со своего белого халата, но понимаю, что удалить черные разводы сможет лишь стирка. Может, снять халат? Нет, думаю я. Тогда будет заметно, что я решилась прийти на работу в брюках. Я не хочу хоть в чем-то разочаровать месье Меринга.

— Что вы здесь делаете, Розалинд? — снова слышу я голос, и по носовому звучанию понимаю, что это не месье Меринг. Это Мишель, новенький среди наших chercheurs. — Вы не видели табличку «вход воспрещен»? — спрашивает он.

Разумеется, я видела на дверях табличку, что labo закрыта на выходные. Я просто перевернула ее и зашла. Видимо, Мишеля заинтриговала болтающаяся бумажка, и он перевернул ее, чтобы прочитать.

Я смеюсь над вопросом коллеги:

— А вы ее разве не видели? Похоже, вы тоже вошли в лабораторию.

— Туше, — отвечает он, и мы оба смеемся. — Похоже, мы оба не умеем следовать правилам.

— По крайней мере, когда дело доходит до работы.

Мишель внимательно рассматривает мое лицо.

— Вы вся в какой-то пыли.

— Это не пыль. Это отработанные материалы из оборудования для кристаллографии. Я его чищу.

— А это не могло подождать до понедельника? Кажется, многие chercheurs собирались отправиться в Шантильи на выходные, а вы говорили, что обожаете пешие прогулки. Вы же ездили этим летом в Верхнюю Савойю?

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая наш недельный поход по «Ла Вануаз», потрясающей и сложной гряде ледников. Шестнадцатимильный поход вдоль хребтов Пекле-Польсет начался еще до рассвета, мы шли в облаках и тумане за проводниками с факелами, а закончили путь с восходом солнца на леднике — одно из самых драгоценных моих воспоминаний.

— Да, мы поднимались на хребты Пекле-Польсет, — говорю я и вижу, как брови Мишеля ползут вверх при упоминании об этом походе, известном своей сложностью. — Я бы с удовольствием отправилась в Шантильи, но мне нужно почистить приборы, чтобы быть в понедельник с самого утра во всеоружии.

Он выглядит смущенным.

— Ваша преданность делу восхищает. Неловко признаться, что я пришел в офис лишь за забытым пальто. Завтра будет холодно, — говорит он, указывая на коричневое твидовое пальто. — Кстати, как дела у Жака? Есть какие-нибудь новости?

Мой разум так переполнен мыслями о мсье Меринге, что на мгновение мне кажется, будто Мишель спрашивает о нашем руководителе, которого тоже зовут Жак. Но затем я осознаю, что он, наверное, имеет в виду моего студента-исследователя, Жака Майера, который на прошлой неделе обрабатывал рентгеновские пленки и по неосторожности повредил руку. Протоколы по использованию реактивов четко прописаны по результатам убедительных исследований, и Жак должен был следовать установленным правилам. Хотя это не уменьшает моего сочувствия его травме.

— Он планирует вернуться к работе завтра.

— Это радует.

— Да, — отвечаю я со вздохом. — Хотя я беспокоюсь, что он возвращается слишком рано: он всегда так торопится. Не хочу, чтобы у него была незаживающая рана, особенно этого пальца.

— Вы говорили ему о своих опасениях?

— Да, но он только развел руками и сказал, что я беспокоюсь напрасно. Ему ужасно хочется вернуться.

— Похоже, он работает с правильной chercheur, — говорит Мишель.

— Что вы имеете в виду?

— Ну вы тоже не всегда соблюдаете меры безопасности. Вы перевернули табличку на двери и, не обращая на нее внимания, зашли в лабораторию. А что, если бы произошло химическое загрязнение?

Я не могу удержаться от смеха. Мишель работает здесь недавно, но он уже хорошо меня узнал.

— Теперь моя очередь сказать «туше».

— Не говоря уже о том, что вы пренебрегаете собственной безопасностью.

— В каком смысле?

Он указывает на стол у входа в лабораторию, где выложены результаты из наших дозиметров. Мы все носим эти устройства для мониторинга радиации, созданные Эрнестом Волланом для защиты ученых, работавших над Манхэттенским проектом, и по окончании недели пленка внутри устройства проявляется, чтобы измерить количество радиации, которой мы подверглись. Я забыла проверить стол, когда вошла сегодня утром.

Я подхожу к столу. Среди всех пленок, показывающих безопасные уровни радиации, я вижу одну, где показатели крайне высоки. Прищурившись, чтобы разглядеть владельца, я узнаю свое имя внизу пленки.

Если об этом станет известно, меня могут отстранить от работы в лаборатории на несколько недель — ради моей безопасности, скажут они. Этого нельзя допустить, особенно учитывая, что нет четких доказательств вреда такой радиации. Мы все знаем ужасные истории о последствиях избыточного облучения, например, о Кларенсе Далли, одном из стеклодувов Эдисона, который умер из-за частого облучения рентгеновскими лучами — куда более трагичный исход, чем неприятности со зрением и пищеварением, которые испытывал сам Эдисон. Тем не менее, несмотря на показания дозиметра, я уверена, что со мной все в порядке. Я никогда не испытывала столь интенсивного или продолжительного воздействия рентгеновских лучей, какому подвергались люди вроде Эдисона или ученых, работавших над Манхэттенским проектом во времена войны. Именно такое воздействие — масштабное или, в некоторых случаях, экстремальное — привело к созданию оборудования для мониторинга безопасности, а не мизерные повседневные контакты с рентгеновскими лучами, как у меня.

Бросив взгляд на Мишеля, я быстро сую пленку в карман своего грязного халата. Он удивленно распахивает глаза, и я вспоминаю, что он новичок в лаборатории. Многие из нас игнорируют или, как я сейчас, специально прячут дозиметрические пленки. Мы не хотим, чтобы наши эксперименты сорвались из-за дозиметров. Но нельзя допустить, чтобы Мишель сообщил о моем поведении: мсье Меринг, возможно, готов закрыть глаза на такое отношение исследователей к правилам безопасности, но он не сможет быть столь снисходительным, если кто-то другой привлечет к этому внимание.

— Давайте это будет нашим маленьким секретом?

Взбежав на три лестничных пролета к квартире вдовы, я поспешно вставляю ключ в замок, а затем замедляю шаг, пересекая главные комнаты, направляясь к узкой лестнице, ведущей в мою мансарду. Хотя я не опасаюсь столкнуться с мадам Дюма — она в основном не выходит из своих комнат, решила так после смерти мужа, а не из-за моего приезда, — она воплощенная благопристойность и пришла бы в ужас, услышав, как я бегаю по ее квартире. Интересно, опубликуют ли мою статью в Acta Crystallographica? Я уверена в своих силах и надеялась, что мое исследование попадет на страницы этого журнала, но голова кружится при мысли, что месье Меринг так высоко ценит мою работу, что предложил ее этому уважаемому изданию. Это само по себе комплимент.

Почти перепрыгивая последние крутые ступеньки, я прокручиваю в голове сцену, которая только что произошла в лаборатории.

Месье Меринг подошел ко мне в конце рабочего дня.

— Мадемуазель Франклин, как продвигается проект?

Я протянул ему только что заполненную таблицу, в которой классифицировала углероды, которые превращаются в графит при нагревании, и те, которые этого не делают.

Он просмотрел и сказал:

— Впечатляющая идентификация закономерностей среди разных типов углерода. У вас есть теория, почему некоторые типы углерода преобразуются, а некоторые нет?

Указывая на конкретную колонку, я ответила:

— Все дело в структуре — типе молекул, из которых состоит углерод.

— Что вы имеете в виду?

Закрыв глаза, я описала ему то, что видела своим мысленным взором:

— Полагаю, что углерод, который не графитируется, богат кислородом, но беден водородом, с прочной внутренней структурой поперечных связей, которая предотвращает графитизацию. Противоположное верно для другого типа. — Он молчал, и я нервно добавила: — Но, конечно, мне необходимо провести дополнительные тесты и сделать гораздо больше снимков. Это всего лишь предположение, основанное на первоначальных результатах. И, как я, кажется, уже говорила, я не люблю догадок. В основе моих теорий всегда эксперименты и объективные факты.

— Как вы смотрите на то, чтобы опубликовать эти результаты в Acta Crystallographica?

Кажется, у меня рот открылся от удивления.

Он продолжил:

— Я представляю серию статей: сначала одну, обобщающую эти результаты — конечно, когда они будут окончательно подтверждены. Затем пара последующих статьей, где вы расскажете о рентгеноструктурных методах, которые использовались для получения этих данных, и, возможно, заключительная статья, излагающая вашу теорию.

— Я была бы более чем счастлива, — проговорила я, едва веря услышанному.

— Прекрасно, — сказал он, улыбаясь своей неповторимой широкой улыбкой.

Он потянулся ко мне рукой и на мгновение мне показалось, что он собирается погладить меня по щеке. Вместо этого он нежно потер мне нос:

— Не могу позволить моей звездной исследовательнице ходить с графитом на кончике носа.

Добравшись до верхней ступеньки, я распахиваю дверь на лестничную площадку, мне не терпится заскочить в свою комнату и переодеться для сегодняшнего похода в театр. Ален, Женевьева и я собираемся посмотреть «Генриха V» с Лоуренсом Оливье в главной роли. Я уже в третий раз смотрю эту самую патриотичную пьесу Шекспира, в которой блистает Оливье, и рада, что несколько коллег наконец-то согласились посмотреть ее вместе со мной.

— Ой! — раздается у меня за спиной.

Кто здесь? Горничная ушла на весь день, а вдове и в голову не пришло бы забираться на чердак. Я всегда одна на этом этаже.

Я поворачиваюсь и вижу долговязого темноволосого мужчину с оливковой кожей, который стоит на лестничной площадке, зажимая нос. Хрупкая светловолосая женщина выбегает из пустующей мансардной комнаты:

— Витторио, est-ce que ça va?[9]

— Ça va, ça va[10], — отвечает он. — Кровь не пошла? — добавляет он с улыбкой.

— Ох, простите! — восклицаю я. — Не знала, что у вдовы появились новые жильцы. Я думала, эта комната пуста. Иначе я бы никогда…

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — отвечает он. — Мне надо было предупредить вас.

— Ужасно. Вы точно нормально себя чувствуете?

Воздев руку вверх, он провозглашает:

— Этот нос хорош, как никогда.

Как удержаться от смеха рядом с этим дружелюбным, необычным человеком? И между прочим, нос у него действительно особенный — как у ястреба.

— Какое необычное знакомство! — говорю я. — Позвольте мне еще раз извиниться и представиться. Я Розалинд Франклин.

— Витторио Лузатти к вашим услугам, — произносит он, отвешивая церемонный поклон, затем жестом указывая на женщину. — А это моя прекрасная жена, Дениз.

Мы пожимаем друг другу руки, и я отмечаю, что, хотя его французский безупречен, у Витторио небольшой акцент. Однако его жена, по всей видимости, родом из Франции.

— Вы только что прибыли в Париж? Или переехали из другого района города?

— И так и не так! — заявляет Витторио, на что и Дениз, и я смеемся. — Я эмигрировал в Буэнос-Айрес из Генуи в начале войны…

— А-а-а, вы не поклонник Муссолини? — перебиваю я, и тут же корю себя за неосторожное замечание. Ни в чем нельзя быть уверенной, когда заговариваешь о политике, а нам предстоит быть соседями.

Однако он добродушно и прямо отвечает:

— Нет. Так же как Муссолини и Гитлер не были поклонниками моего народа, евреев.

— Понимаю. Это мой народ тоже.

Мы киваем друг другу в знак взаимопонимания, и он продолжает:

— В Аргентине, я встретил это потрясающее французское создание, — он поворачивается к своей жене и целует ее в щеку, — Она приехала туда на медицинские курсы. Когда проклятая война наконец-то закончилась, мы вернулись в Париж, где выросла Дениз. И вот мы здесь!

— Приятно видеть вас обоих здесь. Добро пожаловать в Париж и в ваш новый дом, — говорю я, обводя жестом лестничную площадку.

Они стоят рядом, обнявшись за талии, и буквально светятся благополучием и дружелюбием. Какое счастье, что здесь поселились именно они.

— Как вам удалось убедить вдову сдать вам комнату? Она такая разборчивая, — едва произнеся это, я осознаю, что мои слова можно понять неправильно и пытаюсь исправиться. — Я не имела в виду…

Витторио жестом останавливает меня:

— Думаю, комната досталась нам так же, как и вам. Адриенн Вайль.

— Вы знаете Адриенн?

— Конечно. И знаю о вас.

— От Адриенн?

— Она упоминала вас, но подробности мне известны не от нее. А от месье Меринга.

— Вот это совпадение! Откуда вы знаете месье Меринга? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки вспыхивают при упоминании его имени.

— Я тоже занимаюсь рентгеноструктурным анализом. Более того, я буду работать с вами в Центральной лаборатории государственной химической службы. И наш общий начальник отзывается о вас как об исследователе с золотыми руками.

Я кутаюсь в свой легкий голубой плащ из габардина, и несколько смущенно хихикаю в ответ на замечание Женевьевы.

— Я не пуританка.

— Правда? — подшучивает надо мной Женевьева. — Тогда почему вы не согласны с основным тезисом Симоны де Бовуар, что женщины исторически подчинялись мужчинам, потому что порабощены своей репродуктивной ролью?

— Не то чтобы я не согласна, но… — я спотыкаюсь, пытаясь ответить. На самом деле во многом из-за того, что статус женщины неразрывно связан с материнством, я решила избегать брака и детей, но тема секса и гендера сама по себе вызывает у меня внутренний дискомфорт. Зная это, мои коллеги-исследователи полюбили дружески подтрунивать надо мной, заставляя смущаться.

— Но что? — с усмешкой уточняет Витторио. Мой сосед так гармонично влился в ряды исследователей — и в работе, и в подшучиваниях, — что я уже не могу вспомнить, как мы жили до его появления.

— Н-но… — заикаюсь я, когда мы все идем к выходу из лаборатории. Я тяну время, чтобы не ляпнуть что-нибудь постыдное, и они прекрасно это понимают. Меня смущает, что в свои двадцать восемь я так и не избавилась от детской неловкости при разговорах о сексе, который мои коллеги называют основой биологии.

Вдруг я слышу свое имя.

— Мадемуазель Франклин? — Это месье Меринг.

Он чередует обращения «Мадемуазель» и «Доктор», но делает это в такой пленительной манере, что невозможно сердиться.

— Спасена начальником, — шепчет Женевьева со смехом.

— Можете уделить мне минутку? — обращается он ко мне.

— Конечно, — отвечаю я и оборачиваюсь к друзьям. — Идите. Встретимся у «Шез Соланж».

С волнением я иду мимо рабочих столов и оборудования к кабинету месье Меринга, дверь его офиса выходит прямо в labo. Мне не впервой оставаться наедине с начальником, но непривычно, что он просит кого-то из нас о разговоре с глазу на глаз. В лаборатории царит непринужденная и дружелюбная атмосфера, на удивление без споров и конкуренции, и я не могу припомнить случая, чтобы месье Мерингу понадобилась конфиденциальность для разговора. Даже возможную публикацию моих результатов мы обсуждали в общей лаборатории, в присутствии других chercheus и ассистентов.

— Oui, месье Меринг? — спрашиваю я, стараясь не уставиться в его зеленые глаза.

— Мадемуазель Франклин, я уверен, что вы заметили, насколько мы довольны вашими успехами здесь.

Я озадачена его похвалой. Не потому, что он не умеет признавать достижения своих сотрудников, просто обычно он высказывает благодарность спонтанно, прямо на рабочем месте, чтобы все слышали.

— Вы очень великодушны, как и месье Матьё, — отвечаю я, не придумав ничего лучшего.

— Вы этого заслуживаете. Очевидно, за короткое время вы стали экспертом в рентгеноструктурном анализе, и уверен, ваша статья заслуживает публикации в Acta Crystallographica.

— Спасибо, сэр, — заикаясь, отвечаю я, все еще в растерянности. Это что, внезапная оценка работы?

— И в связи со всем этим, — он прочищает горло, — я хотел бы, чтобы вы сопровождали меня на Лионскую конференцию в мае.

— Лион? — я поражена. Многие мои коллеги работали здесь годами и так не получили приглашения ни на одну научную конференцию, которые снова начали собираться по всей Европе после окончания войны. — Я?

— Да, вы, — отвечает он со своей обезоруживающей улыбкой. Я не могу не улыбнуться в ответ. — Вы это заслужили. С нетерпением жду возможности представить вас всем.

Я иду несколько кварталов до «Шез Соланж», яркие головки тюльпанов выглядывают из проталин, но я их почти не замечаю. Я разрываюсь между радостью из-за того, что месье Меринг выбрал меня для участия в конференции, и беспокойством о том, что могу совершить ошибку. Я не боюсь выступлений, презентаций и общения с коллегами-учеными. Я переживаю, что могу невольно проговориться, когда мы с ним останемся наедине.

Заново сколов волосы, растрепанные весенним ветром, я захожу в «Шез Соланж». Знакомые клетчатые скатерти и теплое свечение камина в центре ресторана успокаивают. Возможно, я придаю неоправданно огромное значение этому приглашению; возможно, другие chercheurs тоже ездили на конференции до моего появления.

— Что он хотел? — спрашивает Женевьева, едва я усаживаюсь на стул, который они заняли для меня. Предо мной аппетитный цыпленок в вине, но есть расхотелось.

— Пригласил меня сопровождать его на конференцию в Лионе.

Друзья непривычно стихают, и я понимаю, что быть выбранной для участия в конференции действительно важно. Злятся ли они из-за того, что выбрали не их? Неужели они думают, что я недостойна такой чести? Или зависть, свойственная научной среде, наконец пробралась и в эту уникальную поддерживающую компанию? Участие в конференции в Лионе не испортит отношений между коллегами и мной, убеждаю я себя.

— Поздравляю, Розалинд. Отличная работа, — прерывает молчание Витторио.

Женевьева тянется через стол, чтобы пожать мне руку.

— Ты гений, — говорит она, и со всех сторон слышится «молодец».

Пока я наслаждаюсь своим цыпленком в вине, бурная беседа группы течет как обычно и касается тем гораздо более значимых, чем мои достижения. Я позволяю своим мыслям плыть по волнам их разговоров — от ужасного убийства Ганди в Индии до возможности принятия Америкой плана Маршалла для помощи европейским странам в экономическом восстановлении, от вероятности создания государства Израиль до перспективы получения Патриком Блэкеттом Нобелевской премии по физике за исследования космических лучей. Я уже почти успокоилась по поводу их реакции на Лион, когда до моего слуха донеслось имя месье Меринга.

— Думаете, слухи правдивы? — тихо спрашивает Габриэль Алена на противоположном конце стола.

— Какие именно? — словно усмехается Ален.

Голос Женевьевы становится громче — она спорит с Лукасом, кто выиграет Нобелевскую премию, и я не могу расслышать ответ Габриэля. Черт побери, думаю я. Почему Женевьева и Лукас не могут говорить чуть тише, хоть раз? Кроме часто пересказываемой истории о том, что в военное время он скрыл свое еврейское происхождение и покинул Париж, чтобы работать в более отдаленном и, следовательно, более безопасном регионе Франции (что вполне понятно), я не знала никаких слухов о месье Меринге. Совсем никаких. Но, с другой стороны, стоит разговору коснуться начальника, как я всегда стараюсь сменить тему или заняться чем-то другим. Опасаюсь, что мои тщательно скрываемые чувства вдруг проявятся помимо моей воли.

Я изо всех сил прислушиваюсь к разговору Алена и Габриэль, но дебаты о Нобелевке продолжаются. Когда мы встаем и отправляемся обратно в лабораторию, даже Габриэль и Ален втягиваются в дружеский спор о премии, и я остаюсь в недоумении: какие же слухи ходят вокруг месье Меринга?

Я стою на самом высоком холме Лиона, смотрю вниз на слияние рек Рона и Сона, чуть южнее исторического центра города. Реки сверкают золотыми и коралловыми оттенками в лучах восходящего солнца, чудесное свечение подчеркивается терракотовыми крышами городских зданий. Как я рада, что приехала в Лион на день раньше, думаю я. Иначе упустила бы этот потрясающий вид.

Спускаясь по булыжным улочкам к своему отелю, я прохожу мимо шести церквей, которые, судя по стилю и материалам, были построены в эпоху Средневековья и Возрождения. Глубокая и разнообразная история города — от истоков как древнеримской колонии до торговых высот Возрождения и успехов в производстве шелка в XVII–XVIII веках — проявляется повсюду. Кажется, что город пытается вернуться к своему великолепному прошлому, к временам, которыми он мог гордиться, минуя болезненные воспоминания о нацистской оккупации. Обращаясь к прошлому, я тоже сосредотачиваюсь на том, что недавно Лион был центром французского Сопротивления, а не на мыслях о множестве евреев, депортированных в лагеря с его улиц.

Через два часа я уже одета в свою обычную униформу: накрахмаленную белую блузку, темно-синюю юбку и двойную нитку жемчуга, никаких новых фасонов одежды, если я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез. Я жду месье Меринга на ступенях здания, где сегодня и завтра пройдет Лионский конгресс по катализу.

Море темноволосых мужчин в темных костюмах устремляется вверх по лестнице, на которой я стою, огибая меня, но я не вижу среди них ни знакомой каштановой прически с аккуратно зачесанной прядью, прикрывающей редеющий участок, ни искристых зеленых глаз, в уголках которых всегда таится улыбка. Успокоит ли его присутствие мои нервы или наоборот, спрашиваю я себя, прекрасно понимая, что не сама конференция заставляет все внутри трепетать.

Внезапно я замечаю знакомое лицо в толпе, но это не месье Меринг. Машу рукой и кричу:

— Бонжур, месье Матьё!

Ученый с непослушными волосами ускоряет шаг.

— Доктор Франклин! Я пришел в восторг, когда Жак сказал мне, что выбрал вас для конференции. Ведь вы восходящая звезда его лаборатории.

Меня охватывают облегчение и разочарование одновременно, но я стараюсь сохранять спокойный и деловой вид.

— Я рада, что меня выбрали. Вообще, я ждала здесь месье Меринга.

Месье Матьё машет рукой:

— Он найдет нас. Пойдемте внутрь и займем места, пока все хорошие не разобрали. И одно прибережем для Жака.

Мы входим в аудиторию, где будет произноситься первая речь дня. Разговоры на французском, английском, испанском и итальянском языках окружают меня, обсуждаемые новые разработки будоражат. Месье Матьё и я усаживаемся на второй ряд, оттуда отлично видно сцену, и занимаем место рядом с проходом для месье Меринга.

Докладчик проверяет микрофон, свет постепенно гаснет. Месье Меринг все еще не появился, но стоило мне подумать, что он нашел другое место, как он опускается на соседнее кресло. Мы приветственно киваем друг другу, доклад начинается.

Пока доктор Пол Эммет излагает параметры своего исследования, я ловлю себя на том, что его звучный голос убаюкивает меня, а близость ноги месье Меринга к моей отвлекает. Хотя мы часто стоим рядом друг с другом, работая с приборами для кристаллографии или изучая пленки, почему-то сейчас ощущения от этого иные. Возможно, из-за темноты в зале или из-за моих желаний, я не знаю.

Даже когда на экране появляются слайды, и доктор Эммет представляет конкретные результаты, я не могу сосредоточиться. И тогда месье Меринг склоняется ко мне. Я чувствую тепло его дыхания на своей шее, когда он шепчет: «Кажется, его исследование очень похоже на те, которые вы проводили в БИАПИУ?»

Внезапно концентрация возвращается, и я начинаю вникать в речь доктора Эммета. Его проект и презентация действительно напрямую связаны с исследованиями, которые я вела, и со статьями, которые я публиковала, работая в БИАПИУ.

Во время перерыва я поднимаю руку и прошу слова:

— Доктор Эммет, могу ли я прокомментировать?

— Конечно, — отвечает он. Несколько других ученых делали замечания или задавали вопросы в течение последних тридцати минут: для конференции такой диалог привычное дело.

— Я полагаю, что интересная корреляция может быть установлена между вашими экспериментами и исследованиями, которые я проводила по углю и древесному углю, работая помощником научного руководителя в Британской исследовательской ассоциации по использованию угля, — говорю я на французском, основном языке конференции.

— Не могли бы вы поделиться с нами? — предлагает доктор Эммет.

Я встаю и рассказываю о параллелях, которые можно провести между двумя исследованиями. Когда я заканчиваю, в зале стоит тишина, и я пугаюсь, что, возможно, говорила слишком много или слишком авторитетно. Но потом из задних рядов доносится голос:

— Могли бы вы повторить это на английском, мадемуазель Франклин?

Через час доклад подходит к концу. Месье Матьё, Меринг и я присоединяемся к пятидесяти другим ученым, которые покидают зал, надеясь раздобыть утренний кофе. И тут кто-то хлопает месье Меринга по спине:

— Жак, сто лет, сто зим!

Мы останавливаемся, чтобы поздороваться с доктором Хайсински.

— Вы затронули несколько замечательных моментов, мисс Франклин. На самом деле, благодаря вам речь докладчика приобрела дополнительную глубину.

— Merci.

Доктор Хайсински поворачивается обратно к месье Мерингу и говорит:

— Похоже, в этом году вы удачно выбрали протеже.

В этом году? Месье Меринг каждый год выбирает себе нового фаворита, ротирует их?

Я надеялась, что он выбрал меня, отметив мои профессиональные, и, возможно, даже личные качества. Хорошо ли я понимаю этого доброжелательного, поддерживающего меня человека, не ошиблась ли я в нем? Вполне возможно. Я уже ошиблась однажды в своей оценке профессора Норриша, думая, что с ним будет легко работать, а оказалось, наоборот, не говоря уже о том, сколько раз я ошибалась в одноклассниках и в людях вообще.

— Нам повезло, что мадемуазель Франклин выбрала наш институт. Она не только в совершенстве овладела нашей методикой, но и мастерски применяет рентгеноструктурный анализ к углероду — это просто чудо, — произнося это, месье Меринг задерживает на мне взгляд, и у меня по коже пробегает холодок.

Месье Матьё добавляет:

— Ее глубокое понимание углерода на молекулярном уровне может совершить революцию в его использовании! — он улыбается мне, на его лице чуть заметна отцовская гордость. — Наша мадемуазель Франклин может изменить мир.

— Давай сбежим украдкой и отправимся в какой-нибудь знаменитый лионский бушон? — шепчет голос мне на ухо.

Я отвлекаюсь от разговора с группой ученых и вижу перед собой месье Меринга. Или, может быть, Жака, — с начала конференции он настоял, чтобы я называла его именно так. Обращаться к нему по имени мне казалось странным, даже запретным, но, когда я осознала, что все на конференции обращаются друг к другу по именам, поняла, что называть его месье Меринг — значит выделяться. И не в хорошем смысле.

— Прогулять коктейли и ужин? — удивленно переспрашиваю я.

Под занавес конференции запланированы коктейли, а после — официальный ужин для всех ученых, последний шанс встретиться с коллегами и обсудить наши проекты. Я очень ждала этого, к тому же спонтанность вообще не мой конек.

— Именно так. Еда на ужине будет ужасной, как и вчера вечером, — говорит он, и ничуть не преувеличивает. Курица была настолько жесткой, что я заподозрила, что это вовсе не курица — неудивительно во времена рационирования. — Но я знаю два изысканных маленьких бушона, которые как-то ухитряются подавать традиционные лионские блюда — колбаски и жареную свинину, а вдобавок великолепное местное красное вино божоле.

Я знаю, что за пределами Парижа легче достать разнообразные свежие продукты и предложение звучит по-настоящему соблазнительно. Но насколько это уместно? Не только пропустить официальное мероприятие, но и ужинать тет-а-тет? Месье Матьё — я имею в виду Марселя — уже уехал в Париж, и нас будет лишь двое.

— Да, но… — сомневаюсь я, потому что, конечно, Жак — мой начальник, и я должна делать, что он скажет. Но какая-то часть меня также хочет остаться наедине с ним. — Что бы они ни предлагали, я не ем свинины. Хотя я не соблюдаю кошер, мой дедушка бы перевернулся в гробу, если бы я ее съела.

Он удивленно распахивает глаза:

— Мое еврейское воспитание никогда не мешало мне пробовать лионские свиные деликатесы, но я уважаю ваш выбор. Тем не менее… — хмыкает он. — Ваша диета ведь не предписывает вам ужинать тушеной кошкой, верно? Той, что подавали вчера вечером?

Что тут можно сделать, кроме как рассмеяться, услышав такой вопрос? И что можно ответить кроме «да»?

Свеча в центре стола почти догорела, обнажив фитиль и оставив капли белого воска на столешнице. Наши тарелки опустели. Жак собрал куском багета остатки утки и соуса с обеих тарелок — все до капельки. Вторая бутылка божоле подходит к концу.

Почти весь ужин мы проговорили про молекулярный мир углерода. Представляя себя в этом царстве, путешествуя по этой крохотной вселенной. Гадая, похожи ли на него другие кристаллические материалы. Это было волшебно, такие разговоры я постоянно веду сама с собой, не думала, что смогу так поговорить с другим человеком. Тем более с таким притягательным мужчиной, как Жак.

Он жестом просит официанта принести еще бутылку божоле, и я говорю:

— Сомневаюсь, что это хорошая идея.

Я привыкла к вину за обедом, это французская традиция. Но обычно я выпиваю бокал-другой со своими друзьями из лаборатории или Адриенн. Сегодня вечером я выпила уже гораздо больше, чем два бокала. Жак убеждает:

— Еще одна бутылка восхитительного божоле — всегда хорошая идея.

Я хихикаю, и сама поражаюсь, как неестественно это звучит в моем исполнении.

Пока официант наливает два бокала пурпурно-красного вина, Жак говорит:

— Итак, расскажите мне о себе. Вы такое невероятное сочетание выдающегося интеллекта и невинности. Вы загадка, Розалинд.

— Я загадка? — я уже не просто хихикаю, я хохочу. — Так меня еще не называли. Хотя, — я делаю глоток, — мой отец, возможно, тоже давно так думает.

— В каком смысле? — Жак склоняется ко мне через стол, его лицо совсем рядом с моим.

— Мой отец всегда очень четко представлял, как должны жить его дети. Нас воспитывали, во-первых, как хорошо образованных, щедрых членов большой семьи Франклинов, во-вторых, членов еврейской общины, и граждан Англии, в-третьих. С младенчества нам прививали идею служения. Конечно, все это стало возможным, потому что у нас есть семейный капитал. — Я вздрагиваю, думая о том, как это, должно быть, прозвучало. — Не то чтобы мы были богаты. Я не об этом, просто мы хорошо обеспечены. И папа постоянно твердил, чему мы должны посвятить жизнь, учитывая, что нам не нужно тревожиться о куске хлеба.

— И при чем здесь профессия ученого?

— В этом-то и загадка. Папа, кажется, гордится моими успехами в школе и на работе, но он не совсем понимает жизнь ученого. И эта жизнь определенно не вписывается в его мировоззрение, особенно из-за того, что наука — та, которой мы занимаемся, — затмевает для меня целый мир. Он не понимает, что это линза, через которую я смотрю на мир, и что наши открытия — это способ вернуть долг обществу.

При мысли о пропасти между мною и отцом на глазах выступают слезы. Я тут же смущаюсь из-за этого эмоционального порыва.

Кажется, из-за вина я утратила бдительность. Я вытираю глаза, как можно незаметнее — ведь лицо Жака совсем рядом с моим.

Он тянется к моей руке.

— Ожидания моей семьи относительно меня несколько отличаются от ваших — российские иммигранты больше заботятся о выживании, чем о возможности отдать долг обществу. Но я понимаю, насколько это может быть сложно. Как сложно другим понять жизнь ученого.

Наши пальцы переплетаются, и я не сопротивляюсь. Интересно, с его стороны это просто жест утешения или нечто большее? Впервые я задумываюсь, уж не ошибалась ли я все эти годы: может, реально и быть ученой, и иметь личную жизнь, если рядом человек вроде Жака? Стоп, говорю я себе. Не стоит перекраивать все свои взгляды из-за обычного нежного прикосновения — так любой сострадательный человек поддержал бы другого.

Я убираю руку и тянусь к бокалу с вином.

— Наука не оставляет места для филантропии и собственной семьи. Это главное, что разочаровывает отца. — Это признание кажется одновременно слишком интимным для наших профессиональных ролей и совершенно уместным именно в этот момент. Я не решаюсь посмотреть Жаку в глаза. Вместо этого я опускаю взгляд на поцарапанный деревянный стол, и указательным пальцем начинаю разглаживать глубокую бороздку на его поверхности.

Его пальцы скользят навстречу моему, их кончики почти соприкасаются. Я могу представить, как сталкиваются в пространстве между ними атомы азота и кислорода, из которых состоит воздух. Если атом отрикошетит от его пальца и столкнется с моими — будет ли считаться, что наши руки соприкоснулись?

— Знаете, Розалинд, — наконец говорит он, — быть ученой — не значит быть одинокой.

Хотя я не свожу глаз со столешницы, чувствую, как Жак смотрит на меня, словно ожидая, что я отвечу на его взгляд. Наконец, не в силах больше сопротивляться, я заглядываю в его зеленые глаза, вблизи они скорее нефритовые, чем изумрудные, моя рука оказывается в его руке. Интересно, касались ли когда-нибудь моей руки с такой нежностью? И тут, к моему удивлению, он наклоняется через стол и прижимается своими мягкими губами к моим.

Сосредоточенно настраивая микроскоп, я пытаюсь рассмотреть образец углерода поближе. Подготовленный мной образец должен быть расположен непременно под определенным углом, иначе я останусь без нужных для исследования расчетов. Я настолько сконцентрирована, что, когда слышу рядом какой-то шум — вроде шелеста, — лишь отмечаю его про себя, но не обращаю внимания.

Только когда кто-то рядом осторожно кашляет, поднимаю глаза.

Это Жак. В его руке толстый конверт размером примерно с лист бумаги. Он кладет его на стол и подвигает ко мне.

— Откройте, — велит он шепотом. Его слова звучат как приказ, необычно повелительно для него, но и взволнованно.

— Я почти закончила с этим образцом. Может ли это подождать, месье Меринг? — спрашиваю я. Забавно, как странно теперь обращаться к нему так, когда прошлым летом я так старательно переучивалась называть его Жаком.

— Нет, не может, — голос снова звучит и властно, и взбудораженно.

Мне всегда было сложно понять чужие эмоции и, хотя я уже довольно хорошо знаю Жака, я все равно не уверена, что правильно понимаю, что происходит.

— Хорошо, — отвечаю я, снимаю перчатки и тянусь к конверту.

Острым лезвием ножниц я аккуратно вскрываю конверт. Достаю оттуда свежий выпуск журнала Acta Crystallographica.

Почему надо было прерывать мою работу, чтобы передать журнал? С моих губ почти срывается колкость, но тут я замечаю, что все вокруг, включая Витторио, косятся на нас, и сдерживаюсь. Вместо этого произношу:

— Спасибо, месье. Прочитаю сразу, как освобожусь.

— Откройте сорок вторую страницу, — с улыбкой настаивает он.

Вся лаборатория замирает, теперь никто даже не притворяется, что работает. Я листаю журнал, нахожу сорок вторую страницу. Там мое имя — в Acta Crystallographica. Невероятно! Я уже публиковала статьи в уважаемых научных изданиях, таких как Fuel и Transactions of the Faraday Society, но Acta Crystallographica — это не просто журнал. Он возник относительно недавно, но быстро стал одним из наиболее авторитетных научных изданий. И хотя Жак обещал представить мою работу в журнал, эксперименты были успешными, а результаты убедительными, выход публикации в Acta Crystallographica, где все мечтают напечататься, казался чем-то недостижимым.

— Вы решили, что статья готова?

Он говорил мне, что хочет показать ее редакции, но не предупредил, что уже сделал это.

— Абсолютно, как и редакторы Acta Crystallographica. — Его улыбка становится еще шире от удовольствия. — И они поддержали идею сделать серию статей, эта первая.

Мне хочется подскочить от радости, обнять его и поцеловать прямо в губы. Но все глаза вокруг устремлены на нас, и, вопреки своему желанию, я просто киваю человеку, которого полюбила.

— Спасибо за вашу поддержку, месье Меринг.

— Вы этого заслуживаете, — он улыбается мне, и тут я замечаю еще кое-что.

Я смотрю на статью, а затем на него:

— Меня указали единственным автором.

— Потому что вы и есть единственный автор.

— Но вы были моим руководителем. Традиционно имя руководителя указывается рядом с именем автора.

— Не в этот раз, — весело улыбается он. Затем шепотом добавляет: — Взгляните на конверт.

Последние слова могла расслышать только я. А он отправляется в свой кабинет, по дороге останавливается около рабочего стола Алена, что-то спрашивает у него.

Я обвожу комнату взглядом и вижу, что мне уважительно кивают, слышу, как Витторио выкрикивает поздравления, но знаю, что настоящее празднование состоится на обеде. Жду, пока все коллеги вернутся к своим задачам, а затем переворачиваю конверт. Там, небрежным почерком Жака написано: «Шампанское. Bistrot des Amis. 20 часов».

Пузырьки шампанского щекочут мой нос.

— Хватит! — протестую я, когда Жак наливает мне до краев третий бокал Taittinger, одновременно поражаясь тому, что это восхитительное шампанское 1942 года уберегли от нацистского «weinführer» Отто Клебиша, задачей которого было предотвратить мародерство солдат и сохранить лучшие бутылки для старших нацистских офицеров. Откуда у Жака деньги на такое шампанское, задумываюсь я. Наши должности звучат внушительно, но зарплаты очень скромны.

— Завтра у меня будет страшное похмелье, и я не смогу работать.

— Думаю, коллеги поймут.

Я смеюсь:

— Вы плохо знаете своих подчиненных. Они бы простили меня, если бы я отмечала публикацию статьи вместе с ними. Но если узнают, что я отказалась от их компании ради свидания с вами… Боюсь, они не поймут.

— Почему же? Я знаю, что вы очень закрыты, некоторые даже могли бы сказать — ханжа, — усмехается он, и я в шутку замахиваюсь, словно хочу его ударить. — Но между учеными часто случаются романы. А также флирты, интрижки, свидания время от времени и есть даже прочные отношения, начавшиеся в лаборатории. Почему мы не можем наслаждаться компанией друг друга? Зачем нам скрываться?

— Мне не хочется, чтобы другие думали, будто вы мне покровительствуете из-за симпатии. Вдруг они решат, будто вы помогли мне написать статью для Acta Crystallographica и пробили ее публикацию только из-за наших отношений?

— Никто так не подумает, Розалинд. Дорогая моя, все видят, насколько вы талантливы и сколько сил отдаете работе. Никто кроме вас не приходит в лабораторию по выходным.

— Не все же зависит от моего интеллекта или усердия. Важно также, как между исследователями распределяются ресурсы и ваше внимание. Для меня они больше, чем коллеги — они мои друзья.

— Поймите же, я могу поддерживать вас как выдающегося ученого и одновременно обожать вас. Одно с другим не связано, — он делает паузу. — Так это единственная причина, по которой вы не хотите, чтобы кто-то узнал о нас?

Слыша, как он произносит это «нас», мне хочется согласиться почти на все. Например, объявить всему миру о наших отношениях. Или последовать за ним в постель, как он уже предлагал. Почти.

— Все не так просто, Жак. Есть моя семья. И моя научная карьера.

— Как связаны «мы» с вашей карьерой и семьей? Все это не имеет к «нам» отношения. — Его палец скользит по моему запястью, медленно и нежно, до мурашек. — Все это тут совершенно ни при чем.

Опять эти «мы» и «нас», произнесенные его низким голосом с неподражаемым французским акцентом — так осязаемо, хоть под микроскопом изучай. Звук его голоса будит во мне желание отбросить всякую предосторожность и поцеловать его прямо здесь, в Bistrot des Amis так же, как восемь месяцев назад в лионском бушоне. Но за эти восемь месяцев между нами были лишь прикосновения украдкой в лаборатории, тайные ужины в немноголюдных бистро, поцелуи в переулках, от которых перехватывало дух, а также долгие выходные без единой встречи и целый август, который он провел «с семьей» и за который я не получила от него ни единой весточки. Что значит для Жака это «мы»?

Я не решаюсь спросить. Дело не только в бестактности такого вопроса. Просто я не уверена, что для меня самой значит это «мы». Как я могу требовать его внимания и одновременно считать, что наука и личная жизнь несовместимы?

Его палец продолжает скользить по моей руке вверх-вниз.

— Сегодня вечером я буду дома один. Приходите ко мне.

Он уже делал подобные намеки раньше, но никогда так откровенно и конкретно. И так странно.

— Разве вы не всегда один в своей квартире?

Он удивленно смотрит на меня.

— Нет, иначе я бы приглашал вас к себе гораздо чаще. Я же знаю, что в вашей комнате во вдовьей квартире приватность невозможна, да еще и Витторио со своей женой за стеной. Вы меня никогда не приглашали.

Я все еще в замешательстве.

— Вы живете с соседом по комнате?

— В смысле? — Он убирает свою руку.

Мне делается дурно. Я должна задать этот вопрос, но боюсь услышать ответ.

— Кто обычно бывает в вашей квартире?

— Там часто никого нет, — уклоняется он от ответа. Но даже я, которая так плохо разбирается в людях, начинаю догадываться.

— Кто там, когда вы не один?

— Ох, Розалинд, я думал, вы знаете, — в его голосе слышится сожаление. И стыд.

— Кто там, когда вы не один? — мой голос дрожит. Мне нужно, чтобы он сказал это вслух.

— Моя жена.

Мои родители и Колин приедут сегодня вечером, а я все еще не закончила расчеты, необходимые для завершения эксперимента. Очередной этап анализа структуры углерода почти завершен, за исключением измерений рассеянного рентгеновского излучения из последней партии образцов. Если я хочу уложиться в график исследований и публикаций, который мы разработали с Жаком несколько месяцев назад, — и опубликовать до пяти статей на эту тему в ближайшие год-два не только в Acta Crystallographica, но и в Journal de Chimie Physique, — то нужно ускориться. Подумать только, какой след я могу оставить в науке, если достигну этой цели. Эта мысль захватывает.

Жак — я напоминаю себе думать о нем как о мсье Меринге — идет мимо меня в свой кабинет, на ходу роняя краткое «бонжур». Не поднимая глаз, я отвечаю на его приветствие. После той ночи в Bistrot des Amis мы общаемся только по работе. Я почти не помню, как закончился тот вечер; лишь отдельные вспышки воспоминаний. Как я отталкивала руки Жака, покидая ресторан. Как улица уходила из-под ног, когда я шла домой. Ступени лестницы, ведущей в мою мансарду, расплывающиеся перед глазами из-за слез.

Витторио говорит, что я была в истерике, и я бы списала это на его итальянскую привычку преувеличивать, если бы ему не вторила Дениз.

— Розалинд, дорогая наша, мы не знали, что и поделать, — сказала она несколько дней спустя. — Вы вошли в квартиру со слезами на глазах, но не проронив ни слова. Мы услышали, как вы рыдаете в своей комнате и уговорили открыть нам, но вы все равно не признались, что случилось. А следующее утро встали на рассвете и начали собираться на работу как ни в чем не бывало. Так же, как и всегда.

— Хотя я могу догадаться, что произошло, — мрачно добавил Витторио, но не стал развивать эту тему, а я не стала ничего объяснять.

Хотя я не дала ни одного намека, я заметила, что Витторио постоянно наблюдает за мной в лаборатории. Он напрягается всем телом, когда он видит Жака рядом со мной, из их отношений исчезла теплота. В течение нескольких недель после нашего последнего неудачного свидания Жак останавливал меня в пустом коридоре возле лаборатории и умолял передумать.

— Розалинд, вы не можете проживать жизнь, словно научную задачу, бесстрастно удаляя из нее все, что не соответствует вашим теориям и стандартам — вы должны позволить себе чувствовать и переживать, — говорил он.

Но теперь мы все делаем вид, будто ничего не случилось, и если не позволять эмоциям вроде любви и сожаления закрадываться внутрь, если постоянно чем-то занимать себя, то можно вполне приятно жить — с друзьями-коллегами и работой. Но постоянная бдительность стала моей повседневностью.

Я поднимаю глаза на лабораторные часы, ловя взгляд Витторио.

— Меньше трех часов до «Операции Франклин», — кричит он. Такое, на военный манер, название мы дали визиту моих родителей.

Я подробно объяснила им с Дениз, что за отношения в нашей семье, и рада, что они согласились поддержать меня. Какие замечательные друзья, думаю я. Почти как семья, которую сама себе выбираешь.

— Напоминаю, что вы с женой обещали помогать мне сегодня защищаться от папы, — кричу я в ответ, не заботясь, что другие это тоже услышат и пойдут слухи. — И не вздумайте отказаться в последний момент.

— Будем за вас горой весь ужин, не переживайте, — обещает он, и, хотя он говорит это в шутку, присутствие «кавалерии» Лузатти сегодня вечером будет настоящей опорой. Потому что, конечно, Колин и сам, без сопровождения родителей, смог бы добраться до Парижа, чтобы потом поехать со мною в отпуск. А раз они поехали с ним, догадываюсь я, значит, предстоит какая-то борьба. Но с чем именно предстоит столкнуться, я пока понятия не имею.

Стоит мне снова углубиться в работу, как в коридоре, ведущем в лабораторию, раздаются какие-то голоса. Все исследователи, и я тоже, оборачиваются к дверям, в которые входят мужчина и женщина и уверенно направляются к Жаку, он приветственно машет им рукой. Кто эти люди? Судя по их одежде — он в угольно-черном костюме, она — в строгом платье — они не французы, но и на англичан не похожи. В лабораторию редко кто-то заглядывает без предупреждения, даже люди, связанные с правительством.

Я возвращаюсь к своим вычислениям, или скорее делаю вид, и продолжаю краем глаза следить за незнакомцами. Жак проводит их по залу, представляя исследователей. И мужчина, и женщина оживленно разговаривают с коллегами, а я задумываюсь, не собираются ли они устроиться сюда на работу.

— Доктор Франклин? — обращается Жак ко мне, когда они, наконец, доходят до моего рабочего стола.

Как обычно, сердце замирает от его близости и звука моего имени на его губах. В его присутствии я чувствую себя настолько по-другому, что задаюсь вопросом, возможно ли, что сами молекулы, окружающие нас, изменяются, когда мы рядом. Наверное, глупо даже фантазировать о том, что законы физики и химии могут меняться из-за эмоций.

— Да, месье Меринг, — отзываюсь я, словно только что заметила и его, и незнакомцев. Наверное, это моя лучшая актерская игра, хотя обычно для меня это затруднительно. Но за последние шесть месяцев работы бок о бок с Жаком мне пришлось много практиковаться. Было непросто одновременно чувствовать влечение к нему и знать, что я должна устоять перед искушением.

— Я хотел бы представить вам Дэвида и Энн Сэйр. Месье Сэйр — американский физик, он осматривает наши лаборатории, а также другие европейские научные центры, где проводятся работы по рентгеноструктурному анализу. По окончании тура он отправится в Оксфорд, чтобы завершить свои исследования вместе с Дороти Ходжкин, — говорит Жак с его характерным акцентом.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, пожимая им руки. — С удовольствием отвечу на ваши вопросы о нашей лаборатории. Я приехала сюда, чтобы изучать рентгеноструктурный анализ и…

Жак перебивает меня:

— Доктор Франклин скромничает. Она прибыла сюда, чтобы учиться рентгеноструктурному анализу, и очень быстро стала потрясающим экспертом. Сейчас она готовит серию публикаций о своих исследованиях для Acta Crystallographica, — он задерживает на мне взгляд.

Я напоминаю себе оставаться невозмутимой, несмотря на похвалы Жака, но киваю ему в знак благодарности. Хотя я и понимаю, что он пытается таким образом вернуть мое доверие, но против воли его слова отзываются во мне. За последние шесть месяцев он уже не раз пытался заново сблизиться, но пристальный взгляд Витторио всегда охлаждал его.

Глаза Дэвида Сэйра расширяются при упоминании престижного журнала Acta Crystallographica, но я не попадусь в сеть, расставленную Жаком. Я меняю тему разговора:

— Месье Меринг слишком добр ко мне. Буду рада ответить на ваши вопросы…

В беседу с широкой улыбкой вступает Энн Сэйр:

— Наконец-то можно говорить по-английски! Мы учили в школе французский и стараемся говорить на нем, но это настоящий вызов.

— Вы тоже ученый, миссис Сэйр? — с улыбкой уточняю я.

— Нет, и, пожалуйста, называйте меня Энн, — отвечает она. — У меня нет формального образования. Хотя Дэвид утверждает, что после всех лет, проведенных с учеными и в научных учреждениях, мне следовало бы присвоить почетную степень.

Мы все хохочем, а мистер Сэйр говорит:

— Энн талантливая и успешная писательница, — он смотрит на свою жену с нескрываемой гордостью.

— Что вы пишете? — спрашиваю я.

— В основном рассказы, — отвечает она. — Я планирую работать редактором в издательстве Оксфордского университета, когда мы обустроимся.

— Как интересно! — искренне восклицаю я. Писательство всегда интересовало меня, творчество кажется почти волшебством, хотя я знаю, что магии не существует. — Очень хотелось бы узнать больше о вашей работе.

Мы заговариваем о темах ее рассказов, но Жак внезапно предлагает:

— Может быть, вы согласитесь поужинать сегодня вечером со мной и доктором Франклин? — На меня он при этом не смотрит, взгляд его прикован к супругам Сэйрам. Но я догадываюсь, что это очередная хитрость, чтобы встретиться со мною вне стен лаборатории и попытаться снова завоевать меня, хотя я ясно дала понять, что не хочу продолжения. Может, он и мой начальник, но сейчас он перешел границы: у него нет права распоряжаться моим свободным временем.

Действия Жака неприятны мне еще и потому, что Энн мне на самом деле понравилась и я с удовольствием поужинала бы с ней и ее мужем. Ее откровенная манера общения и интересная работа привлекают меня, мне хотелось бы с ней подружиться. Но я не могу позволить Жаку манипулировать мною, к тому же сегодня вечером семья предоставила мне прекрасный предлог уклониться от встречи.

— Прошу прощения, я бы с удовольствием присоединилась к вам за ужином, но через несколько часов из Лондона приезжает моя семья, вынуждена отказаться, — говорю я и обращаюсь лично к Энн. — Но, если вам и вашему мужу понадобится помощь в Париже, с радостью стану вашим гидом.

— Где французы берут продукты? — спрашивает мама, промокая уголки рта салфеткой. — Из-за рационирования в Англии ничего не достать, даже яиц, молока или масла. Но судя по вкусу этого гратена дофинуа и изысканного тарт татен, в них добавлены и свежие сливки, и сыр.

— Французы — настоящие волшебники, они умеют создать нечто из ограниченного набора ингредиентов, — отвечает Дениз.

— Да, мама. Горничная вдовы, Альбертин, дала нам с Дениз уроки кулинарии и просто поразительно, что она может создать из трех продуктов, — добавляю я.

Мать одобрительно кивает:

— Не думала, что увижу тебя за готовкой, Розалинд.

Я смеюсь, делая вид, что не замечаю шпильку в ее словах. Намек, будто мне давно пора заинтересоваться бытом. Что жизнь, которую я выбрала — сплошное разочарование, потому что отличается от жизни мамы и всех женщин Франклин и Уэйли, которые были до нее.

— На самом деле кулинария не так уж и отличается от науки.

Витторио включается в разговор: он видит, куда клонится беседа, и хочет поддержать меня.

— Кстати о науке, видели бы вы Розалинд за работой, мистер и миссис Франклин. Это чистое вдохновение!

Тема моей работы всплывает за обедом впервые, и я вижу, как Колин вжимается в кресло. Он, наверное, уже наслушался от папы про мое «добровольное изгнание» в Париж и научное бунтарство.

— Мы наслышаны, — говорит папа, и голос его твердеет. — Но в жизни есть не только наука. Есть семья.

Витторио не позволяет папе умалять мои достижения, даже если в его глазах светится некоторая гордость за мои успехи. И при этом Витторио не теряет своего чувства юмора:

— Никто не понимает важности семьи лучше меня — в конце концов, я итальянец, — он улыбается моим родителям своей заразительной широкой улыбкой. Но по мере того, как он продолжает, он становится все серьезнее: — Но те научные дары, которые Розалинд может предложить миру, могут повлиять на всю человеческую семью. Не только на лишь на одну.

Родители молчат, попивая эспрессо и ковыряя вилками тарт татен. Витторио кажется озадаченным. Он привык, что его обаяние обезоруживает любого, и делает еще одну попытку:

— Скромность не позволяет Розалинд поделиться своими успехами, так позвольте же мне немного рассказать о ее достижениях.

Мама слегка кивает, как бы разрешая Витторио продолжить. Но отец даже не шелохнулся. Лишь сильнее нахмурился.

— Вы, конечно, знаете, что она недавно опубликовала статью в Acta Crystallographica, самом авторитетном журнале в нашей области. Но она, наверное, не упомянула, что это лишь первая из пяти статей, и, когда все результаты будут обнародованы, у мира появится совершенно новый метод определения молекулярной структуры самых разных материалов, не только углерода. По сути, она преподнесет ученым ключи к раскрытию сущности практически любого материала. Это подлинное благодеяние.

Мама, взглянув на папу, отвечает:

— Прекрасно сказано, мистер Лузатти. И конечно, мы очень гордимся Розалинд.

Но выражение ее лица не смягчилось, и я вижу, что это слова гостеприимной хозяйки и светской леди. Но в них нет сердечности. Отец молчит, он непроницаем.

— Если я этого достигну, вклад в науку будет значительным, это перевернет понимание человечества о мельчайших строительных блоках неорганических материалов, и, возможно, однажды даже органического вещества. О живом, и неживом.

Папа резко, без слов, встает. Наверное, он извинится и отойдет в туалет, думаю я, ведь Дениз и Колин еще не доели десерт. Но он произносит:

— Пойдем прогуляемся до отеля?

Я бросаю извиняющийся взгляд на Витторио и Дениз, в то время как папа кладет на стол стопку франков, игнорируя протесты Витторио, желающего оплатить часть счета. Папа идет к выходу из кафе «Луис», мы быстро встаем и следуем за ним. Как только мы распрощались с друзьями у входа в отель, папа предлагает маме и Колину отправиться в номер. Я готовлюсь к предстоящему разговору, понимая, что задуманная Лузатти «Операция Франклин» провалилась, не принеся желанного мира.

— Розалинд, — его выражение и тон гораздо мягче, чем я ожидала. — Пожалуйста, пойми, мы рады твоим научным успехам здесь, в Париже. Учитывая твои способности и решительность, меньшего я и не ожидал с тех пор, как ты в двенадцать лет решила стать исследовательницей.

— Спасибо, папа. — Его слова наиболее близки к одобрению моего жизненного выбора, из всех, что я когда-либо слышала от отца.

Наука была и его страстью, когда он учился в университете, но потом долг повелел ему заняться семейным бизнесом. И по-видимому, у моего прадеда Джейкоба тоже были блестящие способности к математике и естественным наукам, потому что в возрасте тринадцати лет его приняли в Университетский колледж со стипендией. Мне всегда было любопытно, где исток моей собственной страсти. Но я знаю, что это просто прелюдия к менее приятным заявлениям, затишье перед бурей.

— Наверное, ты сможешь занять достойное место и в лондонском научном сообществе. Ты уже три года в Париже. Пора возвращаться домой. Наш народ сильно пострадал из-за войны, нам надо держаться ближе друг к другу.

Упоминание о фашистах, стремившихся уничтожить еврейский народ, бьет прямо в точку. Как же папе не нравится, что я во Франции. Но я не позволю чувству вины управлять мною, так же как я не позволила разочарованию в Жаке — или моему разбитому сердцу — лишить меня этой, в остальном, идеальной научной должности.

Я глубоко вдыхаю, прежде чем заговорить. Папа научил меня отстаивать свои убеждения, мы много практиковались с ним в искусстве дебатов и аргументации. Тем не менее каждый раз, когда я хочу сказать то, что его огорчит, меня охватывает беспокойство. Последний раз мы спорили, и очень серьезно, когда я в военное время отказалась служить в женском земледельческом отряде, отстаивая свою возможность учиться в Кембридже и проводить научные исследования в помощь военным. И то, что я собираюсь ему сказать сейчас, непременно разочарует его, возможно, даже сильнее, чем тогда.

— Папа, сомневаюсь, что я найду такую же рабочую обстановку в Лондоне. Здесь позволено изучать любые интересующие меня темы и доводить исследования до логического завершения. Поддержка чистой науки редка, так же как и поддержка женщин-ученых. В Париже я их нашла.

— К чему ты клонишь, Розалинд?

— Папа, знаю, тебе будет сложно это услышать, а мне сложно это сказать, ведь я так люблю нашу семью.

— Что?

Его глаза холодны, он замкнулся. Я бы отшатнулась, если бы не знала, что это его способ собраться с духом. Папа — один из немногих людей, которых я научилась понимать.

— Сомневаюсь, что я захочу вернуться в Англию. Хоть когда-то.

«Подтягивайтесь!» — кричу я медлительной процессии, растянувшейся далеко позади меня. «Какие они неповоротливые, — думаю я, — И уставшие». Даже утренний эспрессо, приготовленный на костре в гостиничном флигеле, оставшемся без крыши из-за бомбежки, не смог их взбодрить и прекратить стенания. Я не обращаю внимания на ворчание — знаю, они будут признательны, когда мы доберемся до вершины.

Через двадцать минут мы взбираемся на вершину высочайшего холма Кальви, где часовня Нотр-Дам-де-ла-Серра возвышается в лучах восходящего солнца. Отсюда открывается круговой обзор на окрестности, потрясающий регион на северо-западном побережье острова Корсика. Я знаю, что дальше путь станет каменистым и ухабистым — разведала его вчера утром на рассвете, пока все еще спали. Поворачиваюсь к остальным, чтобы предупредить, и чуть не сталкиваюсь с Колином — он единственный идет в моем темпе. Детство, проведенное с папой в сложных походах по Франции и Англии, отлично подготовило его к этому сравнительно краткому путешествию. Я инструктирую остальную группу: Алена, Габриэля и Мишеля, двух новеньких исследовательниц, влившихся в команду полгода назад, Рэйчел и Агнес. В хвосте плетется Жак, которому труднее всех проснуться.

Я огорчилась и даже разозлилась, когда узнала, что Жак идет с нами. Его пригласили из вежливости, потому что в поход шли только ученые, да присоединившийся к нам Колин. Никто не ожидал, что он согласится; он никогда раньше не участвовал в наших вылазках за город и развлечениях по выходным. Почему он пошел с нами на этот раз? Уверена, желание вернуть мое расположение тут ни при чем, хотя он и стремился увидеться со мною вне лаборатории и недавно предлагал поужинать с супругами Сэйрами. Я четко обозначила, что мне это ненужно и, видимо, он наконец все понял. Во время этой поездки он не делал попыток сблизиться.

Я останавливаюсь, чтобы помочь отставшим преодолеть каменистый участок на вершине. Один за другим исследователи — которые гораздо увереннее чувствуют себя в халатах под флуоресцентными лампами лаборатории, чем в шортах и трекинговых ботинках под палящим солнцем Корсики, — преодолевают последнее препятствие к вершине.

После Колина, Алена и Габриэля появляется вспотевший, раскрасневшийся Мишель.

— Розалинд, ты… — говорит он, переводя дыхание, — ты неумолима. Это наказание, а не отдых. — Он останавливается, чтобы перевести дыхание, я помогаю ему перепрыгнуть последнее препятствие. — И еще в такую рань.

Я смеюсь, зная, что за показной ворчливостью Мишеля скрывается доброе сердце. С тех пор как он согласился сохранить мою тайну о дозах облучения, между нами особая связь. Я чувствую, что рядом друг с другом нам уютно и просто. Хотя я точно знаю, что я не единственная, кто скрывает показания своего дозиметра: не раз видела, как и другие исследователи выбрасывают их. Но, конечно, такое не обсуждается.

— Ты скажешь мне «спасибо», когда будешь стоять на вершине холма и любоваться Кальви в золотых солнечных лучах.

Когда в первый раз прозвучало предложение поехать на летний отдых в Кальви, я поморщилась. Я знала лишь, что Корсика — родина Наполеона. Не ожидала, что белоснежные пляжи, окруженные лазурными водами, настолько очаровывают, что исторический центр, над которым возвышается печально известная крепость, так завораживает. Странно, но древние стены Кальви, иссеченные пулями солдат Муссолини и бесчисленными следами более ранних стычек, успокаивают. Они несут послание о том, что человечество преодолеет худшее в нашей истории, как преодолевало раньше.

Помогая подтянуться Агнес и Рэйчел, я слышу, как Мишель кричит:

— Розалинд, спасибо! Тут и правда прекрасно, как ты и обещала!

Ален подхватывает:

— Да, Розалинд, это стоило того, чтобы разбудить нас до рассвета!

Сверху доносится смех, а я протягиваю руку, чтобы помочь последнему в цепочке — Жаку. Наши руки и глаза встречаются, и я понимаю, что впервые с той ночи в «Бистро де Ами» мы оказались наедине вне лаборатории, хотя наши коллеги находятся в пределах слышимости. На мгновение я замираю, а затем помогаю ему преодолеть последний участок пути.

Прежде чем присоединиться к коллегам, он останавливается и тихо произносит:

— Я месяцами хотел поговорить с вами наедине, Розалинд, но вы всегда ускользали. Мне надо кое-что сказать, — он задыхается и делает паузу, у меня внутри все сжимается от предчувствия. Что он скажет? Что я хочу услышать от него? Невозможность нашей ситуации запрещает мне даже раздумывать об этом. Наконец, он говорит:

— Я никогда не прощу себе недопонимания между нами, Розалинд, и смирюсь, если вы никогда не извините меня. Но я буду вечно благодарен за честь узнать вас немного ближе, чем другие, и видеть блеск вашего ума. Что бы ни случилось.

Я выхожу из лазурного Средиземного моря и подставляю лицо последним лучам дневного солнца, позволяя им высушить мою кожу. Десять дней, проведенных в Кальви, пролетели в восхитительном вихре: походы, купания, смех и яркое солнце. Хотя наш разговор с Жаком был кратким, он вернул мне спокойствие, которое, надеюсь, останется со мной и после отпуска. Может быть, я неверно толковала его предыдущие попытки встретиться со мной вне лаборатории? При таком уважении и понимании я могла бы надолго задержаться в Париже, даже в Центральной химической лаборатории, где работа складывается так продуктивно, где я ощущаю поддержку и дружеское участие.

— Розалинд, иди к костру! — кричит Ален.

Порыв ветра с моря обдувает мою еще влажную кожу. По рукам, ногам и животу бегут мурашки — я впервые надела бикини в этой поездке — и я тороплюсь натянуть шорты и рубашку поверх мокрого купальника. Обернувшись полотенцем, я вешаю на правое плечо пляжную сумку и иду к пылающему костру, который мои друзья разожгли на пляже. Я расстилаю полотенце рядом с Колином и Аленом и беру бутылку вина, которую передают по кругу. Бургундское мгновенно согревает, я протягиваю вино Габриэлю, устроившемуся по другую сторону от меня. Мишель приносит свежий улов от местного рыбака, который удит чуть дальше по пляжу, и начинает готовить рыбу на огне. Я устраиваюсь поудобнее на полотенце, наблюдая закат и наслаждаясь научными дебатами chercheurs, моих товарищей.

Солнце стремительно падает за горизонт и быстрее, чем я ожидала, на пляже темнеет. Мы решаем не возвращаться в пансион на ужин. Хотя наш славный приют, отель «Ди Фанго», принадлежащий другу Адриенн, на глазах оправляется от военной разрухи, на вкусный ужин там рассчитывать не стоит. Вместо этого Мишель предлагает добыть еще рыбы, Ален соглашается купить несколько бутылок вина, а мы с Колином предлагаем зайти в пекарню и сырный магазин, которые заприметили сегодня, чтобы купить хлеба, сыра и фруктов. Если магазины еще открыты, конечно.

Когда мы возвращаемся с полными руками багетов, пакетом винограда и ароматных сыров, я замечаю, что от нашей компании осталось лишь четверо человек из восьми. Хотя Мишель, кажется, выполнил свой долг, доставив корзину со свежей рыбой и теперь его силуэт маячит рядом с Агнес, прогуливающейся по пляжу. Теперь ясно, где шестеро из нас — Агнес, Мишель, Колин, Габриэль, Ален и я — но это не все.

— Где Жак и Рэйчел? — спрашиваю я.

Ален смеется, а Габриэль чуть не прыскает только что выпитым вином.

— Сама как думаешь, где они могут быть? — спрашивает Габриэль.

Я пожимаю плечами. Мы с Колином прошли мимо них и не заметили? Я оглядываюсь на брата, он выглядит таким же озадаченным, как и я.

— Они вернулись в пансион, — говорит Ален. — Полагаю, чтобы насладиться своим номером в наше отсутствие.

— Своим номером? — я в недоумении. Я думала, что Жак и Ален поселились вместе. Во время поездки между Рейчел и Жаком начался роман? Поэтому Жак решил предложить мне мир? Чтобы смягчить мои боль и гнев?

Габриэль недоумевает:

— Розалинд, где ты была все это время? Жак и Рэйчел стали парой с первой недели ее работы в лаборатории.

— Он времени зря не теряет, — смеется Ален. — Как ты могла не замечать, Розалинд?

При этой мысли меня тошнит, но по их открытому, без обиняков разговору я понимаю, что они даже не догадываются, что в прошлом у нас с Жаком были отношения. Молча благодарю Бога, в которого я не верю.

Отсмеявшись на пару с Аленом, Габриэль говорит Колину:

— В этом вся Розалинд! Гений в вопросах атома, но ничего не знает о жизни.

Я задумываюсь. Рэйчел приступила к работе в лаборатории сразу после Нового года. Наше последнее свидание с Жаком было через неделю после этого.

Какая же я дурочка.

Как бы мне хотелось, чтобы Стрэнд больше походил на парижские улицы близ Сены, — думаю я, идя по оживленному проспекту к своей новой лаборатории в Королевском колледже. Гул машин и скрип трамваев оглушают так, что хочется прикрыть уши. Я притормаживаю, задумываясь о том, что могла бы увидеть Темзу, пойди я к новым корпусам другим маршрутом — северный фасад смотрит на реку. Но тогда мне пришлось бы обходить шестидесятифутовую воронку от бомбы, разорвавшейся во время войны на территории Королевского колледжа. Набережная все еще изуродована грудами щебня, пришлось бы пробираться среди строительной техники, возводящей новый департамент физики, частью которого является лаборатория биофизики. Нет, решаю я. Это только напомнит мне о том, что Лондон — совсем не Париж, о том, как здесь пусто и бесцветно без моих коллег chercheurs, без Витторио, Адриенн и, в какой-то степени, без Жака. Надеюсь, что хотя бы моя новая работа не окажется такой блеклой и пустой.

Правильно ли я поступила, согласившись занять должность в Королевском колледже в качестве стипендиата «Тернер и Ньюэлл»? Вернувшись в Лондон? Этот вопрос я задавала снова и снова младшему брату Колину, кузине Урсуле и близким друзьям в Париже с тех пор, как узнала о Жаке и Рэйчел и оставаться в лаборатории стало для меня невыносимо. Я могла бы жить без Жака, я всегда видела себя одиночкой. Но жить, день за днем видя Жака с кем-то другим — это уж слишком.

Уязвленная известием о его романе я поддалась двум силам — своему порыву сбежать и постоянным уговорам родителей вернуться домой. Когда наконец благодаря моему опыту в рентгеноструктурном анализе появилась возможность получить стипендию в Королевском колледже — работы давно уже было в изобилии для всех, кроме меня, — решение показалось предопределенным. Однако теперь, когда передо мной временная лаборатория на Стрэнде, а не labo, с видом на Сену, я забеспокоилась, не совершила ли ошибку.

Ныряю со Стрэнд под арку и иду через квадратный двор Королевского колледжа к своей новой лаборатории. Здание радует взгляд: белый портлендский и йоркширский камень в сочетании со шотландским гранитом темно-серого цвета. Интересно, как бы они смотрелись под моим оборудованием для кристаллографии? Если добраться до их кристаллической структуры, будут ли они так же красивы, как сейчас в бледном свете этого зимнего утра?

Обойдя двор, нахожу дверь временного отдела биофизических исследований. Когда я приходила на собеседование, то пришлось поплутать — отдел занимает несколько разрозненных комнат, — но потом я узнала, что департамент раньше находился в цокольном этаже и был полностью разрушен той же бомбой, воронка от которой зияет на набережной. Люди не пострадали лишь потому, что ученые к тому времени уже покинули помещение, оставив его добровольной пожарной службе.

Я открываю дверь. Хотя это и не Оксфорд или Кембридж — туда меня, по правде говоря, не звали, — у Королевского колледжа достойная научная репутация. И он единственный, где создана первая междисциплинарная лаборатория биофизики в Англии — серьезный шаг, признающий важность взаимодействия между учеными разных специальностей. Войдя в приемную, я стараюсь на обращать внимания на священников, с которыми сталкиваюсь по дороге и забыть, чем еще славится колледж — ярым англиканством, которое здесь возвели в культ в ответ на решение его более терпимого конкурента, Университетского колледжа Лондона, где учился мой прадед, принимать и католиков, и евреев. Именно из-за этого папа побледнел, когда я рассказала ему о своей новой должности, хотя и обрадовался моему возвращению в Лондон. У меня есть свои причины опасаться англиканского влияния в Королевском колледже: чрезмерная маскулинность этого учебного заведения.

Прежде чем я успеваю представиться секретарше в приемной, в комнату входит руководитель подразделения, профессор Джон Тертон Рэндалл. Он безукоризненно одет: накрахмаленная белая рубашка, отглаженный костюм, галстук-бабочка и милый белый цветок в петлице. Этот невысокий, обходительный, угловатый мужчина — сплошные выступающие локти и острые скулы — смотрит на меня сквозь свои круглые очки и весело восклицает:

— Мисс Франклин!

— Профессор Рэндалл, — отзываюсь я. — Рада снова вас видеть.

Мы пожимаем друг другу руки, и я надеюсь, что мои слова звучат более оптимистично, чем я себя чувствую.

— Ждали вас с нетерпением, — отвечает он, в его речи все еще слышен намек на северный акцент, что довольно неожиданно, учитывая, сколько лет он проработал в разных университетах по всей Англии и в Шотландии. Он улыбается и решительно направляется к выходу.

— Пойдемте, взглянете на свою новую берлогу! Мы подготовили ее и все оборудование, которое вы заказали!

Рэндалл именно такой, как о нем говорят, — активный, блестящий и харизматичный. Все эти качества помогают ему выбивать финансирование для его нового детища.

Я следую за ним, немного благоговея перед этим энергичным героем. Вместе с коллегой-ученым Гарри Бутом они создали многорезонаторный магнетрон во время войны. Этот прибор принес огромную пользу стране, помогая военным находить немецкие подводные лодки и бомбы ночью с помощью электромагнитных лучей. Однако, на мой взгляд, его самым героическим поступком является то, что он взял в штат своей лаборатории женщин — и это в Англии, где все решают джентльменские клубы, и это в Королевском колледже, насквозь мужском. В отделе тридцать один специалист по биофизике и восемь из них — женщины: выдающийся шаг для мужчины-физика и одна из причин, по которой я решила работать на него.

Мы идем по лабиринту коридоров и офисов и, наконец, добираемся до лаборатории. Профессор Рэндалл обводит жестом помещение — довольно просторное, но кажущееся тесным из-за низкого потолка.

— Все это ваше. И обратите внимание, что все инструменты, которые вы запрашивали, уже на месте, за исключением вашего специально сконструированного аппарата с вакуумной помпой. — Он замолкает, затем добавляет: — Гениальный ход. Поместить образец в камеру, из которой откачивается воздух, чтобы контролировать температуру.

— И влажность. Иногда это важнее, чем температура.

— Отличная идея. Вы знаете свое дело, — удовлетворенно кивает он.

— Видимо, поэтому вы и наняли меня, — выпаливаю я без обычной своей паузы, и он с недоумением смотрит на меня. В парижской labo коллеги-исследователи посмеялись бы над этой прямолинейной фразой, догадавшись, что я так шучу — по-доброму, но слегка неуклюже. Однако для этого места такие шутки «чересчур», и мне придется быть осторожнее и аккуратнее среди сдержанных англичан. Кажется, я стала ученым «парижской мерки», пытающимся вписаться обратно в «английское» пространство, и остается только надеется, что ради этого не придется слишком уж ужиматься.

К счастью, профессор Рэндалл настолько занят мыслями о работе, что не обращает внимания на мой комментарий. Он обходит комнату, указывая на оборудование, приобретенное для меня. Его движения по-птичьи порывисты и резки, кажется, что он стремится быстрее перейти к следующему пункту программы.

— Идемте, идемте. Не подумайте, будто это какая-то засада, но я пригласил кое-кого поприветствовать вас. На счастье, почти все оказались на месте и свободны, так что устроим чаепитие в вашу честь, чтобы немного поговорить об отделе и вашей миссии.

Я снова следую за ним по коридору, и мы оказываемся в довольно просторном кабинете, где трое человек сидят полукругом вокруг широкого стола красного дерева. Судя по дипломам, сертификатам и наградам в рамках на стене, это офис Рэндалла. Одно место — ближайшее к двери — пустует, и профессор Рэндалл жестом предлагает мне его занять. Как тщательно организована эта встреча — ничего общего с непринужденностью и теплотой labo. Ради чего я пожертвовала таким редким чувством товарищества?

Стоит мне устроится на стуле, как новый начальник начинает нас знакомить.

— Мисс Франклин, — говорит он, — Добро пожаловать в исследовательское подразделение биофизики, первое в своем роде, и, как вы знаете, именно за этим междисциплинарным подходом будущее науки. По крайней мере, я так думаю, и мне удалось убедить Совет по медицинским исследованиям, чтобы они профинансировали нас.

По тому, с какой готовностью все смеются над этой маленькой шуткой с оттенком самолюбования, я догадываюсь, что они слышат ее не первый раз и что проблемы с финансированием будут висеть надо мною во время работы здесь.

— Каждому из присутствующих здесь ученых поручено собственное задание, которое, я верю, приведет к важнейшим открытиям. И ваша миссия — самая важная из всех. — Он хлопает в ладоши, и звук получается таким громким и резким, что я подпрыгиваю. — Позвольте представить вам талантливых людей, которые будут помогать вам во время работы в рамках стипендии Тернера и Ньюэлла.

Он указывает на круглолицего парня, сидящего рядом со мной, блондина с настолько светлыми бровями, что они почти невидимы, и громогласно произносит:

— Пожалуйста, познакомьтесь с вашим ассистентом, мистером Рэймондом Гослингом. Этот способный молодой докторант будет вашей правой рукой.

Приятный молодой человек улыбается и отвечает:

— Рад познакомиться, мисс Франклин. Наслышан о вас и вашей работе во Франции, не терпится приступить к…

Рэндалл прерывает его, указывая на следующего человека:

— А это Алек Стоукс, одаренный физик и математик, разбирается в оборудовании для рентгеноструктурного анализа. Он наш главный консультант по теоретическим проблемам, связанным с изображением на пленке с рентгеновской дифракцией. Свободно обращайтесь к нему, если это потребуется вам для работы.

Мистер Стоукс кажется очень застенчивым, до сих пор он разглядывал ковер у себя под ногами. Он поднимает на меня глаза и кивает, но прежде, чем Стоукс успевает заговорить, снова вступает профессор Рэндалл:

— И наконец, последний, но не менее важный член команды — миссис Луиза Хеллер. Она выпускница Сиракуз, живет здесь, пока ее муж учится в Лондоне по стипендии Фулбрайта. Она на подхвате в лаборатории, если вам понадобится помощь.

У миссис Хеллер симпатичное лицо и каштановые волосы, она едва успевает прошелестеть:

— Рада познакомиться с вами, мисс Франклин, — как снова ее перебивает Рэндалл. Мне придется научиться справляться с его очаровательными, но властными манерами.

Наливая мне чай, он продолжает:

— Эти люди, эти первопроходцы, помогут применить ваш опыт рентгеноструктурного анализа для расшифровки критически важной части органической клетки. — Он торжественно объявляет об этом и откидывается на спинку стула, лучезарно улыбаясь каждому из нас по очереди. Кажется, будто он ожидает аплодисментов.

— Прошу прощения? — уточняю я, думая, что неправильно расслышала. Разумеется, он не мог сказать, что мне предстоит изучать биоматериал, живую субстанцию, ведь я эксперт по кристаллам, неживой материи. Я делаю глоток слабого, пресного чая, с тоской вспоминая бодрящий кофе, которое мы готовили на горелках Бунзена в labo.

— Ну да. Я думал, мы это уже обсуждали, — он вопросительно смотрит на меня и когда я отрицательно качаю головой, произносит: — Вы примените свои таланты к биоматериалам.

— Не к кристаллическим веществам?

Словно не заметив мой вопрос, он продолжает:

— Нам невероятно повезло получить биологические материалы от профессора Рудольфа Сигнера из швейцарского Берна, Швейцария. Волокна дезоксирибонуклеиновой кислоты, которые он поместил в специально приготовленный гель, обладают невероятно концентрированной молекулярной массой и потому они отличный материал для изучения, чтобы выяснить, там ли хранятся секреты генов. Гослинг уже с некоторым успехом работает над снимками, а ваши опыт и ум придадут работе должный импульс. — На его лице снова красуется улыбка от уха до уха. — Подумать только! С вашими навыками изучения микромиров и этим материалом мы можем раскрыть структуру ДНК и выиграть великую гонку.

Гонку? О чем это Рэндалл говорит? У меня голова все еще идет кругом от новости, что я буду изучать клетки.

— Дезоксирибонуклеиновая кислота — это же ДНК? Над нею мне предстоит работать?

— Да, точнее говоря над прекрасным сигнеровским образцом ДНК. Он уникален, подготовлен совершенно особым образом, такого нам еще не доводилось видеть.

Хотя я стараюсь не говорить ничего, что могло бы поставить под сомнение мою компетентность, мне отчаянно нужны разъяснения. Тем более что Рэндалл только что опрокинул мои представления о том, чем мне предстоит заниматься. Конечно, я в общих чертах знаю историю и развитие исследований клеток, генов и ДНК — начиная с открытия механизма наследственности Грегором Менделем в ходе его исследований цветка гороха в ١٨٠٠-х годах, продолжая пересечением этих исследований с теорией эволюции Чарльза Дарвина и заканчивая недавними дебатами о том, где могут находиться гены, то есть где они реально, физически, располагаются в клетке — но областей исследования, на которых я могла бы сосредоточиться, так много, и ни с одной из них я не знакома близко. Какая из них увлекла Рэндалла?

Я формулирую вопрос так, чтобы получить нужные ответы и не выказать при этом собственного невежества.

— Простите, не могли бы вы немного подробнее рассказать об этой великой гонке в поисках генов? Разумеется, с вашей инсайдерской точки зрения.

— Ну… — Рэндалл откидывается в кресле, расслабленно складывает руки «домиком», и начинает, похоже, хорошо отрепетированную лекцию. Возможно, он отточил ее, пока выбивал деньги для департамента. — Да, в разгаре великая гонка за тайной генов, с ее неуловимыми вопросами о том, как люди передают свои характеристики и установки от одного поколения другому. Это один из главных вопросов в науке. Как генетические данные попадают от одной хромосомы к другой, спорят уже почти пятьдесят лет. Уверен, вы в курсе: все началось, когда обнаружили, что в ядре клетки содержатся хромосомы — хранящие гены структуры, состоящие из двух видов веществ — белков и нуклеиновой кислоты. До недавнего времени ученые были уверены, что более сложные белки, состоящие из двадцати видов аминокислот и выполняющие всевозможные клеточные функции, отвечают за передачу информации от старой хромосомы к новой, а значит, там и расположены гены. Но хромосомы содержат также нуклеиновые кислоты — химические цепочки оснований, которые большинство ученых ранее считали лишь связующими агентами для белков и слишком простыми для передачи генетической информации по сравнению с более сложными белками. Поэтому, когда в 1944 году американский микробиолог Освальд Эвери опубликовал работу, в которой предположил, что генетическую информацию передают не белки, а ДНК, вы можете представить себе реакцию научного сообщества. — Он замолкает, переводя взгляд с потолка на наши лица. Неужели он настолько увлекся своей мини-лекцией, что забыл, что разговаривает с учеными? Что мы часть научного сообщества? — Простите. Не хотел читать лекцию.

Стокс, Гослинг и Хеллер оглядываются на меня — как я это восприняла?

По их лицам я догадываюсь, что они уже слышали эту речь, но не решаются спорить. Да и я не решаюсь — очевидно, мой новый руководитель подобрался к самой сути, хотя его тон и кажется мне чересчур покровительственным.

— Пожалуйста, продолжайте, профессор, — я чуть придержала язык и говорю то, чего от меня и ожидают.

— Статья Эвери оставила у ученых больше вопросов, чем ответов. Как ДНК хранит огромное количество генетической информации, и далее — как она передает и создает еще больше генетической информации? В традиционном научном сообществе возникло замешательство и некоторое сопротивление, но тех, кто придерживается более широких взглядов, охватило воодушевление. Какая возможность сделать настоящее открытие! Мы ворвались в сей балаган, чтобы разобраться в этом веществе и его способности транслировать жизнь, и полны решимости выяснить архитектуру молекулы ДНК надеясь, что в ней найдем неуловимые гены. Поняв структуру ДНК, мы разгадаем, как она выполняет эту внушительную задачу — ведь мы предполагаем, что она ее выполняет, — и окончательно укажем расположение генетического материала. Когда мы определим, где он находится и какова его структура, мы поймем, как это все работает. Ваше дело — раскрыть эту структуру.

На что я подписалась?

— Итак, ваша задача, мисс Франклин, — не только составить карту молекулярной структуры ДНК и указать местоположение генов с помощью ваших блестящих навыков рентгеноструктурного анализа, но и опередить всех, кто еще вступит в это состязание. Вместе мы раскроем тайну самой жизни, — улыбка не помещается на его лице. — Добро пожаловать в гонку!

— Квартира просто отпад! — восклицает Урсула, всегда козыряющая самыми модными новыми словечками.

Она обходит четыре комнаты с высокими потолками — просторную спальню, полную воздуха кухню, гостиную и столовую. Все это кажется мне дворцом после стольких лет, проведенных в комнате вдовьей квартиры. Новый дом украшают изящные вещицы, привезенные из Парижа: картина, на которой ветер треплет деревья на вершине холма, рамки с фотографиями из альпинистских походов, металлическая ваза из магазина безделушек, наполненная высушенными травами, и я убеждаю себя, что эта простота — намеренная, даже изысканная. Я знаю: если что-то не так, Урсула не постесняется заявить мне об этом.

Но вместо того, чтобы оценить обстановку и мебель — удобные диван и кресло, обеденный стол и стулья в викторианском стиле, — она спрашивает:

— Как тебе вообще удалось найти такую квартиру? В наше время хорошие квартиры добыть труднее, чем сахар.

Я краснею. И как только Урсуле всегда удается нащупать мое самое больное место, хотя она и не ищет его специально? Она не хочет ранить меня. Но мне неловко признаться, как я сняла эту квартиру.

— Ну сначала я понадеялась на вариант, о котором случайно услышала во время нашего осеннего путешествия с Лузатти по Верхней Савойе. Но когда он сорвался, мне пришлось обратиться…

— Дай угадаю! — восклицает Урсула. — К семье?

— Точно, — отвечаю я.

— Волшебство тети Мейми помогло? — спрашивает она. Будучи членом Совета Лондонского графства, наша тетя имела определенное влияние, и все Франклины обращались к ней при затруднениях.

— Стыдно признаться, но да, — отвечаю я.

Бессмысленно это отрицать. Как еще я нашла бы такую просторную квартиру с прекрасным видом на Тисл-Гроув на популярной улице Дрейтон-Гарденс в Челси, рядом с Фулхэм-роуд? Хотя меня смущает, как я заполучила эту квартиру, я в восторге и от нее, и от района.

— Тут нечего стыдиться, мисс Розалинд. Сейчас каждый пойдет на все что угодно ради квартиры, и ты сглупила бы, поступив иначе.

— Спасибо, что утешаешь меня, мисс Урсула, — отвечаю я, поправляя свою изумрудно-зеленую юбку в духе нью-лук, которую из моих английских знакомых оценила лишь Урсула, а она пожимает мне руку. Близость драгоценной кузины и подруги — одна из наград за возвращение в Англию: она поможет залечить рану, нанесенную Жаком. Редкие встречи не идут ни в какое сравнение с наслаждением навещать друг друга регулярно, и я надеюсь, что теперь мы будем видеться часто. Еще я рассчитываю, что старые школьные друзья и дружба с поселившейся в Оксфорде Энн Сэйр помогут заполнить пустоту из-за отсутствия моих удивительных друзей по labo. — Но я и правда ненавижу просить об одолжениях.

И в этот момент дверь содрогается от характерного стука моего отца.

— Уже? — спрашивает Урсула. — Я надеялась подольше побыть наедине.

— Я приглашала их к восьми, — я оглядываюсь на медные часы на каминной полке в гостиной, которые показывают семь тридцать. — Но ты же знаешь моих родителей…

— Вечно они торопятся, — Урсула заканчивает за меня фразу, широко улыбается и открывает дверь. — Тетя Мюриэл! Дядя Эллис! Как мы рады! Ждали вас с нетерпением.

— Чем это так пахнет, Розалинд? — губы отца кривятся в отвращении.

Я смотрю на его вилку с кусочком лапина а-ля кокот, или тушеного кролика.

— Думаю, это из-за чеснока.

— Чеснок, — он чуть ли не плюется этим словом. — Почему ты не предупредила, что будешь готовить сегодня с чесноком?

— Ну я упоминала, что приготовлю французское блюдо, ты же часто возил меня в детстве на каникулы во Францию, думала, ты знаешь, что французы обожают чеснок.

Мама цокает языком. Она всегда на папиной стороне:

— Розалинд, ты же знаешь, что твой отец не выносит чеснок.

— Да, я твой отец! И я не люблю…

Жена Колина, Шарлотта, вмешивается:

— А по-моему, блюдо замечательное. Из-за продовольственных ограничений сейчас вся еда — мясо непонятного происхождения с пресными овощами, и никакого вкуса. А это просто фантастически аппетитно! — Она берет еще кусочек кролика со своей тарелки и дополняет его артишоком, приготовленным мною на гарнир.

— Согласен, — поддерживает Колин, что в последнее время случается с ним все чаще и чаще. С тех пор как он женился и получил должность в семейном издательстве «Ратледж», а не в ненавистном ему банковском бизнесе, он доволен, расслаблен и с удовольствием поддерживает свою чуть более откровенную жену.

Слава богу, что гостей сегодня немного, думаю я. Другие мои братья и сестра не смогли прийти; у Дженифер — школьный праздник, у нового кавалера Урсулы — банкира — дела на работе. Я еще хотела пригласить тетю Элис на первый семейный ужин в новой квартире, но Урсула отсоветовала. Папа и его старшая сестра-социалистка сейчас не ладят. Теперь я понимаю, что скромный званый ужин — к лучшему, я бы не вынесла, если бы на меня обрушился шквал претензий из-за старательного приготовленного лапина а-ля кокот.

Урсула берет инициативу в свои руки, надеясь увести разговор в сторону от еды и недовольства отца французской кухней в моем исполнении:

— Я хотела расспросить Розалинд о новой должности в Королевском колледже, но не смогла отвлечь ее от приготовления этого пиршества.

— Да, Розалинд, — говорит мама, хотя на самом деле ей не особо интересны подробности моей работы. Она спрашивает просто из вежливости: — Расскажи о своей новой должности.

Я начинаю объяснять и понимаю, что по-настоящему меня слушает лишь отец. Он всегда был единственным из Франклинов, которого интересовала моя работа и кто мог понять ее смысл, хоть он и заявляет, будто не поддерживает мой выбор, в чем я иногда сомневаюсь. В конце концов, какое-то время в молодости он и сам хотел стать ученым. Но его юношеская страсть к науке не мешает ему давить на меня, чтобы я сменила курс и занялась семейной благотворительностью, задумалась о муже и семье, что всегда наводит меня лишь на мысли о Жаке. Войдя в мою новую квартиру, отец с горечью отметил, что отсюда далеко до синагоги, хотя хорошо знает, что я не верю в Бога. Только в науку.

— Я возглавила команду в департаменте профессора Рэндалла. Возможно, вы о нем слышали. Вместе с другим ученым, мистером Бутом, они изобрели магнетрон, который во время войны помогал обнаруживать подлодки и бомбардировщики противника по ночам.

— Ты этим будешь заниматься, Розалинд? — в легком ужасе спрашивает мама. — Разрабатывать оружие? Я думала, ты против гонки вооружений, в которую ввязались Англия, Америка и Россия.

— Я против, мама, — говорю я, удивленная тем, что она вообще помнит о моих взглядах. — Моя работа не имеет ничего общего с войной. Свои навыки рентгеноструктурного анализа, полученные во Франции, я применю к биологическому материалу.

Папа удивленно и насмешливо изгибает бровь.

— Похоже, ты решила переключиться физической химии на биологию. Поменять фокус, когда ты столько усилий вложила в физическую химию? — говорит он с любопытством и скепсисом. — Зачем, Розалинд? Наука не даст тебе ни семьи, ни веры. А именно они важны, они навсегда.

Боковым зрением я вижу, как Урсула потешно закатывает глаза в ответ на эти, так часто звучащие, слова, и ее юмор успокаивает меня, гасит гнев. Вместо того чтобы в миллионный раз спорить с отцом о науке, семье и вере, я решаю рассказать небольшую историю.

— Действительно, зачем? Слышал ли ты о Шредингере? — спрашиваю я. Он отрицательно качает головой, и я продолжаю: — Эрвин Шредингер — физик, получивший Нобелевскую премию, но я хочу рассказать вам об опубликованной им книге «Что такое жизнь?». Шредингер пишет, что нам пора перестать думать о науках как об отдельных областях знания, пришло время понять, что науки пересекаются — например, можно рассматривать живую материю через призму физики. В конце концов, разве тела не состоят из молекул и атомов? Расшифровав их структуру, мы могли бы лучше понять биологические организмы. Если подходить с этой точки зрения, то жизнь, воплощенная в живых существах, в том числе людях, — это физическая материя, которая что-то делает: ест, пьет, дышит, живет по законам физики. И что интересно, жизнь — это еще и передача генетической информации, каким-то образом записанной в нас как в биологических организмах. Посмотрите на нас. — Я жестом обвожу сидящих за столом — себя, маму, папу, Колина и Урсулу. — Колин как-то получил нос Франклинов, Урсула — глаза Франклинов, а я — твою любовь к спорам.

Все смеются над этой расхожей правдой. Папино лицо смягчается, и, хотя мои слова трогают его, задевают то юношеское в нем, что считает науку священным поиском истины, он не откажется от своей роли строго отца.

— Звучит очень мистически и очень по-французски.

Я не обращаю внимания на его комментарий, продолжаю говорить и с каждым словом понимаю, что меня все сильнее увлекает порученная мне научная задача.

— Итак, отвечая на твой вопрос, папа, «зачем» я работаю. Я буду исследовать, как жизнь воспроизводится в бесконечных, видимых нами вариациях, как жизнь продолжается, а не заканчивается вместе с организмом, когда он умирает. Папа, наука, которой я буду заниматься, — это изучение самой жизни.

Я возвращаюсь в свою лабораторию после обязательного инструктажа по технике безопасности, сквозь окна пробивается тусклое солнце, оно на удивление хорошо освещает комнату. И все-таки Королевский колледж — далеко не labo с ее высокими потолками и просторным, ярко освещенным залом, где хватает места для двадцати исследователей, одновременно ведущих каждый свой проект, а за всем этим наблюдает Жак. Хватит, говорю я себе. Если я принимаю собственное призвание, о котором объявила папе, и предстоящую жизнь в Лондонском Королевском колледже, пора перестать сравнивать свою новую, и многообещающую, ситуацию с прошлой, недоступной. Нельзя стремиться к несбыточному, нужно проложить новый путь.

Что может быть более новаторским, чем применение моих знаний и навыков физика-химика к квинтэссенции биологического материала, спрашиваю я себя. Что может быть прогрессивнее, чем принять вызов Шредингера? Всего за пару недель, проведенных в Королевском колледже, мне стало понятно, почему Рэндалл хочет сосредоточиться на этом захватывающем исследовании, как бы он ни сформулировал задачу. Не хотелось бы только участвовать в гонке. Торопиться ради того, чтобы опередить других — неверный мотив для научной работы.

Прикрепив к лабораторному халату дозиметр, устройство для отслеживания радиационного воздействия, выданное мне на тренинге, я поворачиваюсь к Рэю Гослингу, моему ассистенту. Он рассматривает эскиз наклонной микрокамеры, который я недавно нарисовала. Я надеюсь, что такой подход позволит получить снимки с необычных ракурсов и беспрецедентные изображения.

— Что думаете?

— Я думаю, это чертовски великолепно! — оборачивается он ко мне в восхищении.

У меня, видимо, брови на лоб поползли от его слов, потому что он тут же восклицает:

— Простите!

— Пожалуйста, не извиняйтесь, Рэй. Я долго работала в лаборатории, полной чертыхающихся французов. Они не следят за языком из-за присутствия женщин, — со смехом отвечаю я, и это его успокаивает. Я не хочу разводить с Рэем церемонии, хочу поделиться с ним тем чувством товарищества, которое довелось испытать мне. И не хочу, чтобы мой пол этому мешал.

— Не потому, что вы женщина, — говорит он, краснея на последнем слове. Забавно, что ученый, к тому же врач по образованию, может так стесняться, когда речь заходит о базовых биологических различиях. Я и сама такая.

— Нет? — со смешком уточняю я.

— Это потому, что вы такая респектабельная.

Что? Я сражена. О чем он, черт возьми? Я ничего рассказывала ему ни о своей семье, ни о ее истории; хотя нас учили гордиться своими еврейскими корнями и успехами семьи Франклин, но также нас учили молчать об этом.

— Ваша речь выдает, где вы выросли. Вы даже учились в школе Святого Павла, — говорит он. — Вы практически аристократка. Из-за этого я стараюсь следить за языком.

Не знаю, что и думать. Во Франции мое социальное положение было неважно из-за статуса иностранки, так что я давно уже не задумывалась о классовых различиях, пронизывающих английское общество. Но без сомнения, в моей лаборатории их быть не должно. Я хочу свободно и комфортно обмениваться идеями и продуктивно работать.

Впервые в жизни я придумываю, как пошутить, чтобы разрядить обстановку и избежать повторения подобной ситуации в будущем.

— Черт возьми, я не хочу, чтобы ты так держался со мной, — улыбаюсь я.

Пораженный Рэй хохочет:

— Боже, от вас это звучит уморительно. Вот уж не думал, что услышу такое из ваших уст.

— Может, больше и не услышите, — смеюсь я вместе с ним. — Но я не хочу, чтобы вы обдумывали каждое слово из-за подобной чепухи. Мы охотимся за чем-то, гораздо более важным, чем мы сами и глупые классовые различия — реальные или воображаемые. Идет?

— Идет, — отвечает он, заразительно улыбаясь.

— Итак, без оглядки и за работу?

— Без оглядки, — кивает он.

— Прежде чем мы обсудим дизайн микрокамеры, давайте на минутку вернемся к прошлому?

— Конечно.

— Вам удалось получить лучшее на сегодняшний день изображение ДНК, и, каким бы фрагментарным и туманным оно ни было, я вам аплодирую. Интересно, что в нем есть намеки на кристаллическую структуру материалов ДНК, — я указываю на рентгеновский снимок, который он сделал несколько месяцев назад, но повторить этот успех не смог. У него лишь начальные навыки рентгеноструктурного анализа, ведь он самоучка, но я собираюсь обучить его. — Но для того, чтобы уточнить реальное пространственное строение и, разумеется, структуру, нам нужно больше данных. Намного больше. А значит, больше снимков — еще более четких, и затем множество вычислений, чтобы увидеть, сможем ли мы получить трехмерную структуру из двумерных изображений.

— Так и есть! Мне не терпится поучиться у вас. — Он с энтузиазмом кивает, и я впечатлена, насколько Рэй не эгоистичен. Многих ученых гораздо больше заботит собственная репутация, чем открытия, которые могли бы принести пользу людям. — Вы так здорово владеете этой технологией. Невозможно поверить, что вы освоили ее лишь за последние пару лет.

— У меня такой подход, Рэй: столкнувшись с загадкой, я готова воспользоваться любой технологией, которая поможет получить ответ. И поскольку лучше всего разобраться в природе ДНК может помочь кристаллография, мы в совершенстве освоим именно ее. — Я ненадолго замолкаю и улыбаюсь ему, прежде чем вернуться к нашей задаче. — Мне кажется, у нас два основных препятствия для получения нужных данных. Во-первых, нам нужно собрать больше снимков ДНК, и я надеюсь, что мой новый дизайн камеры поможет в этом. Во-вторых, нам нужно решить проблему с контролем влажности в камере для получения четких изображений. Я много размышляла над этой задачей, но давайте начнем с обсуждения камеры. Что вы думаете о предложенном мною дизайне? — Я делаю паузу, и добавляю: — Только честно, как мы договаривались.

Он указывает на мой эскиз:

— Этот механизм позволит камере сделать снимки с ранее недостижимых ракурсов. Раньше мне не удавалось посмотреть на ДНК под таким углом.

— Отлично. Именно этого я и хотела. У вас больше опыта работы с этим образцами и оборудованием. У меня пока не было возможности узнать их так же хорошо, поэтому буду рада вашим предложениям.

— Король Джон нагрузил вас с головой? — спрашивает Рэй с улыбкой. Он постоянно пытается рассмешить меня и придумал несколько прозвищ для нашего руководителя — «Старик» или «Король Джон». Вряд ли он сказал бы такое ему в лицо. Разве что они вдруг встретились бы в местном пабе и каждый выпил бы по несколько пинт.

— Ему нравится, когда все его подчиненные заняты и не обязательно работой, — соглашаюсь я. За три недели, что я работаю в Королевском колледже, Рэндалл организовал несколько вечеринок с выпивкой — которые, почему-то всегда начинались днем, а не вечером, плюс групповой поход в Альберт-холл на концерт Сибелиуса и практически ежедневные обеды в общей столовой Королевского колледжа, куда допускаются и мужчины и женщины. И пусть эти ланчи не те оживленные совместные походы с коллегами в парижский «Шез Соланж», которые я обожала, но это и не унылая трапеза из бумажных пакетиков, которую я приносила с собой в БИУПИУ и лабораторию Норриша в Кембридже. Я приятно удивлена и благодарна ему за это.

— Вам повезло, что вас еще не затащили на крикет, — со смехом добавляет Рэй. — Это испытание ждет вас весной.

— Сделаю все от меня зависящее, чтобы избежать крикета.

Невозможно сдержать смех в компании моего славного ассистента, он так мне нравится, что в прошлые выходные я пригласила его вместе с очаровательной женой Мэри на ужин.

— А если серьезно, что бы вы поправили в дизайне? Или можем переходить к следующему этапу и отдать чертеж в мастерскую колледжа на изготовление?

— Все идеально, Розалинд, — серьезно отвечает он.

— Спасибо, Рэй, — киваю я. Я не ожидала такого, переезжая в Лондон. — Немного усилий и удачи, и мы добудем профессору Рэндаллу его неуловимый Святой Грааль.

— Воистину Святой Грааль, — вторит он, снова улыбаясь.

И тут дверь в лабораторию распахивается. Я чуть не подпрыгиваю от стука, с которым она ударяется о стену. В комнату входит высокий, угловатый мужчина со светло-каштановыми волосами, зачесанными назад. Его не назовешь непривлекательным, но его манеры и выражение лица странно отталкивают.

— Добрый день. Мне послышалось, или тут упомянули короля Артура и рыцарей Круглого стола? — весело восклицает он. Не дожидаясь нашего ответа, он говорит: — Я знаю, какой будет моя роль. Я буду королем Артуром для девы и ее оруженосца! В конце концов, вы уже служили мне верным оруженосцем, не так ли, Рэй? И мы не оставим нашу деву без поддержки, верно? — он смотрит на меня с усмешкой, будто оказал огромное одолжение.

Незнакомец и правда ожидает, что я улыбнусь в ответ на эти слова? Рэй вскакивает и пожимает мужчине руку:

— Рад снова видеть вас. Надеюсь, отпуск удался?

— Лучше не бывает, — мужчина переводит взгляд на меня, но я не вижу его глаза за толстыми стеклами очков. — Рад наконец-то познакомиться с вами, мисс Франклин. Много о вас наслышан.

Меня совершенно не задевает, если профессор Рэндалл обращается ко мне «мисс», а не «доктор», но, когда этот человек называет меня «мисс», мне почему-то не нравится. Кто он? И с чего вдруг он врывается в мою лабораторию, командует моим ассистентом и заявляет, что возьмет руководство в свои руки, как король Артур? Не говоря уже о том, что я никакая не «дева».

— Боюсь, вы меня ставите в неловкое положение, сэр, — говорю я, стараясь сдержать свой гнев и придерживаться этикета, привитого мне с детства няней Гриффитс.

Он делает шаг назад и задумчиво замирает. Затем, после долгой паузы, говорит:

— Странно, — его брови приподнимаются над оправой очков, в замешательстве хмурятся. — Что ж, мы во всем разберемся. Не оставлю же я нового члена своей команды в неведении? — протягивая руку в знак приветствия, он представляется, — Я Морис Уилкинс.

— Не помешаю? — спрашивает Рэй, входя в мой небольшой кабинет. У меня никогда не было собственного офиса, и я с удовольствием обустроила здесь все по собственному вкусу. Единственное, что здесь вне моего ведения — книжная полка вдоль одной из стен, где хранятся научные журналы для общего пользования. Я часто листаю их, чтобы узнать о создании лекарств для борьбы с лейкемией, об открытии голландским астрономом Яном Оортом облака планет на окраине Солнечной системы и усилиях доктора Джонаса Солка по разработке вакцины от полиомиелита, но есть еще одна причина радоваться, что журналы хранятся в моем кабинете: это повод для коллег заглядывать ко мне почаще. Мне нравится между делом знакомиться с коллегами и дискутировать с ними, когда они приходят за журналами. Так я познакомилась с другими сотрудницами команды Рэндалла, включая доктора Хонор Фелл, доктора Марджори М’Юэн, доктора Джин Хэнсон и фотографа лаборатории Фреду Тайсхерст.

— Всегда добро пожаловать, — отвечаю я, отрываясь от статьи, которую готовлю для журнала Королевского общества по моим исследованиям в Париже. Рэндалл настоял, чтобы я, пока обустраиваюсь и организовываю свою новую лабораторию, оформила результаты своих предыдущих исследований и опубликовала по крайней мере одну статью в этом уважаемом издании. «Это укрепит ваш статус эксперта в области структуры углеродов», — сказал он. Мне не хочется отвлекаться от захватывающей новой работы, но он прав: чтобы двигаться вперед, нужно оставить прошлое позади. «Во всех смыслах», — напоминаю себе, когда перед глазами всплывает образ Жака Меринга. Каждый раз, когда я думаю, что окончательно изгнала его из своих мыслей и сердца, он снова появляется.

— Пока микрокамеру изготавливают в мастерской, думаю, мы могли бы начать работу над проблемой влажности, — говорит Рэй, пододвигая себе стул.

— Я как раз думала о том же, — отвечаю я, стараясь сосредоточиться на текущей задаче. — Тем более что мы уже почистили и собрали оборудование для рентгена и почти готовы начать работу.

На прошлой неделе мы с Рэем собрали рентгеновское оборудование вместе с прототипом трубки Эренберга-Спира, которая позволяет тонко фокусировать рентгеновский луч; как только мы установим новую микрокамеру и подготовим образец ДНК, мы будем готовы к экспериментам.

— Давайте обсудим это? Выделив нить ДНК, мы закрепили ее на маленькой металлической рамке, чтобы лучше растянуть ее для анализа.

— Под металлической рамкой вы имеете в виду распрямленную скрепку? — улыбаюсь я. Забавно, что такой обыденный офисный предмет приспособили для такой серьезной задачи.

Жизнерадостный Рэй улыбается в ответ:

— Именно. Как только мы растянули образец на скрепке, стало ясно, что нужно поддерживать его во влажном состоянии. Но с этим у нас возникли проблемы.

— У меня есть идея, как решить эту проблему, но мне интересно было бы посмотреть ваши заметки о проблеме с влажностью. Ваши и тех, с кем вы работали над этим — вы же сказали «у нас»?

— Я думал, вы знаете. Я работал над этим с Уилкинсом.

— С Морисом Уилкинсом?

Это тот высокий незнакомец, что ворвался в мой кабинет неделю назад после долгого лыжного отпуска, теперь он постоянно сует свой нос в дела моего отдела. В конце концов Рэндалл представил его как заместителя директора по биофизике — к моему большому смущению, — и я узнала, что Уилкинс изучал естественные науки и физику в Кембридже, а затем работал в Америке над Манхэттенским проектом. Он и Рэндалл дружат со студенческих времен. Поэтому я решила не обращать внимания на слишком фамильярное поведение Уилкинса и его дерзкое замечание о том, что я буду «девой», а он — королем Артуром. Еще одна причина мне следить за языком в менее открытом английском обществе.

Однако заявление Рэя о том, что Уилкинс работал над ДНК, стало для меня новостью. Рэндалл даже не упомянул об этом во время приветственного чаепития в мою честь в его кабинете, не говоря уже о том, что Уилкинса там не было. Напротив, Рэндалл ясно дал понять, что ДНК — мой проект, что только он будет моим руководителем и что Рэй, а также, в меньшей степени, Стокс и Хеллер будут помогать мне по мере необходимости.

— Да, — продолжает Рэй. — Нам нужно снизить уровень влажности в камере, чтобы получить требуемые изображения, но как это сделать, сохраняя при этом сам образец достаточно влажным? Мы голову сломали. Может, у тебя есть идеи?

— Я догадываюсь, в чем именно сложность, нужно будет проверить это, изучив ваши заметки. Полагаю, если бы вы попробовали солевой раствор и некоторые сушильные агенты, все получилось бы.

— Что вы имеете в виду?

Я достаю чистый лист бумаги и набрасываю схему эксперимента, показывая образец и новую микрокамеру в трубке:

— Мы могли бы попробовать сначала удалить влагу как из образца, так и из камеры либо с помощью вакуумного насоса, либо с помощью осушителя, либо и того и другого сразу. Затем мы сможем контролировать влажность внутри камеры и образца, создав серию солевых растворов, через которые пропустим водород.

— Гениально. Это позволит нам регулировать уровень влажности. Откуда вы знаете, как решить эту проблему, если мы еще даже не приступали к экспериментам?

— Я использовала эти методы в Париже. В распоряжении ученых есть несколько приемов увлажнения волокон. Я удивлена, что профессор Уилкинс не попробовал некоторые из них. Думала, эти методы ему хорошо знакомы. Ну или кому-то другому здесь, в Королевском колледже.

Я произношу это и чувствую, как во мне нарастают разочарование Уилкинсом, даже раздражение. Человек с его опытом должен знать, как решить проблему с влажностью. Если ему даже это не удалось, он ни за что не справился бы с более сложными вопросами и проблемами, которые возникли бы позже. Хорошо, что Рэндалл передал этот проект мне.

Я начинаю описывать виды солевых растворов, которые мы можем использовать, и объясняю, что действовать предстоит методом проб и ошибок, пока мы не получим по-настоящему трехмерное изображение, и тут в офис заглядывает Уилкинс, как он делал уже несколько раз в последнее время. Он останавливается в дверях, но не входит. Я думаю, что он хочет взять журнал со стеллажа и машу ему рукой — мол, входите. Но он по-прежнему топчется в дверях и прислушивается.

— Похоже, вы говорите о моей знаменитой фотографии ДНК. Нужна помощь? — он скрещивает руки на груди, на узких губах играет довольная ухмылка — словно он делает нам одолжение, упоминая единственное достойное изображение ДНК, полученное за время его руководства проектом. И даже это фото сделал не он, а Рэй.

И правда, его «знаменитая» фотография. Он совершенно не продвинулся, за исключением этого не самого удачного изображения, а теперь пришел с предложением советов?

Я вспоминаю наставления няни Гриффитс и с улыбкой отвечаю:

— Признательна за ваше предложение, думаю, мы справимся.

Уилкинс отшатывается, будто я его ударила. Почему он так резко реагирует, когда коллега вежливо отклоняет предложение о помощи? Я же не стала его выпроваживать прямо с порога. Интересно, с кем я имею дело?

Часом позже мы с Рэем все еще планируем эксперимент, и я замечаю, что он то и дело посматривает на часы.

— Не пора ли пообедать?

Мы натягиваем пальто и длинными коридорами идем к кабинету Рэндалла, ожидая, что там уже собрались все его подчиненные — несколько раз в неделю он ведет нас на обед. Особенно меня расположила к себе Фреда Тайсхерст, руководительница фотолаборатории, надеюсь, что она присоединится к нам. Но коридор перед кабинетом Рэндалла необычно пуст и тих.

Его секретарша объясняет:

— Сегодня у профессора Рэндалла была встреча в Биркбеке. С ним уехали миссис Хеллер и мистер Стоукс, но они вернутся как раз к послеобеденному чаю.

Чай — еще один ежедневный ритуал Рэндалла для сотрудников.

Мы с Рэем решаем пообедать вдвоем. На выходе из здания мы минуем нескольких священников в черном, которые тут повсюду, и натыкаемся на Уилкинса в компании пяти крепких мужчин. Это команда стипендиатов, которые работают над отдельным проектом. Как объяснил мне Рэй, они бывшие военные, которые воспользовались своим преимущественным правом пройти интенсивное обучение в колледже и относятся к работе у Рэндалла как к продолжению службы.

Мужчины дружелюбно похлопывают Рэя по плечу, но меня словно не замечают — лишь походя бросают «добрый день». Их разговор крутится вокруг планов на вечер — они собираются в паб «Финчс», и я чувствую себя лишней в этой спортивной команде. Наконец, мы приближаемся к столовым — какое облегчение. Я сворачиваю направо — к общему залу, где также проходят собрания студенческого союза, и замечаю, что остальные направляются влево, к столовой для мужчин. Это разделение не способствует коллегиальности и дружеской, продуктивной рабочей атмосфере, что была в Париже.

Рэй замирает между нами. Уилкинс бросает на меня взгляд и пожимает плечами:

— Простите, мы с джентльменами планировали пообедать вместе.

Куда делось самодовольное дружелюбие, которое он навязывал утром?

Я не двигаюсь, и Уилкинс тоже. Очевидно, он не изменит своих планов, включив в них меня, а я не могу последовать за мужчинами. Он заставляет Рэя выбирать между нами. Так он наказывает меня за несговорчивость? Это его «кара» за то, что я отклонила его «предложение»?

Я киваю Рэю:

— Вперед, идите с ними. Мне все равно нужно закончить ту статью для профессора Рэндалла.

— Вы уверены? — тихо переспрашивает он, явно разрываясь на части. Представляю, что сейчас творится у него внутри — нынешняя начальница, которая курирует его диссертацию, тянет его в одну сторону, а бывший начальник и заместитель заведующего кафедрой — в другую. Незавидное положение, не хочется усложнять его еще больше.

— Конечно, — вымученно улыбаюсь я, хотя хочется кричать. — Увидимся за чаем.

Рэй неохотно следует за Уилкинсом и его товарищами. Я остаюсь в одиночестве.

— Вы это видите? — спрашиваю я.

Мы с Рэем рассматриваем два набора изображений волокон ДНК: одно было увлажнено, а другое обработано сушащим агентом. На мой взгляд, волокно ДНК с большим содержанием влаги заметно длиннее и тоньше, чем сухое — оно короче и более кристаллическое. Как они могут так сильно отличаться? Я разглядываю другие снимки и вижу то же самое. Рэй переводит взгляд с одного изображения на другое:

— Вижу. Не могу поверить своим глазам.

— И я, — возбужденно отвечаю я. — Сложно вообразить такое.

— Непостижимо!

— Существуют две формы ДНК, — восхищенно хлопаю в ладоши я.

— Увлажненная и сухая, — тихо и недоверчиво произносит Рэй. — Совершенно разные.

— Это тянет на революционное открытие.

— Слабо сказано! — смеется Рэй. — Может, дадим им имена?

Мне делается смешно:

— Давай. Как на счет Розалинд и Рэймонд?

Он хохочет:

— Войдем в историю! Кажется, я второй раз слышу, как ты шутишь.

— Хотелось бы назвать формы ДНК в честь нас, — улыбаюсь я. — Но, увы, думаю, придется держаться как профессионалы. Назовем классически — «форма А» и «форма В»?

— «Форма A» и «форма В», — соглашается он, встряхивая светлой гривой. — Подумать только, до вашего прихода у нас были лишь размытые изображения…

— Рада была добавить четкости, — отвечаю я.

— Опять же, слабо сказано!

— Вы с Мэри должны прийти ко мне завтра вечером на ужин во французском духе. Давайте отпразднуем.

Я слышу шаги и голос у себя за спиной:

— Что это вы отмечаете?

Разумеется, это Уилкинс. В его голосе подозрение. Давно он тут стоит? Уилкинс так часто подкрадывается к нам с Рэем, что уже мерещится мне со своими расспросами и осуждением, даже когда его на самом деле рядом нет.

Стол сверкает фарфором, не приглянувшимся маме, и серебром, забракованным тетей Элис, хрустальной вазой, полной подснежников и крокусов. Аромат курицы, грибов, чеснока, вина и бекона разносится в воздухе, пока на кухне тушится цыпленок в вине. Стрелка часов приближается к семи, и гости должны прибыть с минуты на минуту.

Именно этот момент я больше всего обожаю при подготовке вечеринки — предвкушение вечера. Такое же предвкушение охватывает меня, когда я готовлю новое научное исследование.

В дверь звонят, я открываю и вижу Фреду, любимейшую мою коллегу из отдела биофизики, после Рэя. Она вскрикивает, увидев меня в аквамариновом платье нью-лук вместо привычных белой блузки, темной юбки и лабораторного халата. Я наливаю ей бокал бургундского. Появляются Рэй и его жена Мэри, они здесь во второй раз. Несколько минут спустя в дверь стучит Алек Стоукс, за ним следуют мои друзья Саймон и Боча Альтманн из Аргентины, аспирант по физике из Королевского колледжа и биохимик из Университетского. Я подвожу застенчивого Алека и незнакомых большинству Саймона и Бочу к кружку коллег по Королевскому колледжу, все выпивают в моей гостиной, болтают и смеются. К моменту, когда в компанию вливаются Дэвид и Энн Сэйр, приехавшие из Оксфорда на три ночи, все уже веселы и открыты. Конечно, не хватает той легкости, искренности и теплоты, что были среди chercheurs, но я смирилась с тем, что такое не повторить.

За ужин мы садимся в прекрасном настроении. Фреда и Рэй шутят об игре в крикет, устроенной Рэндаллом прошлой весной, и предупреждают, что меня ждет новый сезон. Саймон оживляется и советует, каких блюд следует избегать в студенческой столовой, в разговор вступает даже Алек, когда речь заходит о нашей временной лаборатории и планировке нового крыла здания для департамента — его сейчас строят на месте воронки от бомбы. Энн и ее муж с юмором рассказывают, каково это — быть американцами в Оксфорде. Все хвалят приготовленную мною еду.

Рэй, слегка пошатываясь, встает и произносит:

— Тост за нашу хозяйку. Мы благодарим вас за приятный вечер и самые вкусные блюда, что нам доводилось пробовать за последнее время.

Раздается припев «Слушайте, слушайте!», кто-то даже скандирует «прощайте мясо и два овоща» — намек на ставшие уже привычными безвкусные блюда, что подают сейчас в ресторанах из-за рационирования. Все смеются, и я тоже. Удивительно: как так выходит, что я могу собрать здесь такую приветливую, милую компанию и в то же время чувствовать себя такой чужой в Королевском колледже? Может быть, это из-за Уилкинса и его манер? Или я сама меняюсь, когда прихожу на работу?

Рэй все еще стоит:

— И еще один тост за наше вчерашнее открытие, — он вздымает бокал. — За Розалинд Франклин и тайну жизни!

«Слушайте, слушайте!» — выкрикивают Фреда и Мэри, а Алек вопросительно смотрит на них. Хотя слова Рэя довольно обтекаемы, я переживаю, не сказал ли он лишнего.

Фреда вызывается помочь мне убрать тарелки со стола, чтобы освободить место для тарта татен, который я приготовила на десерт. Мне нравится эта яркая женщина, хотелось бы, чтобы работа сводила нас вместе почаще. Кухонная дверь за нами захлопывается, мы складываем тарелки, и она шепчет:

— Мне нужно вам кое-что сказать.

Я не привыкла быть чьей-либо наперсницей, за исключением Урсулы и моей сестры, да и то в юности.

— Хорошо, — отвечаю я, надеясь, что разговор будет не слишком интимный.

— Вы с Рэем сделали свое большое открытие вчера днем?

— Да, — осторожно отвечаю я, не желая раскрывать лишнего на столь ранней стадии.

— Я не собираюсь выспрашивать, что это было за открытие, — знаю, вы расскажете, когда будете готовы, — но возможно ли, что Уилкинс знает о том, что вы с Рэем обнаружили?

— Возможно. Он действительно то и дело без предупреждения появляется в нашей лаборатории. А что? — я вспоминаю, сколько раз чувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, обнаруживала, что в дверях стоит Уилкинс со своей раздражающей ухмылкой. Я изо всех сил старалась держаться вежливо, при этом четко обозначив границы, но в прошлом меня часто обвиняли в холодности. На какую реакцию — вольную или невольную — рассчитывает Уилкинс, ведя себя так?

— Вчера около четырех часов он ворвался в офис Рэндалла, я как раз была там — заносила снимки. Он разразился такой тирадой, словно меня там не было.

Мое сердце колотится быстрее, не хочется думать, что же сказал Уилкинс. Но я должна знать.

— Что он сказал?

— Уилкинс хотел знать, почему его отстранили от участия в исследованиях образцов ДНК, подготовленных доктором Сигнером. Он также потребовал объяснить, почему вы держитесь так, словно это ваш проект, в то время как он думал, что вас наняли его ассистенткой.

«И как отреагировал Рэндалл? Он объяснил, что с самого начала обещал, что исследование ДНК будет моим проектом?» — хочется мне спросить Фреду, но я не могу быть такой откровенной. Если бы Рэндалл был прямолинеен в вопросе разделения труда, между мной и Уилкинсом было бы меньше трений, это положило бы конец его вторжениям в нашу работу. Но невозможно даже представить, что Уилкинс поверил, будто меня наняли его ассистенткой, это немыслимо. Зачем ученому с моим опытом и подготовкой понадобилась бы должность ассистента? Разве ради нее я покинула бы парижскую лабораторию, где работала продуктивно, автономно и при полной поддержке близких друзей? Если не брать в расчет проблему с Жаком.

— Он сказал Уилкинсу перестать ныть и заняться своей собственной работой, что все будет хорошо.

— Спасибо, что рассказали мне, Фреда, — говорю я, беря ее за руку. А сама задумываюсь над словами Рэндалла: почему он не объяснил Уилкинсу, что анализ ДНК поручен мне, что я не ассистентка. Опасаюсь, что Уилкинс разозлился, и мне это совсем не нравится.

Я иду по тропинке вдоль реки Фюрис, что делит живописный город Упсала надвое. Солнечный свет отражается от воды, согревая меня этим свежим июньским днем, я раскидываю руки и нежусь в теплых лучах. Как я рада, что в плотном графике Второго конгресса и Генеральной ассамблеи Международного союза кристаллографии мы выкроили время и на день рванули поездом из Стокгольма в этот университетский городок со средневековым собором и замком шестнадцатого века. Побег сюда с моими дорогими друзьями Лузатти и Сэйрами, тоже участвующими в конференции, стал настоящим глотком свободы после месяцев изнурительной работы в лаборатории Королевского колледжа, дополнительное напряжение в которую вносит все более собственническое поведение Уилкинса.

— Как вам Королевский колледж? — спрашивает Витторио, когда тропинка становится шире, и мы можем идти рядом. Но она все же недостаточно широка, чтобы вместить Энн, поэтому она уходит вперед, присоединяясь к остальной группе. Хотя я очень ценю компанию Энн — в Стокгольме мы с ней вдвоем совершили набег на кондитерские, где обнаружилось множество сладостей, в то время как в Англии дефицит сахара, и сходили на литературный прием, организованный издателем журнала, для которого пишет Энн, — но редкая возможность побыть наедине с моим драгоценным другом Витторио — настоящее счастье, ведь он так хорошо меня понимает.

— Достаточно сказать, что это не Париж? — отвечаю я со смехом.

— Более чем достаточно, — отвечает он. — Все в лаборатории очень скучают по вам.

— Все? — спрашиваю я, чувствуя, как вопросительно изгибается моя бровь. Не то чтобы я когда-нибудь ловила Витторио на лжи, но он не прочь преувеличить, чтобы сделать приятно. С трудом верится, что Жак скучает по мне.

— Да, — настаивает Витторио, — даже он. Он не говорит об этом прямо, но часто разговаривает о вас и ваших навыках с теми, кто вас знает. Нам обоим не нужно произносить имя Жака вслух, чтобы знать, о ком идет речь. Жак всегда всплывает в наших беседах. — Вы сделали абсолютно правильный выбор, Розалинд, даже если Лондон — это не Париж.

Переводя с языка Витторио: я правильно сделала, что ушла, потому что Жак и Рэйчел Глейзер по-прежнему вместе.

— Он все еще с ней? — шепчу я.

— Очень даже. Плюс загадочная жена, которую никто никогда не видел, но она определенно существует, — тихо отвечает он и вздыхает. Затем, более громко и жизнерадостно добавляет: — Надеюсь, по крайней мере, исследования в Лондоне продвигаются успешно?

— Невероятно хорошо, — отвечаю я таким же бодрым тоном, отгоняя ранящие мысли об отношениях Жака и Рэйчел. Я не позволю Жаку Мерингу испортить эту прекрасную прогулку с дорогими друзьями. — Я же говорила, что теперь работаю с ДНК, а не с углеродами?

— Конечно, — отвечает Витторио, стараясь идти поближе, чтобы слышать каждое мое слово. — Дивный новый мир для вас.

— Верно, но наука остается наукой, к какому миру ее ни примени. Я усовершенствовала технику высокой влажности, которую освоила в labo, применила ее к этому новому материалу, и сделала поразительное открытие.

— Что? — глаза Витторио широко распахиваются.

Мне не терпелось рассказать кому-нибудь о своем потрясающем открытии, но я попросила Рэя держать все в секрете, пока не будет абсолютной уверенности. Однако я знаю, что Витторио можно доверять.

— Я выяснила, что на самом деле существует две формы ДНК.

— Не может быть!

— Да!

— Это революционно!

— Знаю. Но это еще не все.

— Не все? Будто мало одного открытия, которое перевернет научный мир?

Слова вылетают сами, я так счастлива поделиться:

— Полученные мною изображения настолько четкие и детальные, что я буквально могу видеть структуру. Даже не приступая к математическому анализу.

— Что вы видите?

— Она кристаллическая…

От восторга Витторио не может удержаться и перебивает меня:

— Ваша тема!

— Да, — улыбаюсь я. — Думаю, это спираль.

— Боже мой, — он вздрагивает от изумления. — Вы уже поделились этим с кем-то? В своей лаборатории или где-то еще?

Я качаю головой:

— Только со своим помощником. Как только завершу работу над снимками, я проведу все подтверждающие расчеты. И пока я этого не сделаю, я не хочу делиться своими догадками ни с кем.

— Могу понять, почему вы хотите держать свое открытие в секрете от научного сообщества, пока не будете абсолютно уверены — посмотрите, как пресса взялась за Лайнуса Полинга из-за его заявления о спиральной природе белков. А он даже не подтвердил свои выводы рентгеновскими снимками, как язвительно заметил профессор Бернал из Биркбека на конференции. Представьте, что они сказали бы о вашей работе! Это было бы на первых полосах новостей, ведь у вас есть доказательства — изображения, это не просто догадки.

Витторио замолкает, нахмурив густые брови. Мы вместе слушали лекцию Полинга на этой конференции. Презентация химика из Калифорнийского технологического института была насыщенной, в ней было много интересных для моей работы данных.

— Но почему вы не поделитесь этим со своими коллегами? Мы всегда обсуждали ранние находки в labo…

— Королевский колледж — это не labo, — бросаю я. Понимая, что прозвучало очень резко, добавляю: — Простите, Витторио. Не хотела срывать свое раздражение на вас.

Он останавливается:

— Что происходит, Розалинд? Расскажите мне.

Кроме Энн, с которой я обсудила эту тему в самых общих чертах и которая очень за меня разволновалась, хотя и не поняла всей глубины научного предательства, я еще ни с кем не говорила об этом подробно. Я стараюсь сдержаться, но в глазах стоят слезы.

— Глава моего отдела, профессор Рэндалл, вполне неплох, — начинаю я с глубоким вздохом. — Он даже нанял на работу несколько женщин-ученых. Но я не могу найти общий язык с заместителем директора, Морисом Уилкинсом. Он именно такой старомодный, как ожидаешь от типичного английского ученого — устраивает обеды с коллегами в мужской столовой, чтобы я не могла принять в них участия, и так далее. Хуже всего, что он вмешивается в мою работу, в рентгеновский анализ ДНК, хотя Рэндалл обещал, что это будет мой проект. Я переживаю не столько из-за научного признания…

— В отличие от многих, вас это никогда не беспокоило, — перебивает Витторио.

Я согласно киваю и продолжаю:

— Сколько из-за того, в какую мешанину он может превратить мою работу, если прикоснется к ней. Он не использовал даже базовые методы анализа, когда образцы ДНК были у него.

— Боже мой, мне так жаль, Розалинд, — Витторио крепко пожимает мне руку. Вероятно, эмоциональному Витторио хочется стиснуть меня в объятиях, но, зная меня, он сдерживается.

— И это еще не все, — я ненадолго умолкаю. — Подруга рассказала мне, что между Рэндаллом и Уилкинсом случилась перепалка из-за того, кто же ведет исследование ДНК. Я ожидала, что Рэндалл обозначит границы и ясно даст Уилкинсу понять, что это мой проект, таково его решение. Думаю, после этого Уилкинс перестал бы вмешиваться в нашу работу — он постоянно выведывает у моего ассистента, Рэя Гослинга, как мы продвигаемся, и, клянусь, он пробирается в мой кабинет, когда меня там нет. Но Рэндалл замялся и, по-видимому, сменил тему, когда Уилкинс затеял скандал.

— Не удивительно, что этот Уилкинс хочет влезть в вашу область. Такие открытия — большое событие в науке и…

Я перебиваю, у меня есть важное дополнение:

— Дело в том, что ему не удалось добиться серьезного прогресса, пока он был ответственным за анализ ДНК, он уперся в стену…

Теперь Витторио перебивает меня:

— Вот именно! Ему обидно, что женщина добилась успеха там, где он потерпел неудачу, и скорее всего, он будет либо по-прежнему вторгаться на вашу территорию, либо попытается приписать себе ваши достижения. Будьте осторожны.

Поразительно мрачное предупреждение из уст неисправимого оптимиста Витторио. Я готова прислушаться, но не понимаю, как мне действовать.

— Вряд ли я могу поделиться с Рэндаллом своими опасениями. Он не стал меня защищать, когда Уилкинс открыто нападал на меня, и прямо заявил, что терпеть не может жалобщиков.

— Вам остается только одно, дорогая Розалинд. Защищайте свою науку любой ценой.

Не самая впечатляющая конференция, думаю я. Предполагается, что во время летнего сезона симпозиумов мы отдохнем от наших лабораторий и неформально пообщаемся с единомышленниками, а заодно побываем в новых местах. Хотя лаборатория Кавендиша в Кембридже, основанная, среди прочих, уважаемым профессором Джеймсом Максвеллом, как центр экспериментальной физики, а теперь и биологии, действительно впечатляет своими шпилями и старинным зданием на улице Фри-Скул-Лейн, это все-таки не Швеция. Оглядывая переполненный, душный лекционный зал, я узнаю нескольких ученых, киваю им, но держусь особняком в ожидании первой лекции. Учитывая свободную повестку и неформальный характер этой «конференции», докладчики официально не объявлялись, но я с интересом жду, что исследования лаборатории Кавендиша по структуре белков могут привнести в мою работу. И неважно, что место проведения выглядит мрачновато.

Лысеющий мужчина с длинным подбородком и очками в темной оправе встает и прочищает горло.

— Доброе утро, и спасибо всем за долгий и трудный путь в Кембридж, чтобы присоединиться ко мне и сооснователю Лаборатории Кавендиша по изучению молекулярной структуры биологических систем, Джону Кендрю, чтобы услышать о нашей работе по структуре белка, — говорит мужчина, и аудитория — в основном англичане — смеется над его шуткой насчет долгого путешествия.

Он говорит с сильным немецким акцентом, и я догадываюсь, что это, должно быть, Макс Перуц, молекулярный биолог, который был приглашен в Кембридж из Австрии в 1930-х. Он держится удивительно беззаботно, несмотря на слухи о том, что он был изгнан на остров Ньюфаундленд по приказу Черчилля во время войны из-за его немецкого происхождения. Печально, что ему пришлось пережить депортацию, хотя он еврей и явно не симпатизирует нацистам.

— Сегодня я буду вашим первым докладчиком и поделюсь последними результатами нашего исследования гемоглобина, белка в красных кровяных клетках, который транспортирует кислород. Как вы, без сомнения, знаете, мы уже долгое время изучаем этот важнейший белок крови с помощью рентгеновской дифракции… — он продолжает говорить, а я бесшумно достаю свой блокнот из сумки и начинаю делать заметки о его методах рентгеноструктурного анализа.

После часовой лекции и еще получаса ответов на вопросы, у меня сводит руку от письма. Наконец, Перуц завершает выступление:

— Таким образом, я уверен, что в ближайшем будущем мы сможем преобразовать полученные нами четкие изображения в трехмерную структуру и подтвердим нашу гипотезу о форме. И, возможно, определим местоположение генетического материала в процессе.

В его тоне мне слышится неудовлетворенность и готовность защищаться. Я по собственному опыту знаю, как сложно анализировать и читать рентгеновский дифракционный узор, который формируют рентгеновские лучи, проходя через кристаллы, отражаясь от атомов и взаимодействуя друг с другом. Перуцу и его коллегам приходится еще сложнее, ведь они работают с белками, которые крупнее, чем ДНК, с которой работаю я, поэтому количество отклонений и взаимодействий у них гораздо больше, а значит, интерпретация рентгеновских изображений требует гораздо больших знаний. И больше времени.

Публика начинает вставать, потягиваться, все направляются на перерыв — выпить чаю с выпечкой. В дверях между учеными завязываются разговоры. Я встречаю своего старого друга из БИУПИУ, Сэмюэля Кента. Мы обсуждаем последние новости за чашечкой слабого чая — на конференциях он всегда такой, и, сколько ни добавляй молока, сахара и лимона, вкуснее не становится.

В другом конце комнаты я замечаю Уилкинса, он яростно жестикулирует, увлеченно беседуя с незнакомым мужчиной — таким же стройным, высоким, угловатым и бурно жестикулирующим, как и он сам, только волосы у собеседника светлее. Продолжая разговор с Сэмюэлем, я располагаюсь так, чтобы следить за Уилкинсом боковым зрением. Я никогда раньше не видела его столь оживленным, и мне интересна причина такого возбуждения. Это из-за человека, с которым он говорит, или темы их разговора?

Деликатно звенит звонок, и мы выстраиваемся в очередь, чтобы вернуться в лекционную аудиторию. Я занимаю свое место, а к трибуне выходит коллега Перуца, Джон Кендрю — пышноволосый мужчина в очках, как почти все в зале, кроме меня. Похоже, он немного нервничает — голос его звучит менее уверенно и тише, чем у Перуца.

— Добро пожаловать. Прежде чем поведать о наших последних достижениях в изучении более мелкого белка, миоглобина, с помощью рентгеноструктурного анализа, я хочу сказать несколько слов. Мы входим в уникальный период научных открытий, который может стать конкурентным и даже конфликтным, когда новые открытия будут сделаны. Но давайте помнить, что объединяет нас гораздо больше, чем разделяет, и у всех нас общая цель — научное знание. Как и многие из вас, я пришел к изучению молекулярной структуры из другой области науки, и думаю, вы сменили направление по той же причине, что и я — потому что чувствовали, что ответы на важнейшие научные вопросы лежат на пересечении многих наук. В конце концов, я химик, работающий над биологической проблемой в физической лаборатории…

Я думаю, насколько проницателен его взгляд на наши научные усилия. Даже лиричен. Его точка зрения перекликается с позицией Шредингера и с моими взглядами на важность обмена разработками с другими учеными, необходимость учитывать, что ученому нужно время и пространство завершить проект, прежде чем делать следующий шаг. Нужно уважать и ценить вклад друг друга. Вместо того чтобы записывать каждое слово Кендрю, я откладываю карандаш и позволяю его идеям захлестнуть меня.

Размышления мои прерываются, когда другой ученый вдруг вскакивает и мчится к трибуне, едва Кендрю успевает закончить. Это тот человек, с которым Уилкинс разговаривал во время чайной паузы. Что за нетерпеливая личность?

— Похоже, наш новый исследователь очень хочет поделиться своей статьей, — говорит Кендрю со снисходительной полуулыбкой.

— Для которой вы так любезно предложили заголовок, — добавляет тот.

— Что ж, — отвечает Кендрю с усмешкой. — Я думаю, через мгновение, вы поймете, почему я предложил ему назвать свой доклад «Безумные попытки», — зал отзывается смехом. — Позвольте представить нового сотрудника Кавендиша, Фрэнсиса Крика.

Бойкий Крик начинает уверенно, без капли сомнения, хотя я предполагаю, что это самая авторитетная аудитория, перед которой ему доводилось выступать. Он изгибается всем долговязым телом и отчаянно жестикулирует, стараясь выглядеть убедительнее, извергает множество данных, прежде чем переходит к сути выступления и, наконец, становится ясен его тезис. Он предполагает, что рентгеноструктурный анализ никогда не сможет решить головоломку структуры белка. Я в шоке. Неужели и правда ученый из Кавендиша стоит здесь и говорит своим старшим товарищам, Перуцу и Кендрю, что те напрасно потратили годы на исследования, потому что выяснить структуру белка выбранным методом невозможно? Что они заняты Сизифовым трудом?

Какая дерзость, думаю я. Как посмел этот Крик утверждать, что специалисты по рентгеноструктурному анализу не достигнут своих целей в области белков? Да еще именно здесь. Лоуренс Брэгг, руководитель лаборатории Кавендиша — один из основоположников рентгенографии.

Как раз когда я думаю уйти в знак протеста, объявляют обеденный перерыв. В очереди к буфету ко мне подходит друг и шепчет:

— Как вам заявление Крика?

— Представляю, что ему сейчас говорит Перуц.

— Ладно Перуц. А что насчет Брэгга?

— Он был там? — Не могу поверить, что этот знаменитый ученый пришел на сегодняшнюю небольшую конференцию.

— Заскочил на минутку и стоял сзади, не уверен, что он слышал выпад Крика. Возможно, он ушел раньше.

— Ему в любом случае перескажут.

Мы размышляем о ситуации, пока нас не приглашают обратно в аудиторию. В зале становится невыносимо жарко, я обмахиваюсь веером, ожидая следующего докладчика. С ужасом и огорчением я вижу, как Уилкинс встает со своего места в первом ряду и направляется к трибуне.

О чем он собирается говорить? Эта конференция посвящена рентгеновской дифракции, и этим направлением на материале ДНК в Королевском колледже сейчас занимаюсь я.

— Добрый день. — Он промокает лоб. Я понимаю, что ему не просто жарко: он нервничает. Я почти готова пожалеть его. — Благодарю, что в такую жару вы остались после главных докладов, чтобы послушать новости об исследованиях в Королевском колледже.

Он возится с проектором. Наконец, ему удается вывести на экран таблицу чисел, которая, скорее всего, непонятна большинству присутствующих. Кроме меня.

Это мои данные. По крайней мере, большая их часть.

Уилкинс сообщает, что каждая серия чисел соответствует образцам ДНК различных животных, и в конце концов доходит до расчетов, которые я получила, работая с ДНК, подготовленной Сигнером. Затем, цитируя Алека Стокса, он объявляет, что это повторяющийся паттерн и результаты с высокой вероятностью указывают на спиральную форму. Аудитория аплодирует, а я закипаю от ярости.

Как он посмел.

Я в таком бешенстве, что не слышу остаток лекции Уилкинса. Все, что я слышу и вижу, все, о чем могу думать — это мои результаты на экране. Результаты, которые только зарождаются. Результаты, которые нужно подтверждать и уточнять снова и снова, пока они не станут окончательными. Результаты, которые надо тщательно проверить, чтобы найти закономерности. Результаты, которые — только после всех исследований — можно будет оформить в статью и представить коллегам.

Лекция Уилкинса завершает день. Я дожидаюсь, пока все покинут зал и останутся только Уилкинс, Крик и Кендрю. Сидя в кресле, я наблюдаю, как Уилкинса поздравляют с «его» результатами, как мужчины договариваются встретиться в местном пабе. Только когда Крик и Кендрю наконец покидают комнату, а Уилкинс собирает документы и слайды с трибуны и проектора, я наконец подхожу. В голове звучит призыв Витторио защищать свою науку.

— Вы не имели права обсуждать эти результаты. Они в лучшем случае предварительные, — хотя я пытаюсь сдерживаться, мой голос отражается от стен опустевшего зала.

Его глаза расширяются за стеклами очков, он отступает на пару шагов от меня.

— Э-это просто обычный отчет о проектах Королевского колледжа — научный обмен между академическими учреждениями, — он заикается. — Здесь у нас так принято, — добавляет он, словно за время работы во Франции я превратилась во француженку и только начинаю постигать загадочные обычаи англичан.

— Дело не в том, что я охраняю свою территорию, а в том, что данные еще не готовы для доклада даже на этом уровне, — я едва сдерживаю волну гнева.

— Ваша работа — один из проектов Королевского колледжа

Ярость прорывается наружу.

— Рентгеноструктурный анализ — моя работа, и я сообщу вам, когда она будет готова. До тех пор, пожалуйста, вернитесь к своим микроскопам.

Я иду вдоль Стрэнд и внутреннее напряжение нарастает с каждым шагом, приближающим меня к Королевскому колледжу. За несколько недель отпуска мне удалось достичь ясности ума и спокойствия, и я надеялась, что сохраню их по возвращении. Они, безусловно, были со мной в выходные, проведенные в Оксфорде в компании Сэйров. Но когда я прохожу под остроконечной аркой к биофизическому отделу, меня охватывает волнение при мысли о первой, после Кавендиша, встрече с Уилкинсом. Я борюсь с этим чувством: хочется, чтобы повседневная жизнь была наполнена тем же умиротворением, что я ощущала в Бретани.

Ах, Бретань. Когда я узнала, что моя давняя парижская подруга Маргарет Нанс собирается поехать на Иль-де-Бат, остров у побережья Бретани, я спросила, можно ли к ней присоединиться. Мы с еще одной спутницей, Нормой Сазерленд, прибыли позже Маргарет — задержались на конференции в Кавендише. Найти жилье оказалось непросто, но благодаря моему хорошему французскому, мы все-таки смогли договориться и снять комнаты. Разместившись, наша женская компания наслаждалась белоснежными песчаными пляжами, купанием в чистых голубых водах океана, потрясающими прогулками по тропинкам вдоль побережья. Столь активный отдых не всем пришелся по нраву, так что я в одиночестве занималась альпинизмом на сравнительно легком маршруте ле-тру-дю-серпент, или «Змеиной норе», где земля была усыпана огромными гранитными валунами, и где, по легенде, святой Поль де Леон победил дракона, мучившего остров. Тщательно всматриваться в узоры камней, находить уступы для рук и ног — это одновременно и самое напряженное, и самое расслабляющее из известных мне занятий. Как мне сейчас не хватает его успокаивающего воздействия на мой беспокойный ум.

Подходя к своему отделу, я ненадолго замираю, вспоминая слова Нормы, сказанные ею в последний день отпуска. Понаблюдав, как я торгуюсь с местным торговцем фруктами, она заметила, мол, оказывается я могу быть удивительно резкой. Я долго прожила в Париже и там на рынке принято отчаянно, но добродушно торговаться, оправдывалась я, но она ответила, что имеет в виду другое. Мол, не ожидала, что такой добрый человек, как я, может вести себя так прямолинейно и конфликтно. Ее слова огорчили и поразили меня, я представляю себя совсем иначе. Может, в глазах англичан я именно так и выгляжу, ведь французские друзья никогда не обижались на мое поведение? Но теперь я спрашиваю себя, может, и с Уилкинсом я держусь так же конфликтно, сама того не осознавая? Может, я слишком жестко отвечаю на его высокомерное поведение? Особенно с учетом английских традиций? Я готова признать, что в наших натянутых отношениях есть и моя доля вины, возможно, если я сделаю первый шаг к примирению, он ответит тем же? Хотя я не до конца уверена, что он этого заслуживает. И точно знаю, что здесь у меня никогда не будет такого чувства товарищества и доверия, как в labo, но, может, в Королевском колледже сложится хоть какое-то подобие коллегиальности в дополнение к обедам и мероприятиям, устроенным Рэндаллом, и дружбы-наставничества с Рэем? Возможно, даже с Уилкинсом удастся растопить лед, и тогда вся жизнерадостная мужская компания примет меня? Обязательно ли, защищая чистоту науки, как посоветовал Витторио, ограждать себя стеной с колючей проволокой?

С ключом в руке я спускаюсь в подвальное помещение лаборатории. Меня утешает, что я буду первой в офисе — хочется подумать над стоящей передо мной загадкой в тишине и чистоте лаборатории, сияющей белизной. Я открываю дверь в свой кабинет, на столе гора почты — не удивительно. Я перебираю конверты и прикрепляю к одежде дозиметр — сегодня у меня запланированы эксперименты, и вдруг замечаю записку от Уилкинса, прикрепленную к серии расчетов Стокса и копию письма, которое он отправил Крику.

Что это вообще такое? Я разбираю беспорядок на столе, чтобы, не отвлекаясь, сосредоточиться на этих посланиях. Сначала читаю нацарапанную мне записку:

Как он мог сделать именно то, что я его просила не делать, а потом написать мне такую легкомысленную записку? Я глубоко вдыхаю, напоминая себе, что стремлюсь к гармонии, и затем рассматриваю расчеты Стокса. Он использовал элегантный математический аппарат, известный как функция Бесселя, и я вижу, что его расчеты в конечном счете могут оказаться полезными для расшифровки моих изображений — когда я закончу их снимать, не раньше, — но Уилкинс хочет полностью пропустить мой процесс и делать выводы без необходимой кристаллографической базы в качестве доказательства. Но, говорю я себе, может быть, я слишком остро реагирую; возможно, у письма Крику совсем другая подоплека. При общении с Уилкинсом я всегда должна исходить из того, что он хочет добра. Держа это в уме, я просматриваю письмо Крику.

Дочитав, я сминаю набранное на машинке письмо и бросаю на пол. Уилкинс поделился с Криком всеми нашими результатами — в том числе тем, насколько четкие мои новые изображения. Все ради того, чтобы убедить его в важности изучения ДНК, а не исследования белка, которое Крик считает самым приоритетным. И словно этого мало, чтобы обидеть меня, он еще дописал внизу страницы: «Давайте поработаем над этим вместе, Розалинд? Я, вы и Стокс?»

Поразительная дерзость — пригласить меня к сотрудничеству над моей собственной работой! Да еще раньше времени распространить мои результаты за пределами нашей лаборатории. Я нервно мечусь по кабинету, ероша пальцами аккуратно уложенную прическу. Что мне делать? Все мои утренние надежды держаться с Уилкинсом дружелюбнее и наладить с ним отношения рассыпаются. Мне хочется кричать, и я почти поддаюсь этому порыву, но вдруг слышу в коридоре за стеной лаборатории шаги и разговоры.

В дверь стучат, и, прежде, чем я успеваю ответить, внутрь заглядывает Рэй:

— Позвольте угадаю — в Бретани было замечательно? — спрашивает он с широкой улыбкой.

— Именно так, Рэй. Спасибо, что спросили, — помня наставления няни Гриффитс, я пытаюсь выдавить из себя ответную улыбку, стараюсь справиться с эмоциями, но внутри все бурлит. Боюсь представить, как сейчас выглядит мое лицо.

— Что-то случилось? — спрашивает Рэй.

— Простите. Просто, вернувшись, я обнаружила кое-что довольно… — я колеблюсь, не желая снова втягивать всегда приветливого Рэя в конфликт между мной и Уилкинсом, — …неожиданное.

Он по-прежнему мнется на пороге, словно боится приблизиться.

— Вы о Полинге?

— Полинг? — я сбита с толку. Хоть я и не хочу упоминать, что злюсь на Уилкинса, мне кажется, Рэй должен догадываться. Но при чем тут биохимик из Калифорнийского технологического института Лайнус Полинг? Я знаю, что этой весной он опубликовал революционную статью, в которой предположил, что первичной структурой белков является альфа-спираль — утверждение, которое он сделал без использования данных рентгеноструктурного анализа, опираясь на теоретическую модель. Но мы работаем над ДНК, а не белками; единственное пересечение — предположение о спиральной природе ДНК. Что общего у нас с Полингом? Как он мог меня расстроить?

— Да, вы не слышали? — Я качаю головой, и Рэй объясняет: — Полинг написал Рэндаллу и попросил его отправить копии изображений рентгеновской кристаллографии ДНК, так как узнал от Уилкинса, что тот не собирается их интерпретировать. Полинг считает, что их интерпретация важна для науки. Представьте себе, какая наглость.

— Он запросил наши изображения, потому что Уилкинс сказал ему, что он не собирается их расшифровывать? И что, если Уилкинс их не интерпретирует, то никто другой этого не сделает? — Я в шоке. Не только из-за дерзости Полинга, требующего научные результаты другой организации, но и из-за предположения Уилкинса, будто, если он не проанализирует наши изображения, то никто другой тут не справится и даже не возьмется их интерпретировать.

— Да, — отвечает Рэй, и впервые я вижу, как за внешним спокойствием в нем закипает гнев. — Но, — продолжает он и к нему возвращается оптимизм. — Рэндалл отказал Полингу. Он вышел из себя из-за его дерзости и заявил, что ученые Королевского колледжа справятся сами.

— Ну хоть что-то, — с облегчением вздыхаю я, успокоенная поведением Рэндалла. Но мой гнев на Уилкинса никуда не делся. Честно говоря, я злюсь на него еще больше.

— Да, хоть что-то. — Рэй глядит на меня, ожидая рассказа о том, что же меня расстроило. Поскольку я молчу, он говорит: — Тогда, может быть, встретимся чуть позже?

— Да, — отвечаю я, радуясь, что Рэй — мой ассистент. Его доброта и сочувствие оказались так нужны сегодня, а его ум всегда как нельзя кстати.

Он уходит, но прежде, чем я успеваю собраться и снова сесть за стол, в дверь снова стучат. Думая, что это мой ассистент хочет что-то уточнить, я кричу:

— Входите!

Но это не Рэй. Это Уилкинс. Стоя в дверном проеме, будто я воздвигла невидимую преграду, не пускающую его внутрь, он спрашивает:

— Хорошо отдохнули в Бретани?

Как он может заявляться сюда и спрашивать об отпуске, будто не предал меня несколько раз подряд? Выдающееся лицемерие.

У меня нет слов. Видеть его не могу. Его не назовешь проницательным человеком, но он, должно быть, чувствует мое состояние — Уилкинс отступает и теперь практически стоит в коридоре.

— Вижу, вы заняты. Обычное дело после отпуска, — нервно хихикает он. — Когда дойдут руки, могли бы взглянуть на записку, которую я оставил?

Я шагаю к нему, и он отшатывается. На секунду мне даже становится весело.

— Уже взглянула.

— Гм, ясно. И что вы думаете? — Он отступает еще на шаг.

— Вы хотите сотрудничать?

— Да? — его ответ звучит скорее вопросительно.

— Что вы понимаете под сотрудничеством? Это значит говорить людям, в частности, Лайнусу Полингу, будто я не делаю свою работу — не интерпретирую собранные мной данные? Или это означает взять мои результаты, пока я в отпуске, и отправить их Стоксу для изучения, а потом переслать третьему ученому в другое учреждение? Может, «сотрудничество» означает влезать в работу, которая поручена мне и которая успешно продвигается после того, как вы не справились с нею, пока она была вашей, и вносить сумятицу?

Глаза Уилкинса делаются круглыми, как блюдца.

— Вы участвуете в каком-то необъявленном соревновании с неизвестными соперниками за структуру ДНК, — продолжаю я, — но забываете, что это наука, а не гонка. — Я захлопываю дверь.

Мне как-то удается сохранять самообладание в поезде, идущем на север, в Хэмпстед. Напротив меня на скамье сидит чопорная пожилая дама, вышивает и периодически поглядывает на меня. Ее строгое поведение и складки кардигана настолько напоминают мне суровую библиотекаршу из школы Святого Павла, что и помыслить невозможно проявить при ней обуревающие меня эмоции. Я чувствую, как они нарастают во мне.

Мне удается сохранять спокойствие, пока я иду от станции к дому Колина и Шарлотты недалеко от Хэмпстед-Хит. Яркий августовский день угасает, парк залит золотистым сиянием, и, несмотря на отчаяние, я замечаю эту потрясающую красоту. Я звоню в колокольчик с ощущением, что смогу сохранять самообладание на протяжении всего семейного ужина.

Но стоит Колину открыть дверь своего особняка из красного кирпича и поприветствовать меня, как мягкая забота в глазах брата смывает мою решимость. Я начинаю рыдать. По-моему, я еще никогда не плакала на глазах у родных, по крайней мере, такого давно не случалось, и сама себе удивляюсь. Колин замирает, потому что понятия не имеет, как вести себя, а я все рыдаю на пороге. После долгой заминки в дверях появляется Шарлотта и меня передают на ее попечение.

Она ведет меня через холл, мимо обеденного стола, продуманно сервированного фарфором и серебром для семейного ужина, в библиотеку брата. Мы пробираемся среди стопок книг — в основном старых, некоторые довольно ценные — они лежат повсюду, даже на полу. Хотя Колин уже несколько лет работает в семейном издательстве «Ратледж», его истинная страсть — инкунабулы, редкие старопечатные книги и рукописи, он мечтает стать антикваром. Если бы я когда-нибудь оставила науку ради мужа и семьи, я хотела бы иметь домашнее убежище вроде этой любовно захламленной комнаты.

Шарлотта усаживает меня на диван в библиотеке Колина.

— Боже мой, что случилось, Розалинд? — спрашивает она.

Моя грудь вздымается, дыхание перехватывает. Я не могу говорить из-за рыданий.

Шарлотта тянется ко мне и обнимает. Брат входит в комнату и встает у жены за спиной, словно тоже обнимает меня ее руками. Я уверена, что ему неуютно наблюдать такие бурные эмоции, учитывая наше строгое и неэмоциональное франклиновское воспитание. Но он все-таки остается здесь — знак его верности и любви ко мне.

Мои рыдания начинают стихать, дыхание выравнивается. Только тогда Шарлотта слегка отстраняется, чтобы рассмотреть меня:

— Что с тобой? Вызвать врача или скорую? Тебе нужен лед?

Мне смешно. Будучи молодой матерью сыновей, Шарлотта не знает других причин для слез кроме порезов и синяков и думает, что пластырь меня подлечит. Высвободившись из ее объятий, я достаю из кармана носовой платок и промокаю глаза.

— Нет, думаю, я уже выплакалась.

— Что случилось, Розалинд? — спрашивает она.

— Сколько ты готова слушать? — спрашиваю я с полусмешком.

— Все из-за того парня Уилкинса? — спрашивает Колин. Голос моего хладнокровного брата звучит спокойно, но я вижу, что кулаки его сжимаются. Я кое-что ему рассказывала о своем раздражении на Уилкинса, но намеренно не погружала семью во все подробности его чудовищного поведения. Ни к чему давать отцу в руки дополнительные аргументы против моих занятий наукой, которую «давно пора оставить ради семейного бизнеса и благотворительности».

— Да, из-за него. Но также из-за научного сообщества в целом, ведь оно позволяет выдвинуться такому человеку, как он — а таких, как он, много.

Глубокая морщина ложится между светлыми бровями Колина.

— Он злоупотребляет своей властью над тобой?

— Пытается. Однако не так, как ты себе представляешь, — говорю я, но кулаки Колина не разжимаются. Я знаю, что брат насмотрелся на войне ужасов, о которых никогда не упоминает, и догадываюсь, что моя истерика напомнила ему что-то из прошлого. — Не физически. Он пытается подорвать мою работу, но так, что официально и пожаловаться вроде не на что.

Кулаки Колина немного расслабляются, но Шарлотта склоняется ко мне.

— Что он делает? — спрашивает она, несомненно, лучше осведомленная о ежедневных обидах, которые терпят женщины, и понимая, что ошиблась, предположив, будто мою рану можно залечить пластырем.

— Он воспользовался моим отсутствием, чтобы влезть в мою работу, хотя перед отъездом я настоятельно просила его этого не делать.

— Зачем он это делает? — спрашивает Колин.

— Он называет это сотрудничеством, но на самом деле все портит. Он хочет вернуть себе исследование, которое отдали мне, когда я пришла в департамент, и которое я чувствую своим долгом довести до конца, потому что, пока оно было в его руках, он творил бред собачий. Он захвачен научной гонкой, кто первым откроет структуру ДНК, но я даже не знаю, с кем он соревнуется, — я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. — И, как бы там ни было, я не подписывалась ни на какую гонку.

— Ублюдок, — шепчет Шарлотта.

— Шарлотта! — восклицает Колин. Должно быть, он еще не слышал таких крепких словечек от своей очаровательной жены. Но она настаивает:

— Этот Уилкинс заслужил такие слова, Колин.

— Пожалуй, да, — соглашается брат.

Шарлотта снова обращается ко мне:

— Мы можем как-то помочь?

Я улыбаюсь удивительно отважной невестке:

— Жаль, что я не могу позволить тебе наброситься на него, Шарлотта. Ты бы поставила его на место, — мы все смеемся, и я продолжаю: — Но мне нужен план. Может, я уйду из Королевского колледжа. Не могу иметь дело с Уилкинсом.

— Куда ты пойдешь? — спрашивает Колин. Похоже, брат внимательно слушал, когда я рассказывала о работе.

— Пока не знаю, — я встаю с глубокого кожаного дивана. — Я, наверное, ужасно выгляжу. Надо взять себя в руки, пока не пришли родители. — Я ощупываю область вокруг глаз, чтобы понять, сильно ли они опухли. Один взгляд на меня, и мама с папой снова пойдут в атаку, сегодня вечером этого никак нельзя допустить. Я не вынесу еще одной лекции о том, что нужно забыть про долгие часы в лаборатории и посвятить себя благотворительности и семье. И это после того, как я уже многим пожертвовала, переехав в Лондон. Но сегодня я слишком слаба. Я могу поддаться.

— В холле есть зеркало на стене, — говорит Шарлотта.

— Розалинд, — окликает Колин, когда я иду из комнаты. — Ты заслуживаешь того, чтобы завершить свою научную работу. Не дай этому Уилкинсу вынудить тебя бросить проект или выжить тебя из Королевского колледжа.

Я поражена. Мой дружелюбный, хладнокровный младший брат решителен и готов защищать меня. Это так не похоже на него, что я теряю дар речи.

— Я чувствую, ты подобралась к чему-то значительному. Слышу это в твоем голосе, когда ты говоришь о своих исследованиях ДНК. Пусть тебя не сбивает с толку желание Уилкинса присвоить часть твоей славы. Держись твердо. И борись за свою науку, если потребуется.

— Я надеялся, что такая встреча не понадобится, — говорит Рэндалл, снимая очки и энергично протирая их носовым платком. Интересно, он решил протереть очки именно сейчас, чтобы хуже видеть нас? Учитывая, как ему отвратительны конфликты, я уверена, что эта встреча для него болезненно неприятна, и избежать наших взглядов — один из способов справиться с дискомфортом.

Но откладывать дальше невозможно. Это выяснение отношений назревало почти два месяца, если не дольше. После злополучного приглашения Уилкинса к «сотрудничеству» я испробовала все, что можно, чтобы избежать сегодняшнего разговора — игнорировала Уилкинса, мило болтала с ним, даже обедала с ним в общей столовой, куда допускаются и женщины. Но снова и снова обнаруживала, что он опять что-то коварно вытворяет у меня за спиной, чтобы лишить меня работы и заглянуть в мои исследования, и я больше не могу это терпеть.

Защищать свою науку. Бороться за свою науку. Почти одинаковые советы дали мне самые близкие люди — Витторио и Колин, их слова поддерживают меня в моменты сомнений. Нет, я не боюсь конфликтов, но не хочу выглядеть жалобщицей. Много раз я повторяла их слова про себя и вспоминаю их сейчас.

— Как и я, сэр, — встревает Уилкинс.

Я закипаю. Уилкинс называет Рэндалла «сэр» только тогда, когда пытается манипулировать им, перетянуть на одну сторону. Мне нравится наш начальник отдела, я восхищаюсь им, но он не может устоять перед лестью.

— Это не соответствует моему положению, — добавляет Уилкинс.

Я делаю глубокий, но, надеюсь, бесшумный вдох, чтобы успокоиться и взять паузу, которая часто мне требуется, чтобы правильно подобрать слова.

— Полагаю, что речь не о вашем положении и субординации, а о разграничении областей исследований, — наконец говорю я размеренным голосом.

— Правда? — спрашивает Уилкинс, очевидно, не ожидая от меня ответа. — Когда вы возражаете против того, чтобы я делился вашими исследованиями на конференции, где я выступаю от имени нашего отдела и сообщаю о работе нашего подразделения, это определенно вопрос субординации.

Я понимаю его хитрость: он упоминает мою вспышку после конференции в лаборатории Кавендиша, чтобы отвлечь внимание от текущего вопроса. Почти слышу его мысли: «Может, если я заострю внимание Рэндалла на неуважительном поведении Розалинд по отношению к вышестоящим коллегам по Королевскому колледжу, то нам не придется обсуждать мои действия, мешающие ее работе».

В кои-то веки мне удается придержать язык. Я только сыграю на руку Уилкинсу, если заговорю до того, как выскажется Рэндалл. Я жду, пока тот закончит тщательную протирку очков и водрузит их на нос.

Затем Рэндалл поправляет галстук, складывает руки аккуратным «домиком» и вздыхает:

— Какая неприятность. По-моему, все это унижает нас как людей и как ученых.

Мы с Уилкинсом оба киваем, но молчим.

— Однако неприязнь между вами двумя отравляет работу подразделения. Не говоря уже о том, как печально это сказывается на бедном Рэе Гослинге. Ну и ситуация.

— Да, сэр, — бормочет Уилкинс.

— Мне жаль, что вам пришлось вмешаться, профессор Рэндалл, — отвечаю я, стараясь не извиняться за собственные действия.

— Морис, вы правы, Розалинд не должна препятствовать, когда вы обсуждаете ее исследования, выступая как мой заместитель, и информируете о прогрессе подразделения в целом, — наконец заявляет Рэндалл.

Уилкинс бросает на меня торжествующий взгляд, который я игнорирую. Это такое ребячество. Я не свожу взгляда с Рэндалла, который еще не закончил говорить:

— Но, Морис, пост заместителя директора отдела не дает вам права преступать границы и вмешиваться в ее исследования, а вы, похоже, делали это неоднократно. Как вы знаете, когда я принял Розалинд на работу, я пообещал, что она будет заниматься рентгеноструктурным анализом образца ДНК, предоставленного профессором Сигнером.

— Ч-что? — заикается Уилкинс. — Вы никогда… — кажется, он говорит это искренне.

Рэндалл величественно приподнимает бровь.

— Уж не намекаете ли вы, будто я говорю неправду? — Рэндалл не повысил голоса, но слова звучат так грозно, что кажется, будто он кричит.

Уилкинс тоже это почувствовал:

— Нет, нет, сэр, — оправдывается он. — Я ничего такого не имел в виду.

— Хорошо. Кому-кому, но не вам бросаться такими обвинениями.

— Разумеется, сэр. Но почему «кому-кому, но не мне»?

— Я не забыл вашу проделку с Лайнусом Полингом, которому вы сказали, будто мы не собираемся интерпретировать блестящие снимки Розалинд, хотя это само собой разумеется. По крайней мере, Розалинд планирует проанализировать совокупность изображений. Я голову сломал, пытаясь понять, зачем вам эта вопиющая ложь и что вы от нее выигрываете?

— С-сэр, я уже заверял вас, что не говорил Полингу ничего подобного. Он неправильно понял мои слова, сказанные другому человеку, что лично я не…

— Мы уже обсуждали это, Морис. Вы, возможно, не говорили об этом Полингу напрямую, но сказали кому-то другому, — Рэндалл глубоко вдыхает. — Это недопустимо. — Уилкинс стихает и в центре внимания остается лишь Рэндалл. — Хотя я уверен, что зона ответственности Розалинд была ясна с самого начала, похоже, мне придется раздавать территории, словно какому-то средневековому лорду. Поверьте, мне совсем не хочется обращаться с вами, блестящими учеными, как с подданными.

Мое сердце бешено стучит. Рэндалл пока что на моей стороне, но, может, под конец его речь обернется поддержкой Уилкинса? В конце концов, они много где работали вместе еще до войны, а меня Рэндалл знает лишь год. Возьмет ли верх старый союз или данное обещание?

— Розалинд, — говорит Рэндалл, обращаясь ко мне, — вы сосредоточитесь на исследовании, которое и привело вас изначально в Королевский колледж — изучение ДНК методом рентгеноструктурного анализа. Вы будете использовать ДНК Сигнера, как мы изначально и договаривались.

Даже не верится. Рэндалл встал на мою сторону и подтвердил, что область, которую я считала своей, действительно за мной. Облегчение мое настолько осязаемо, что кажется, будто оно обладает собственной молекулярной структурой.

А что же с Уилкинсом? Загрузят ли его работой так, чтобы он держался подальше от меня?

— ДНК Сигнера… — хочет возразить Уилкинс, но Рэндалл прерывает его. Я догадываюсь, что хотел сказать Уилкинс: ДНК Сигнера позволяет получать изображения уникальной четкости, все мы это знаем — и он не хочет уступать ее мне.

— Морис, — говорит Рэндалл, подаваясь вперед и не обращая внимания на возражения Уилкинса, — я хотел бы, чтобы вы применили свои замечательные способности в работе с отличной ДНК вилочковой железы свиньи, предоставленной Эрвином Чаргаффом. Возлагаю на вас большие надежды.

Щеки Уилкинса вспыхивают, он в ярости из-за такого разграничения. Комплименты Рэндалла ничуть не успокоили его. Учитывая мои многообещающие первые результаты, Уилкинс понимает, что ему достался гораздо менее выгодный материал.

Ощущение, будто у меня выросли крылья.

Из-за решения Рэндалла отношения в отделе заметно меняются. Уилкинс воздвигает между нами баррикады и собирает под свои знамена верных ему ученых, старательно избегает прямого общения. Судя по всему, он таким образом «наказывает» меня за то, что я рассказала Рэндаллу о наших разногласиях. Кажется, он даже не догадывается, что такая изоляция мне по душе.

Не отвлекаясь и не тратя силы на Уилкинса и его вмешательства — реальные или предполагаемые — я с головой ухожу в исследование. Вместе с Рэем мы делаем еще более четкие и поразительные снимки ДНК В-формы, и начинаем трудную работу по преобразованию паттернов форм A и B в трехмерные модели. Мне начинают сниться черные точки на белом фоне — даже ночами я пытаюсь разрешить загадку о структуре жизни. Я чувствую, что ответ совсем близко — надо только еще чуть-чуть постараться.

Даже когда Уилкинс спускает на меня своего нового пса — то есть нового соседа по кабинету — это раздражает лишь в первый момент. Этот специалист по микроскопам, ирландец Билл Сидс, считает себя комиком и упражняется в шуточках и насмешках. Он дает прозвища всем в команде, но я знаю, что мое прозвище на самом деле придумал Уилкинс — Рози[11]. Да, это краткая форма моего имени, но я с самого начала четко сказала Уилкинсу, что оно мне не нравится. Знаю я и кто стоит за самой громкой шуткой Сидса: однажды ранним утром, включив свет в своей лаборатории, я обнаружила, что все ткани, покрывающие оборудование для рентгеновской кристаллографии, украшены надписями «Салон Рози».

Несмотря на это, больше всего меня тревожит Рэй. Формально бедный молодой ученый подчиняется мне, и я являюсь его научным руководителем, но Уилкинс все чаще использует его как пешку. Его то и дело вызывают в офис Уилкинса, чтобы он предоставил информацию об их прошлой совместной работе над исследованиями ДНК или помог в текущих исследованиях образцов вилочковой железы свиньи, а иногда как посыльного просят передать мне, что назначено собрание. Уилкинс вымещает свою ярость на моем ассистенте вновь и вновь, пока обстановка снова не накаляется до предела.

Когда мы приветствуем ученых, прибывших на коллоквиум Королевского колледжа по структурам нуклеиновых кислот, я нарочно встаю рядом с Рэндаллом, а не с Уилкинсом. Хочется, чтобы день прошел хорошо, а это значит — не давать Рэндаллу поводов для тревоги. Поэтому планирую избегать Уилкинса до того момента, как выйду на трибуну после его речи.

Приветствуя элегантно одетого биофизика из Университетского колледжа, я задумываюсь, может, мне стоило вместо обычной лабораторной одежды — белой блузки, темной юбки и халата, — надеть одно из моих четырех платьев в стиле нью-лук. И тут Рэй толкает меня локтем.

— Это тот самый Крик, о котором профессор Уилкинс постоянно говорит? — шепчет Рэй.

— О чем вы? — спрашиваю я, бросая взгляд в том направлении, куда смотрит Рэй. Я стараюсь не выказать свое удивление — обычно мой ассистент старательно избегает разговоров об Уилкинсе.

— Уилкинс теперь много времени проводит в Кавендише, хотя они занимаются только белками. Он даже упомянул, что ездил на выходные в гости к другу из Кавендиша и я полагаю, что это Крик. А может, и другой парень, который недавно приступил там к работе — кажется, его зовут Уотсон. Уилкинсу он тоже очень нравится.

Уверена, Рэй получает немало информации во время регулярных вылазок в паб «Финчс», которые устраивает Уилкинс для своих сотрудников. Меня туда никогда не приглашают — лишь на официальные мероприятия, организованные самим Рэндаллом.

Уилкинс болтает с высоким худощавым мужчиной, в котором я сразу узнаю того, кто так неуместно высказался о рентгеноструктурном анализе белков на конференции в Кавендише. И вот он в Королевском колледже, разговаривает с Уилкинсом, как со старым другом.

— Да, это Крик. Я помню его с лета.

— Почему он заинтересовался коллоквиумом о структуре ДНК? Насколько я понимаю, он работает с белками, а с не ДНК, — говорит Рэй.

— Не знаю. Может быть, пришел поддержать друга? Или чтобы посмотреть, может ли работа Королевского колледжа помочь в анализе белков? Здесь довольно много людей из Кавендиша, я была на их летней конференции.

Рэй не успевает ответить, как Рэндалл подает знак, чтобы мы проводили группу в лекционный зал, где собираются около двадцати ученых. После прекрасного введения Рэндалла слово берет Уилкинс. Он произносит, по сути, ту же речь, что и в Кавендише, и на этот раз я не могу возражать. Так решил Рэндалл.

Мы молча проходим друг мимо друга, я занимаю место Уилкинса на кафедре. Смотрю на свои заметки к лекции, а затем на аудиторию. И, хотя я никогда не боялась публичных выступлений, замираю.

Я готовила лекцию много часов, но все равно опасаюсь делиться с коллегами первыми результатами своего исследования ДНК методом рентгеноструктурного анализа. Я же помню слова уважаемого Джона Десмонда Бернала о том, что хороший ученый не делает предположений, пока не уверен в своих результатах на все сто процентов. Достаточно ли снимков я сделала? Достаточно ли провела расчетов, чтобы утверждать то, что планирую сегодня заявить? Мне делается нехорошо от одной мысли, что я скажу слишком много и слишком рано. Рэндалл недовольно покашливает, и я понимаю, что мне не остается ничего другого — только начать.

— Спасибо, что присоединились к нам сегодня, чтобы услышать, чем мы здесь занимаемся. Как многие из вас знают, с момента поступления в Королевский колледж я изучаю волокна ДНК методом рентгеноструктурного анализа, — шаг за шагом я описываю, как гидратировала волокна ДНК, а затем запечатлела с помощью рентгеновских снимков изменения от влажного состояния к кристаллическому и сухому. Я знаю, что это методичное объяснение продемонстрирует навыки и опыт, которые я привношу как в подготовку образцов, так и в саму кристаллографию, особенно по сравнению с общими описаниями Уилкинса.

Затем я подхожу к одному из кульминационных моментов своей речи:

— Именно эти методы помогли нам с Рэймондом Гослингом, моим ассистентом, понять, что существуют две различные формы ДНК — мы называем их формой А и формой В. Мы только начинаем изучать различия их свойств и структуры. В итоге мы надеемся разобраться в их функциях.

Зал ахает, все начинают шептаться. Я знаю, что это открытие удивило и взволновало многих, но должна продолжать.

— Буду рада ответить на вопросы об этих двух формах ДНК в конце лекции.

Смею ли я продолжать? Ведь моя сущность ученого жаждет больше неопровержимых фактов, прежде чем заявить то, о чем говорят мои данные рентгеноструктурного анализа?

Набрав полные легкие воздуха, я гляжу на свою речь, написанную от руки. Я просматриваю заметки о методах, использованных для получения различных уровней влажности волокна при рентгеновском исследовании, и о своих наблюдениях за ДНК при разных уровнях гидратации. А затем бросаю взгляд на вывод — результаты убедительно указывают на спиральную структуру, содержащую от двух до четырех цепочек и фосфатные группы снаружи или ближе к внешнему краю. Я колеблюсь. Действительно ли я могу поделиться всеми тремя элементами моего заключения — спираль, количество цепочек и расположение фосфатов? Не слишком ли поспешно? Ведь это революционные выводы.

Я решаюсь и встречаюсь взглядом с учеными в аудитории:

— Хотя это только начало, из первых результатов моих экспериментов следует, что по крайней мере одна форма ДНК имеет структуру спирали.

Похоже, Кендрю хочет, чтобы вы как можно скорее навестили его в Кавендише, — громко объявляет Рэндалл на традиционном послеобеденном чаепитии. — По возможности, завтра.

Обычно на этих обязательных мероприятиях мы с Уилкинсом держимся в противоположных концах комнаты. Он стоит со своей группой бывших военных, я ближе к Фреде, а бедный Рэй мечется между нами. Сегодня, по случайности, из-за позднего появления Уилкинса, мы оказались практически плечом к плечу.

Почему вдруг Джон Кендрю, который вместе с Максом Перуцем управляет лабораторией Кавендиша в Кембридже, хочет, чтобы мы незамедлительно приехали к ним?

После слов Рэндалла мы с Уилкинсом инстинктивно переглядываемся и тут же отводим глаза. Уилкинс спрашивает:

— Все мы? — он обводит жестом комнату с дюжиной людей. — Поверить не могу, что Кендрю ожидает такого наплыва гостей. — Его группа смеется, но меня занимает не его шутка, а то, что он не может прямо спросить, почему Кендрю нас вызывает. Разве ему это не интересно?

— Ну, — бурчит Рэндалл. — Раз уж вы спросили, Кендрю упомянул только Розалинд и Мориса. Но мне кажется, что правильно будет, если Рэймонд Гослинг и Билл Сидс тоже поедут.

— Он сообщил, зачем мы ему понадобились, да еще так срочно? — задаю я вопрос, который наверняка сейчас у всех на уме. Представить не могу, что должно случиться у Кэндрю и его команды в Кавендише, чтобы понадобился наш экстренный визит. Насколько я помню по летней конференции, Кендрю уже много лет работает — в подобающем кропотливом ритме — над структурой белков. Что могло произойти, из-за чего нам нужно поспешить завтра в его Кембриджскую лабораторию?

— Он не сказал. Просто дал понять, что это дело срочное, затрагивает профессиональную вежливость, и благородный человек не может отклонить такое приглашение. Так что вы отправляетесь!

На следующее утро мы собираемся на вокзале Кингс-Кросс, чтобы сесть на поезд до Кембриджа. На часах всего восемь, но я подумывала отправиться еще более ранним поездом, чтобы избежать двухчасовой поездки с Уилкинсом и одиозным Сидсом. Однако побоялась начать цепную реакцию недоразумений между Уилкинсом и мной, которая не понравилась бы Рэндаллу. И вот я здесь.

Чтобы не решать, насколько близко мне стоит садиться к Уилкинсу и Сидсу, я захожу в поезд первой. Они выбирают места на шесть рядов впереди меня, послание совершенно ясное, зато не я его отправила. Рэй садится рядом со мной, но как обычно оказывается меж двух огней и снует между мной и Уилкинсом на протяжении всего путешествия.

После быстрой прогулки от железнодорожного вокзала до Кавендиша мы оказываемся в приемной Кендрю.

— Хорошо, что профессор Рэндалл командировал вас всех в Кавендиш так оперативно, — говорит он.

— Как всегда, счастлив сотрудничать, — говорит Уилкинс, косясь на меня хитрым взглядом. Я знаю, что он тщательно подбирал это слово.

— Я бы не сказал, что речь идет о сотрудничестве. Скорее о вежливости, — отвечает Кендрю, направляясь к двери, ведущей из приемной. — Приглашаю проследовать за мною в крыло Остин, там, я думаю, все прояснится.

Мы вчетвером вереницей идем за ним лабиринтом коридоров и наконец оказываемся перед черной дверью с номером 103. Кендрю открывает и приглашает нас внутрь маленькой комнаты с белыми кирпичными стенами, из обстановки лишь несколько грифельных досок и длинный стол со стульями. В центре комнаты стоят Крик и тот, кого Рэй опознал как Уотсона, — еще один ученый из Кавендиша, с растрепанными вьющимися волосами.

Не дожидаясь, пока Кендрю представит всех друг другу, Уилкинс идет к ним обоим. Тепло, по-дружески жмет им руки, хлопает по спине. Получается, Рэй был прав, что с этими учеными у Уилкинса особые отношения.

— Мистер Уилкинс, вы, очевидно, знакомы с Фрэнсисом Криком и Джеймсом Уотсоном? Они мне так и сказали. Но, возможно, ваши коллеги не успели с ними познакомиться? — спрашивает Кендрю, кивая в сторону Рэя, Сидса и меня.

— Нет, не успели, — отвечаю я. — Рада знакомству.

Сначала представляют нас, называя наши имена и должности. Затем Кендрю произносит:

— Познакомьтесь с биофизиком Кавендиша Фрэнсисом Криком, которого вы, возможно, видели на нашей летней конференции, и с новым членом нашей команды, биологом Джеймсом Уотсоном.

Мы обмениваемся учтивостями, но все еще не понимаем, зачем мы здесь. Рэй посматривает на меня и, видимо, задается теми же вопросами, что и я. А вот Уилкинс не выглядит озадаченным. Что ему известно?

Как будто угадав наши мысли, Кендрю говорит:

— Уверен, вам любопытно узнать причину, по которой я попросил вас безотлагательно посетить Кавендиш. Я бы не сделал этого без крайней необходимости, — он откашливается, давая понять, что дальнейшие слова даются ему не легко. — Миссия нашей команды в Кавендише — понять молекулярную структуру белка; по неформальной договоренности мы оставили вам, сотрудникам Королевского колледжа, разбираться с ДНК.

Такие устные договоренности о разделении областей исследования, какие существуют между Королевским колледжем и Кавендишем, точнее говоря между главами лабораторий Лоуренсом Бреггом и нашим начальником Рэндаллом — обычная практика в научной среде. Они договорились, что Кавендиш будет работать над генетическим материалом в белке, в то время как Королевский колледж сосредоточится на ДНК. Поскольку развитие научных разработок и идей требует, чтобы ученые в определенной степени обменивались информацией, мы действуем в соответствии с набором неписаных правил, подразумевающих соблюдение границ области исследований друг друга и надлежащее признание любой помощи, которую один ученый или учреждение могут оказать другому.

Кендрю продолжает, искоса недовольно взглянув на Крика и Уотсона:

— Я случайно узнал, чем занимались господа Крик и Уотсон в последнее время, и должен признаться, что они сильно отклонились от задания Кавендиша и договоренности между Кавендишем и Королевским колледжем. Так сильно, что я посчитал нужным вас проинформировать.

Мужчины выглядят совсем не робко — странно, учитывая, какую взбучку они только что получили. Угловатый, высокий Крик надменно ухмыляется, а моложавый Уотсон горделиво смотрит из-под копны вьющихся волос. Я не могу представить, что эти двое сделали, чтобы так лучиться, несмотря на явное недовольство своего руководителя.

Кендрю указывает на дальний угол комнаты, где построена шаткая конструкция изо всякой всячины:

— Вместо того чтобы работать над своими заданиями по белку, — говорит он, давая понять, что еще не простил Крика за его резкие слова на летней конференции, — они слепили модель ДНК. По-видимому, ваши недавние лекции в Королевском колледже вдохновили их на это. — Он направляется к странной конструкции и продолжает на ходу. — Но, конечно же, структура ДНК явно в компетенции Королевского колледжа, — он снова упоминает джентльменское соглашение между Рэндаллом и Брэггом.

Обращаясь к нам, Кендрю говорит:

— Я подумал, что вы должны узнать об этом сразу. И я хотел дать вам возможность ознакомиться с работой Крика и Уотсона на случай, если это поможет вашим исследованиям — а они настаивают, что поможет.

Не медля ни секунды, Крик начинает мини-лекцию по теории спиральной дифракции, о которой он знает на удивление много. Но его назидательный тон раздражает меня. Неужели он не знает о моем опыте работы в области рентгеновской кристаллографии? Я бы никогда не стала разговаривать с коллегой в такой всеведущей манере, особенно если бы касалась области его знаний.

Завершая свою речь, Крик размашисто указывает на их самодельную конструкцию:

— Как видите, мы построили трехцепочечную модель спирали. В соответствии с актуальными идеями Королевского колледжа.

Хотя я ценю упоминание Королевского колледжа, я задаюсь вопросом, почему он не обратился ко мне напрямую, создавая эту модель. На самом деле, он обратился к Уилкинсу, а не ко мне.

Я решаю, что подумаю об этом позже, а сначала рассмотрю макет во всех деталях. Я обхожу с разных сторон куски проволоки, картона и пластика, склеенные в грубое подобие витой лестницы — такой шаткой, что я бы не решилась на нее забраться.

— Как видите, внутри у нас фосфаты, а снаружи — азотистые основания, — отмечает Крик.

Мое сердце взволнованно бьется: я понимаю, что они ошиблись, особенно в отношении местоположения фосфатов, хотя должны были бы знать. Любой химик знает, что гидрофобные вещества располагаются внутри, где они защищены, а гидрофильные вещества, такие как фосфаты, находятся снаружи. Хотя ни Крик, ни Уотсон не эксперты по химии, они вполне могли бы проконсультироваться с кем-то из специалистов. Неудивительно, что помимо этой, в их работе множество других ошибок — ведь при создании модели они не опирались на собственные исследования и научный анализ. На самом деле, я была бы удивлена, если бы их выводы оказались верными.

Однако я удерживаюсь от того, чтобы тут же в запале указать им на очевидный просчет. Любая критика, несомненно, заставит их замолчать, а я хочу узнать все, что смогу, о них и их теории, прежде чем переходить в наступление. Поэтому я спокойно спрашиваю:

— Как вы пришли к своей модели?

Вступает Уотсон:

— Как и упомянул профессор Кендрю, лекция в Королевском колледже действительно подстегнула нас…

Не в силах сдержаться, я перебиваю его:

— Вы начали работать над своей теорией и этой моделью всего неделю назад?

Одна неделя? Эти двое думают, что могут решить тайну местоположения и структуры генов — и в конечном итоге их функции — за одну неделю? Невероятное высокомерие. Где упорство и преданность экспериментам, которые являются отличительной чертой хороших ученых?

— А вы молодец, — говорит Уотсон, и тон его пропитан презрением. Словно его удивляет, что я так быстро подсчитала срок их работы. — Да, после лекции. Мы начали с гипотезы, что структура ДНК — это спираль…

Я снова перебиваю его:

— То есть вы начали с конца?

— Точно, — отвечает он и снова с этой своей покровительственной улыбочкой. Подход Уотсона к науке настолько ущербен, что я чуть не теряю дар речи. Как можно называть себя ученым и начинать с вывода, вместо того чтобы прийти к нему только после исчерпывающего исследования? Не говоря уже о том, что он нарушает правила, подсматривая, так как он использовал мою гипотезу и мои исследования, которыми я поделилась на встрече в Королевском колледже. Крик такой же? Их не поразила молния, дав ответ на эту ключевую научную загадку. Разве что они считают молнией меня.

Следующие пятнадцать минут, Крик и Уотсон беспрерывно обмениваются взволнованными замечаниями о том, как они создали свою хлипкую модель — которой они неоправданно гордятся, — и как они подтолкнули друг друга к следующему уровню «озарений», как они их называют. А затем они отступают, ожидая наших похвал. По крайней мере, выглядит так. Я смотрю на молчащего Уилкинса. Если то, что сказал мне Рэй, правда, и Уилкинс дружит с Криком и Уотсоном, то вряд ли он отчитает этих двоих за то, что они перешли границы дозволенного. Я ожидаю чего угодно, но не этой гордой полуулыбки, которую вижу на лице Уилкинса. Что происходит? Почему Уилкинс не раздражен тем, что они влезли на чужую территорию? В конце концов, их собственный начальник явно недоволен ими.

Если все остальные собираются молчать, то выступлю я, но в свое время. Хочу заставить их подождать.

Я обхожу модель, как ястреб, кружащий над добычей.

— Вы же понимаете, что ДНК требуется много воды? — наконец спрашиваю я, не указывая на то, что их модель настолько плотно спрессована, что не позволит присоединиться необходимому количеству молекул воды. Не говоря уже о структурных изъянах.

Уотсон косится на Крика, и Крик говорит:

— Полагаю, что да.

Я сдерживаю улыбку, понимая, что ни один из мужчин не вспомнил о гидратации волокон, о которой я упомянула на лекции, и ни один из них не понимает, чего требует нуклеиновая кислота.

— Где вода в вашей модели? — продолжаю я задавать вопросы.

— Что вы имеете в виду? — лоб Крика морщится в недоумении.

— Как молекула в целом растворима в воде?

Они смотрят на меня так растерянно, что я спрашиваю еще:

— У вас фосфаты внутри, а азотистые основания снаружи. Как это всё держится вместе?

Ни один из мужчин не отвечает на мои вопросы.

Я решаю не просвещать их. Вместо этого я хочу оставить Крика и Уотсона в сомнениях относительно их модели и с осознанием, что лишь я понимаю ее недостатки и знаю, как их исправить. Пусть мне и не нравится участвовать в этой мужской гонке — я хотела бы заниматься наукой ради нее самой, — но, черт возьми, я не позволю этим двум выскочкам ввязаться в гонку на последнем этапе и победить.

Мое сердце замирает при виде Сены несмотря на то, что небо затянуто серо-голубыми облаками. Кто-нибудь другой сказал бы, что день мрачноват, но я в приподнятом настроении. Меня восхищает все: каждое кафе, мимо которого я прохожу, каждый увиденный стильный парижанин, каждый порыв ветра, приносящий ароматы крепкого кофе и свежеиспеченных бриошей. Я родилась в Лондоне и знаю этот город лучше всего, но именно возвращение в Париж ощущается как возвращение домой.

— Почему опять Париж? — спросил папа за ужином в последний вечер Хануки. Они с мамой хотели, чтобы я провела зимние каникулы, когда Королевский колледж закрывался на Рождество, с ними и нашей большой семьей. Наверное, для них каждая такая семейная встреча — еще одна возможность отговорить меня от выбранной стези, и все члены семьи поддерживают их. Все, кроме Урсулы, Колина и Шарлотты, конечно. Но хотя в начале декабря я колебалась и подумывала остаться на каникулы в Лондоне, после завершающего год торжественного приема, данного физическим факультетом, все-таки решила отправиться в Париж.

Меня довело до предела выступление Билла Сидса — на сцене он пел пародии на всех сотрудников лаборатории. Его насмешливая, пошлая песня о расширении империи Рэндалла меня оскорбила и встревожила, и я заметила, что не только меня. Даже те профессора, которые обычно терпимо относились к выходкам Сидса и браваде бывших военных, выглядели оскорбленными. В Исследовательской группе биофизики Королевского колледжа давно нарастало напряжение и, наконец, я была не единственной, кто это ощутил. Я наблюдала всеобщее неудовольствие даже с каким-то облегчением.

Поплотнее кутаясь в пальто, чтобы защититься от промозглого парижского воздуха, я приближаюсь к квартире Адриенн. Хотя она пригласила меня остановиться у них с дочерью, мне комфортнее гостить у Лузатти. К тому же вместе с Витторио, превосходным специалистом по рентгеноструктурному анализу, мы можем пересматривать мои снимки ДНК и планировать эксперименты.

Дверь квартиры Адриенн открывается прежде, чем я успеваю постучать.

— Розалинд, сто лет сто зим! — восклицает она, заключая в свои теплые объятия.

Как я бы мне хотелось, чтобы моим научным руководителем в Королевском колледже был человек вроде Адриенн — или даже Жака.

— Целая жизнь прошла, — отвечаю я, и так и есть, хотя минул всего год.

Она отстраняется, чтобы хорошенько рассмотреть меня:

— Вы выглядите изможденной. Темные круги под глазами.

Что ж, Адриенн известна своей прямотой. Я и сама заметила темные круги под глазами, но списала их на утомительное путешествие в Париж и бессонную ночь накануне выезда. Но, по правде, они со мной уже несколько месяцев.

— Ничего особенного, просто последствия путешествия, — отмахиваюсь я.

Она принимает это объяснение и устраивает меня с чашечкой кофе у камина. Я расправляю пышную юбку своего шерстяного платья изумрудного оттенка так, чтобы порадовать ее взгляд; никто не разглядывает меня так пристально, как Адриенн. Заботливо и без стеснения.

— Как бы там ни было, выглядите отлично. Но не обязательно было надевать все самое лучшее, чтобы выпить кофе со мной, — говорит она.

— Я потом собираюсь на праздничную вечеринку в labo, поэтому и не могу остаться на ужин.

— Ах, в labo, — отзывается она, изгибая бровь. — Подозреваю, что Жак Меринг тоже будет там?

Я делаю глоток кофе и отвожу взгляд. Я так старалась не думать о Жаке с тех пор, как уехала из Парижа, мне по-прежнему больно слышать его имя и думать о нем. Адриенн как-то узнала о наших отношениях с Жаком, хотя я никогда не рассказывала ей об этом.

— Не знаю, наверное, да. Я с ним не общалась. Я остановилась у Витторио с Дениз, с ними я и пойду на вечеринку

— Будьте осторожны, дорогая.

— О чем вы?

Она цокает языком.

— Думаете, я не знаю ваших чувств к Жаку? Я по вашему лицу вижу, что в вас… — она на секунду задумывается и спрашивает: — Как говорят англичане? Что в вас еще горит это пламя?

— Ничего подобного, Адриенн. Если его место не занял другой ученый, это не значит, что он его сохранил.

— Я не обвиняю вас в привязанности к нему. Но я вижу, что он заполняет пространство в вашем сердце, отведенное для любви, и в результате никто другой не может проникнуть туда.

Как она смогла понять это с первого взгляда, после почти годичной разлуки? Мне хочется спорить, но еще когда она произносит эти слова, я понимаю: она права. Просто я не позволяю себе думать на эту тему. Даже не так: я изо всех сил стараюсь никогда не возвращаться мыслями к Жаку.

— Адриенн, даже если бы это было правдой — а это не так — в моей жизни нет никого, кого я бы даже рассматривала в этом качестве. И вообще, вы знаете мои взгляды на совмещение науки и семьи.

— Ну перестаньте. Должен же быть какой-то благородный англичанин, который обожает науку не меньше вас и с кем вы могли бы представить себе совместную жизнь. Кто-то вроде моего покойного мужа.

И как разговор свернул в эту сторону? Я хотела поделиться с Адриенн своими научными открытиями, посоветоваться по поводу карьеры. В последнее время я всерьез подумываю покинуть Королевский колледж с его невыносимой атмосферой, может, даже вернуться в labo, хотя знаю, что это будет эмоционально нелегко и станет шагом назад в карьере. Но неужели все в жизни должно быть движением вперед и вверх? Может, я могу хоть раз выбрать и науку и счастье? Я думаю, как Адриенн воспользовалась бы моими словами, чтобы снова начать убеждать меня, что можно иметь и личную, и профессиональную жизнь.

Слеза стекает по моей щеке. Я провожу рукой, чтобы смахнуть ее и с удивлением рассматриваю каплю на своем пальце. Я не хочу обсуждать это, не хочу пересматривать свои взгляды на возможность совмещения роли жены и исследователя.

Адриенн придвигает свой стул поближе, берет меня за руку и говорит:

— Расскажите мне все.

Несколько часов спустя мы с Витторио и Дениз врываемся в их квартиру, щеки раскраснелись от холода, но мы хохочем.

— Какая ночь! — восклицает Витторио, направляясь к маленькому столику — импровизированному бару. — Может, по рюмочке, чтобы согреться?

— Спасибо, нет, — отвечаю я, выпутываясь из пальто, но не снимая шарфа: я кутаюсь в него как в шаль.

Дениз желает спокойной ночи и добавляет:

— Без обид, но я догадываюсь, что вы сейчас заговорите про науку, а меня призывают теплые одеяла.

Жак разводит огонь в роскошном мраморном камине, столь неуместном в этой скромной квартире. Мы подтаскиваем два разномастных стула, чтобы сесть перед огнем.

— Дениз права, — говорю я, хватая сумку со своими снимками. — Я действительно хочу поговорить о науке.

— Давайте посмотрим фотографии, — отвечает Витторио, понимая, что я хочу показать и обсудить прежде, чем я успеваю сказать.

Я вручаю ему драгоценный конверт из манильской бумаги с моими лучшими фотографиями ДНК. Пока он изучает снимки, я думаю о прошедшем вечере, об оживленной встрече в кафе недалеко от labo. Так чудесно было снова видеть ученых, с которыми я столько лет проработала бок о бок, обмениваться с ними новостями о наших исследованиях и не переживать, что они недостойно воспользуются информацией. Я лишь сейчас осознаю, насколько уникальной была коллегиальная атмосфера лаборатории. Если бы у меня не завязались отношения с Жаком, я, возможно, осталась бы там надолго. Сегодня вечером я не ожидала от него любящих объятий, но рассчитывала на нечто большее, чем небрежное приветствие, которым он меня одарил. Чем я заслужила такое отношение? Ушла из лаборатории? «Перестань думать о нем», — говорю я себе. Все это не важно.

— Это потрясающе, Розалинд, — говорит Витторио, выводя меня из задумчивости. Меня успокаивает этот драгоценный комплимент за усердную работу. — Х-образный узор формы «В» очень четкий и, я уверен, вы знаете, это явный признак…

— Спирали, знаю, — конечно, мне не следовало быть такой резкой с Витторио, но, кажется, я не выдержу, если еще один ученый сообщит мне про спираль. То, что я не кричу об этом с крыш, а обсуждаю лишь с узким кругом коллег, не означает, будто я не могу увидеть: молекулярная структура В-формы ДНК представляет собой спираль. Я просто хочу убедиться, что сделала все возможные снимки со всех мыслимых ракурсов и произвела все расчеты, прежде чем утверждать это. — Спасибо. Я планирую получить еще более четкие снимки. Что бы вы сделали дальше?

— Вы имеете в виду, на вашем месте, если бы вы были кристаллографом? — спрашивает он игриво. Так он подшучивает над тем, что я в первую очередь физик-химик, а лишь потом — кристаллограф.

— Я и есть кристаллограф, — отвечаю я с улыбкой.

— Конечно, — смеется он. — Что ж, я бы применил расчеты Паттерсона, чтобы подтвердить структуру В-формы ДНК. Это позволит выявить более тяжелые атомы и измерить расстояния между ними. Это даст вам возможность хорошо рассмотреть молекулярную структуру. — Он также изучает изображения формы «А». — Вы могли бы применить тот же анализ и к этой более сложной форме. Хотя паттерн настолько запутан, не уверен, дадут ли расчеты результат. И когда…

— Я думаю так же.

— Полагаю, вам лучше всего получить точные цифры для структурного анализа. Но я должен предупредить вас… — он замолкает.

— О чем?

— Это будет изматывающая работа. Расчеты потребуют много времени и предельной концентрации.

— Вы замечали, что мне не хватает первого или второго?

Он снова смеется.

— Конечно нет. У вас и того и другого в избытке.

— Я предпочитаю проделать эту титаническую работу, чем строить модели вслепую, как некоторые мои английские коллеги, которые воображают себя следующим Лайнусом Полингом.

— Что вы имеете в виду? — Витторио всегда тонко чувствует мое настроение, улыбка исчезает с его лица. — Я думал, Королевский колледж — единственное научное заведение, специализирующееся на структуре ДНК.

— Предполагается, что единственное, об этом договорились глава лаборатории Кавендиша в Кембридже Лоуренс Брэгг и руководитель моего подразделения в Королевском колледже Рэндалл. Но двое выскочек из Кавендиша играют с теориями, несмотря на запрет Брэгга — ведь это не по-джентльменски. Их наняли работать с белками, а не с ДНК.

— Что побудило их строить модель, не имея данных?

Мне хочется обнять Витторио за вопрос, который пришел в голову и мне, но, как ни странно, больше никому.

— Вот именно. Один из них, Джеймс Уотсон, сказал, что его вдохновила моя лекция, но Уотсон и его товарищ Фрэнсис Крик подружились с моим коллегой Уилкинсом…

Витторио выпрямляется на стуле и вставляет:

— Тем, который не дает вам жизни?

— С тем самым. Словом, Уилкинс сблизился с Криком и Уотсоном — поразительное совпадение, да? Мне противно участвовать в этой нелепой гонке за первенство. Что случилось с наукой — разве не должны исследования вестись тщательно ради самих знаний?

— Это не похоже на случайное совпадение. Кажется, Уилкинс делится вашими результатами со своими друзьями, — Витторио вздыхает. — Я за обмен информацией между коллегами — как у нас в лаборатории. Ученые должны сотрудничать, но такого рода сделки нарушают дух сотрудничества, особенно если Уилкинс видит, что Крик и Уотсон делают с полученными данными. Да еще вопреки джентльменскому соглашению между двумя институтами. Хочется посоветовать вам немедленно уволиться, но вы на пороге важного открытия, Розалинд, и должны сейчас сосредоточиться на науке. Но как только вы закончите и опубликуете статью, вам лучше уйти из Королевского колледжа.

Сосредоточиться на науке.

Вернувшись из Парижа в начале января, я последовала совету Витторио и два месяца соблюдаю одну и ту же рутину. Я устанавливаю эксперимент на сто часов, в течение которых рентгеновские лучи будут бомбардировать ДНК формы «B». Я точно настраиваю под определенным углом камеру, которую наконец сделали в мастерских Королевского колледжа. Я завершаю позиционирование и включаю рентген. Результаты все ближе и ближе к идеалу, и я чувствую, что следующий снимок может оказаться тем самым, что я жду. Моя тщательность приносит результаты.

Покажет ли этот снимок четкую, идеальную форму X? Кристаллы преломляют рентгеновские лучи по-разному, в зависимости от своих физических свойств, что часто дает ключ к определению структуры. X-образный рисунок на фотографической пленке после дифракции рентгеновских лучей ДНК — с широкими полосами вверху и внизу — с высокой вероятностью, если не окончательно, подтвердит спиральную структуру.

Каждый раз, всматриваясь в изображение, я ищу «Х». Это, безусловно, поможет развеять последние сомнения, действительно ли ДНК типа «В» по форме — спираль? Как только я получу это идеальное изображение, я сосредоточу свои усилия на ДНК типа «А», которая дает на снимках более четкую, но более запутанную картину, а затем узнаю больше об этих двух формах, сравнив их с помощью анализа Паттерсона, рекомендованного Витторио. Только тогда придет время строить модель.

За дверью лаборатории раздается шум, и я подпрыгиваю от неожиданности. Кто бы это мог быть? Сейчас ранний субботний вечер и если днем еще можно встретить тут кого-то из исследователей или ассистентов, то после обеда я тут обычно одна. Даже уборщицы уже завершили работу.

В дверь решительно стучат, и я успокаиваюсь. Наверное, это кто-то из коллег.

— Войдите!

Внутрь заглядывает Рэндалл:

— Я услышал, что тут кто-то есть. Рад, что это вы, — он оглядывает меня с ног до головы. — Что вы тут делаете без защитной одежды?

Я пропускаю его слова мимо ушей. Одно из преимуществ работы по выходным — можно не носить дозиметр и защитные экраны для лица и глаз, которые мешают видеть результаты и оборудование. На самом деле, когда я нахожу карту дозиметра за предыдущую неделю — обычно она показывает превышение уровня, что означает отстранение от работы в лаборатории — я просто избавляюсь от нее. Никто не знает об этом. Думаю, многие коллеги поступают так же. Как и в labo.

— Что, во имя всего святого, вы делаете здесь так поздно в субботу, Розалинд?

— Я могла бы спросить у вас то же самое, сэр.

— Вы меня подловили, — говорит он со смехом, поправляя галстук. — Ваша правда. Я постоянно ищу деньги для поддержки лаборатории. И это удерживает меня здесь. Хотелось бы посвящать время науке, как вы, но нужно обеспечивать финансирование.

— Сочувствую, сэр. Жаль, что не могу помочь.

Он садится на стул у лабораторного стола, рядом с оборудованием для кристаллографии и со мной.

— Ваша помощь гораздо значительнее, чем вы думаете, Розалинд.

— Что вы имеете в виду?

— Если ваше открытие хотя бы вполовину так хорошо, как я думаю, то вы сильно облегчите мне работу, — он ненадолго умолкает и продолжает: — Особенно учитывая, что исследование инсулина выходит скучноватым.

— Благодарю вас, сэр.

— Есть какие-нибудь новости?

Он на самом деле ждет подробностей? Я регулярно докладываю ему о прогрессе на еженедельных встречах департамента, и, конечно, вижусь с ним несколько раз в день на обязательных обедах и вечерних чаепитиях. Кажется, он понимает мое нежелание объявлять о результатах раньше времени. Может, ставя вопрос так неформально, он надеется подтолкнуть меня к обнародованию выводов?

— Как вы знаете, я получаю все более четкие изображения ДНК формы «В», определенно подтверждающие ее спиральную структуру, а также показывающие количество ее цепочек. Хотя я еще не готова представить детали публично.

— Понимаю вашу осторожность, — кивает он и добавляет: — Хотя, возможно, в вас ее с избытком.

Я не реагирую на его замечание, хотя прозвучало оно слишком в духе Уилкинса:

— Я возлагаю большие надежды на еще более четкие изображения, также я использовала расчеты Паттерсона для дальнейшего анализа.

— Судя по всему, это сложная задача…

— Так и есть, сэр. Я была бы не очень дотошным ученым, если бы проигнорировала тип «A» и то, что он может рассказать нам об обеих формах, если их проанализировать по Паттерсону. Очевидно, обе формы критически важны для расшифровки ДНК и понимания наших генов.

— Согласен, согласен, — кивает он, хотя тон выдает — он ждет другого ответа. Рэндалл встает и начинает расхаживать по кабинету. — Но я надеюсь, что вам хватит уверенности, чтобы дать предварительный отчет на следующей неделе.

Мои плечи напрягаются при одной мысли об этом. Это слишком рано. Все еще слишком рано.

— На следующей неделе?

— Совет по медицинским исследованиям проводит ежегодное собрание всех подразделений биофизики, которые он финансирует. И я хочу быть уверен, что в этом году мы получим такую же сумму — или даже больше. Ваша работа может вдохновить их, — он слегка кашляет, а затем его голос становится строгим, почти укоряющим. — Мы же не хотим, чтобы все деньги достались нашим коллегам по биофизическим институтам, верно?

— Нет, сэр.

— Ваше исследование может стать настоящей сенсацией. Особенно если мы дадим им ощутить вкус предстоящего открытия.

— Думаю, я могла бы что-то подготовить, сэр.

Он улыбается моему согласию, плечи его заметно расслабляются. Действительно ли он случайно заглянул в мой офис этим вечером? Его появление и просьба кажутся слишком срежиссированными.

— Я был бы очень признателен, если бы вы взялись за ручку и бумагу, Розалинд. Особенно теперь.

— Почему «особенно теперь»?

— Не секрет, что между вами и Морисом возникли трения, и он заявил, что не будет нигде выступать публично по теме ДНК, пока вы здесь. Ситуация довольно затруднительная. Мне нужен кто-то, кто будет рассказывать о наших открытиях в области ДНК.

У меня внутри все сжимается. На что намекает Рэндалл? Не может же он уволить Уилкинса, с которым проработал вместе столько лет? Он намекает, что я должна уйти? И хотя я бы с удовольствием покинула Королевский колледж, я хочу сделать это с честью, когда я сама так решу.

— Вы желаете, чтобы я ушла, сэр?

— Нет, Розалинд. Я предлагаю совсем не это. Уилкинс может заниматься своим проектом, а вы своим. Но мы должны найти какое-то решение возникших между вами проблем.

— Мне бы тоже этого хотелось, — отвечаю я, хотя не понимаю, какого решения проблемы он ожидает от меня. Чтобы я стала ассистенткой Уилкинса? Тому это понравилось бы.

— Вот и славно. Я бы не хотел потерять своего ключевого ученого в открытии века, — заявляет Рэндалл и выходит из комнаты.

Я остаюсь в недоумении, что это было со стороны Рэндалла: комплимент или угроза?

Традиционное послеобеденное чаепитие завершается в необычно приподнятом настроении. Не потому, что чай стал крепче или обычно сухие и безвкусные печенья стали свежее или слаще. Настроение поднимается благодаря новостям от Рэндалла.

Я чувствую неожиданный прилив сил. По словам Рэндалла, заседание Совета по медицинским исследованиям прошло чрезвычайно успешно, во многом благодаря моей работе. Я неохотно поделилась с ними подробностями, но теперь рада, что сделала это, тем более что все официальные отчеты, поданные в Совет по медицинским исследованиям, считаются конфиденциальными до тех пор, пока они не будут целенаправленно обнародованы. Когда я уйду отсюда — а я уйду обязательно, — у меня будет множество готовых к публикации работ и довольный работодатель за спиной. И не важно, как будут складываться отношения с Уилкинсом.

Руки в карманах лабораторного халата, на губах играет улыбка — я иду по коридору к своей лаборатории, принимая короткие поздравления, Фреда ласково стискивает мне локоть. В конце концов, хорошие новости о финансировании департамента — это хорошие новости для всех, кто здесь работает.

Я ускоряю шаг, приближаясь к офису, который Уилкинс делит с Сидсом. Я видела выражение его лица, когда Рэндалл объявлял об итогах заседания, и у меня нет никакого желания сталкиваться с Уилкинсом сейчас. Или вообще когда-либо, если по правде.

Его дверь приоткрыта, и я стараюсь ступать тихо. Когда я прокрадываюсь мимо этого зловещего проема, в коридор доносится голос Уилкинса.

— Вся эта история с согласием или несогласием — фарс, Сидс. Это фарс, говорю вам. Ей отдают все лучшее, а я должен возиться с худшим? Рэндалл считает абсолютно нормальным, что у нее есть легендарная ДНК Сигнера и новая камера, а мне остаются материалы Чаргаффа и старая трубка Реймакса? Разве я не ее начальник? Разве я не работал на Рэндалла много лет, следовал за ним, куда бы он ни пошел, и делал все, что он ни попросит?

Я замираю. Я точно знаю, кто такая «она» — я, конечно. Мне одновременно хочется и убежать подальше от этих обвинений, и остаться на месте, чтобы дослушать. Я хочу знать своего врага, потому что Уилкинс сам объявил себя таковым.

— Да, это нечестно, приятель, — соглашается Сидс, но как-то тускло и нерешительно. Словно он уже много раз слышал эту тираду.

— А она тем временем ничего не делает для продвижения дела науки. Все возится с этими снимками, а потом медлит с расчетами; постоянные задержки. Она отказывается признавать, что обе формы ДНК, A и B, являются спиралью. Говорит, что ей нужно больше времени. Поучилась бы у Полинга создавать модели. Он добился огромных успехов в понимании молекулярных структур без единого рентгеновского кристаллографического изображения. Мы могли бы создать свою собственную модель и объявить о спиральной природе ДНК всему миру прямо сейчас! Мы были бы в центре внимания научного сообщества — может быть, даже получили бы Нобелевскую премию!

Теперь Уилкинс практически кричит, и я удивлена, что на шум не сбегаются люди. Может, они уже привыкли к его тирадам? Я крадусь за угол, чтобы оказаться достаточно далеко, если вдруг кто-то появится, но все-таки достаточно близко, чтобы разобрать слова, полные ненависти. Его неприязнь ко мне — не секрет, но меня бросает в дрожь от осознания, насколько неистово он презирает меня.

— Понимаю тебя, приятель, — говорит Сидс на удивление бесстрастно, словно ему наскучила эта обличительная речь. Интересно, сколько раз Уилкинс уже жаловался так на меня? Все еще хуже, чем я думала. Гораздо хуже. — Судя по сегодняшнему тосту Рэндалла, она обвела его вокруг пальца, внушив, будто трудится над тайной ДНК, — кинула ему пару крошек информации, чтобы убедить в этом.

— Она работает над этим, Билл, — кипятится Уилкинс. — Не сомневаюсь. По-моему, она вообще не выходит из лаборатории; в конце концов, она же чертова старая дева. Просто она работает черепашьими темпами — переворачивает каждый камень и творит прочую чепуху, — прежде чем делать какие-либо публичные заявления или переходить к стадии создания модели. Все это время наши конкуренты приближаются к открытиям, которые должны сделать мы. С таким же успехом она могла бы вообще не работать над этим.

— Почему бы тебе не попросить Рэндалла, чтобы она вернула тебе некоторые образцы ДНК Сигнера? Разумная просьба, а ты бы продвинул этот проект.

«Странно, — думаю я, — почему ни один из них не произносит моего имени». Только «она» и «ее», как будто я безымянный символ всех женщин. Интересно, Уилкинсу легче злиться на какую-то безымянную женщину, с которой он не разговаривает и которую не называет по имени, а не на меня, Розалинд Франклин, коллегу по Королевскому колледжу, живого человека, с которым он разговаривал, работал и обедал?

— Я не могу этого сделать, Билл. Рэндалл четко разделил зоны ответственности, категорически запретив мне работу с ДНК Сигнера, и я буду выглядеть чертовым нытиком, если снова пожалуюсь. Я должен найти другой способ.

Сидс говорит что-то неразборчиво. И пусть слов не расслышать, я могу догадаться, что было сказано, по ответу Уилкинса.

— Мои друзья в Кавендише ошеломлены этой ситуацией. Немыслимо, чтобы в Кембридже женщине сходила с рук подобная медлительность — уж точно не с учетом успеха Лайнуса Полинга в создании моделей и того, что множество ученых изучают ДНК и дышат нам в спину. Они уверены: если бы такая волокита случилась в Кавендише, у нее бы давно отобрали проект и спрашивают, почему мы в Королевском колледже так не поступим. Они уверены, исследование пора передать мне, я ускорю процесс, а иначе… — он умолкает, словно вдруг испугавшись, что зашел слишком далеко даже для такого откровенного разговора.

— А иначе что? — спрашивает Сидс, и впервые с начала разговора в его голосе слышится неподдельное любопытство.

— А иначе следует передать данные им. Они постараются, чтобы мир как можно скорее узнал структуру ДНК, — говорит Уилкинс.

— Ты и правда думаешь, что этот проект лучше передать Кавендишу? — скептично спрашивает Сидс, очевидно, он не согласен с идеей Уилкинса. Интересно, Уилкинс впервые высказывает эту идею? — Какое право Крик и Уотсон — или кто-то еще в Кавендише, — имеют на ДНК? Я думал, что их начальник Брэгг четко сказал им, что ДНК — не их дело и приказал сконцентрироваться на белках. Они что, тайно работают над молекулярной структурой ДНК?

— Нет, нет, ничего подобного, — поспешно заверяет Уилкинс, понимая, что зашел слишком далеко. — Я просто хочу, чтобы мы… — он умолкает, а потом быстро спохватывается: — Я имею в виду Королевский колледж, выиграли гонку за ДНК.

Ирландец с растрепанными волосами сидит за столом напротив, и меня так и подмывает признаться, как мне важны его слова, сказанные на Стокгольмской конференции. «Любое предположение о молекулярной структуре любой материи — живой или неживой — должно быть подвергнуто проверке рентгеноструктурным анализом, поскольку модели сами по себе не могут обеспечить точности», — сказал он, и я записала эти слова в блокнот, словно заповедь. С тех пор эта фраза рефреном крутится у меня в голове и часто утешает, когда меня критикуют в Королевском колледже или давят, требуя отказаться от методичного анализа, поскорее построить модель или сделать публичное заявление о структуре ДНК.

Одного этого хватило бы, чтобы захотеть работать у профессора Джона Десмонда Бернала, пионера в использовании рентгеновской кристаллографии в молекулярной биологии и руководителя недавно созданной лаборатории биомолекулярных исследований в Биркбек-колледже, входящем в состав Лондонского университета. Но это еще не все. На самом деле я встречалась с Берналом раньше, в Париже, в labo; он дружит с месье Матьё, и это тоже располагает меня к нему, хотя Энн Сэйр почему-то считает его неприятным типом. Знаю, это совсем антинаучно, но меня тянет ко всему, что связано с Парижем, будь то люди, еда или наука. Возможно, неправильно так обожать Францию, а не свою родную страну. Но это единственное место, где я чувствовала себя как дома.

Бернал откидывает прядь волос, которая постоянно спадает ему на лоб.

— Мы были бы рады видеть вас здесь, доктор Франклин, — он улыбается и добавляет: — И не только потому, что вас горячо рекомендует мой старинный друг Марсель Матьё. Ваше образование и путь от физической химии к биологическим материалам удивительно схожи с моими. Думаю, вы прекрасно впишетесь в нашу команду в Биркбеке.

При этих словах с меня словно сваливается тяжесть, которая становилась все неподъемней и стала совсем непосильной, когда я подслушала разглагольствования Уилкинса обо мне. Слова Бернала означают, что мне не обязательно оставаться в Королевском колледже, терпеть презрение и насмешки Уилкинса и его команды. Где-то есть место, где мне будут рады, место, которое может стать для меня по-настоящему родным.

Хочется вскочить и танцевать от радости, но вместо этого спокойно отвечаю:

— Буду очень рада, профессор Бернал.

— Великолепно. У меня есть куча вирусов, которые вы можете изучать, — он бросает взгляд на бумаги на своем столе. — Вижу, что ваш контракт в Королевском колледже официально истекает только в следующем январе, но у меня был успешный опыт перевода стипендий сюда из других учреждений. Так что все зависит от того, когда профессор Рэндалл готов отпустить вас.

— Я поговорю с профессором Рэндаллом. Думаю, что после зимних каникул хорошее время для перевода.

— Для нас это идеально. Рады приветствовать вас в Биркбеке, мисс Франклин. Как только вы будете готовы.

Я практически вприпрыжку спускаюсь по ступенькам георгианского дома на Торрингтон-сквер в Блумсбери, где находится лаборатория профессора Бернала. Даже не верится, что я смогу оставить Королевский колледж ради этой научно-исследовательской группы из пятнадцати человек, где я сразу почувствовала себя уютно и уместно. Я не обольщаюсь: Биркбек — это не Кембридж, не Оксфорд и даже не Королевский колледж, но есть что-то в профессоре Бернале и неформальной атмосфере Биркбека, что меня привлекает. Лондонский университет, частью которого является Биркбек, был одним из первых английских колледжей, открывших свои двери для женщин — почти на сорок лет раньше, чем Оксфорд и Кембридж, и я надеюсь, что это повлияло на обстановку там. Правда, как выяснилось, я напрасно принимала за хороший знак то обстоятельство, что Рэндалл нанимал женщин-исследовательниц, но вряд ли Рэндалл и Бернал из одного теста. В любом случае я полна надежд.

Я миную несколько кварталов и оказываюсь у чайной рядом с Британским музеем. Поскольку я отпросилась, чтобы с утра сходить на интервью к профессору Берналу, я подумала, что можно продолжить удачный день, встретившись с Урсулой после полудня. Захожу в чайную — за обманчиво простым фасадом скрываются одни из самых крепких сортов чая и самые изысканные бисквиты и пирожные в Блумсбери, — стряхиваю капли дождя со своего практичного бежевого тренчкота и замечаю яркую алую вспышку в глубине зала. Это может быть только Урсула.

— Мисс Розалинд! — Урсула вскакивает при виде меня, чтобы обнять. Она по-прежнему единственная из Франклинов, кто запросто выражает свою привязанность объятиями и прикосновениями. — Уж не улыбка ли это на твоем лице? — спрашивает она.

Я не могла бы стереть эту улыбку с губ даже если бы попыталась:

— Так и есть, мисс Урсула. Или мне теперь называть тебя миссис Урсула, раз ты теперь замужем?

Мне очень нравится муж Урсулы, добрый банкир Фрэнк Ричли, но их брак не сказался на нашей дружбе. Как будто свадьба, на которой я была подружкой невесты и свидетельницей, случилась у другой Урсулы.

— Очень забавно. Мы всегда будем мисс Урсулой и мисс Розалинд. Это не изменится, — улыбается она. — Давно не видела тебя такой счастливой. Ты так светишься, что это отвлекает внимание от темных кругов под глазами, — говорит она, затем делает вид, что ругает меня, подражая нашему деду. — Почему ты не используешь ту замечательную косметику, о которой я тебе рассказывала? Она бы чудесно все замаскировала. — Она качает головой. — Смотрится, как будто у тебя два синяка.

Я отмахиваюсь от нее, широко улыбаясь. Она знает, что я почти не пользуюсь косметикой — лишь яркая губная помада и пудра. Словом, не такой богатый набор, как у кузины. Хотя я и сама заметила, что у меня под глазами держатся темные круги.

— Что ж, рада видеть твою улыбку, но не думай, что из-за нее я забуду, что ты пряталась от меня. Ты больше месяца не появлялась на семейных обедах, — она по-настоящему обижена. — И не отвечала на мои звонки и письма.

Я заказываю у официанта чай и пирожное и извиняюсь, отговариваясь как всегда:

— Ты же знаешь, как это бывает. Огромная загруженность в лаборатории. Прости, Урсула. Не думай, будто я не хотела видеть тебя.

Она добавляет сахара в чай, помешивает, не глядя мне в глаза:

— Знаешь, твоя сестра Дженифер говорит, что ты прячешься ото всех, когда дела идут не так, как ты ожидала. Подозреваю, что ты отдаляешься ото нас, потому что тебе сложно притворяться, будто у тебя в Королевском колледже все хорошо. Что происходит? — спрашивает она, наконец встречаясь со мной взглядом.

Как я могла отдалиться от своей дорогой подруги и кузины? Разве могу я сказать ей неправду в ответ на заботливые расспросы? Я никогда в жизни не обманывала ее. Может быть, иногда утаивала какие-то мелочи, но никогда, никогда не лгала. И не могу это сделать сейчас.

Я отчаянно пытаюсь уклониться от ответа:

— Не стоит верить всему, что говорит Дженифер. Она еще так юна, — говорю я, хотя, по правде говоря, удивлена ее проницательностью. Я изображаю жизнерадостную улыбку.

Урсула в ответ бросает на меня скептический взгляд, видя насквозь эту слабую попытку провести ее. Моя маска рушится, и глаза наполняются слезами. Тем не менее я изо всех сил сдерживаю их, рассказывая обо всем хорошем и плохом, что происходит со мной в Королевском колледже. О радости открытий. О дружбе с Рэем. О снисходительных взглядах и комментариях Уилкинса. О том, как нарушаются границы, установленные Рэндаллом. О случайно подслушанных нападках на меня.

— Боже мой, — произносит Урсула, когда я заканчиваю. — Нужно вытаскивать тебя оттуда.

— Кажется, я уже сама себя оттуда вытащила. Помнишь, я же вошла с улыбкой на лице?

— Да? — настороженно спрашивает она.

— Я пришла сюда прямиком из лаборатории Биркбека при Лондонском университете, где мне предложили другую работу. Потому и улыбалась.

— Слава богу, — выдыхает Урсула.

— Сомневаюсь, что Бог имел к этому какое-то отношение.

— Старый спор — я знаю твои убеждения, и ты знаешь мои. Пусть разница во взглядах не затмит твою замечательную новость, — она крепко пожимает мне руку. — Я так рада. Когда ты сможешь уволиться?

— Мне нужно поговорить с профессором Рэндаллом, но, вероятно, придется проработать до января.

— Января? — с тревогой переспрашивает она. — Это же еще девять месяцев. Как ты выдержишь столько?

— За это время я могу завершить свою работу, мисс Урсула. И знание, что мне есть куда уйти, поможет мне справиться. Время пролетит быстро, — говорю я, пытаясь убедить не столько Урсулу, сколько себя. Затем я встаю, отодвигаемое кресло скрипит о линолеум. — Пойдем в музей?

Мы надеваем пальто и болтаем о том, стоит ли сначала посмотреть экспозицию голландских гравюр и рисунков или выставку Леонардо да Винчи. На выходе я случайно сталкиваюсь с высоким мужчиной, входящим в чайную.

— Простите, сэр, — говорю я, поднимая глаза. Я знаю этого человека, это Фрэнсис Крик из Кавендиша.

— Рози? — спрашивает он широко, радушно улыбаясь. — Как забавно встретить вас здесь.

Почему он называет меня этим ужасным прозвищем, которое обычно использует Сидс? Они вдвоем с Уилкинсом обращаются так ко мне, чтобы вывести из себя. Но откуда об этом известно Крику? Мы с ним встречались трижды и при нем никто не обращался ко мне так. К тому же, так как мы мало знакомы, с его стороны было бы корректнее назвать меня «мисс Франклин» или «доктор Франклин». Мне в голову приходит только одна причина, почему он называет меня Рози — вероятно, Уилкинс, говорит обо мне, используя это имя.

— Почему вы называете ее Рози? К ней так никто не обращается. Ее зовут Розалинд, — говорит Урсула — она никому не даст в обиду свою любимую кузину.

— Кажется, теперь моя очередь извиняться, — смущенно отвечает Крик. Затем, возвращаясь к своей обычной покровительственной манере, спрашивает: — Что выманило вас из подземелий Королевского колледжа?

— День с моей кузиной, — говорю я, указывая на Урсулу. — Прошу нас извинить.

Мы идем к двери, он окликает нас:

— Как продвигается исследование ДНК, Рози?

Я поворачиваюсь к нему. Если он думает, что я спасую перед обращением «Рози», то он ошибается. Я одариваю его улыбкой и отвечаю:

— Блестяще.

— Справляетесь с формами «А» и «В»? Надеюсь, вы не застряли на одной из них? — выражение его лица открытое и приветливое, словно это обычная беседа между коллегами. Но за его словами стоит гораздо больше.

Судя по вопросам Крика, Уилкинс высказал ему свое недовольство моим «чрезмерно тщательным» подходом, расписал, что я «неразумно» задерживаю проект.

— Исследование обеих форм идет по плану, — отвечаю я.

— Вы же не упорствуете в том, что форма «А» — не спираль? Это же чепуха.

— Даже если мои измерения покажут результаты, не соответствующие спирали? Я не утверждаю сейчас, что это так или иначе.

— Даже если покажут. Существует множество способов подтвердить, что это спираль, даже если цифры указывают на обратное, — он улыбается, видимо, полагая свою улыбку приятной, но мне он напоминает Чеширского кота. — Идея, что форма «A» не является спиралью — это чистый вздор.

Я чувствую, как кузина берет меня за руку, она хочет избавить меня от этой ужасной беседы.

— Пойдем, Розалинд, — она подчеркивает правильное произношение моего имени. — У нас назначена встреча с экспонатами Британского музея. Хорошего дня, сэр, — говорит она и вытаскивает меня на улицу. Не выпуская моей руки из своей, она тянет нас к знаменитому храму искусства и культуры. — Ты должна как можно скорее перейти из Королевского колледжа в Биркбек, мисс Розалинд. Мы не можем допустить такого пренебрежительного отношения к тебе.

— Это новые снимки? — рассеянно спрашивает Рэй, когда я вхожу в лабораторию с пакетом в руке, опаздывая из-за ежегодного осмотра у университетского врача — обычная процедура, обязательная для всех ученых, работающих с радиацией. Рэй склоняется над образцом, который последние два дня подвергался бомбардировке рентгеновскими лучами, и замирает. Так не похоже на него. Обычно он бросает любые дела и бежит навстречу, увидев, что готова новая порция рентгеновских кристаллографических фотографий.

— Да. Хотите, посмотрим вместе?

— Да, — отвечает он, не отрывая взгляда от кристаллографического оборудования. — Но сначала вы должны подойти и увидеть это.

— Что там? — спрашиваю я, подходя к нему.

— Сомневаюсь, что могу это описать. Лучше посмотрите сами.

Я стою рядом с ним и смотрю в микроскоп на образец ДНК, свисающий с проволочного держателя. На моих глазах одно из волокон ДНК меняет форму А на форму В так внезапно, что волокно соскакивает с держателя. Я отшатываюсь назад.

— Как?!

— Я видел! Оно ведь изменилось? — перебивает меня Рэй.

— Да, и потом соскочило с держателя, пока я на него смотрела!

— Не может быть, — недоверчиво говорит Рэй и снова встает к микроскопу. — Что заставило его трансформироваться с такой силой, что оно даже начало энергично двигаться?

Я пожимаю плечами и прошу:

— Рэй, мог бы ты запротоколировать это событие по свежим следам?

— С удовольствием, — радостно отзывается он. — Ну и зрелище!

— Я первой просмотрю снимки и сообщу, если найду что-то особенное.

Он даже не отвечает — с головой ушел в танец ДНК.

Я раскладываю новые изображения на световом ящике. Мы уже располагаем столь невероятно четкими и элегантными фотографиями формы «B», что я не надеюсь на большее, хотя и говорю коллегам обратное, чтобы выиграть нам больше времени для расчетов. Когда я подношу несколько снимков к свету, ни один из них не выделяется: все превосходны, все четкие. И тут я вижу последний снимок.

У меня перехватывает дыхание. Вот оно.

Передо мной самое потрясающее изображение. Яркая и примечательная форма буквы X, образованная четкими черными точками — и ничего между лучами X. Я думала, что у меня уже есть окончательные фотографии ДНК формы «B», но я ошибалась. Разница между изображениями, которые я делала ранее, и этим, как между картиной ученика Микеланджело и работой самого мастера.

Глазам своим не верю.

— Рэй, можешь подойти? — медленно спрашиваю я, словно если показать находку кому-то, она может исчезнуть, но мне нужно узнать мнение помощника.

«Какая глупость, — думаю я. — Эти опасения сродни суеверию, они из того же источника, что и религия». Я исследовательница, и верю в объективные законы этого мира — проверяемые, измеримые, доказуемые. Доказательства передо мной.

— Это может подождать? — спрашивает он, не поднимая головы. — Не хочу показаться невежливым, но это такое увлекательное научное событие, что хочется зафиксировать каждую деталь.

— Пожалуй, не может.

Он с неохотой откладывает перьевую ручку и направляется ко мне. Когда он подходит к световому ящику, я не говорю ни слова. Просто откидываюсь назад и предоставляю ему обзор.

— Боже мой.

— Она действительно настолько идеальна, как мне кажется?

— Это безупречно, Розалинд, — говорит он, и интонация его меняется от благоговейной к восторженной. — Посмотри, как лучи X радиально исходят из центра, насколько симметрично.

— Вижу, — говорю я и недоверчиво качаю головой.

— И между лучами нет ни одной точки. Пространство между ними пусто.

— Предыдущие пятьдесят фотографий были отличными. Но эта особенная. Она завораживает.

Он поворачивается ко мне, глаза сверкают, лицо сияет:

— Действительно завораживает! — смеется он. — Кажется, я еще никогда не говорил такого про рентгеновские кристаллографические снимки. Или вообще про какие-то научные результаты.

— И я никогда, — я смеюсь вместе с ним, и, уже серьезнее, добавляю: — Если когда-то у нас и были сомнения относительно спиральной структуры ДНК формы B, то…

— Эта фотография разрушила все сомнения. Можно прекращать исследования?

— С какой стати? Нам все равно нужно подкрепить нашу теорию о спиральной форме B и прийти к какому-то решению относительно структуры формы A.

— После сегодняшних волнений будет трудно продолжать все эти трудоемкие расчеты, — вздыхает Рэй.

— Знаю, но зато, отправляя наши статьи на публикацию и делая заявление для всего мира, мы будем абсолютно уверены в своих словах, — я кладу руку ему на плечо.

Глаза его загораются при упоминании о статьях — они очень важны для его докторской диссертации.

— Что ж, хорошо, — он встает и возвращается к описанию сегодняшних наблюдений, проходя мимо специального металлического шкафа, где мы храним все эти потрясающие рентгеновские снимки.

Я возвращаюсь к изображению, упиваюсь потрясающим узором и яркими деталями. Затем я помечаю его «Фото 51».

Мы собрались там, где во дворе Королевского колледжа когда-то зияла воронка от бомбы. Теперь эта пропасть, появившаяся во время блицкрига, заполнена стерильными ультрасовременными лабораториями, в том числе здесь расположилась Лаборатория биофизических исследований — все это символизирует победу Англии над нацизмом. «Прогресс» — девиз дня и самое заветное желание Рэндалла в отношении моей работы.

Рэй и я оглядываем новое двухэтажное подземное пространство, крышей которому служит площадь. Я беспокоилась, что внутри будет темновато, но множество световых колодцев обеспечивают удивительное качество освещения. Мы жаждем обустроиться в нашей новой лаборатории и хотим поскорее улизнуть с церемонии, поэтому занимаем места в задних рядах переполненного лекционного зала.

Пока мы ждем выхода первого оратора, я беру брошюру, что разложены на всех стульях. С удивлением я вижу там описание собственной работы — те самые подробности, которые я предоставила Рэндаллу для закрытого заседания Совета по медицинским исследованиям, распределяющего финансирование.

Я закипаю от злости, читая о спиральных полимерных цепочках ДНК, расположенных параллельно, и о надеждах Рэндалла, что исследования прольют свет на функции ДНК. Гнев нарастает, когда я читаю имена группы, ответственной за это исследование — мое, Рэя, Стокса и Уилкинса.

Как мог Рэндалл нарушить данное мне слово и поделиться этой информацией с широкой публикой, включая журналистов, которые пришли, чтобы рассказать о новом здании и церемонии открытия? И как он посмел включить в число участников проекта Уилкинса? Он не работает над ним уже больше года, все, что он сделал — несколько первых нечетких снимков. Чаша моего терпения переполнена.

Завтра же я назначу Рэндаллу встречу, чтобы сообщить о Биркбеке. Может, сейчас и не лучшее время для этого, но ждать больше нельзя.

К закату я почему-то совсем забыла о Рэндалле и брошюре. Меня занимают лишь логарифмические линейки, разложенные веером на новеньком столе в моем кабинете в только что открывшейся лаборатории, лишь о них я могу думать. Чувствую: я вплотную подобралась к тайне обеих форм, осталось еще немного.

Когда раздается стук в дверь, мне поначалу кажется, что стучат где-то далеко, не тут, не ко мне. Мне требуется мгновение, чтобы переключиться с исследования на реальный мир и сказать:

— Да?

— Розалинд?

Это Рэндалл. Я вспоминаю, что он предал меня и я очень зла. Пока я собираюсь с мыслями, он врывается в мой полупустой кабинет — здесь только я, лабораторный стол и горы коробок.

— Так вот где ваш офис, в глуши?

Я подозреваю, что сам Рэндалл и отвел мне офис у черта на куличках, поэтому ничего не отвечаю. Возможно, он подумал, что, если я исчезну с глаз Уилкинса, тот обо мне забудет. Вот и конец конфликтам и неприятностям! Что ж, скоро я исчезну из поля зрения обоих.

Я напоминаю себе, что все это уже не важно для меня. Я уже нашла путь к свободе. Осталось только убедить Рэндалла отпустить меня.

— Просто заглянул узнать, как вы тут окопались.

— Очень хорошо, — отвечаю я, решив не начинать спор о расположении моей лаборатории. Какое это теперь имеет за значение? Я все равно здесь долго не задержусь. Я обвожу офис жестом:

— Как видите, просторно. Лабораторное оборудование прямо за той дверью.

— Похоже, в таком месте вы сможете творить чудеса, — он осматривает комнату, удовлетворенно кивает. — Долго же мы ждали эти лаборатории. Но дождались ведь?

— Именно так, сэр.

— Что ж, рад, что вы устроились. Может, пора домой?

Я устала. Можно просто ответить «да» и отложить неизбежное до утра, когда я назначу официальную встречу через помощника Рэндалла. Или можно воспользоваться этим моментом и сделать первый шаг из Королевского колледжа.

— На самом деле я хотела кое о чем поговорить с вами.

Рэндалл напрягается и поправляет галстук-бабочку — он всегда так делает, когда нервничает. Он ждет, что я сейчас выскажу ему все, что думаю про брошюру? Наверное, я взорвалась бы из-за нее, если бы не планировала уволиться. Я готова спустить ему это предательство, тем более что благодаря ему мне легче начать этот разговор.

— О чем, Розалинд? — спрашивает он, довольно официально и без обычной улыбки.

— Я разговаривала с профессором Джоном Десмондом Берналом из Биркбека, что при Лондонском университете… — теперь, когда я начала говорить, все кажется мне каким-то нереальным, меня охватывает беспокойство. Что, если предложение Биркбека по какой-то причине сорвется? У меня есть только слово Бернала. Я останусь без работы, и мои родители, несомненно, воспользуются ситуацией и заставят меня заняться одним из их благотворительных проектов. Я сама превращусь в благотворительный проект.

Нет. Ничего подобного не случится. Если Бернал не наймет меня, это обязательно сделает кто-то другой; даже Энн и Дэвид предложили поискать для меня возможности в Оксфорде, если в Лондоне ничего не выйдет. Я все равно уйду из Королевского колледжа.

— Да? — подгоняет меня Рэндалл.

— Ах да, — я возвращаюсь мыслями к настоящему и этому важному разговору. — Он предложил мне работу в своей лаборатории. При условии, что мы сможем договориться о подходящем времени моего ухода из Королевского колледжа. Таком, которое будет удобно вам.

Он садится в кресло напротив меня. Закидывает ногу на ногу и склоняется ко мне, при этом на меня не глядя.

— Вы на самом деле этого хотите?

— Я хотела, чтобы все получилось в Королевском колледже. Под вашим руководством, сэр. Но для этого требовалось бы изменить атмосферу в исследовательском отделе биофизики; не думаю, что это возможно в ближайшем будущем. Уилкинс поднял волну против меня, и я не могу развернуть ее вспять — ни с ним ни с другими.

Рэндалл кивает, так медленно, что поначалу я даже не понимаю, что это кивок. Затем, к моему удивлению, он произносит:

— Что ж, значит, Биркбек.

Это застает меня врасплох. Он даже не будет уговаривать меня остаться? Он нисколько не разочарован моим увольнением? Я не ожидала эмоциональных сцен, но предполагала, что он воспротивится моему уходу. Ведь он же говорил, что я очень важна для получения финансирования. Я думала, мне придется оправдываться и приводить доводы в пользу собственного увольнения. Может, я просто не могу прочитать эмоции этого непроницаемого человека? Для меня это обычное дело — часто я не улавливаю оттенки фраз и выражений лиц даже тех людей, которых знаю гораздо лучше, чем Рэндалла.

Похоже, вопрос решен. Он встает:

— Может, назначим дату?

Не остается никаких сомнений в том, как он воспринял мое заявление. Я молчу. Все еще не могу прийти в себя от того, с какой готовностью он согласился. Может, раз он уже получил финансирование, я уже не так нужна ему. Или Уилкинс наконец-то убедил Рэндалла в своей точке зрения?

— Хм, — говорю я, мысли путаются. — Как насчет первого января? — я называю первую дату, пришедшую на ум.

— Я поговорю с комитетом «Тернера и Ньюэлла», чтобы узнать, разрешат ли они перевести третий год вашей стипендии в лабораторию Бернала в Биркбеке. Если да, то первое января день ничуть не хуже любого другого, — он выдерживает паузу и добавляет: — При условии, что вы сможете завершить свое исследование и подготовить отчет до ухода.

Он направляется к двери и, кажется, походка его стала легче. Или мне это только мерещится?

Прежде чем выйти из кабинета, Рэндалл оборачивается:

— Жаль, что вы недолго будете наслаждаться этой новенькой лабораторией, потому что стипендиальный комитет, скорее всего, не станет возражать.

— Может, нам самим устроить розыгрыш? — внезапно предлагаю я Рэю. Он поднимает глаза — красные от усталости после долгих часов, проведенных сегодня за расчетами Паттерсона. Осознание, что мы близки к финалу, поддерживало нас все эти месяцы и помогло пережить сегодняшний жаркий, влажный день.

— Мы устроим розыгрыш? Вы? — он поражен, ведь обычно я лишь жалуюсь ему на злые насмешки Сидса, в которых тот упражняется с первого дня появления в департаменте. — Вот уж не думал, что дождусь такого дня.

Я хихикаю — по-настоящему хихикаю — и сама этому так удивляюсь, что инстинктивно прикрываю рот рукой. С тех пор, как комитет «Тернера и Ньюэлла» согласился перевести мою стипендию в Биркбек начиная с января, мне стало гораздо легче. Скоро я распрощаюсь с этой невыносимой обстановкой, хотя мне и грустно расставаться с моими исследованиями. И с Рэем.

— Этот день настал, Рэй.

Он улыбается во весь рот:

— Кажется, у вас есть план?

— Да, — отвечаю я, улыбаясь в ответ.

— Только не говорите, что дело как-то связано с апельсиновой кожурой.

Однажды томительно жарким июньским днем в лаборатории Рэй отчаялся, что мы когда-нибудь завершим расчеты Паттерсона, и признался, что не может понять, как эти числа помогут раскрыть структуру формы «A». Я задумалась, не зная, как поделиться с ним представлением о трехмерных формах, которые так ясно видела в своем воображении. Вдруг взгляд мой ухватил что-то ярко-оранжевое и тут же возникла идея. Я протянула руку к апельсину, лежащему на бумагах Рэя — заботливый утренний гостинец от его жены, — и спросила:

— Можно?

— Да, угощайтесь, — ответил он, и я начала срезать кожуру острым лабораторным ножом. Она вилась к полу спиралью, а я объяснила, что наши измерения и числа должны подтвердить трехмерную форму вроде этой. Или не подтвердить, что становится все более вероятным для формы «A».

— Что касается формы «B», ее структура, вероятно, будет похожа на эту апельсиновую кожуру. Но мы еще не знаем, каким будет дизайн формы «A», хотя вполне возможно, что таким же.

Мы смеемся, вспоминая тот день с апельсиновыми корками.

— Второй раз я вас такому не подвергну. Нет, эта шутка скорее в духе поминок по нашему угасающему другу, спиральной форме ДНК типа «А».

Уже несколько недель, с начала мая, когда удалось получить тот идеальный снимок формы «B» — фото ٥١, мы пытаемся точно определить, как выглядит форма «А», надеясь, что она тоже будет спиральной или, если нет, то хотя бы скажет нам больше о форме «B». Мы знаем, с чем имеем дело в форме «B» — это несомненно спираль. Но как бы мы ни старались, как бы глубоко ни погружались в расчеты Паттерсона, мы не можем подтвердить изображениями спираль для формы «A». Сложное множество кристаллов в форме A просто не формирует узоров, соответствующих этой форме. Но выяснить ее абсолютно необходимо для понимания функции ДНК.

Я хочу покончить с домыслами. И с травлей, которую Уилкинс устраивает мне и терпеливому Рэю из-за того, что мы отказываемся согласиться с ним и голословно провозгласить «А» спиралью.

— Поминки? — переспрашивает Рэй, скорее растерянно, чем воодушевленно.

— Да, — говорю я. — Думаю, мы можем согласиться, что наши расчеты по форме «A» не дают однозначного подтверждения для спирали, верно?

— Верно. По крайней мере на этом этапе. И у меня ощущение, что мы навеки на нем застряли.

— Другое дело форма «В», которая представляет собой идеальную спираль, так?

— Абсолютно.

— Готов ли ты похоронить форму «А», по крайней мере в глазах ученых из Королевского колледжа? Или хотя бы на время отделаться от сторонников спиральной структуры для формы «A», чтобы мы могли сделать выводы без их навязчивых подсказок?

Он швыряет кипу бумаг на стол и восклицает:

— Еще как!

Бедняга, думаю я. Невзирая на то, что у него дома жена и маленькие дети, он неутомимо трудится над этой, кажется, неразрешимой задачей и всегда в хорошем настроении. Как мне повезло, что он мой ассистент, во многих смыслах.

Я пододвигаю к нему через лабораторный стол, заваленный бумагами с формулами, черновиками и рядами расчетов, записку, которую написала на карточке размером три на шесть дюймов. По краю идет черная траурная рамка — я нарисовала ее перьевой ручкой. На открытке я написала заупокойную речь: мы прощаемся с идеей о том, что форма «А» имеет какую-то еще структуру, кроме кристаллической.

В записке я объявляю о смерти «почившей в бозе спирали», сожалею о ее кончине «после продолжительной болезни». После этого я приглашаю всех на поминки, чтобы оплакать ее уход.

— Это гениально, Розалинд. Хотя, конечно, мы не можем утверждать наверняка, — присвистнув, говорит Рэй, дочитав записку, — но это едко.

— В этом и суть. Покончить с бесплодными догадками и беспрерывным оскорбительным давлением. Пусть оставят нас в покое, чтобы мы продолжили анализ без вмешательств, смогли тщательно и основательно изучить обе формы, прежде чем бросаться строить модели или делать необоснованные выводы. Таков и только таков истинно научный подход. Меня так учили — работать неутомимо и действовать осторожно.

Рэй очень медленно кивает. Обычно жизнерадостный, сейчас он выглядит непривычно хмуро и угрюмо.

— Вы понимаете, что Уилкинс взбесится?

Не слишком ли далеко я зашла? Из-за меня положение Рэя станет еще более затруднительным. Бедняга и так балансирует на грани, колеблясь между мной и Уилкинсом. И он еще не знает о моем предстоящем увольнении, которое поставит его в полную зависимость от Уилкинса.

Я отбираю у него карточку.

— Забудьте. Я увлеклась и повела себя так же глупо и несознательно, как несносный Сидс.

Рэй тянет карточку обратно.

— Нет, в этом что-то есть. Поминки — всего лишь академическая шутка, гораздо менее оскорбительная, чем то, что обычно устраивает Сидс. — Его лицо снова оживляется. — Вы немало вытерпели из-за его шуток, сплетен и Уилкинса. Ваша работа…

— Наша работа, — перебиваю я его. Каждая статья, которую мы публикуем по нашим исследованиям, будет содержать имя Рэя наравне с моим. Я твердо верю в то, что каждому нужно отдавать должное в полной мере, независимо от табели о рангах.

— Наша работа, — соглашается он, хотя знает, что большую часть признания получу я, потому что у него еще нет докторской степени, — достаточно долго подвергалась клевете со стороны Уилкинса как внутри лаборатории, так и за ее пределами. У нас есть результаты, — он указывает на горы расчетов на лабораторных столах и моем письменном столе, — ему давно пора перестать критиковать вас и вести себя так, словно этот проект принадлежит ему.

Я ошеломлена его поддержкой и силой эмоций. Приветливый Рэй обычно ко всему относится легко, но сейчас я вижу, насколько он серьезен и отважен. «И кто теперь Король Артур?» — с горечью думаю я. Я так привыкла защищаться сама — одна среди мужчин-ученых, без поддержки от семьи — что этот всплеск чувств очень трогает меня. Не успевая задуматься, я делаю то, на что решалась лишь пару раз в жизни. Я обнимаю Рэя.

Затем, смущенная и с пылающими щеками, говорю:

— Простите, Рэй. Просто, просто…

Видя мое замешательство, Рэй говорит:

— Не продолжайте. Я просто сказал правду, и мы оба это знаем, — он широко улыбается, указывая на мои покрасневшие щеки и говорит: — Не будем давать этому Сидсу повод называть вас Рози.

— Говорят, Кавендиш заполучил Полинга, — говорит Рэй, возвращаясь в лабораторию с двумя дымящимися чашками кофе — одна для него, вторая для меня. Они помогут нам пережить долгий послеобеденный марафон с цифрами. Если бы не Рэй, я бы не знала ни одной сплетни — ни про наш колледж, ни про то, что происходит за его пределами, особенно после ужасной реакции Уилкинса на мой маленький розыгрыш. Баррикады между нами с тех пор стали еще выше, а охрана границ строже.

— Я думала, Лайнусу Полингу запрещено покидать Америку. Кажется, из-за его политических взглядов, абсурд какой-то, — говорю я.

Рэндалл до сих пор не простил Полингу, что тот затребовал наши изображения ДНК, чтобы построить на их основе модель, как он это сделал с белком, а я все еще не простила Уилкинсу, что он сказал Полингу, будто я не собираюсь анализировать сделанные мною же снимки. «Ого», — думаю я. Как Рэндалл вскипятится из-за этой новости, настоящий переворот для Кембриджа.

— Как Кавендишу удалось обойти запрет и переманить его из Калифорнийского технологического?

— В Кавендише не сам Лайнус Полинг, а его сын Питер.

Я откидываюсь к спинке кресла, сую за ухо карандаш. Интересные дела, могу представить, как ученые Кавендиша — особенно Крик и Уотсон — в восторге чокаются кружками, заполучив сына. Готова поспорить, что Крик и Уотсон планируют использовать сына, чтобы получать информацию от отца, которого они обожествляют за успехи в построении моделей. Но я никогда не выскажу вслух такое предположение. По крайней мере, без доказательств.

— Что он изучает? — спрашиваю я вместо этого.

— Точно не знаю, тем более сегодня границы между дисциплинами стираются. Слышал, он будет учиться у Кендрю. Так что, предполагаю, молекулярную биологию?

— Как вы узнали об этом?

Рэй делает глоток кофе:

— Как обычно.

— В пабе?

— Да, но совершенно забыл об этом, пока не услышал сейчас, как Уилкинс и один из его приятелей обсуждали этого новенького Полинга у кофейной стойки. Подумал, вас это может заинтересовать.

— Спасибо, Рэй, — тихо говорю я. Порой мне кажется, что он единственный, кто на самом деле на моей стороне. Да, есть еще дружба с Фридой, но она никак не вовлечена в наш конфликт с Уилкинсом, она просто заведует фотолабораторией, где тот почти не появляется.

Рэй подносит чашку ко рту и замирает. Он раздумывает, не рассказать ли мне еще о чем-то? Что там еще?

— Вы знаете, что Уилкинс часто ездит на выходные в Кембридж? Он подружился с Криком и его женой Одиль, и останавливается либо у них в доме, либо у Уотсона. Они часами сидят в своем любимом кембриджском пабе «Игл».

— Не удивлена, — говорю я, недоумевая, почему Рэй колебался, стоит ли рассказывать мне об этом. Я уже давно заметила, насколько Уилкинс сблизился с Криком, правда, не догадывалась, что он даже останавливается в его доме.

— Кажется, Уилкинс познакомился и с этим Питером Полингом, потому что тот часто по воскресеньям приходит к Крикам на обед, за компанию с Уотсоном.

«Ага, — думаю я. — Их интерес к Полингу именно таков, как я и подозревала». Они пытаются выведать информацию о работе Полинга-старшего по созданию молекулярных моделей и его выводах о спиралях. Но зачем? Брэгг, глава Кавендиша, запретил им работать над ДНК. Но я не произношу этого вслух. Не все догадки можно озвучивать, даже один на один с Рэем. Вместо этого я говорю:

— Какая пестрая компания. Мне жаль жену Крика.

— Я подслушал, как Уилкинс говорил, что они надеются все вместе убедить Брэгга отменить свой запрет на исследования ДНК, — продолжает Рэй.

Я вжимаюсь в кресло, придавленная этой новостью.

Ощущение, что Уилкинс и его соратники дышат мне в затылок, я почти ощущаю их руки на моей спине, подталкивающие меня ввязаться в гонку, в которую я никогда не хотела вступать. Или вовсе выталкивающие меня на обочину. Не могу дождаться, когда покину это отвратительное место. Если бы я не была так близка к завершению своего проекта и, если бы не знала, что мое время в Королевском колледже подходит к концу, я бы вышла за двери прямо сегодня. Но я в первую очередь исследовательница.

Рэй смотрит на меня. Я вижу его печальные, полные сочувствия глаза, и понимаю, что должна рассказать ему о своих планах. Он был надежным ассистентом и верным другом, ему надо узнать о моем уходе, чтобы он мог подготовиться. Но у меня внутри все сжимается при мысли о том, что я, без сомнения, подведу его.

— Рэй, мне нужно вам кое-что сказать.

— Что? — он широко и доверчиво распахивает глаза, мне трудно продолжать.

Я заставляю себя продолжить:

— Я ухожу из Королевского колледжа. Я собираюсь работать в Биркбеке под руководством Бернала.

Он огорченно вздыхает. Боже, обычно я хорошо владею собой, но это разбивает мне сердце. Как я могу подвести Рэя, когда он столько раз защищал меня?

Мы молчим, время тянется.

— Все настолько плохо здесь? — спрашивает он дрожащим голосом.

— Я бы давно ушла, если бы не вы. Ваша поддержка — как ученого и как друга — единственное, что помогло мне продержаться здесь почти два года. Мне очень жаль расставаться с вами.

— Ох, Розалинд, — он опускается в ближайшее кресло.

— Я знаю, что попытки защитить меня не добавили вам популярности…

— Пожалуйста, не переживайте об этом. Правда на вашей стороне, и я не мог не защищать вас.

— Рэй, вы слишком добры, — я качаю головой. — Иногда я задумываюсь, как все так далеко зашло с Уилкинсом?

— Порой мне кажется, что все началось из-за безответных чувств со стороны Уилкинса, — слабо улыбаясь говорит Рэй.

Я ошарашена. Рэй это всерьез? Не может же он на самом деле иметь это в виду. Наше общение с Уилкинсом с самого начала было напряженным. Неужели я опять неверно поняла поведение другого человека? Я решаю, что Рэй шутит.

Недоумение, видимо, читается на моем лице, и Рэй поспешно добавляет:

— Это всего лишь мои догадки, Розалинд. Никаких доказательств. Честно говоря, я просто огорчен вашим уходом. Вы лучший ученый, с которым мне доводилось работать, и самый самоотверженный. Невыносима мысль, что ваша работа над ДНК останется незавершенной, когда вы так много выстрадали, чтобы сделать все правильно.

Я задвигаю подальше странные, нелепые слова Рэя о Уилкинсе и говорю:

— Ничто не мешает нам подготовить несколько статей о наших исследованиях, прежде чем я уйду.

— Правда? — он подскакивает, глаза снова горят.

— Конечно. Полагаю, мы сможем опубликовать две или три статьи в Acta Crystallographica или Nature о наших результатах, и я сделаю все возможное, чтобы помочь вам закончить диссертацию. Даже после моего ухода. Учитывая сроки…

— Когда вы уходите? — перебивает он.

— В конце января-начале февраля. Я знаю, что вам надо будет найти научного руководителя, чтобы закончить докторскую, но мы сделаем максимум до моего ухода. А может, Рэндалл позволит мне остаться вашим научным руководителем, даже когда я буду в Биркбеке. Я была бы очень рада.

— Не представляете, сколько это для меня значит, Розалинд.

— Рэй, после всего, через что мы прошли, я бы не оставила вас на растерзание волкам, — я улыбаюсь, но улыбка исчезает, стоит мне вспомнить слова Рэя о Уилкинсе и его чувствах. — И под волками я имею в виду Уилкинса и его стаю.

Последние золотистые лучи зимнего солнца скрываются за горизонтом, я вижу их через окно родительской столовой. Папа в молитвенном жесте кладет руки на сверкающую серебряную менору, которая больше века передавалась в его семье из поколения в поколение. Прежде чем зажечь свечу в ознаменование первого вечера Хануки, он произносит благодарственные благословения: первое прославляет Творца за заповеди, дарованные нам, вторым мы прославляем Творца за чудеса, которые Он сотворил для наших предков во время Хануки. Поскольку я не исповедую веру отца и считаю, что чудеса — это то, что мы пока не можем объяснить из-за недостатка знаний, я предпочитаю последнее благословение, произносимое только в первый день Хануки: Барух Ата Адонай Элоэйну Мэлэх Аолам Шеэхейану Вэкийману Вэигиану Лизман Азэ[12]. Хотя я не верю, что именно Бог даровал нам жизнь и поддерживает ее, как сказано в благословении, я верю в святость жизни. Во что я верю в этом мире — так это в то, что мы должны делать все возможное, чтобы понять и улучшить жизнь, в моем случае через призму науки, — и во имя этого я закрываю глаза и молюсь, сама не до конца понимая — кому или чему.

Мой отец зажигает самую правую свечу меноры, ее пламя освещает лица нашей большой семьи. Сегодня вечером с нами мой любимый брат Колин с женой Шарлоттой, сестра Дженифер и брат Роланд с женой, а также тетя Мэйми и ее муж Норман, тетя Элис. Нет только Дэвида, который встречает Хануку с семьей своей жены. Я смотрю на каждого из них, думая о том, насколько мы разные и в то же время насколько взаимосвязаны, подобно компонентам ДНК. Если бы только я могла лучше понять природу и тех, и других связей, эти озарения помогли бы мне лучше ориентироваться и в семье, и в незримом мире генетики.

Благословения отзвучали, и мама начинает хлопотать. Она переживает о блюдах, которые поручила приготовить повару, о том, правильно ли горничные подают еду к столу, о том, доволен ли отец, хорошо ли ему. Как всегда, меня передергивает от того, что она растворилась в убеждениях и мнениях отца, отказавшись иметь собственные. Но ее это, похоже, устраивает. Который раз я спрашиваю себя, не потому ли меня так привлекает одинокая жизнь исследовательницы. Я никогда не смогла бы настолько отказаться от собственного «я», да и не захотела бы. А именно этого, похоже, требует брак.

Не в силах смотреть на мамину суету, я подхожу к широким окнам с витражами из прозрачного стекла, за которыми видны верхушки деревьев Кенсингтонского сада в нескольких кварталах отсюда. В детстве няня Гриффитс водила нас туда играть. Сегодняшний темный и ветреный вечер не похож на те веселые, яркие дни, когда я с братьями и сестрами резвилась вокруг круглого паркового пруда и статуи Питера Пэна. Четырехэтажный городской дом моих родителей, скорее уютный, чем роскошный, почему-то ощущается одновременно как родные радушные объятия и как тесная клетка. Почему-то вдруг непреодолимо хочется уйти. Интересно, скоро ли можно будет улизнуть, никого не обидев?

Я скорее чувствую, чем вижу, что кто-то присоединяется ко мне. Оглянувшись, я наблюдаю изящный профиль моей любимой тети Мэйми. Хотя я подружилась со своей тетей Элис и научилась ценить ее общество после возвращения в Лондон, поскольку мы теперь живем рядом, и я часто навещаю ее, я восхищаюсь интеллектом и политической работой, которую ведет старшая сестра моего отца, Мэйми, ее поддержка и ободрение для меня очень важны. Они заменяют мне тепло и участие, которых я не могу дождаться от собственной матери — то ли их нет, то ли она не считает нужным их показывать.

Мы улыбаемся друг другу, и тетя говорит:

— Всё в порядке, Розалинд?

— Конечно, тетя Мэйми, — отвечаю я. — Почему вы спрашиваете?

— Ты выглядишь приболевшей. Может, переутомилась? Королевский колледж тебя изматывает?

— Работа увлекательная, но, окружение… — я колеблюсь. Действительно ли я хочу начинать этот разговор сегодня вечером? В присутствии родителей? Я искренне улыбаюсь тете и в общих чертах рассказываю о своей ситуации. — Думаю, вы знаете, каково это — работать в мужском мире.

Ее теплая рука ложится на мое предплечье.

— Конечно, дорогая племянница. Быть одной из немногих женщин в совете графства порой изнурительно, думаю, у тебя в науке то же самое. Но это жертва, которую мы приносим, чтобы творить добро и служить примером.

— Конечно, тетя Мэйми. Я напоминаю себе об этом каждый раз, как возникает новое препятствие.

— Молодчинка, — говорит она, на этот раз похлопывая меня по руке. Когда тетя Мэйми называет меня так, звучит ободряюще. Но когда это же слово употребил Уотсон, я едва не взорвалась. — Полагаю, ты скоро отправишься в большое зимнее путешествие, чтобы восстановиться? С каждым годом они становятся все интереснее.

Мне не хочется отвечать. В этом году я просто не могу найти в себе сил спланировать путешествие и отправиться куда-то. Не то стресс из-за Уилкинса совсем вымотал меня, не то чувство вины за то, что оставляю Рэя. Все, что я могу, — это завершить этот марафон, держа противников на расстоянии вытянутой руки и конкурентов далеко позади. Я придумываю приемлемый ответ, в котором будет намек на правду, но без подробностей моего ужасного положения:

— Только между нами? Мне кажется, я не выдержу новых нотаций от отца.

— Между нами. Хотя, призывая следовать традициям, отец хочет защитить тебя.

Я игнорирую ее объяснение мотивов папы — я и сама знаю, что его намерения добры — и говорю:

— Работа в Королевском колледже открыла для меня потрясающие научные возможности, но цена за это для женщины-ученого там слишком высока. Мне предложили лучшую должность в Биркбеке, там более благоприятная обстановка. Но прежде, чем уйти, за пару месяцев я должна завершить гору исследований. К сожалению, нет времени на отпуск.

По взгляду тети Мэйми я вижу, что она поняла мою ситуацию слишком хорошо — лучше, чем мне бы того хотелось. Она открывает рот, чтобы задать новый вопрос, но меня спасает мама.

— Розалинд! Мэйми! Пора садиться за стол.

Мне отвели место в торце длинного стола, напротив отца. Устроившись рядом с сестрой, тетями и невесткой, я оглядываю праздничное убранство. Все обычные для Хануки блюда на месте — от ароматной говяжьей грудинки до идеально хрустящих картофельных латкес, рядом тарелки с традиционным английским ужином, на случай если мы устанем от праздничной еды. Свечи мерцают, посуда блестит, и кажется, что каждый излучает праздничное тепло. Именно в такие моменты я задаюсь вопросом — несмотря на мою любовь и приверженность науке, — верный ли путь я избрала? Может, правильнее было последовать по проторенной дороге, проложенной для меня семьей — возможность, украденная нацистами у стольких еврейских женщин и мужчин во время этой ужасной войны? Не должна ли я ради них, от их имени продолжить традиции Франклинов?

Но потом я вижу, как мои родственницы проверяют, что тарелки мужей наполнены, прежде чем накладывают себе, и весь ужин не сводят глаз с мужчин, следя, чтобы все их желания тут же исполнялись. Даже Мэйми — влиятельная фигура в политических кругах — словно старается, чтобы все в ней поблекло в присутствии этих мужчин — ее голос, ее мнения, ее существо. Я не могу вести такую унизительную жизнь, даже если это благородное, традиционное существование. Прежде всего и навсегда я — исследовательница, и должна нести это звание ради всех людей.

«Признай это», думаю я. Теперь ты добровольно вступила в гонку. Я не о том соревновании, на которое невольно подписалась, поступив в Королевский колледж, а про попытку завершить работу до увольнения. И про состязание за то, чтобы сохранить Рэя рядом с собой до финиша.

Для этого мне придется отгородиться от всего мира и проводить большую часть времени в лаборатории, рискуя навлечь на себя гнев папы. Я вынуждена буду отказаться от семейных обедов, чаепитий с тетушками, участия в мероприятиях папиного благотворительного фонда помощи животным и моих обязанностей в папином колледже для рабочих, даже от прогулок с Урсулой, которые я обычно не отменяю. Я должна быть целеустремленной. Только Рэндалл и его задания могут отвлечь меня от исследований, потому что я хочу как можно скорее покончить с обязательствами, привязывающими меня к Королевскому колледжу.

Мы с Рэем стоим в лаборатории, словно животные в зоопарке, ожидающие посетителей. Сегодня в Королевский колледж приехал с ежегодным визитом комитет по биофизике Совета по медицинским исследованиям, и все ученые с двух до четырех часов дня должны быть готовы принять гостей. Нас попросили быть очаровательными, блестящими и продемонстрировать наши исключительные успехи в реализации проектов, включенных в отчет, который раздали членам комитета сегодня утром. Я распереживалась, готовя материалы для этого отчета по указанию Рэндэлла — терпеть не могу разглашать какие-либо данные раньше официальной публикации. Но разве мне оставили выбор? Все это нужно, чтобы получить финансирование и поддержать подразделение на плаву.

Не могу дождаться, когда этот день закончится. Оглядываюсь на Рэя. Вижу, что ему так же некомфортно в накрахмаленном лабораторном халате, как и мне. На меня накатывает волна смеха из-за абсурдности этого представления, она оказывается заразительной. Рэй и я практически сгибаемся от смеха, и тут в лабораторию входят.

— Ого! Ни разу не видел, чтобы мои ученые так веселились! Надо узнать у профессора Рэндалла в чем секрет, — глубокий голос с немецким акцентом разносится по комнате. Я оглядываюсь на дверь и вижу Макса Перуца из Каведиша. Что он тут делает? Может быть, он входит в комитет по биофизике Совета по медицинским исследованиям?

— Мы тут в восторге от наших открытий, — говорю я, продолжая улыбаться.

— Поэтому я и направился сюда сразу после обеда. Я утром прочитал отчет, и ваше исследование меня очень заинтересовало, — говорит Перуц. И, словно отвечая на мой невысказанный вопрос, добавляет: — Я член комитета.

Я напрягаюсь. Перуц не проявлял большого интереса к моим исследованиям во время конференции Кавендиша полтора года назад. Что изменилось? Мое исследование теперь почему-то заинтересовало его или он лишь выполняет работу члена комитета? Или, как предположил Рэй, есть скрытая причина?

Рэй всегда тонко чувствует мое настроение и вступает в беседу:

— Мы здесь как раз чтобы ответить на ваши вопросы.

— А вы кто? — с иронией уточняет Перуц.

Мало что может сбить Рэя с дружелюбного настроя, и этакая высокомерная интонация не входит в число вещей, способных вывести его из равновесия. Я очень ценю в нем это, хотелось бы и мне быть такой невосприимчивой к обидам.

— Меня зовут Рэймонд Гослинг, — с чарующей улыбкой отвечает он. — И мне выпала честь быть ассистентом мисс Франклин.

Перуц отстраненно кивает, очевидно, его не особо волнует, кто такой Рэй, и переводит свой пронзительный взгляд на меня:

— Судя по отчету, вы на пороге крупного открытия, мисс Франклин. Если еще не переступили за порог.

— Что именно привлекло ваше внимание, доктор Перуц? — Полагаю, он хотел бы услышать детали о структуре ДНК, но я не готова начинать детальное обсуждение. Этого я и опасалась, когда писала о своей работе для отчета Рэндалла: я предпочитаю делиться результатами с широкой научной общественностью и публикой только тогда, когда исследование полностью завершено и опубликовано в журнале. И точка.

— Интересно было бы услышать, как вы пришли к открытию форм «А» и «В» ДНК, процесс изучения обеих форм, подробности кристаллографической съемки, какой математический аппарат вы применяете для анализа изображений, получить больше информации об элементарной ячейке, помимо данных, которые вы включили в ваш отчет. Может быть, вы могли бы поделиться длиной, шириной и углами элементарной ячейки?

Зачем, черт возьми, Перуцу нужны эти подробности? Такие детали могут понадобиться ученому, только если он собирается сам как-то использовать эти данные, но руководитель подразделения Перуца, знаменитый Лоуренс Брэгг, дал слово джентльмена Рэндаллу не работать над ДНК. «Тут что-то не так», — думаю я. Я не могу напрямую спросить об этом Перуца, не обидев его, и тем не менее мне не хочется разглашать всю информацию. Рэй следит за моей реакцией, он уже открывает рот, чтобы ответить за меня. Но я знаю, что сама должна найти слова.

— Рада бы быть полезной, доктор Перуц, но, к сожалению, мы все еще работаем надо всем этим. Было бы поспешно — и, осмелюсь сказать, даже непрофессионально — делиться сейчас, — я пытаюсь выдавить из себя улыбку, надеясь, что она не очень похожа на гримасу. — Тем не менее я буду рада поговорить с вами в общих чертах о темах, охваченных в отчете, и показать вам наше оборудование.

Брови Перуца ползут вверх, он отшатывается от меня — очевидно, он ошарашен. Будучи руководителем крупной лаборатории в Кембриджском университете, он не привык к отказам. Особенно от женщин.

— Значит, мы можем ожидать, что вскоре вы предоставите расширенный отчет в научном журнале?

— Как только это будет целесообразно с точки зрения науки.

Он кивает и направляется к выходу. Я уже хочу вздохнуть с облегчением, но он резко разворачивается обратно, словно его только что осенило. Словно не ради этого он и заявился в мою лабораторию.

— А мог бы я взглянуть на пару ваших кристаллографических изображений? Мне сказали, они выдающиеся.

Я бросаю взгляд на Рэя и вижу, что наши мысли сходятся. Людей, которые рассматривали наши рентгеноструктурные снимки, можно пересчитать по пальцам, так что не так много вариантов, кто мог рассказать Перуцу о качестве изображений.

— Какой приятный комплимент, доктор Перуц. Кто рассказал вам о них?

Перуц неожиданно заливается краской и вместо того, чтобы указать на Рэндалла, похваставшегося моими фотографиями, вопреки моим ожиданиям, начинает заикаться:

— Я-я не помню.

Выходит, это не Рэндалл рассказал ему о «Фото 51» и других вроде нее?

— Странно. Ну, когда будет научно обоснованно делиться нашими… — я смотрю на Рэя, — изображениями с более широким сообществом, я обещаю, что вы будете одним из первых, кто их увидит.

Сегодня во время вечернего чаепития нет той приподнятой атмосферы, что царит обычно. Войдя в зал, я поначалу не замечаю ничего странного или необычного в настроении Рэндалла, все мои мысли заняты построением модели ДНК, я наконец чувствую, что пришло время следующего шага. Но Рэй замечает, что Рэндалл сам не свой, склоняется ко мне и шепчет:

— Король Джон явно чем-то огорчен.

Я присматриваюсь к Рэндаллу и соглашаюсь: он действительно на себя не похож. Обычно он непринужденно общается со всеми, а сегодня молча кружит вокруг стола с чаем. Оказавшаяся рядом Фреда добавляет:

— Определенно. Он выглядит немного потерянным.

Как бы мне хотелось почаще пересекаться с Фредой и поменьше с Уилкинсом и его прихлебателями. Моя работа в Королевском колледже сложилась бы совершенно иначе.

— Собираемся, народ, — призывает Рэндалл.

Гудение голосов стихает, ученые с ассистентами подходят к столу с чаем, где Рэндалл произносит свои обращения. Я оглядываю комнату, чтобы выяснить, где Уилкинс — он вдалеке в окружении своих парней.

— Сегодня я получил довольно тревожные новости от наших коллег из Кавендиша, — продолжает Рэндалл.

Рэй и я переглядываемся: интересно, он подумал о том же, о чем и я? Может быть, эти «тревожные новости» объяснят странный визит Перуца в мою лабораторию?

— Давно ходили слухи, что Лайнус Полинг, — Рэндалл произносит это имя словно проклятие, не остается никаких сомнений, как наш руководитель относится к этому человеку, — переключился с белков на ДНК. Я не придавал этим сплетням значения до сегодняшнего дня, до разговора с сэром Лоуренсом Брэггом из Кавендиша. Он уверяет, что в ближайшие недели Полинг опубликует в Proceedings of the National Academy of Sciences статью о структуре ДНК.

«Нет!» — думаю я. Как Полингу удалось разгадать эту загадку раньше нас? Все говорило о том, что до недавнего времени он работал исключительно над белками, запрос моих снимков подтверждает, что ему недостает рентгеноструктурных данных о ДНК. Почему уважаемый ученый спешит разрешить эту огромную загадку, которой даже не интересовался до последнего времени? На какие данные полагается при построении очередной своей модели, которыми он знаменит? Насколько мне известно, такие данные сейчас есть только у меня.

— Откуда Брэгг знает, чем занимается Полинг? — выкрикивает кто-то. — Разве они заклятые друзья? — Уместный намек на давнее соперничество между Брэггом и Полингом. Как Брэгг заранее узнал о статье Полинга?

И тут я вспоминаю.

— Сын Полинга Питер работает у Перуца в Кавендише, под руководством Брэгга. От сына сэр Лоуренс и узнал об этом, источник надежный. Думаю, сомневаться не приходится, — говорит Рэндалл.

Уважительная тишина конференц-зала взрывается голосами, все обсуждают новость. Рэндалл поднимает руку:

— Прошу тишины. Я еще не закончил.

— Новость огорчительная, если не сказать обескураживающая. Прежде чем я продолжу и расскажу о ее о последствиях для нашего собственного отдела, хочу поделиться соображениями о том, что будет сказано в статье. Нам нужно понимать, с чем имеем дело.

Рэндалл откашливается, а у меня внутри все сжимается. Что Полинг предположил о ДНК? Я много раз громко заявляла, что наука — это не гонка, и все же я не хочу, чтобы Полинг выиграл это состязание, не потрудившись так, как мы с Рэем. Это противоречит моему чувству справедливости и честной игры, тем более что мое время здесь истекает. Я уже попросила Бернала немного отложить мой выход на работу в Биркбеке, чтобы завершить свою работу с ДНК, и вряд ли мне удастся получить дополнительное время.

— Судя по всему, Полинг считает, что структура ДНК представляет собой трехцепочечную спираль с фосфатами в центре. Чтобы продемонстрировать это, он создал одну из своих знаменитых моделей, — в тоне Рэндалла слышна насмешка.

Спираль, да, это его предположение верно, но как он догадался без моих изображений? Но тройная нить? Фосфаты в центре? Те же самые ошибки допустили Крик и Уотсон, когда создавали свою злополучную модель. Мне хочется закричать «ура», но вместо этого я оглядываюсь на Рэя и слегка улыбаюсь ему.

Мой верный ассистент не улыбается в ответ, но задает Рэндаллу вопрос.

— Это заряженные фосфаты или нет?

Только мы с ним понимаем важность ответа на этот вопрос. Если остатки фосфорной кислоты не заряжены, то модель нерабочая. Ее даже нельзя считать кислотой[13].

Рэндалл рассеянно заглядывает в свои записи и говорит:

— Нет, полагаю, нет. Но я проверю.

Мы с Рэем переглядываемся, довольные, что Полинг ошибся. Несмотря на свою репутацию, не он станет первым, кто раскроет подлинную структуру ДНК. Хотя, возможно, позже нам придется не просто представлять научному сообществу свою работу, а опровергать великого человека и построенную им модель, мы уверены: он ошибся и у нас еще есть шанс. И мы так близки.

Даже Рэндалл не осознает всей важности того, что он только что сказал.

— Полинг в статье планирует доказать важность ДНК — она не ниже, чем у белков — и рассказать о роли, которую она играет в передаче наследственных характеристик, самой сути жизни, — Рэндалл глубоко вздыхает и продолжает: — Новость о статье Полинга обескураживает сама по себе. Но этого мало. Его статья повлечет за собой еще одно неприятное последствие.

О нет, вздыхаю я. Надеюсь, это не то, о чем я подумала. Потому что последствия, которые я себе представляю, намного, намного хуже, чем публикация Полингом ошибочной статьи о структуре ДНК.

Ярость нарастает в голосе Рэндалла с каждым словом:

— Похоже, что, проиграв гонку за белками Лайнусу Полингу, Лоуренс Брэгг испугался проиграть гонку за ДНК. Он решил нарушить джентльменское соглашение, которое заключил со мной о разделе сфер исследований между Королевским колледжем и Кавендишем. Он снял запрет, не позволявший ученым из Кавендиша работать над ДНК, несмотря на то что мы занимались этим годами и почти достигли цели.

Кто-то охает. Честно говоря, я удивлена, что не охнули все вокруг. Потому что нарушить джентльменское соглашение между учеными, запустив исследования, которые уже ведутся в другой лаборатории, просто немыслимо.

Рэндалл продолжает:

— С этого момента обе наши лаборатории будут участвовать в гонке за выяснение структуры ДНК — и в каком-то смысле соперничать.

В лаборатории темно. Я закрыла жалюзи и дверь, чтобы ничто не помешало точности наблюдений. Я хочу, чтобы точки и пятнышки на пленке заговорили со мной на своем языке, доверили мне секреты структуры. «Нужно поторопиться, — шепчу я им. — Мое время на исходе».

Я располагаю снимок на световом коробе. Фокусируясь на паттернах, вижу разворачивающиеся передо мной спирали и цепи, которые их связывают. И вдруг не вижу вообще ничего. Лабораторию заливает ослепительный свет, и я теряю способность видеть.

Щурясь, я оглядываюсь на дверь. Вижу долговязую фигуру с высокой копной вьющихся волос. Когда глаза привыкают к свету, я понимаю, кто осмелился войти в мою лабораторию без приглашения, даже не постучав из вежливости. Джеймс Уотсон.

— Что вы здесь делаете? — выпаливаю я и в кои-то веки не ругаю себя за несдержанность. Уотсон заслуживает резких слов — и за это грубое вторжение, и за свой снисходительный тон, которым он всегда ко мне обращается.

— И тебе приветик, — отвечает он со своим гнусавым американским акцентом.

Я решаю проигнорировать его грубую реплику.

— Чем обязана?

— Рози, знаешь ли, я забрел сюда не совсем случайно.

— Меня зовут не Рози.

Он в замешательстве хмурится.

— Извини, я и правда думал, что это твое прозвище.

Я не чувствую насмешки в его тоне, но это не значит, что ее там нет. В конце концов, я знаю, откуда взялось прозвище «Рози», и могу представить себе множество уничижительных разговоров обо мне за кружкой пива в кембриджском пабе.

— Меня зовут Розалинд Франклин, и в любом случае между нами нет тех отношений, что позволяли бы прозвища. Можете называть меня доктор Франклин, — я редко настаиваю на этом официальном обращении, но почему-то здесь и сейчас это кажется абсолютно необходимым.

— Ладно-ладно, доктор Франклин, я оказался сегодня в вашем кабинете не без причины…

— Хотя и без предупреждения.

— Извините, что врываюсь, но свет был выключен, а дверь приоткрыта.

— Я абсолютно уверена, что дверь не была приоткрыта. Я тщательно закрыла здесь все, прежде чем включить световой короб. На самом деле, вы увидели, что в лаборатории темно, подумали, что тут никого нет, без стука открыли дверь и вошли.

Уотсон замер, я пользуюсь его замешательством.

— Вывод напрашивается сам собой: на самом деле вы хотели найти не меня, а что-то в моей лаборатории, — говорю я, догадываясь, что именно привлекло его сюда. Мои заметки и мои фотографии. Те данные, которые помогут ему в гонке за ДНК, в которую официально вступил Кавендиш, хотя, подозреваю, что тайком они давно в ней участвовали. Но я не осмеливаюсь делать такие заявления даже Уотсону. Ведь у меня нет доказательств.

— Вы все неправильно поняли. — Он лезет в портфель, достает перевязанную пачку бумаг. — Я пришел предложить вам рукопись Полинга. Протянуть оливковую ветвь, так сказать.

Мне на самом деле хотелось бы прочитать статью перед публикацией, но я не доставлю Уотсону такого удовольствия. Это предложение рукописи Полинга — лишь уловка, прикрытие на случай, если придется объяснять незаконное проникновение в мою лабораторию. Он меня за дурочку держит?

— Мне не нужно читать статью Полинга, чтобы знать, что в ней полно ошибок.

— В самом деле? — Кажется, он удивлен. Уверена, сам он при первой же возможности бросился читать текст Полинга и только сейчас начинает его осмысливать. Его знания и опыт работы с ДНК невелики.

— В самом деле, — я позволяю себе усмехнуться. — Его модель выглядит точно так же, как ваша. И она настолько неверна, насколько это вообще возможно.

Его немного мальчишеское лицо искажается гневом:

— Вы ничего не понимаете. Вы безнадежны в интерпретации кристаллографических изображений. Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы изучили теорию и пришли к выводу, что формы ДНК «А» и «В» представляют собой спирали и что все отклонения на изображениях связаны с тем, что спирали вставлены в кристаллизованные лестницы. Забудьте о своих проклятых бесконечных рентгеновских снимках и о своей одержимости неопровержимыми фактами.

Я ошеломлена его словами. Откуда столько ярости и желчи? Он повторяет вслед за Уилкинсом или это кричит его собственная неуверенность? Это хуже, чем непрофессионализм. Это в высшей степени грубо, оскорбительно и против всех правил. Я закипаю от ярости, а потом вдруг ситуация начинает смешить меня — этот новичок без опыта обвиняет меня в бесполезности, — и я начинаю смеяться.

— Ценное замечание! Вы, должно быть, единственный ученый в мире, которому ни к чему неопровержимые факты. Не говоря уже о том, что вы, вдобавок, кристаллограф мирового класса. И долго и упорно трудились, исследуя ДНК и экспериментируя с ней, не так ли? — со смехом говорю я, но в конце концов мне надоедает притворяться, будто я не понимаю, что тут происходит. — Да как вы смеете, — я двигаюсь на него. — Как смеете вы прокрадываться в мой офис и, будучи застуканным, притворяться, будто принесли мне подарок и клеветать на меня. Это моя лаборатория, в моем отделе биофизики, вы вторглись в нее и нарушили мои границы.

Я подхожу к нему на шаг ближе, но он не отступает. В нем больше шести футов роста, он возвышается надо мной, и я тревожусь, не совершаю ли я ужасную ошибку. Рэй вернется только ближе к вечеру, и, как заметил Рэндалл, этот офис на отшибе. Услышит ли меня кто-нибудь, если я закричу? И сделает ли Уотсон что-то, из-за чего я закричу?

Я не могу сейчас думать об этом. Я должна действовать.

— Мы оба знаем, почему вы здесь. Брэгг снял запрет на исследования ДНК, и внезапно вы становитесь завсегдатаем в центре исследований ДНК Королевского колледжа. Это не совпадение! Я видела вас здесь вчера и за два дня до этого. На самом деле, профессору Рэндаллу так надоело, что вы слоняетесь вокруг нашего подразделения, — я делаю паузу, чтобы эти слова хорошенько запали ему в голову, чтобы он понял, как он неприятен знаменитому Рэндаллу, — что он приказал Уилкинсу сделать так, чтобы вы больше не попадались ему на глаза.

С деланой невинностью он продолжает настаивать:

— В чем ты меня обвиняешь, Рози?

— А в чем ты виноват, Джимми?

В коридоре, за дверью кабинета, я слышу мужской голос, усиленный эхом. Дорого бы я дала, если бы именно сейчас в дверях моего офиса появился Рэндалл. Особенно после того, как у нас с ним состоялся захватывающий разговор, в ходе которого я объяснила, почему модель и рукопись Полинга ошибочны. После этого настроение Рэндалла улучшилось, и он дал мне полную свободу, лишь бы поскорее завершить работу. Он заново поверил, что мы можем победить в гонке, в которой мне по-прежнему не хочется участвовать.

Думаю, меньше всего Уотсону хотелось бы столкнуться с Рэндаллом в моей лаборатории. Мой начальник, скорее всего, пришел бы к тем же выводам, что и я. Так что, заслышав мужской голос, Уотсон широкими шагами устремляется к двери и исчезает за ней, не сказав больше ни слова.

Солнце еще не взошло, а я уже отпираю дверь офиса на следующее утро. Суббота — день, когда мне почему-то все тяжелее и тяжелее вставать спозаранку. Обычно я не запираю свой офис и лабораторию, но вчерашняя перепалка с Уотсоном оставила меня в смятении. Насколько решительно он настроен выиграть гонку за ДНК теперь, когда Брэгг разрешил ему заняться этим, а модель Полинга оказалась ошибочной? Может ли он попытаться заглянуть в мои исследования без разрешения? Как далеко он готов зайти? Уотсон уже видит себя пересекающим финишную ленточку в компании Крика и бог знает кого еще. Я это понимаю, но ему нужны данные, а они есть только у меня.

Осматриваю офис и лабораторию: кажется, всё на своих местах, ничего не тронуто. Приготовив себе кофе, как в labo, готовлюсь к долгому рабочему дню. Бернал согласился перенести дату моего выхода в Биркбек на середину марта, но не позже, и мне нужно завершить модели форм A и B, не говоря уже о том, чтобы закончить три статьи о работе в Королевском колледже, которые будут подписаны моим именем и именем Рэя и опубликованы в апреле. Первая статья сообщает об открытии двух форм ДНК и условиях перехода от сухой к кристаллической форме и прилагает самые четкие изображения обеих форм, которые сделали мы с Рэем. Вторая статья делится всеми данными и расчетами рентгеноструктурного анализа формы A, полученными нами с Рэем за последние шесть месяцев, и последняя статья в общих чертах резюмирует наше исследование формы B. Каждая по-своему значима и важна и вполне может опередить Уотсона и Крика и кого-то еще из Кавендиша.

Я сортирую данные для статей и вдруг слышу, как в коридоре хлопает дверь. Я вздрагиваю, испугавшись, что это вернулся Уотсон. Но потом вспоминаю, что в здание не войти без ключа, и другие ученые тоже приходят сюда по субботам.

И лишь когда спустя несколько секунд в офис заглядывает Рэй, я совершенно успокаиваюсь.

— Слава богу, это вы. А я думаю, чьи это шаги в коридоре, — говорю я вместо приветствия.

— Я так рад, что застал вас здесь.

Я смеюсь, но кажется, он не понимает, что тут смешного.

— Я всегда здесь по выходным, Рэй. Вас обычно тут нет по субботам, но это и понятно.

— Правда. Я должен был знать, — говорит он, вяло улыбаясь.

— Да, я думала, вы знаете. Как вам удалось убедить Мэри и мальчиков отпустить вас сегодня утром? — спрашиваю я, продолжая сортировать данные.

Он садится на стул напротив меня и стопок бумаг.

— Когда я сказал ей, о чем мне нужно поговорить с вами, она настояла на том, чтобы я пришел. Мне не пришлось ее уговаривать.

Я перестаю сортировать материалы, смотрю на Рэя. У него покрасневшие глаза — то ли из-за раннего подъема, то ли из-за лишней кружки пива, выпитой вчера вечером. Еще сегодня в нем чувствуется какая-то тяжесть, совсем не похожая на ту легкость, которую он обычно привносит с собой, появляясь в комнате. Что-то не так.

— Что случилось, Рэй? Все нормально?

— Сомневаюсь, — его голос дрожит.

Я протягиваю руку, чтобы утешить его, но такой жест настолько нетипичен для меня, что Рэй на него не отзывается.

— Расскажете?

Он глубоко вздыхает:

— Это история в двух частях, и вплоть до вчерашнего вечера я не понимал, как сложить эти кусочки пазла.

— Расскажите. Уверена, все не так плохо, как вы думаете.

— Нет, я уверен, что плохо. Вчера вечером я как обычно пошел в паб с Уилкинсом и его приятелями. И с нами пошел этот парень Уотсон.

— О нет, — охаю я, жалея, что не рассказала Рэю о своем вчерашнем столкновении с Уотсоном. Я побоялась, что Рэй, всегда готовый встать на защиту, может с ним подраться, если наткнется на него в коридорах Королевского колледжа. Поверить не могу, что Уилкинс решится пригласить Уотсона в паб, особенно после слов Рэндалла.

— Да-да. После пары кружек у Уотсона развязался язык, и он похвастался, что его команда в Кавендише — то есть он и Крик — собираются построить идеальную модель ДНК, сначала форму B, затем спиральную форму A. Я подшучивал над ним, даже насмехался из-за катастрофических ошибок в их первой модели. Но это — и конечно пиво — только раззадорило его, и он рассказал, что новая модель будет совсем другой и чем она будет отличаться…

Я подаюсь вперед, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь понять, к чему ведет Рэй. Почему ему так тяжело рассказывать об этом? Потому что он вел себя не радушно, как всегда, а подначивал Уотсона? Только ради информации из первых рук я поддерживаю его походы в бар с Уилкинсом.

— Уотсон упомянул отчет Совета по медицинским исследованиям, который мы подготовили. Он знаком со всеми данными, что в нем были, и планирует построить свою модель основываясь на них — на наших данных.

У меня кружится голова.

— Но как он получил отчет? Он же предназначался только для членов комитета!

И мы одновременно вскрикиваем:

— Перуц!

Очевидно, руководитель биофизического отдела, в котором работают Уотсон и Крик, передал этот отчет своим ведущим ученым, как только Брэгг снял запрет на работу с ДНК. Несмотря на то, что это запрещено. Уотсон и Крик не являются членами биофизического комитета Совета по медицинским исследованиям.

Перед моим глазами встает образ Перуца, и я еще раз обдумываю ситуацию.

— Перуц выглядит порядочным человеком. Не верится, что он мог перейти границы и передать отчет Крику и Уотсону. Мог ли Уилкинс заполучить отчет и передать его им?

— Я тоже об этом подумал, но, во-первых, я не уверен, что Уилкинс располагает окончательным отчетом. А во-вторых, он был там, когда Уотсон проболтался, и на его лице не промелькнуло ни тени вины, они даже не переглянулись как-нибудь странно с Уотсоном.

Я доверяю оценке Рэя, он отлично разбирается в людях. Я вскакиваю и начинаю мерить комнату шагами:

— Как бы Уотсон ни добыл наш отчет, это дает ему и Крику незаслуженное преимущество. Но что мы можем сделать? Попросить Крика и Уотсона отказаться и не использовать его? Они начнут отрицать, что он у них вообще есть. Может, стоит пожаловаться Рэндаллу?

— Рэндалл не любит нытья.

— Действительно. Но считается ли жалоба на незаконное получение научной информации нытьем?

— Полагаю, вы правы.

— Я надеюсь, у Крика и Уотсона все-таки нет отчета Совета по медицинским исследованиям, но, даже если они его все-таки получили, там приводятся самые общие данные. Сомневаюсь, что им хватит деталей, — я это говорю, чтобы успокоить себя или утешить Рэя? И тут же я продолжаю: — Но в нем есть предварительная информация о внешней спирали, в которую, предположительно, вписываются основания фосфорной кислоты. Эти сведения им пригодятся, если они действительно решат создать еще одну модель.

— О нет, — бормочет Рэй себе под нос и опускает взгляд к полу. — К сожалению, это еще не все, Розалинд. Это была только первая часть ужасной истории.

— Нет, — я снова сажусь. — Что может быть хуже, чем новость, которой он уже поделился?

— Вы помните, что Рэндалл отклонил вашу просьбу руководить моей диссертацией после вашего ухода?

— Конечно, — отвечаю я. Хотя я знала, что не принято, чтобы диссертацией аспиранта руководил ученый, покинувший университет, присуждающий степень, я думала, что Рэндалл может сделать исключение для Рэя и меня, поскольку мы почти завершили наше исследование. Тем не менее отказ Рэндалла меня не удивил.

— А значит, мне надо найти другого руководителя, и единственным возможным кандидатом оказался Уилкинс, — поморщившись говорит Рэй, демонстрируя, что это неизбежное зло. — На прошлой неделе я встречался с ним, и он пожелал ознакомиться с моими успехами, чтобы оценить, готов ли он взять на себя руководство мною.

— Это вполне нормально.

— Да, — кивает он, но мое утешение не подняло ему настроение. — Мы просмотрели мои записные книжки и наши изображения. Он долго изучал «Фото 51», и я пожалел, что показал его ему.

— Вы вынуждены были предоставить ему доступ, Рэй. Иначе он не согласился бы взять вас под свое крыло.

— Верно, — он умолкает, глубоко вздыхает и продолжает: — Но я боюсь, что знакомство Уилкинса с нашими изображениями могло сыграть против нас вчера вечером.

— Что вы имеете в виду?

— После того как Уотсон заявил, что у него есть доступ к отчету Совета по медицинским исследованиям, он и Уилкинс взяли еще по пинте и начали шептаться. Они отошли в сторонку, так что я не мог разобрать, о чем они говорят. Но через несколько минут они попрощались, и я услышал, как Уилкинс бросил одному из парней, что ему нужно зайти в лабораторию, потому что он что-то забыл. Затем Уотсон и Уилкинс ушли вместе.

Рэй замолкает, и я догадываюсь, что это та катастрофическая новость, к которой он меня подводил. Но она не производит на меня того ошеломляющего впечатления, что он ожидал.

— И что? — спрашиваю я.

— Это и есть вторая часть истории. У меня нет доказательств, но я подозреваю, что Уилкинс показал Уотсону часть нашего исследования. Наши записные книжки или снимки, я не знаю.

Теперь я понимаю, и от тревоги меня начинает мутить. Действительно ли Уотсон получил и отчет для Совета по медицинским исследованиям, и плоды наших трудов? Но тут я вспоминаю кое-что обнадеживающее.

— Не волнуйся, Рэй. Я заперла двери лаборатории и моего кабинета вчера вечером, — говорю я и рассказываю ему об инциденте с Уотсоном. — Тебе не о чем беспокоиться, Уилкинс не мог показать Уотсону наши исследования.

Выражение лица Рэя не меняется. Наоборот, он кажется еще более подавленным.

— Розалинд, ключ есть не только у вас.

Три недели проходят в постоянной, безумной работе, призрачные псы Кавендиша наступают нам на пятки, словно мы герои истории Артура Конана Дойла о Баскервилях. Что еще мы с Рэем можем поделать? У нас нет другого пути, кроме как идти вперед. Не имея ясных доказательств неправомерных действий, мы не можем заявить о своих подозрениях. Настоящий ученый никогда не делает утверждений без доказательств, а мы прежде всего ученые.

Дата моего увольнения утверждена — пятница, ١٣ марта. Я должна приступить к работе в Биркбеке 16 марта и ни днем позже, но мы с Рэем умудряемся закончить две статьи для Acta Crystallographica, а также третью для Nature и отправить их на публикацию. Статьи выйдут лишь в апреле. Я просила о более ранней дате выхода, но журнал ответил, что у них очередь и это невозможно. Мы надеемся, что наши статьи, представляющие новые данные о структуре ДНК, будут опубликованы прежде, чем Кавендиш представит что-то, подготовленное на основе наших исследований. После того как статью Полинга в Nature раскритиковали, и заслуженно, в гонке за структурой ДНК остались лишь мы и Кавендиш.

Между тем, мы с Рэем начинаем строить модели. Располагая обширными данными по обеим формам и взглянув на всю картину с высоты птичьего полета, я вижу, что обе формы, А и В, действительно являются двухцепочечными спиралями. Этот вывод дался огромным трудом, и мы переходим к заключительному этапу — конструированию пар оснований ДНК: аденина, цитозина, гуанина и тимина, и выясняем, какие пары вписываются в определенный мною диаметр спирали. Разместив фосфатный остов снаружи, а основания внутри, я надеюсь увидеть возникающий узор, раскрыть секрет репликации и передачи признаков. Я почти у цели; решение маячит на периферии зрения и сознания. Мне нужно лишь продолжать работу, посвятить ей еще немного времени, и ответы на вопросы о функционировании пар придут. Дух захватывает от мысли, что секрет жизни почти в моих руках.

К большому разочарованию мамы и папы, настойчиво желавших увидеться со мной, единственный перерыв в работе, который я себе позволяю, — это встреча с Адриенн, которая приехала в Лондон с кратким визитом для презентации. Я ухожу с работы неприлично рано, чтобы выпить с ней чаю в отеле «Сент-Эрмин». Заскакиваю домой надеть одно из модных платьев, которые я так редко ношу. Открыв шкаф, смотрю на четыре ярких наряда: какими покинутыми они выглядят. Когда я в последний раз носила что-то, кроме белых блузок, темных юбок и лабораторных халатов? Кажется, на праздничном ужине в честь Хануки в декабре? Так много времени прошло, что и не вспомнить точно.

Надев нарядное платье, расчесав волосы и заколов их по бокам, я пудрю нос и наношу красную помаду на обычно ненакрашенные губы. Смотрю на себя в зеркало. Как я исхудала. Давно ли я выгляжу такой истощенной и уставшей? И темные круги под глазами будто углем нарисованы. Надо позвонить Урсуле — пусть посоветует косметику, чтобы их замаскировать.

Тем не менее я готова встретиться со своей наставницей. Как бы я хотела, чтобы она жила в Лондоне. Может, ее мудрые и спокойные советы не дали бы мне оказаться в том бедственном положении, в которое я попала в Королевском колледже? Хотя Энн, Витторио и Урсула — и даже Колин с женой — все выслушивают меня и сочувствуют, но сильная, направляющая рука моей наставницы, знающей игроков и институты, а также представляющей невыносимость моего положения, была бы бесценной.

Я выхожу из такси, портье открывает дверь, я в холле отеля «Сент-Эрмин». Хотя он и не так роскошен, как «Савой», где семья Франклинов частенько проводит семейные чаепития, это симпатичное место с богатой историей. Я замечаю Адриенн в лобби за уютным столиком на двоих у мраморного камина.

Мы обнимаемся, радуясь на нашей долгожданной встрече. Когда мы устраиваемся в креслах, меня вдруг охватывает робость, я не решаюсь говорить о последних событиях в гонке за ДНК. Что подумает Адриенн? Ведь ей-то удалось за многие десятилетия карьеры избежать грубости и обид. Может, я сама сделала что-то не так, совершила какой-то неверный шаг, который привел к непреодолимой вражде с Уилкинсом и учеными из Кавендиша? Я опасаюсь, что тоже невольно способствовала этой гонке за ДНК.

Вместо этого на французском, который я уже подзабыла, я беседую об Адриенн и ее дочери. Когда этот разговор утихает, я с необычайной ловкостью меняю тему на Париж и политику, искусство и оперу — все что угодно, кроме Королевского колледжа и ДНК.

— Вы думаете, я не заметила, что вы говорите обо всем, кроме себя? — спрашивает она. — Как ваша семья?

— Они в порядке. Все так же.

— Вы имеете в виду их отношение к вам?

— Да. Они по-прежнему не понимают моей преданности науке и беспокоятся из-за того, что я слишком много тружусь.

Она смеется.

— Как продвигается ваша научная работа?

Я вздыхаю и словно теряю внутреннюю опору. Я вложила всю энергию в то, чтобы сохранить лицо перед Адриенн, но сейчас, когда она спросила напрямую, я сдуваюсь, как воздушный шар.

— С чего начать?

— Может, с того, на чем мы остановились в прошлый раз? Вы были в Париже в декабре, год назад, а с тех пор ваши краткие письма наверняка не могли передать всю картину.

Париж. Упоминание об этом месте вызывает у меня странную смесь радости и отчаяния. Дружелюбие labo, уважение коллег — и мужчин, и женщин; принятие — осмелюсь сказать, даже чествование меня как личности, со всей моей странностью и прямолинейностью, и, конечно, сам город. Как снова оказаться в столь подходящей мне атмосфере? Будь проклят Жак Меринг. Будь проклята я за свою глупую доверчивость, за то, что влюбилась в него, а потом пожертвовала этой обстановкой, когда он устал от меня и мне стало неуютно в его присутствии.

Слезы набегают на глаза, но я отгоняю их волной гнева, начиная рассказывать об Уилкинсе, Уотсоне, Крике и несправедливости этой глупой гонки. Когда я заканчиваю, Адриенн спрашивает:

— Я вижу, насколько эти поиски захватили вас, и пусть вы столкнулись с ужасной ситуацией — худшей, о которой я когда-либо слышала, но вы ищете ответ на одну из центральных научных загадок. Это Святой Грааль для многих.

Меня удивляет, что она упоминает христианскую легенду, хотя полагаю, что рассказы о Короле Артуре значимы не только для христиан.

— Но это не мой Святой Грааль, Адриенн. Да, были моменты, когда важность этого исследования захватывала меня. Да, были мгновения, когда я представляла, как раскрываю секреты ДНК и получаю признание за этот проект, особенно когда я была так близка к цели. Мне нужно несколько недель, максимум два-три месяца, чтобы разгадать структуру ДНК. Но…

Адриенн, с элегантностью, свойственной француженке, перебивает меня.

— Но вы должны уйти…

— Да, — говорю я. — Я два года работала не покладая рук, в основном в одиночку, меня поддерживал лишь один, но замечательный и преданный помощник, а некоторые коллеги сплетничали про меня между собой и клеветали публично. А теперь на мои исследования посягают те, кто сами назначили себя моими врагами. Они хотят сократить себе путь к открытию и построить модель, используя не свои независимые исследования, а мои с таким трудом добытые данные — мои рентгенокристаллографические изображения, а также все измерения, которые я собрала и включила в отчет Совета по медицинским исследованиям. Я не могу больше участвовать в этом безумии, даже если это означает, что я уйду, не закончив работу полностью. Не завершив свою модель ДНК.

— Я вижу, как это сказывается на вас, моя дорогая Розалинд, — на вашем взгляде, на вашем весе, вашем духе, — она легко касается моей руки. — Но мне не нравится, что ваша жертва останется напрасной. Вы вложили всю себя в эту работу. Может, не стоит уходить до окончания гонки?

— Мне предложили другую работу — исследовать вирусы в Биркбеке под руководством Бернала. Я не надеюсь, что там будет как в labo, я знаю: Лондон — не Париж. И мне придется распрощаться с новенькой, блестящей, ультрасовременной лабораторией Королевского колледжа ради собранной с миру по нитке лаборатории в обычном жилом доме. Но там я смогу качественно и достойно делать свое дело в компании ученых, которые не считают меня отвратительной. И я восхищаюсь позицией Бернала, который считает, что наука должна служить первичным нуждам человечества, таким как здоровье и справедливость, даже если он так думает из-за своих марксистских убеждений. И поскольку я уже перенесла дату выхода в Биркбек на три месяца, я не могу откладывать дальше, рискуя потерять эту возможность.

— Кажется, у вас нет выбора, дорогая, — ласково говорит Адриенн и обнимает меня.

— Возможно, это мой последний и лучший шанс захватить еще немного того, что у меня было в Париже, — шепчу я в ее объятиях.

— Чему вы, черт подери радуетесь? Это ведь не наша лаборатория ухватила удачу за хвост! — голос Рэндалла гремит по коридору, и вся наша группа вздрагивает из-за этой вспышки гнева. Обычно Рэндалл придерживается спокойного и дружелюбного стиля общения. Марианн, Фреда и Алек тут же скрывают недоумение, а вот Рэю сложнее дается сделать вид, будто не происходит ничего особенного. Все обеспокоены. Что случилось?

Мы собрались около офиса Рэндалла, чтобы отправиться на мой прощальный обед. Обычно такие мероприятия проходят в университетской столовой, но ради меня наш начальник зарезервировал стол в «Симпсонс ин зе Стрэнд», одном из старейших ресторанов Лондона, где даже сегодня, когда еда по карточкам, умудряются подавать великолепное жаркое. Милый и неожиданный жест в честь моего последнего дня в Королевском колледже.

В офисе Рэндалла слышны шаги, а мы притворяемся, будто увлеченно беседуем о необычайно теплой погоде, установившейся в эти дни. Сложно не заметить, насколько все удивляются, когда из офиса Рэндалла выходит Уилкинс. Так это на него кричал начальник? Можно было бы ожидать, что Уилкинс будет выглядеть огорченным, но нет — он улыбается.

— Рад видеть вас всех здесь. Это сэкономит мне кучу времени — можно поделиться новостью со всеми разом. Одним выстрелом одного зайца или как там говорится, — слишком уж лучезарно улыбается Уилкинс.

Рэю как-то удается отрешиться от странности этой ситуации и изобразить ответную улыбку. Видимо, натренировался за долгие вечера в пабе, когда он слушал и притворялся.

— Рад видеть вас, Морис. Что же это за новость?

— Вчера после обеда я был в Кавендише. Кендрю позвонил мне и сказал, что я должен примчаться следующим поездом и увидеть, что придумали Крик и Уотсон.

Кендрю вызвал только Уилкинса, чтобы показать работу Крика и Уотсона? В последний раз меня он тоже посчитал нужным позвать. У меня внутри все сжимается при воспоминании о том визите в Кавендиш, кажется, будто комната раскачивается. Неужели он скажет то, чего я так боюсь? Те самые слова, что разгневают и разочаруют меня? Не могу представить другого повода, который мог бы привести Рэндалла в такую ярость, но и не верится, что это возможно.

Волосы спадают на лоб Уилкинса, он взволнованно выкрикивает:

— Они раскрыли ее! Уотсон и Крик обнаружили последние фрагменты структуры ДНК. Мы уже знали, что фосфаты образуют двойной внешний спиральный каркас, а основаниями эти спирали обращены друг к другу подобно ступеням винтовой лестницы, но Крик и Уотсон узнали, что две пары оснований аденин и тимин, а также гуанин и цитозин образуют ступени, соединяющие поручни. И они обнаружили еще кое-что — когда спирали расходятся, каждое из оснований ищет свое комплементарное основание, образуя новые ступени, идентичные старым, — он поворачивается и многозначительно смотрит на меня, с неприкрытой издевкой. — Все, что нужно было сделать, это построить модель, на чем я все это время настаивал.

Я молчу, переваривая сказанное Уилкинсом о структуре ДНК, и лишь отмечаю про себя, что он и не подумал отдать мне должное за открытие того, что фосфаты находятся снаружи. Предложение Крика и Уотсона имеет смысл, и на долю секунды — прежде чем я осознаю несправедливость этой ситуации и тут же напомню себе, что неважно, кто сделал открытие первым, — простая красота внутренней структуры ДНК обрушивается волной на меня. Как прекрасна и грациозна природа. Это решение мелькало у меня на периферии сознания. Я уже давно вычислила структуру и размеры спирали и сформулировала теорию о взаимозаменяемости оснований, от этого оставался крошечный шажок к конкретным сочетаниям аденина, тимина, гуанина и цитозина. Если бы у меня было чуть больше времени, несомненно, я бы выполнила работу до конца и смогла бы заявить, что это полностью мое открытие. Но время — одна из многих вещей, украденных у меня Уилкинсом.

Но как они смеют объявлять это открытие своим собственным? Это я после двух лет исследований со всей определенностью доказала, что ДНК — это двойная спираль, каждая представляет собой фосфатную цепочку снаружи, и это я произвела все необходимые расчеты для построения модели. На самом деле я почти разгадала загадку внутреннего устройства ДНК, и я почти построила модель, опирающуюся на мои собственные исследования. Когда я думаю об обмане, на котором строится модель Крика и Уотсона, — о том, как им удалось совершить этот прорыв без каких-либо собственных исследований — Уилкинс, Рэй и все остальные вдруг словно отдаляются от меня. Я слышу их голоса, вижу лица, но кажется, будто я оказалась под водой и волны качают меня.

— Боже, как же им это удалось? — с притворной наивностью спрашивает Рэй. Наши мысли, если не сказать наши подозрения, совпадают. — Брэгг снял запрет на исследования ДНК меньше шести недель назад.

— Быстрые исследования, — отвечает Уилкинс с самодовольной ухмылкой.

— Но как им удалось собрать достаточно данных о структуре ДНК за шесть недель? Нельзя же построить модель, опираясь только на идеи и гипотезы, — поддразнивает Рэй Уилкинса, но в голосе его слышится растерянность. Только я догадываюсь, к чему он клонит.

Я выныриваю в реальность. Серьезность и ужас заявления Уилкинса становятся очевидными. Я не могу играть в долгую игру Рэя, держать паузу и молчать. Уилкинс этого не заслуживает. Этот человек не смог бы построить модель, он не смог бы сделать и толкового рентгеновского изображения, даже если бы попытался, и сомневаюсь, что он хотя бы пытался.

— Я вижу лишь один способ, как они могли получить достаточно исследований для построения модели, — произношу я, четко выговаривая каждое слово, чтобы смысл был абсолютно ясен. И многозначительно смотрю на Уилкинса. — Уотсон уже несколько недель вынюхивал что-то в Королевском колледже.

Лицо Уилкинса заливается краской — уверена, я попала в точку.

— Ну, м-м-м-м…

Как раз в этот момент Рэндалл выбегает из своего кабинета.

— О, я вижу, Морис поделился с вами своими хорошими новостями. Почему он так рад этим достижениям, выше моего понимания. Я, например, в ярости.

Мы, все как один, отводим глаза. Никто не хочет подвернуться Рэндаллу под горячую руку. Хотя я рада видеть, что Рэндалл зол на Уилкинса.

— Ну и бардак. Два года работы, Розалинд так близка к завершению. В следующем месяце у нее выходят статьи, описывающие ее революционные открытия. Но из-за того, что Брэгг нарушил свое обещание, а Розалинд вынуждена уйти… — Рэндалл смотрит на Уилкинса, и, клянусь, я вижу обвинение в его глазах.

— Но, сэр, — вмешивается Уилкинс. — Как я уже говорил вам, я заключил сделку с Кавендишем.

Я отмечаю, что Уилкинс не говорит, что заключил сделку с Криком или Уотсоном. Он тщательно избегает упоминания их имен теперь, когда Рэндалл здесь. Я уверена, что Уилкинс не хочет напоминать Рэндаллу ни о частых визитах Уотсона в Королевский колледж в последнее время и о своей дружбе с Криком, Уотсоном и младшим Полингом. Логические выводы из этой информации компрометирующие.

— Кавендиш напишет для Nature о своей модели и гипотезе, а мы — я имею в виду Королевский колледж — опубликуем свои исследования в том же номере Nature. Таким образом, вклад Королевского колледжа будет признан, — говорит Уилкинс.

— Морис, я глава этого подразделения, а не вы. Только я имею право заключать сделки. Нарушив наше джентльменское соглашение держаться подальше от ДНК, Кавендиш доказал, что ему нельзя доверять. Я не хочу, чтобы вы заключали с ними какие-либо соглашения о публикациях. У вас нет на это прав. — Лицо Рэндалла кирпичного цвета, галстук сбился набок. Он поворачивается ко мне. — Розалинд, я знаю, что это ваш последний день, но я хочу попросить об одолжении. Могли бы вы написать дополнение к одной из своих статей, добавив туда собственные выводы? Я позабочусь, чтобы они были опубликованы в том же выпуске Nature, что и статья Крика и Уотсона.

Меня захлестывает ярость, но я должна сдерживать ее, особенно сейчас.

— Конечно, сэр. Я была бы рада, если бы наши исследования, проведенные здесь, в Королевском колледже, получили хотя бы часть того признания, которого они заслуживают. Надеюсь на ваше понимание, что все лавры были бы нашими, если бы у нас было хоть немного больше времени.

— Разве мы не празднуем сегодня, мисс Розалинд? Мы же собирались отметить твой уход из Королевского колледжа шампанским и изысканным ужином. И поднять тост за твою новую должность в Биркбеке. — Урсула тянется губами к бокалу «Моэт и Шандон», искрящемуся даже сильнее, чем ее кобальтовое платье с пышной юбкой, украшенное бисером такого же синего оттенка. Она идеально смотрится на фоне ярко-малиновых банкеток ресторана «Рулс», работающего в Лондоне уже полтора столетия.

— Мне жаль, мисс Урсула. Я ни с кем не смогла бы сейчас встретиться, лишь с тобой. Просто вчера, когда я прощалась с Королевским колледжем, кое-что случилось и я в замешательстве. — Я разглаживаю свое менее модное фиолетовое платье с узором, купленное в Париже более пяти лет назад. Желудок беспокоит меня уже несколько недель и поэтому я не тороплюсь пригубить свое шампанское. Так же как я по возможности старалась уклоняться от неизбежных обсуждений важных событий последнего времени — недавней смерти Сталина и коронации королевы Елизаветы этим летом.

— Что случилось? Расскажи! Ты всегда так неохотно говоришь о работе, — она делает глоток из своего бокала и добавляет: — Если только не придется обсуждать научные детали, которые выше моего понимания.

Я смеюсь. Урсула всегда притворяется, будто ничего не понимает в моей работе, но, по правде говоря, она чрезвычайно умна, мы вместе учились в школе Святого Павла. Просто ее не затянул научный мир, и она уступила давлению семьи, подталкивавшей ее к замужеству. Ну или просто ее покорил ее восхитительный муж Фрэнк.

— Если ты настаиваешь, — отвечаю я и начинаю рассказ о конфликтах в Королевском колледже. Хорошо еще, что мама и папа не вникают в эту историю со сменой работы — все их внимание захватили трое новорожденных внуков, которых подарили им трое моих братьев. — Теперь Крик и Уотсон пожинают лавры — благодаря моим исследованиям и, конечно, Уилкинсу — в то время как мы с коллегами из Королевского колледжа в спешке пишем статьи, чтобы получить хоть какое-то признание.

— Разве ты не сообщила своим руководителям о их поведении? Они совершили преступление.

— Мисс Урсула, у меня нет доказательств, что Уилкинс поделился моими данными с Криком и Уотсоном или что эти трое были в сговоре. Я исследовательница и не могу поступать вопреки собственным принципам и обвинять кого-то без доказательств. Без них мне никто не поверит, к тому же я женщина. Они просто скажут, что я завидую. Они и так считают меня истеричкой.

— Я знакома с этим ужасным Криком. Если Уилкинс и Уотсон из того же теста, то я не удивлена, что они присвоили твои исследования. Как это не по-джентльменски и безнравственно.

— К сожалению, это не преступление — не быть джентльменом, — горько усмехаюсь я. — Представь, у Рэя есть забавное предположение, что Уилкинс взъелся на меня из-за якобы неразделенных чувств, которые он испытывал ко мне в начале моей работы. Мол, он так тщательно скрывал их за маской презрения, что я не могла их распознать.

— Почему тебе так трудно в это поверить? Ты красивая, блестящая женщина, и если он такой неуверенный в себе, как ты описывала, то им вполне могли двигать твой отказ от сотрудничества плюс его собственные неудачи в решении этой научной загадки, — она берет меня за руку. — Как бы там ни было, дорогая кузина, тебе надо было уйти из этого ужасного места. Я стала свидетельницей лишь малой толики тех унижений, которым они тебя подвергли, и это было невыносимо и неприемлемо. Тебя вынудили уйти. Одного взгляда на твое лицо достаточно, чтобы увидеть, какую цену тебе пришлось заплатить.

— Пожалуй, мне следует почаще пользоваться косметикой, — пытаюсь я смягчить ее слова иронией.

— Не пытайся сбить меня с толку шутками. Серьезно, мисс Розалинд, ни одна работа не стоит того, что Королевский колледж с тобой сделал.

Хотя мы с Урсулой очень близки, она все-таки не понимает, насколько я предана науке. Я объясняю:

— Но я бы не отказалась от этих лет, чтобы избежать мучений, мисс Урсула. Наука — это моя жизнь, дорогая кузина, и это лучшее, что у меня есть вместо религии. Через призму науки я вижу и понимаю мир, проживаю эту жизнь, и это мой способ быть благодарной. Разгадывая важнейшие научные тайны в Королевском колледже, я приближалась к пониманию самой жизни. И я ни на что это не променяла бы. Это моя вера.

— И ты просто позволишь им скрыться с награбленным? С твоими данными, исследованиями и фотографиями, над которыми ты работала годами? — Урсула кипит от возмущения, и я знаю, что, несмотря на свой небольшой рост, она готова встать на мою защиту и высказать этим мужчинам все, что о них думает.

Я не знаю, что сказать. И что поделать… Этот вопрос не дает мне покоя со вчерашнего дня, а до этого подспудно мучил меня еще несколько недель, и я так и не нашла правильного решения.

— Какой у меня выбор? Я могу либо утонуть в гневе, возмущаясь несправедливостью, обвиняя их в краже и использовании исследований, давшихся мне таким трудом, либо я могу продолжать жить, идти вперед и заниматься увлекательной, важной научной работой, которую я люблю.

— Ты благороднее меня, — вздыхает Урсула. — Что ты выберешь? Даже спрашивать не нужно.

— Мое будущее и мое признание, я надеюсь — еще впереди. Нужно оставить неудачу с Королевским колледжем позади.

Я слышу шаги на крутой лестнице, ведущей к моему офису. На пятом этаже старинного особняка, отданного Биркбеку, нет никого, кроме меня, а учитывая, что подъем в бывшее жилье прислуги довольно трудный, нежданные гости заглядывают редко. Кто же пожаловал сюда в этот стылый декабрьский день, который кажется еще более холодным из-за сквозняков, гуляющих на верхнем этаже здания восемнадцатого века, краснокирпичный фасад которого все еще испещрен следами бомбежек со времен войны?

— Тук-тук, — говорит кто-то за дверью вместо того, чтобы постучаться. — Как поживает моя стипендиатка фонда «Тёрнер и Ньюэлла»? — Это звание и финансирование сохранились за мной после ухода из Королевского колледжа.

Я узнаю голос. Это мой начальник, знаменитый Джон Десмонд Бернал, чья известность так велика, что коллеги называют его Мудрецом или по инициалам — Джей Ди. Он эксперт не только в кристаллографии — обучал самого Перуца, между прочим! — но и во всем остальном, от архитектуры до политики. Хотя в группу Бернала меня в первую очередь привлекло его мастерство кристаллографа, свою роль сыграло и то, что в нем нет постоянного стремления к чему-то наносному — славе, почестям, деньгам, которое так раздражало меня в последнее время в Рэндалле. Как и меня, Бернала в первую очередь интересуют знания, для нас обоих это своего рода религия, мы оба верим, что, стараясь на благо науки, мы одновременно служим человечеству в целом, себе и тем, кто придет после нас. Для меня эта вера более понятна и реальна, чем папино упование на загробную жизнь. Возможно, эта чистота устремлений делает для меня Биркбек гораздо более комфортным местом, чем Королевский колледж. А также нерелигиозность этого заведения — больше никаких клириков, бродящих по коридорам.

Как изменились мои ожидания со времен наивности и идеализма labo.

Я вскакиваю со стула, спеша поприветствовать Бернала.

— Какая нечаянная радость видеть вас здесь, сэр!

— Сколько раз я говорил вам, Розалинд, что не верю во всю эту иерархическую ерунду и обращение «сэр», — ворчит он, и я не удивляюсь. Бернал не скрывает своих симпатий к Советскому Союзу и его политике, так же, как и месье Марсель Матьё, тоже когда-то бывший моим руководителем. Но, как и месье Матьё, Бернал знает, что со мной на эти темы лучше не заговаривать — я четко дала понять, как мне отвратительна гонка вооружений и холодная война. Поэтому я узнаю о его марксистской деятельности — вроде встреч с Никитой Хрущёвым и Мао Цзэдуном — только из подслушанных разговоров, об этом шепчутся коллеги, когда босс отправляется в город или идет на обед. Возможно, из-за этих коммунистических убеждений Энн и невзлюбила его. Или, может, ей не нравятся какие-то его личные качества? Стоит спросить у нее в ближайшую субботу, когда поеду в Оксфорд — они с Дэвидом устраивают прощальную вечеринку перед возвращением в Америку.

— Называйте меня Джей Ди, а я буду обращаться к вам Розалинд, — предлагает он.

— Хорошо, — отвечаю я, но по привычке так и хочется добавить «сэр». Смогу ли я когда-нибудь без чувства неловкости обращаться к этому выдающемуся пятидесятидвухлетнему ученому неформально Джей Ди?

— Мне так жаль, что вам приходится пользоваться старым оборудованием в подвале, да еще прикрывать его и себя зонтиком, чтобы уберечь от протечек. Совсем не то, что ваша блестящая новая лаборатория в Королевском колледже.

— Пожалуйста, не извиняйтесь… — я обнаруживаю, что мне легче вообще никак к нему не обращаться, чем называть Джей Ди. — Мне здесь намного лучше, чем в Королевском колледже, и я в восторге от поставленной вами задачи.

Я говорю правду. Из времен Королевского колледжа мне не хватает только Рэя. Лишь его оптимизм, вдумчивость и дружба делали Королевский колледж сносным местом. Если бы я могла работать с ним здесь, это было бы «сказочно» — словечко, которое в последнее время полюбила Урсула. Мне не важно состояние лаборатории и офисов, но надежный друг и коллега стал бы большой поддержкой. Мне довольно одиноко здесь, в мансардном этаже.

Но Рэй, конечно, не может покинуть Королевский колледж, пока не получит докторскую степень. Мы не раз обсуждали это за ужином у меня дома, и, очевидно, ему понадобится изворотливость, чтобы достичь цели. Хотя работа со мной сделала его в каком-то смысле изгоем — и я не устаю извиняться за это — но он сумел сократить пропасть между собой и Уилкинсом, тот согласился руководить диссертацией Рэя, по крайней мере формально. Ночи в пабах не прошли даром. Но это «руководство» — лишь номинальное, так как Рэй тайно продолжает работать со мной и над своей диссертацией, и над еще несколькими статьями по нашим исследованиям. Уилкинсу, что бы он о себе ни рассказывал, недостает навыков и знаний, чтобы руководить Рэем. После прощального письма Рэндалла, в котором он обозначил, что дальше мне не стоит ни касаться темы ДНК, ни общаться с Рэем, нам приходится идти на ухищрения. Рэндалл даже не позвал меня на вечеринку Королевского колледжа по случаю выхода в Nature трех наших статей о ДНК, словом, оказался совсем не тем человеком, каким я его представляла. Не ожидала, что он зайдет так далеко, ведь он знает о моей роли в этих открытиях больше других.

— Рад слышать, но надеюсь, что в следующем году у нас появится новое оборудование. Мы разместили заказ у производителей и умоляли государственные организации о финансировании, но вы знаете, насколько я непопулярен. Мои запросы всегда оказываются внизу списка, — говорит он с извиняющейся улыбкой, и я понимаю, что, несмотря на блестящий ум и репутацию Бернала в научной среде, мы столкнемся со всеобщей неприязнью из-за его симпатий к коммунизму. — Я очень ценю ваш ум и талант экспериментатора — не хочется, чтобы вы теряли хоть секунду вашего времени. — Он делает шаг ко мне.

Он стоит слишком близко, но я не волнуюсь, хотя наслышана о его ужасной репутации донжуана — еще одна причина, по которой Энн его недолюбливает. Даже, когда я была в Париже, коллеги из лаборатории рассказывали о его легендарных успехах у женщин, что мне трудно понять, учитывая его ужасные зубы, обвисшие щеки и неухоженные густые волосы. Но, что бы я ни думала о привлекательности Бернала, он, кажется, содержит целый гарем: не только жену и пару любовниц, а также детей от всех них, но и то и дело крутит мимолетные интрижки — коллеги часто видят разных женщин, выходящих из квартиры, которую он снимает в соседнем доме. Говорят, там на стене есть фреска, нарисованная его другом, тоже коммунистом, Пабло Пикассо. Но я с самого начала — когда он пригласил меня выпить тет-а-тет — дала ему понять, что такое общение меня не интересует и что я общаюсь с коллегами только на мероприятиях. Ложь во благо.

Когда я обозначила границу, наши отношения с Берналом стали непринужденными и продуктивными. Он дал мне задание и оставил в покое. Мне нравится, что он доверяет мне и всем своим ученым; даже в вопросах протоколов безопасности — всё на наше усмотрение, главное раз в год проходить обязательный медицинский осмотр у университетского врача. Когда стало ясно, что заказанное мною специализированное кристаллографическое оборудование будут делать нескольких месяцев, он позволил мне завершить свою работу над ДНК несмотря на то, что Рэндалл запретил мне заниматься этой темой после ухода. Бернал поддержал мои поездки на конференции в Германию и Францию. Он отпустил меня в долгое путешествие в Израиль, где я смогла немного расслабиться, но это не убавило моего скептицизма по поводу идеалистической сионистской идеи построить еврейское государство.

— Хоть мне и хочется поработать с новым оборудованием, я вовсе не теряю времени. Поездка в Израиль натолкнула меня на несколько интересных рабочих идей. — Я знаю, что он ценит людей, уверенных в себе, и смотрю ему прямо в глаза. — У меня появились гипотезы насчет кислоты, которую вы поручили мне исследовать.

— Не терпится узнать, что вам удастся открыть, — улыбается Бернал. — Спасибо за ваше терпение в ожидании нового года.

Я улыбаюсь в ответ, думая о предмете своего нового исследования — рибонуклеиновой кислоте, важной родственнице ДНК, которую обнаруживают во всех клетках, включая вирус табачной мозаики, на примере которого я и буду изучать РНК. Вирус табачной мозаики — самый первый из открытых вирусов, на нем проходят почти все исследования структуры вирусов и, как следствие, структуры рибонуклеиновой кислоты, или РНК. Выяснить, как устроена РНК и какова ее роль в размножении вирусов — серьезная новая задача, к тому же напрямую связанная с моей работой над ДНК. Сложно переоценить, насколько важными окажутся результаты моих исследований для понимания таких разрушительных и широко распространенных вирусов, как возбудитель полиомиелита.

Новая работа будоражит меня, и я знаю, что правильно сделала, оставив прошлые обиды позади. Утешает и то, что модель Крика и Уотсона не снискала немедленного признания и восторга научного сообщества, которых они ожидали, но, по правде говоря, постепенно их концепция приобретает сторонников. Путешествия, новые горизонты, начальник, который меня уважает: кажется, год в Биркбеке можно сравнить с раем на земле. Если бы я верила в рай.

С зонтом в руке я выхожу из своего кабинета, намереваясь спуститься вниз на шесть лестничных пролетов — в подвал, чтобы подготовить пару экспериментов. По крыше стучит дождь, а значит, мокро будет не только на улице, но и в цокольном этаже, в лаборатории. Лучше бы, конечно, все отложить и не мокнуть, но я на полпути к новому снимку и хочу убедиться, что правильно рассчитала угол для камеры North American Philips.

Сбегая по лестнице с чердака, я натыкаюсь на бодрого парня в огромных очках и с темными кудрявыми волосами.

— Здравствуйте. Могу я вам чем-то помочь? — предлагаю я, думая, что он заблудился, ведь я не назначала сегодня никаких встреч и никого не жду.

— Можете. Я ищу доктора Розалинд Франклин, — у него мелодичный акцент, средний между английским и австралийским, но какой-то особенный.

— Это я.

— Очень, очень рад, — он приветственно протягивает одну руку, стараясь удержать другой коробку. — Приятно познакомиться. Я Аарон Клуг, мы будем соседями по этажу.

Я правильно его поняла? Он будет моим соседом здесь, на бывшем чердаке для прислуги? Наверное, администратор Биркбека должен был направить официальное уведомление, но тут игнорируют формальности. А поскольку на последние пару недель Бернал уехал в Европу, такие мелочи никого сейчас не волнуют.

— Добро пожаловать, — говорю я с улыбкой, словно ждала его. А что мне еще остается, кроме как быть гостеприимной? В любом случае приятно, что в этом огромном, продуваемом сквозняками пространстве я буду не одна. Если только сосед не окажется очередным Уилкинсом.

Я замечаю еще одну коробку на ступеньке позади него. Должно быть, он поставил ее, заслышав мои шаги, чтобы освободить проход. Очень заботливо с его стороны. Я тянусь за потрепанной коробкой:

— Давайте помогу. И покажу вам вашу новую берлогу.

— Буду очень признателен, — говорит он.

Я поднимаюсь обратно и не могу удержаться от вопроса:

— Вы из Южной Африки?

— Да, — в его голосе звучит удивление. — Не многим удается разгадать мой акцент, хотя я и не коренной южноафриканец. Мои родители переехали туда из Литвы, когда мне было два года, что, оглядываясь назад, оказалось мудрым решением.

Я оборачиваюсь к нему:

— Почему?

— Это спасло нас от концентрационных лагерей.

Я чуть не роняю коробку, которую несу. В Англии не принято открыто говорить о том, что ты еврей, особенно малознакомым людям. Во Франции с этим проще. Даже моя собственная семья, хоть и принадлежит к числу процветающих лондонских еврейских семейств, старается это не особенно афишировать. Откровенность Аарона неожиданно побуждает меня к ответной.

— Моя семья цела, потому что мы жили здесь, в Англии. — Мы обмениваемся понимающими взглядами, и я чувствую какое-то родство с этим человеком.

Мы поднимаемся на лестничную площадку, и я провожу его в часть, отведенную под второй кабинет и лабораторию. Она пустовала с тех пор, как я тут обосновалась. В углу я обнаруживаю стопку своих книг.

— Ох, извините. Я только что вернулась из Америки, и, если бы знала о вашем приезде, в первую очередь навела бы тут порядок.

— Пожалуйста, не беспокойтесь из-за таких мелочей, доктор Франклин, — отвечает он.

— Зовите меня Розалинд.

— Только если вы будете звать меня Аарон.

Мы ставим коробки, и он спрашивает:

— Где вы побывали в Америке?

— У меня была возможность проехать по обширным северным штатам, которые они называют Новой Англией.

Мы смеемся над тем, что новая, бескрайняя Америка сравнивает себя со своей старой, тесной метрополией.

— Я проехала также через внутренние штаты, по пути останавливаясь в Чикаго, Сент-Луисе и Мэдисоне, штат Висконсин. Ненадолго задержалась в Калифорнии, а затем направилась в Аризону. Какое там потрясающее солнце, особенно в пустыне и Гранд-каньоне!

— Звучит восхитительно. Мы с женой мечтаем однажды поехать туда. Мы скучаем по климату Южной Африки, и я слышал, что в Америке можно найти похожие районы.

«Восхитительно» — слишком слабое слово, чтобы описать все чудеса Америки. Но, пожалуй, сильнее всего удивили не места, а люди. В начале путешествия, которое было частью Гордоновской конференции по углю в Нью-Гэмпшире, меня пригласили посетить морскую биологическую лабораторию в Вудс-Хоул, штат Массачусетс. Этот биологический исследовательский центр расположен на самой оконечности Кейп-Кода, узкого полуострова к югу от Бостона, который простирается в Атлантический океан. Там проводились важные работы Томаса Ханта Моргана из Колумбийского университета по генетике, в частности о роли хромосом в наследственности, что побудило меня принять предложение.

Любезный ученый из Вудс-Хоула водил меня по бескрайнему побережью, когда я буквально столкнулась, — подумать только с кем! — с Джимом Уотсоном. Увидев его, я вздрогнула и выпалила: — Что, черт возьми, вы здесь делаете?

Я не видела Уотсона со дня нашего столкновения в моей лаборатории в Королевском колледже и ожидала, что он поведет себя как прежде. Я приготовилась к новому столкновению.

— Доктор Франклин! — воскликнул он, словно мы друзья-приятели, хотя я обратила внимание, что он выбрал официальное обращение, а не обидное «Рози». — Как я рад встретить вас в Америке!

— Взаимно, — настороженно ответила я, понимая, что на меня смотрит сопровождающий. — Я думала, вы уехали из Кембриджа в Калифорнийский технологический. А вы оказывается в Массачусетсе. Выходит, у меня неверные сведения?

Я не особо следила за Уотсоном после того, как ушла из Королевского колледжа — старалась забыть всю эту катастрофу, за исключением науки — но о нем и Крике часто писали, поскольку теория двойной спирали приобретала все большее признание, и эти двое набирали популярность. В последнем сообщении говорилось, что Уотсон обосновался в Калифорнии.

— Ваши сведения как всегда точны, — улыбнулся он. — Я осматриваю объекты Вудс-Хоула и интересуюсь их исследованиями. Вы ведь здесь с той же целью?

Почему он вдруг так дружелюбен и любезен, хотела бы я знать? Если бы он держался так же надменно, как в Англии, я бы знала, как реагировать. Но что делать с этой странной доброжелательностью?

— Именно так, — я решила отвечать в том же тоне, что и он, невзирая на свое к нему отношение и на то, как он поступил с моими исследованиями ДНК. В конце концов, мне надо было произвести хорошее впечатление на принимающих нас ученых Вудс-Хоула.

— Это впечатляющее место.

— Да, — ответила я, не зная, что еще добавить. В этот момент мой сопровождающий спросил, не хотел бы Уотсон присоединиться к экскурсии.

Мне хотелось крикнуть «Нет!», но как можно? Так что я шла по Вудс-Хоулу бок о бок с человеком, которого презирала.

— Я слышал, вы работаете над вирусом табачной мозаики, — произнес он на ходу.

— Вы следите за мной? — подозрительно прошептала я.

— Нет, нет, доктор Франклин, — протестующе замахал он руками. — Накануне отъезда из Англии я встретил Бернала, и он мне рассказал. Как продвигаются ваши исследования?

— Неплохо, — ответила я, стараясь успокоить свое бешено бьющееся сердце. Я не собиралась делиться с ним подробностями; я слишком хорошо знала, что он делает с исследованиями других ученых.

— Я не знаком с параметрами вашего исследования, но буду рад поделиться всеми данными, которые собрал, когда сам изучала вирус табачной мозаики, — он умолк, и я была рада, что он хотя бы не сказал, что изучал вирус табачной мозаики в Кембридже в период, когда Брэгг запретил ему и Уотсону заниматься ДНК. У меня бы не хватило сил продолжать эту беседу, если бы он упомянул об этом.

— Я выяснил, что белковые субъединицы вируса табачной мозаики образуют спираль. Но вы, конечно, захотите сделать свои выводы, — он смотрел на меня, словно извиняясь.

Возможно, он и правда сожалел о своем поступке? На мгновение я смягчилась по отношению к нему, но потом напомнила себе о том, что он сделал. И о том, сколько у него было возможностей отдать мне должное после публикации их с Криком статьи, но они не предприняли ничего. Они лишь «разрешили» мне подать отчет для публикации рядом с их знаменитой статьей, который остался практически незамеченным.

— Спасибо, — ответила я. Это все, что я могла сказать в присутствии нашего гида из Вудс-Хоула.

Дорожка стала узкой, и нам пришлось выстроиться друг за другом. Гид шел впереди, затем я, а за мной следовал Уотсон. Спиной я почувствовала, как Уотсон приближается ко мне. Затем я услышала его тихий голос: «Мне кажется, мы неправильно оценили вашу роль в работе над ДНК».

Это он так извинился? Этой короткой фразы, в которой даже не чувствовалось подлинного раскаяния, явно маловато. Но я вспомнила свои слова о движении вперед, сказанные Урсуле, о том, что надо оставить позади кошмары и разочарования Королевского колледжа, ДНК и этих мужчин. И решила принять его вялую оливковую ветвь. Но не прощать. И никогда не забывать.

Я никогда не стану обсуждать с Аароном Уилкинса, Уотсона и Крика. Ну или точно не сейчас. Вместо этого я говорю:

— Надеюсь, у вас будет возможность побывать там. Бостон замечателен, похож на Лондон, но по-американски свеж. Огромная, разнообразная страна, где полно вкусной еды, к тому же там работают множество первоклассных ученых и лабораторий. Я познакомилась с Эрвином Чаргаффом, Джорджем Гамовым, Владимиром Вандом и Исидором Фанкухеном, — я могла бы продолжать и продолжать.

Его глаза расширяются.

— Каких знаменитых специалистов вам повезло встретить! Хотя и здесь, в Биркбеке, нас окружают известные ученые. На чем вы специализируетесь, Розалинд? Я слышал, что вы физический химик, но это все, что я знаю.

— Хотите посмотреть, над чем я работаю? — спрашиваю я.

Мне уже давно не с кем было обсудить текущую работу; хотя люди в Биркбеке добрее, чем в Королевском колледже, они не особо настроены пообщаться — видимо, потому что я, в отличие от них, не поддерживаю Коммунистическую партию. К тому же я привыкла к ежедневному общению с Рэем, а до этого с коллегами из лаборатории и Жаком. Я думала, что успешно избавилась от мыслей о Жаке — но вот, опять вспомнила его и ощутила, как скучаю по его интеллекту и юмору.

— Конечно! Куда идти?

Я приглашаю Аарона в свой офис, где на световом столе как раз разложены несколько снимков. Они еще не того качества, как хотелось бы, но я приближаюсь к цели.

— Вы знакомы с вирусом табачной мозаики?

— К сожалению, нет.

Я протягиваю ему обычную фотографию, на которой сравниваются два табачных листа.

— Как видно на этой фотографии, вирус вызывает скручивание и появление пятнистого, мозаичного узора различных оттенков зеленого на листе табака. Я уверена, вы знаете, что вирусы — это инертные молекулы, состоящие из РНК, ДНК и белков, безжизненные до тех пор, пока они не проникнут в клетку. Проникнув же в нее, они захватывают клетку и начинают размножаться. Вирус табачной мозаики, или ВТМ, как мы его называем, внедряется в живую клетку как игла или шприц. Этот конкретный вирус уникально организован и поможет нам определить, где в клетке находится РНК — в центре или прячется у края? Недавно биофизик и кристаллограф из Йельского университета Дон Каспар обнаружил, что центр ВТМ полый. Если мы подтвердим это, то получим часть ответов, и сможем приступить к поискам РНК по краям. Как только мы определим местоположение РНК, мы начнем изучать ее структуру и, конечно, способ функционирования.

Мы рассматриваем несколько моих кристаллографических изображений на световом столе, и Аарон задает проницательные вопросы. Его реплики заставляют меня по-новому взглянуть на собранный материал, но его любопытство такое неподдельное, что совершенно не оскорбительно. У него быстрый, теоретический ум.

Когда он изучает очередной снимок, его кустистые брови взлетают над тяжелой оправой очков. Он поворачивается ко мне спрашивает:

— Я знаю, мы только что познакомились, и, хотя я, как и вы, физический химик и кристаллограф, но у меня нет опыта работы с вирусами… И все-таки… — он умолкает.

— Да? — подталкиваю я его продолжить.

— Не нужен ли вам напарник?

Мы выстроились кружком в моем офисе. Мы — это я, Аарон и наши новые помощники Джон Финч и Кеннет Холмс, и мы ожесточенно спорим. И пусть я за старшую в этой маленькой семье, мы разговариваем друг с другом прямо, честно и с уважением, и я от этого в восторге.

На полу разложены рентгеновские снимки — стороннему человеку показалось бы, что они разбросаны в беспорядке. Больше года мы работали над тем, чтобы получить эти максимально четкие изображения вируса и на полу — плоды наших трудов. И только когда мы все согласились, что у нас достаточно материала, мы решили перейти к сути исследования — построению модели. Как отрадно работать в команде ученых, которые не оспаривают этот базовый принцип, в отличие от Уилкинса.

Сегодня мы приступаем к созданию модели этого вируса странной конструкции, который состоит из белковых молекул, опоясывающих ядро, с вплетенной между ними РНК. По крайней мере, такова наша гипотеза. Перед нами корзина с мелочами, которые будут изображать разные биологические материалы. У каждого из нас свое мнение о том, с чего начать.

— Что, если мы просто начнем выкладывать круги из белковых молекул? — говорит Кен.

— Такой подход возможен. Но когда я обсуждала это с Криком — конечно, в самых общих чертах, потому что, пока мы держим наши исследования в секрете, — он предложил сначала создать внутреннее ядро, вокруг которого выстроить архитектуру вируса, — высказываюсь я после Кена.

Еще одно неожиданное, хотя в какой-то мере и предсказуемое событие, учитывая, насколько тесно научное сообщество — моя встреча с Криком на конференции. Он был столь же дружелюбен и внимателен, как и Уотсон в Америке. Мы с ним не затрагивали ни тему ДНК, ни Королевского колледжа и Кавендиша, ни наших взаимоотношений, но, когда другой коллега упомянул Уотсона, он ответил холодно, и я была этому рада — мне Уотсон всегда был наиболее несимпатичен и мне всегда казалось, что на нем большая часть вины за все несправедливости в отношении меня, хотя, возможно, это и неправда. Думаю, из-за чувства вины они оба теперь стараются быть добрее ко мне, особенно на фоне того, что научный мир и даже широкая общественность постепенно признает важность их модели ДНК. Я без колебаний приму любую помощь от Крика и его советы, если они окажутся полезными — это минимум того, что он может сделать для меня. Он и Уотсон использовали меня, и теперь я намерена поступить так же, Уотсон всегда казался мне более скользким типом, чем Крик. И сделаю я это, разумеется, ради науки, а не ради личной славы и наград, как они.

Аарон надолго задумывается, потом произносит:

— Мне все равно, что думает Крик. Мне важно, что думаете вы.

— Хорошо, — я делаю шаг назад от изображений на полу, пытаясь представить трехмерную фигуру. — Я несколько озадачена, потому что не могу увидеть центральное ядро. Как мы знаем, Каспар предположил, что оно полое — просто пустота, и я склонна согласиться. Но даже рентгеновские снимки имеют свои ограничения: они не могут показать отсутствие чего-то.

— Розалинд, иногда вы слишком буквально и упрямо держитесь за данные и снимки. Попробуйте на секунду абстрагироваться от изображений и представить, какой может оказаться структура, опираясь на свои чувства, — глаза Аарона горят, и сам он выглядит упрямцем, хоть и обвиняет в этом меня.

— Это я-то упряма? — не спрашиваю, а взвиваюсь я. Моя первая реакция — защитить себя, как часто приходилось делать многие годы.

— Да. То, что вы — превосходный, самый систематический физико-химик и экспериментальный кристаллограф, из всех, кого я знаю, не мешает вам упрямо не любить теоретизирование, — Аарону нравится подчеркивать различия между нами — он всем и каждому готов вещать о том, что мы — живое воплощение дихотомии теории и практики.

Я смотрю на него и меня разбирает смех. Потому что он прав. Я действительно чертовски упряма и слишком держусь за факты, мне действительно нужно отвлечься от данных и дать волю воображению. Какое облегчение — быть собой среди других людей и встречать понимание, как это было в Париже. Я знаю, что Аарон желает мне добра и искренне уважает меня, я боялась, что никогда больше не встречу такого понимания. И вот, в Биркбеке, на пятом этаже, в мансарде для прислуги, я его нашла — так же, как это было с Витторио, и в какой-то степени с Рэем, и при этом без романтических ловушек, как это было с Жаком.

— Хорошо, давайте отработаем идею Кена, — я начинаю рассматривать вещи в корзине. — Что из этого может сыграть роль белковых молекул?

Мы по очереди перебираем всякую всячину — мячи для настольного и большого тенниса, ластики разных размеров и форм, но, кажется, ничто из этого не подходит. Мы возвращаемся к снимкам, надеясь, что они наведут нас на мысль, что можно использовать в роли белка.

Кен указывает на одно из фото на полу.

— Посмотрите-ка на это четкое изображение. Не наталкивает ли оно вас на идеи? — на его лице появляется полуулыбка. — Я прямо горжусь им. Оно было сделано сразу после того, как я исправил проблемы с очисткой рентгеновской камеры Боудуэна, установив вакуумный манометр на рентгеновскую трубку.

— Что вы сделали? — восклицаю я. — Как степень вакуума связана с очисткой камеры или получением четких снимков?

Кен, еще несколько минут назад светившийся от того, что мы воспользовались его предложением, теперь смотрит в пол, и я понимаю, что зашла слишком далеко.

— Вы унижаете его, Розалинд, — говорит Аарон, как будто я сама этого не знаю.

Эту критику — в отличие от предыдущего упрека — я воспринимаю всерьез. Я сама много страдала от надменного отношения начальников и не хочу так обращаться со своими ассистентами. Но я не всегда осознаю, что веду себя обидно, и Аарон согласился быть моей совестью и сторожем в этом вопросе.

— Простите, Кен. Вы знаете, что я увлекаюсь. И не всегда… — я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

— Осознаете, как это выглядит со стороны? — подсказывает он.

— Да, именно так. Все хорошо? — участливо спрашиваю я.

— Все в порядке, Розалинд.

— Возвращаемся к работе! — командует Аарон, когда конфликт исчерпан.

— Чья очередь унижать? — шучу я, и все смеются.

— У меня есть идея! — вдруг восклицает Кен. — А что насчет рукоятки велосипедного руля? Она почти точно соответствует форме белковой молекулы.

— Думаю, это может подойти, — медленно отвечаю я. — Как вам такое в голову пришло?

— Я каждый день езжу на работу на велосипеде, поэтому он всегда в моих мыслях.

— Блестяще, — говорит Аарон, затем обращается к Кену и Джону. — Не сходите ли вы в магазин «Вулфорт» на Оксфорд-стрит посмотреть, есть ли у них такие?

— Хорошо, — отвечает Джон, но, перед тем, как они с Кеном спустятся вниз по лестнице, он спрашивает: — Сколько нам нужно?

Аарон смотрит на меня. Он понимает: я знаю точный ответ, даже не заглядывая в свои данные; в этот момент теоретик-любитель мыслить масштабно и экспериментатор, зацикленный на деталях, идеально дополняют друг друга.

— Двести восемьдесят восемь, — без колебаний отвечаю я.

Кен и Джон хохочут, представляя предстоящий разговор с сотрудниками «Вулфорта», и смех их долго слышен в офисе, даже когда дверь за ними закрывается. В это время появляется почтальон Биркбека и оставляет несколько писем на моем столе. Аарон уходит в подвал, проконтролировать эксперименты в лаборатории.

— Не забудьте зонт. Прогноз погоды обещает дождь, — кричу я ему вслед.

— И снаружи и внутри, — отвечает он.

Когда он уходит, я замечаю конверт на вершине стопки — письмо от Нормана Пири, британского вирусолога и руководителя биохимического отдела экспериментальной станции Ротамстед, и у меня сводит желудок. Пири, член Совета по сельскохозяйственным исследованиям, категорически не согласен с моими выводами, опубликованными в журнале Nature, о том, что стержни ВТМ имеют одинаковую длину. Он ополчился на меня и даже отказывается посылать образцы вирусов в нашу лабораторию для изучения. Что он пишет? Он уже ясно выразил свое мнение, и из-за его враждебности мы начали выращивать собственные вирусы.

Я вскрываю письмо. Сухим официальным тоном Пири сообщает, что он подал возражение на финансирование моей группы Советом по сельскохозяйственным исследованиям, обратившись к своему «близкому другу», главе совета сэру Уильяму Слейтеру. Грант совета — единственное финансирование, которое получает моя группа, и без него нам придется закрыть проект. К моему удивлению, Уотсон написал, что он слышал о моих бедах и попытался защитить меня через их общего со Слейтером друга, тоже ученого, но посмотрим, что из этого выйдет. Удастся ли мне сохранить нашу маленькую семью?

Полуденное солнце припекает мне лицо, я откидываюсь назад и закрываю глаза, наслаждаясь теплом на щеках. Аарон, Кен и Джон сидят по обе стороны от меня на скамейке в сквере около нашего Бирбекского особнячка. Они обсуждают какие-то сплетни, я слушаю лишь краем уха, наслаждаясь прекрасным днем и компанией. Как же мне повезло оказаться здесь после Королевского колледжа, думаю я.

Вдруг коллеги один за другим замолкают. Эта тишина необычна, и я открываю глаза, чтобы узнать, в чем дело. Прямо передо мной стоит темноволосый мужчина с усами, он смотрит на меня выжидающе.

— Вы доктор Франклин? — робко спрашивает он.

— Да. С кем имею честь?

— Меня зовут Дон Каспар. Я биофизик из Йельского университета, приехал сюда для постдокторской работы и…

Вскакивая со скамейки, я перебиваю его:

— Вы тот самый Дон Каспар, который выдвинул теорию, что центр вируса табачной мозаики полый?

Под его пышными усами появляется широкая улыбка, а глаза удивленно распахиваются.

— Да, это я.

Я приветственно протягиваю ему руку:

— Рада встрече. Мы знаем вашу работу, и уверена, всем нам не терпится вас расспросить. Что привело вас в Биркбек?

— Вы, доктор Франклин.

— Я?

— Да. Я услышал о вашем исследовании вируса табачной мозаики и подумал, что, пока я в Англии, прохожу в Кембридже постдокторантуру по молекулярной биологии, я мог бы помочь вам в вашем исследовании, если вас это заинтересует.

Я не отвечаю, потому что не знаю, что сказать, моя команда из Биркбека тоже молчит. Встретить ученого, чьей работой я восхищаюсь, да к тому же чтобы он предложил свои услуги — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это лучше, чем я могла представить. В чем подвох? Как этот американский ученый узнал о том, что мы делаем здесь?

Дон замолкает, глядя на нашу молчаливую троицу, затем добавляет:

— Но если у вас уже достаточно помощников…

Я все еще насторожена, но не хочется упускать его.

— Нет, нет, еще одни руки всегда кстати, особенно такие опытные и знающие, как ваши, — спешно отвечаю я. — Простите, что замешкалась с ответом. Просто я удивлена. Мы только начали публиковать наши работы по вирусу табачной мозаики, и я не могу понять, как вы узнали, чем мы тут занимаемся.

— Очень просто. Накануне отъезда я побывал в Калифорнийском технологическом и там Джим Уотсон в общих чертах рассказал мне о вашем исследовании, он восхищается вами. Он посоветовал умолять вас о возможности поработать в вашей лаборатории с вирусом табачной мозаики, потому что другого шанса посотрудничать с ученым-экспериментатором вашего уровня и гения у меня не будет.

При упоминании имени Уотсона я отшатываюсь, хотя вроде как он издалека выражает мне уважение. В нашу последнюю встречу и в последовавшей переписке Уотсон был очень предупредительным и неустанно хвалил меня. Я надеюсь, что Дон не заметит мою реакцию.

— Что ж, теперь ясно, — отвечаю я.

— Если, конечно, вы согласитесь принять меня.

Только благодаря тому, что Дон Каспар пришел со своим финансированием — и своим богатым опытом работы с вирусом табачной мозаики — мы смогли принять его в команду в эти времена, когда с финансированием так туго. И вот уже пять месяцев интеллект Дона и его страсть к исследованию вируса служат науке. Поверить не могу, что я боялась доверять Дону и его желанию работать со мной только из-за того, что он прибыл по совету Уотсона. Какой потерей было бы, если бы мы не приняли Дона Каспара в нашу команду. И для работы, и для меня.

Теперь нас пятеро — Аарон, Кен, Джон, Дон и я. Мы собираемся за длинным прямоугольным столом в рабочей столовой. Нам всегда есть что обсудить, но нас часто прерывают, мешая сосредоточиться, потому что все подходят поздороваться и поболтать с нашим новым коллегой.

— Откуда вы знаете столько народу в Биркбеке? — спрашиваю я Дона — стремительного, обаятельного, улыбающегося так, что весь он словно преображается. — Вы же еще и года здесь не пробыли.

— В отличие от вас, Розалинд, он дружелюбный, — усмехается Аарон.

Я понарошку шлепаю его по руке.

— Это я недружелюбная? Просто я часто блуждаю в своих мыслях.

Кен вмешивается:

— Но другие этого не знают. Они думают, вы их осуждаете за симпатии к Коммунистической партии.

— Правда? — с тревогой спрашиваю я. Мои взгляды на Советский Союз не секрет — мне по-прежнему отвратительна гонка вооружений и разработка все более смертоносного оружия — но мне не по душе мысль, что коллеги думают, будто я осуждаю их. Меня саму слишком часто осуждали в прошлом, и я бы не хотела, чтобы другие чувствовали то, что когда-то пережила я.

Все смеются, и я понимаю, что они добродушно подтрунивают надо мной. Но вижу также, что в этой шутке лишь доля шутки.

— Это не совсем шутка, да?

Улыбаясь, Аарон объясняет:

— Тут полно коммунистов. Неудивительно, учитывая, что нами руководит Бернал, наш бесстрашный лидер. А у вас, Розалинд, аристократический выговор, вы учились в школе Святого Павла и живете в Кенсингтоне…

Джон перебивает:

— А помните вечер, когда к особняку за вами подъехал «роллс-ройс», и вы уехали в вечернем платье? Видели бы вы, как у всех отвисли челюсти.

— Какое отношение это имеет к дружелюбию? — спрашиваю я.

— Люди думают, что вы из высшего класса, аристократка. Это противоречит их убеждениям, и одна из причин, по которой они держат дистанцию, — говорит Аарон.

Это объяснение удивляет. Для меня не новость, что неприятие Советского Союза отдаляет меня от политически активных коллег, но что их расстраивает мое социальное положение, действительно поражает.

— Что ж, я полагаю, мне стоит порадоваться, что им не нравится мое происхождение. По крайней мере, я ничего не сделала для этого, — заявляю я.

Четверо мужчин переглядываются, и я понимаю, что они не знают, как отреагировать. Дон находится первым:

— Все уже сделали за вас, — и они снова хохочут.

Даже я усмехаюсь над этой шуточкой за мой счет, частично потому, что Дон обычно себе такого не позволяет, хотя он уже почти пять месяцев с нами и вообще очень общительный. Со всеми, кроме меня. Со мной он осторожен, умен и вежлив, но не в патриархальном смысле. И порой, когда никто не смотрит, я ловлю себя на том, что украдкой поглядываю на этого умного мужчину.

У нас с этим усатым американцем за плечами уже пять месяцев замечательного сотрудничества, он разделяет мое страстное, почти переходящее в одержимость, желание раскрыть структуру вируса и составить карту РНК. Мы использовали изоморфное замещение — совершенно новую технику, применявшуюся только ее разработчиком, Максом Перуцем, — в которой мы вводим несколько тяжелых атомов в белок вируса. Этот подход дает беспрецедентные рентгеновские паттерны двух различных типов, а графики измерений этих изображений показывают расстояние между РНК и центром вируса и местоположение самой РНК. Это помогает нам понять, как белок изолирует РНК, пока РНК не попадет в клетку и не начнет процесс репликации вируса. Эта информация жизненно важна, потому что она объясняет, как работает вирус и как его можно остановить. Замечаю, что когда я даю себе волю и позволяю немного помечтать, то вижу в эти моменты, как наши знания спасают миллионы людей, страдающих от вирусов.

Работа с Доном вдохновляет, и я часто фантазирую о том, сколько добра могут принести наши открытия миру. Сможем ли мы понять, как размножаются вирусы, и затем остановить их с помощью этого знания? Но я думаю об этом, не только размышляя о нашей совместной работе. На фоне наших исследований с новой командой в Биркбеке прежняя работа в Королевском колледже кажется мелкой и незначительной; реальная польза, которую наше исследование может принести в ближайшем будущем, волнует меня. Эта мысль исцеляет от гнева и разочарования, которые до сих пор иногда охватывают из-за поступков Уилкинса, Уотсона и Крика. Особенно теперь, когда Крик и Уотсон стали знаменитостями из-за «своего» открытия.

Поток мыслей внезапно прерывается приступом паники. Мне нельзя терять эту маленькую семью и секреты, которые мы можем открыть вместе. Но как сохранить эту команду без финансирования?

Уже несколько месяцев я скрываю от коллег это неотступное беспокойство — с тех пор как Пири начал добиваться, чтобы меня лишили финансирования от Совета по сельскохозяйственным исследованиям. На самом деле, я изо всех сил старалась оградить коллег от этих тревог. Может, пора поделиться? Вдруг они придумают, как помочь делу? Да, они потеряют душевное спокойствие, но взамен мы все что-то можем приобрести. Я решаю бороться.

Расправив плечи, я смотрю на Дона, сидящего напротив, а затем по очереди на каждого из мужчин.

— Мне надо кое-что с вами обсудить. Я несколько месяцев старалась поправить ситуацию своими силами, лишь бы не говорить вам. — Улыбки исчезают, а я спрашиваю: — Помните статью, которую я написала для Nature?

— Которую? Вы написали полдюжины с тех пор, как я тут работаю, — говорит Дон.

— Ту, где показано, что все стержни ВТМ одинаковой длины?

— Ту, которую возненавидел Пири?

— Конечно помним, — говорит Аарон. — Из-за нее мы превратились в фабрику по выращиванию вирусов.

— Так вот он обозлился настолько, что не просто хочет лишить нас вирусов. Он хочет лишить нас гранта от Совета по сельскохозяйственным исследованиям. Финансирование заканчивается в следующем году, и Пири настраивает против нас Слейтера. На самом деле против меня, а не вас всех, — я глубоко вздыхаю. — Бернал пытался помочь, но Слейтер его не особо ценит. Джим Уотсон вступился за нас через общего друга Пири и Слейтера, и другие ученые. Но я не уверена, что этого хватит, хотя мы публикуем больше статей, чем любая другая группа, и на конференции нас приглашают чаще, чем мы можем на них ездить. Сэр Лоуренс Брэгг попросил наши модели для выставки в Международном научном зале Брюссельской всемирной выставки. Каких еще результатов может желать Совет по сельскохозяйственным исследованиям за свой грант?

— Боже мой, — говорит Кен, откидываясь на стуле. Джон делает то же самое и смотрит в пол. Мы все знаем, что они могут перейти в докторантуру, а Дон вообще пробудет здесь всего год. Сильнее всего рискуем мы с Аароном.

— То, что я женщина, делу тоже не помогает. И даже то, что я имею право на звание ведущего научного исследователя за четырнадцать лет научной работы тоже не помогает, тем более что Совет по сельскохозяйственным исследованиям не хочет мне это звание присуждать, — я не произношу очевидного. Я так долго работала вне обычной системы, когда ученые занимают определенные, строго разграниченные, должности в университетах или лабораториях, что теперь, когда я наконец стремлюсь к этому, никто не хочет давать мне звание и зарплату, соответствующие моему опыту.

— Узколобые ублюдки, — бормочет Дон себе под нос, и я одновременно шокирована его речью и взволнована его порывом защитника. Я постоянно втайне надеюсь, что он обратит на меня свое приветливое обаяние, но знаю, что должна желать другого. Я не могу допустить, чтобы достигнутое в группе равновесие было нарушено кем-то или чем-то. В labo я на собственном горьком опыте узнала, к какому хаосу может привести романтическая связь.

— Должны быть другие варианты, — говорит Аарон, хмуря кустистые брови. Ему есть что терять, даже больше, чем мне. Он, его жена и их маленький сын живут на его зарплату, меньшую, чем моя, на пятом этаже покосившегося викторианского дома в не самом фешенебельном районе. Хотя, я уверена, он с легкостью найдет другую должность, но от него зависит семья и перерыв в зарплате станет серьезной проблемой. — Мы все на пороге серьезного открытия. Перебой в финансировании нарушит ход исследования и не позволит нам сохранить коллектив.

«Именно это меня и беспокоит», — думаю я и бросаю на Аарона извиняющийся взгляд.

Дон внезапно выпрямляется в кресле, и тревога на его лице сменяется возбуждением:

— А как насчет Америки? Держу пари, вы могли бы получить деньги от Национального института здравоохранения США. Они финансируют важные проекты за пределами страны. А что может быть важнее вашей работы, отвечающей на фундаментальные вопросы о механизме жизненных процессов? Разве смогут они отказать прекрасной британской исследовательнице, которая собирается раскрыть секреты РНК вместе со скрытыми механизмами вирусов?

— Как приятно, дорогая, что ты смогла прийти послушать симфонию, хотя выглядишь немного опухшей. Это, наверное, из-за путешествия? Как бы мне хотелось, чтобы ты поменьше работала и разъезжала, — говорит мама, когда я устраиваюсь на алом бархатном стуле рядом с ней, расправляя юбку своего малинового вечернего платья и думая о том, как мне повезло, что два оттенка красного не конфликтуют. Лучше бы она не упоминала об отеках, это болезненная тема. Я боролась с ними, особенно в области живота, месяцами еще задолго до поездки в Америку, и никакие ограничения в еде не помогают их уменьшить. Хорошо мама не заметила, что я по-новому уложила волосы, чтобы скрыть небольшое облысение на макушке.

Она гладит мою руку, словно я крошка-пудель.

— В любом случае мы очень рады, что ты смогла прийти. Это так важно для Дженифер.

Моя сестра руководит сбором средств в оркестре Голдсбро, основанном в 1948 году Лоуренсом Леонардом и Арнольдом Голдсбро, известными дирижером и клавесинистом. Даже если бы мне хотелось участвовать в благотворительности родителей, это последнее, чем занялась бы я. Оркестр специализируется на «ранней музыке», особенно периода барокко, и, честно говоря, все это очень далеко от меня: я наслаждаюсь живой симфонией не больше, чем радиопередачей. Сегодняшним выступлением в Уигмор-холле оркестр открывает сезон, дальше всех ждет праздничный благотворительный ужин. Идеальная, достойная филантропическая роль для младшей дочери Эллиса Франклина, родители ею чрезвычайно гордятся. «Хоть бы она нашла подходящего жениха», — я слышу эти слова так часто, что догадываюсь: сетования по поводу Дженифер — последние, родители уже отказались от идеи выдать замуж меня. И конечно, им не близки взгляды Адриенн.

— Когда ты прилетела? Мы сомневались, что ты успеешь на представление, учитывая задержки рейсов, — говорит папа, он сидит по другую руку от мамы. Прекрасный эдвардианский зал Уигмор служит ему отличной рамой, лицо с тяжелыми веками и фигура в черном костюме выделяются на фоне светлых мраморных и алебастровых стен. В проходе я замечаю Колина и Шарлотту с Роландом, и машу им.

— Примерно в три часа ночи.

— Ты, наверное, устала Розалинд? Выглядишь изможденной, — беспокоится мама.

Я чувствую себя совершенно истощенной, но не могу сказать об этом маме.

— Все нормально, просто я пришла сюда прямо с работы.

Я специально спланировала свое возвращение из Америки так, чтобы провести там как можно больше времени, но при этом успеть сегодня на работу и посетить это мероприятие. Эта вторая поездка в Америку, спонсированная фондом Рокфеллера, оказалась еще лучше первой. Когда я выступала с лекциями и осматривала лаборатории Новой Англии, когда встречалась с семьей Сэйров, путешествовала по Среднему Западу и Калифорнии, меня не покидало ощущение просветления и возвращения домой, особенно благодаря научным связям, которые я установила. Но была еще одна, неотложная цель — поездка дала мне шанс запросить финансирование от Национального института здравоохранения США. Меня согревает мысль, что, возможно, удастся сохранить нашу группу, я собираюсь немедленно начать процесс подачи заявки.

— Ты хочешь сказать, что пошла в Биркбек после трех перелетов, один из которых трансатлантический, да еще и прилетев среди ночи? А потом после полного рабочего дня пришла сюда? — папины брови ползут на лоб.

Я рассматриваю роскошную картину в куполе над сценой — центральная фигура изображает душу музыки, ее взгляд направлен вверх на огненные лучи, пронизывающие ярко-голубое небо и символизирующие гармонию.

— Я всегда выполняю свои обязательства, папа. Неважно, как я себя чувствую и что происходит в мире вокруг. Разве вы меня не этому учили? — шепчу я так, чтобы не потревожить других зрителей.

Джетлаг сказался на мне только на следующее утро. Ожидая в приемной доктора Линкена регулярного медицинского осмотра, который проходят все английские ученые, работающие с радиацией, в том числе из Биркбека, я засыпаю. Медсестра вызывает меня, и я пробуждаюсь от неприятного сна, в котором мой рейс домой постоянно отменяется, и я никак не могу добраться до места назначения.

Все еще сонная, я вхожу в кабинет доктора и раздеваюсь для осмотра. Ложусь на кушетку, и мы обмениваемся обычными любезностями, будто не происходит ничего интимного и неприятного. Старый врачебный трюк.

— Я только что вернулась из Америки, — отвечаю я на его расспросы.

Он прерывается и уточняет:

— Где вы побывали? — а затем возобновляет некомфортное обследование.

Я перечисляю места, которые посетила, а затем говорю:

— Конечно, Скалистые горы великолепны, но мое сердце осталось в южной Калифорнии.

Я с улыбкой вспоминаю спонтанное приключение, в которое мы отправились с коллегой из Калифорнийского технологического института Ренато Дульбекко в сопровождении гида. Мы стартовали в шесть утра и к одиннадцати достигли подножия горы Уитни, самой высокой точки Соединенных Штатов на высоте восьмидесяти с половиной сотен футов. Двадцать четыре часа мы поднимались на гору, неся спальные мешки и еду, любовались деревьями и другой растительностью, озером и даже снегом, который на высоте оказался еще более впечатляющим. Проснувшись, созерцали захватывающий вид с вершины горы, а потом спустились вниз, переоделись и к полудню были в лаборатории. Это было настолько потрясающе, что я даже отвлеклась от усиливающейся боли в животе.

— Правда? Что именно вам там особенно понравилось?

— Климат, ландшафт, наука. Если бы моя семья не была так привязана к Англии, я бы, возможно, подумала о переезде.

— Были ли какие-то проблемы во время поездки? — спрашивает он.

— Никаких. Прекрасные, гостеприимные люди.

— Я имею в виду, были ли у вас какие-то проблемы со здоровьем? Медицинские?

Я улыбаюсь:

— Простите, я подумала, мы все еще говорим о путешествии. У меня были острые боли в животе примерно десять дней назад, вскоре после поездки в Скалистые горы, но я обратилась к американскому врачу, который дал мне обезболивающие и посоветовал обратиться к доктору по возвращении. К счастью, у меня уже был запланирован этот прием, так что я решила обсудить это с вами.

— Понятно, — говорит он бесстрастно, продолжая довольно болезненное внутреннее обследование. — Что-нибудь еще?

— Я с трудом застегивала юбки и брюки во время поездки, но, думаю, в том, что я набрала вес, нет ничего удивительного. Америка — изобильная страна и я немного себя побаловала. Вы бы видели, сколько еды они подают к обеду, никаких ограничений!

— Вы можете одеться. Я подожду вас в своем кабинете.

Зевая, я встаю, надеваю летнюю белую блузку с короткими рукавами и темно-серую юбку. Я все еще собираюсь вернуться в лабораторию после визита к врачу, но мне понадобится несколько чашек кофе, чтобы не заснуть за столом, работая над документами для Национального института здравоохранения США. Зайдя в кабинет доктора Линкена, я устраиваюсь напротив него в дубовом кресле, обитом серо-коричневой тканью.

Он закуривает и предлагает мне сигарету мне, я отказываюсь.

— Мисс Франклин, мне нужно задать вам неловкий вопрос.

— Доктор Линкен, я ученый. На самом деле нет такого вопроса, который может меня смутить.

Он выдыхает, и облако дыма повисает между нами.

— Хорошо. Есть ли шанс, что вы беременны?

Беременна? Я почти смеюсь, потому что, конечно, на это нет ни одного шанса. Но неожиданно меня охватывает смутная тоска, я задумываюсь. Может быть, на самом деле я хочу этого? Все эти годы я твердила себе и всем вокруг, что даже не рассматриваю такую возможность, и вдруг задумалась о материнстве в тридцать шесть лет? Когда на горизонте нет даже кандидата в мужья? «Какая чепуха», — говорю я себе.

— Нет, доктор Линкен. Беременность исключена.

— Ну что ж, мисс Франклин, не буду ходить вокруг да около, — он снова глубоко затягивается сигаретой. — Думаю, вам нужно обратиться к специалисту.

— Зачем? — спрашиваю я, бросая взгляд на свою медицинскую карту, лежащую на столе. На ней красной ручкой написано «Срочно».

— У вас опухоль в животе.

Где я?

Свет такой яркий, что я зажмуриваюсь, но все равно чувствую слепящие лучи даже сквозь плотно сомкнутые веки. Я вернулась в солнечную Калифорнию? Но я не слышу криков чаек и не ощущаю под ногами теплый песок, так что, наверное, я ошибаюсь. Но где еще может быть так солнечно? Может, я снова в южной Испании с неожиданно любезными и очаровательными Одил и Фрэнсисом Криками, путешествую по Толедо и Кордове после конференции в Мадриде?

Звук знакомого голоса выводит меня из полусна. Это мама? Что она делает в Испании? Или в Калифорнии? Да еще за компанию с тетей Мейми и папой, чьи голоса слышатся рядом. Я так напряженно пытаюсь решить эту загадку, что голова раскалывается от боли, и я позволяю волнам усталости овладеть мной.

Боль пронзает руку, а затем живот, и я внезапно просыпаюсь. Я с усилием открываю глаза. Надо мной склонилось незнакомое лицо. Молодая женщина со светлыми волосами в накрахмаленной белой шапочке и белом платье. Она всматривается в меня, а затем меняет пакет, висящий на металлическом штативе рядом со мной. Что, черт возьми, происходит?

Холодная жидкость пульсирует в моей руке, и забвение приходит вместе с ней. Веки становятся невыносимо тяжелыми, и как будто издалека я слышу, вопрос женщины:

— Как вы себя чувствуете, мисс Франклин? — и снова все погружается во тьму.

Когда я выныриваю из темноты, яркий свет уже погас, вокруг серые тени. Я осмеливаюсь открыть глаза и — впервые сама не знаю за какое время — понимаю, где я: в больнице. Пазл складывается, и я вспоминаю, что только что перенесла операцию, мне удалили опухоль в животе, которую нашел доктор Линкен. И вместе с опухолью хирург удалил фантазии о беременности, которые мелькали в каком-то отдаленном, неопределенном будущем.

Я снова слышу голоса, кажется, говорят в коридоре, за дверью палаты. Мужские, женские, тихие и громкие — все они так смешались, что я не могу разобрать ни слова. Затем из этого хаоса проступает один, незнакомый мне голос. Может, это хирург?

— Две опухоли. Одна на правом яичнике, размером с крокетный мяч. Другая на левом яичнике, размером с теннисный мяч.

Это хирург говорит обо мне? О том, что он нашел внутри меня?

Кто-то задает вопрос, но очень неразборчиво, зато я четко слышу ответ хирурга.

— Мы не знаем, что их вызвало, но у многих ученых и других сотрудников, работающих с радиацией, обнаружены опухоли, и мы не можем исключить связь, хотя на данный момент это чисто эмпирически наблюдаемые совпадения. Именно поэтому их обязали проходить ежегодные медицинские осмотры.

Я не могу разобрать, что он говорит дальше из-за плача мамы. Это само по себе не расстроило бы меня — она то и дело плачет — но затем я слышу, как к ней присоединяется стоическая тетя Мейми. От жалости к себе и страха я сама почти плачу, но тут слышу ворчание папы:

— Хватит! Давайте послушаем.

Я понимаю, что он сказал это не мне: семья даже не знает, что я слышу их из-за закрытой двери больничной палаты. Они даже не догадываются, что я очнулась, иначе кто-нибудь сидел бы рядом с мной. Но папины слова действуют на меня как приказ, и слезы тут же прекращаются. И я слушаю дальше.

— Печально наблюдать это у такой прекрасной и молодой женщины, но ради этого и проводятся регулярные медосмотры ученых. Мистер и миссис Франклин, мне очень жаль, но у вашей дочери рак.

— Вы словно ангел-хранитель, прилетевший в последний момент перед катастрофой спасти меня, — смеясь, говорю я Энн, когда мы входим в симпатичный коттедж, предоставленный нам на выходные Криками. Фрэнсис предложил его с оговоркой «только если ваш высококлассный ум выдержит несколько дней в условиях второго класса». Я не могу удержаться и добавляю: — Хотя я, конечно, не верю в ангелов.

— Разумеется, — смеется она в ответ. — Но вы преувеличиваете мою помощь, Розалинд. Честно говоря, мне приятно провести с вами несколько дней в этой идиллии. Ведь я скучала по вам, и через неделю возвращаюсь в Америку. А если долгие выходные помогут вам восстановить силы, ну, тогда это просто бонус.

Слова Энн звучат уверенно и беззаботно, но я вижу, что фраза тщательно продумана, чтобы я чувствовала себя не такой развалиной — я пережила не одну, а две операции — а прежней Розалинд. Исследовательницей, которая работала круглосуточно, чтобы добиться самых точных результатов. Альпинисткой, которая подталкивала других к покорению легендарных вершин по всей Европе. Гостеприимной хозяйкой, которая предлагала гостям их любимые угощения, когда они ее навещали, будь то паштет из анчоусов, итальянский кофе или особое печенье. Я снова стану той Розалинд.

Хотя я насквозь вижу, как Энн выставляет нашу поездку вылазкой двух подруг, а не терапией, я ценю ее усилия и подыгрываю ей. Какое облегчение вести себя нормально по прошествии бесконечных недель, когда мама и тети суетились вокруг меня после двух операций. Когда Энн приехала за мной, мне казалось, что я буквально задыхаюсь в доме родителей. Ее предложение уехать вместе было похоже на спасательный круг.

— Я благодарю вас не за организацию отдыха, — отмахиваюсь я и осторожно опускаюсь на роскошный коричневый кожаный диван перед камином. — Я имела в виду другое. Спасибо, что спасли меня от семьи.

Энн смеется над моей шуткой, и я вместе с ней, хотя от смеха у меня болят швы и весь живот. Впервые почти за два месяца меня охватывают легкость и надежда, хотя тело еще не до конца восстановилось. Бесконечное волнение и суета мамы в эти долгие дни в родительском доме угнетали и не очень-то способствовали выздоровлению. Я вылечусь скорее вопреки, чем благодаря матери, какими бы благими намерениями она ни руководствовалась.

— Родители стараются ради вас, — говорит Энн, защищая их по привычке и из уважения.

— Слишком уж стараются, как по мне. Подушки можно взбивать не сто раз на дню.

— Может, и так. Но вы непростая пациентка и она, скорее всего, не знает, как ухаживать за вами, не обидев.

— Непростая пациентка? — усмехаюсь я.

— Вы же не собираетесь это отрицать? Вы непростой человек, так почему вдруг вы возомнили себя простой пациенткой? — отвечает она, уперев руки в бока. Что мне больше всего нравится в Энн, так это то, что она не только умная, но еще и неистово честная. А я нуждаюсь в правде, особенно сейчас. Это помогает мне почувствовать себя самой собой.

Улыбаясь, я соглашаюсь с ней:

— Думаю, вы правы.

— Ясное дело, права, — говорит она, опуская руки, и на ее угловатом лице появляется улыбка. — Надеюсь, теперь вы не обидитесь, если я приготовлю для вас говяжий бульон?

Я с облегчением выдыхаю при мысли о говяжьем бульоне перед камином в коттедже, окруженном болотами, — среди этой прекрасной прибрежной равнины на востоке, где столько разнообразной живности, да еще и в компании любимой подруги. Все идеально. Если бы не рак, конечно. Диагноз, о котором все думают, но никто не говорит из суеверия. Даже прямолинейная и искренняя Энн.

Но я исследовательница, мне ли избегать откровенного разговора об инвазивном клеточном росте, биологической аномалии? По крайней мере, с Энн, которая, я уверена, не изменит своего отношения ко мне, когда узнает, насколько серьезно я была больна.

— Рак ушел, знаете, — говорю я.

Она замирает при слове «рак». Почему все так боятся этого слова? Произносить его вслух не заразно.

Я начинаю бесстрастный рассказ о моем состоянии:

— Во время первой операции хирург обнаружил у меня опухоли в яичниках, поэтому он удалил правый яичник и часть левого. После дополнительных тестов, с учетом симптомов, операцию пришлось повторить и удалить остатки левого яичника и сделать гистерэктомию. После этого врач сказал, что опухоли были локальные, и, когда он удалил эти органы, он удалил рак, — я глубоко вздыхаю, внезапно охваченная усталостью. Кажется, я еще ни с кем так подробно не обсуждала свое здоровье, кроме хирурга, и, хотя мне хочется поделиться этим с кем-то, поразительно, насколько разговор утомляет меня. — Так что, Энн, я в порядке. Мне просто нужно восстановиться после операций.

Энн молчит. Она медленно опускается рядом со мной на потертый кожаный диван. Из-за этого мое положение меняется, и я слегка поеживаюсь, стараясь сделать это незаметно. Боюсь, если она обнаружит мою слабость, это подорвет все мои бодрые заявления о выздоровлении.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Полагаю, я полностью поправлюсь и вернусь к работе до конца года.

Тело Энн заметно расслабляется. Только теперь я понимаю, насколько она была напряжена. Что ей рассказала моя семья?

Она хватает меня за руку и крепко сжимает.

— Розалинд, какое облегчение. Когда я приехала в Англию и не получила от вас ни весточки — несмотря на звонки и письма — я обратилась к вашей семье. Ваша мать едва могла говорить сквозь слезы по телефону. Я думала о худшем.

Я в ответ пожимаю ей руку.

— Не думайте больше об этом. Я иду на поправку и, вот увидите, скоро мы будем беззаботно гулять по Нью-Йорку, когда я опять поеду туда на конференцию. Наука позаботилась обо мне. Как всегда.

Работа зовет. Родители умоляют меня не возвращаться в лабораторию, уговаривают еще один, четвертый месяц провести у них дома и набираться сил. Но я не слушаю их. Все остальные знают, что лучше даже не пытаться удерживать меня. Приближается срок решения Совета по сельскохозяйственным исследованиям, и мне надо поторопиться, чтобы получить финансирование от Национального института здравоохранения США, чтобы была альтернатива. Я не брошу свою маленькую научную семью.

Никто в Биркбеке, конечно, не знает о моем заболевании. Рак — тема, о которой не говорят даже обычно прямолинейные ученые, даже рак, который уже удалось побороть. Когда в первый день возвращения я с трудом взбираюсь по крутым лестницам на пятый этаж, в свой офис, я отмахиваюсь от помощи, предложенной Аароном, Кеном, Джоном и Доном. Я не хочу их тревожить и не хочу, чтобы они стали по-другому ко мне относиться. Ведь врач сказал, что он удалил весь рак.

Аарон и я смотрим друг на друга, сидя напротив, через стол. Наверное, я выгляжу иначе. Я исхудала. Я вижу это, когда смотрюсь в зеркало. Скрывает ли мою худобу дополнительный кардиган, который я надеваю от зимнего холода и который сейчас почему-то кажется более колючим, чем раньше? Надеюсь, что да.

— Рад видеть вас снова, Розалинд. Мы беспокоились, — говорит Аарон.

Я делаю вид, что не расслышала добрых слов: боюсь, что дам волю чувствам у него на глазах.

— Давайте обсудим состояние проектов, — предлагаю я. — Проверим их статус?

— Что? Вы не верите, что я хорошо следил за ними, пока вас не было? — он шутит, как прежде, видя, что я предпочитаю не говорить о своей болезни.

— Конечно нет, — шучу я в ответ. — Наверняка вы сделали из наших овощных вирусов минестроне.

Он смеется, но у него уже наготове график исследований, чтобы я могла все проверить. Мы начинаем сравнивать эксперименты и результаты, полученные командой, работающей с вирусами картофеля, томатов, гороха и репы — нашего «минестроне». Они превосходят мои ожидания и доказывают, что малые РНК-вирусы, такие как возбудитель полиомиелита, и сферические вирусы растений имеют сходство. Следует ли нам расширить сферу нашей деятельности, включив в нее смертельные вирусы? Какое влияние могут оказать наши исследования РНК-вирусов на избавление людей от страданий?

— Боже мой, данных так много, что мы могли бы написать дюжину статей. И у нас уже запланировано семь статей для журналов только на этот год, — отмечаю я, и затем позволяю себе единственное упоминание о собственной болезни и отсутствии. — Вы замечательно справлялись со всем, пока меня не было, Аарон.

— У меня был прекрасный пример, на кого равняться, — говорит он. Мы оба отводим взгляд, и я подозреваю, что он прячет слезы. Так же, как и я.

Весна пришла так быстро! Последние три с половиной месяца прошли в суматохе: я готовила образцы, делала кристаллографические снимки, сравнивала изображения различных типов растительных вирусов и писала статьи, занималась административной работой и искала финансирование. Я очень старалась скрывать постоянную усталость и регулярные визиты к врачу, и, когда я случайно слышу, как Кен говорит Джону, что у меня «женские проблемы», я считаю, что преуспела, утаивая правду. Не хочу, чтобы они думали, будто я не в силах работать.

Мы возвращаемся с обеда в местном индийском ресторане, который прошел необычайно весело, и я обнаруживаю на своем столе два интригующих письма, одно из которых я ждала несколько недель. Какое открыть первым? Тонкий конверт от Совета по сельскохозяйственным исследованиям? Или неожиданное послание от Совета по медицинским исследованиям?

Серебряный нож для вскрытия писем парит над двумя конвертами. Приняв решение, я сначала беру письмо от Совета по сельскохозяйственным исследованиям, — скорее, пока не начала колебаться или не передумала. Я вскрываю конверт, и первая строка приводит меня в радостное изумление: «Мы решили продлить ваш грант».

Мне хочется вскочить и позвать Аарона, но я читаю следующее предложение. Деньги, похоже, выделяются только на один год, а не на три, как было раньше, и мне нужно найти альтернативное финансирование. Пока я это осознаю, все еще с чувством облегчения, просматриваю следующий абзац.

«Совет по сельскохозяйственным исследованиям отклоняет просьбу мисс Франклин о предоставлении статуса ведущего научного исследователя. Для его получения ей необходимо работать в университете или исследовательском учреждении». Облегчение и гнев пронизывают меня одновременно. У моей группы есть финансирование, по крайней мере, еще на один год, но меня глубоко оскорбили. Я и моя команда публикуем больше статей — причем важных — чем любое другое подразделение, получающее гранты от Совета по сельскохозяйственным исследованиям. Я знаю, откуда проистекает это нежелание финансировать нас — из недовольства одного ученого, Пири, тем, что женщина превзошла его в исследованиях вирусов. И даже не верится, что они на самом деле написали эти бесчувственные слова о работе в университете или исследовательском учреждении — они в курсе, насколько нелегко женщинам получить эти должности? И вообще, почему все, будь то мужчины или женщины, должны следовать по одному и тому же пути?

Хотя я знаю, что должна быть благодарна за грант, от расстройства мне хочется пнуть корзину для бумаг. И тут на глаза попадается второе письмо. Почему вдруг мне пишет Совет по медицинским исследованиям? Они финансировали подразделение Рэндалла в Королевском колледже, но, насколько мне известно, никак не связаны с группой Бернала в Биркбеке.

Я недоверчиво смотрю на письмо от секретаря Совета по медицинским исследованиям. В нем говорится, что сэр Лоуренс Брэгг обратил внимание на мой талант и важность моих исследований, и поэтому Совет по медицинским исследованиям хотел бы профинансировать заработную плату моих ассистентов, если мой грант Совета по сельскохозяйственным исследованиям закончится, хотя я не подавала им заявку на финансирование. Возможно ли, что Брэгга мучит то же чувство вины, что и Крика с Уотсоном, из-за нарушенного джентльменского соглашения с Рэндаллом? Он поставил под угрозу мои исследования и всю мою жизнь — а теперь хочет успокоить свою совесть? «Неважно почему, — убеждаю я себя. — Важно, что мы получили деньги».

Вскакивая со своего места, я зову Аарона. Он не приходит, и я кричу:

— Аарон, Кен, Джон, Дон! Мы получили финансирование!

Никто не мчится ко мне при этих грандиозных новостях, и я вспоминаю, что Кен и Джон ушли за расходными материалами, Дон отправился в Кембридж, а Аарон спустился в подвал, проверить эксперименты. Все они вздохнут с облегчением, думаю я. И поразятся, что мы получили деньги от тех, у кого их не просили.

Внезапно боль пронзает мой живот. Я обхватываю себя руками и падаю на пол в агонии. Подо мной растекается лужа крови, но я думаю лишь о том, что коллеги не должны увидеть меня в таком состоянии. Я заставляю себя встать, хватаю длинное пальто, чтобы скрыть кровь, и практически ползком спускаюсь по пяти лестничным пролетам на улицу. Ловлю такси и прямиком в больницу Университетского колледжа.

Очаровывает ли Дона первозданная красота Женевы так же, как и меня? Не затронутый войной, этот город сияет. Элегантные старинные здания гармонично соседствуют с новыми постройками, а на фоне горизонта возвышается заснеженный Монблан. В центре города раскинулось глубокое и обширное Женевское озеро, усеянное парусниками и соединенное с рекой Роной, которая извивается через весь город. Неудивительно, что этот блестящий город был выбран для Женевской конференции, где лидеры Великобритании, Америки, Советского Союза и Франции обсуждали вопросы мира. Город буквально дышит порядком и надеждой.

Дон и я стоим рядом, опираясь на ограждение набережной лазурного Женевского озера. Почему-то здесь этот общительный и спокойный американец кажется мне еще привлекательнее, чем в Лондоне, и я рада, что именно он, из всех коллег, поехал со мной на конференцию по вирусам. Я надеюсь, что он с радостью вызвался в поездку не только ради выступления ключевого докладчика доктора Джонаса Солка, открывшего вакцину от полиомиелита.

— Дон, я так признательна вам за то, что вы предложили мне обратиться за финансированием в Национальный институт здравоохранения США. Надо было поблагодарить раньше. Без вас мне бы это и в голову не пришло. А теперь — посмотрите на нас!

Я уже не верила, что Национальный институт здравоохранения США хотя бы ответит на мое письмо, когда в прошлом месяце пришел толстый пакет, предлагающий нам 10 000 долларов в год. Теперь, с американскими деньгами наряду со средствами Совета по сельскохозяйственным исследованиям и Совета по медицинским исследованиям, моя группа обеспечена финансированием. Уверенность, что Аарону, Кену и Джону обеспечено устойчивое будущее на ближайшее время и что они смогут продолжить нашу работу, умиротворяет меня. Особенно на фоне того, что я сейчас знаю.

— Вы шутите? — отвечает он с симпатичным американским акцентом. — Это меньшее, что я мог сделать для вас и коллег. Вы приняли меня в вашу лабораторию с распростертыми объятиями, и это был самый плодотворный опыт в моей карьере. Вспомните статьи, которые мы с вами опубликовали!

— Наши навыки и знания дополняют друг друга, не так ли?

Дон кивает, а затем улыбается мне.

— Отсюда великолепный вид. Спасибо, что уговорили прогулять первую лекцию и посмотреть город. Я знал, что вы смелая, но что вы можете быть бунтаркой? Даже не догадывался.

— Дон Каспар, знали бы вы, на что я еще способна, — отвечаю я, встряхивая волосами. Странно, как близость смерти освобождает от общепринятых правил. Я не могу вспомнить ни одного случая в моей жизни, когда я бы флиртовала так открыто.

Дон понятия не имеет, насколько я откровенна. На самом деле никто не понимает, на что я могу пойти ради науки и жизни. После апрельского кровотечения и двух недель в Университетской клинике Лондона, мой хирург сообщил, что с левой стороны в тазу у меня образовалась новая раковая опухоль и что больше ничего поделать нельзя — только молиться. Я вышла из себя из-за его покровительственного и категоричного тона, а когда остыла, то впервые с момента постановки диагноза «рак» впала в отчаяние. И не столько из-за неизлечимости моей болезни, сколько из-за того, что наука оставила меня, когда я больше всего в ней нуждалась. Наука — мой надежный спутник, призма, через которую я вижу мир, моя вера — не смогла помочь мне.

Хотя наука подвела меня, я не могла ее оставить. Проведя собственные исследования, я настояла на относительно новой кобальтовой лучевой терапии, в которой используются аппараты для радиотерапии: создают пучок гамма-лучей, направленный в опухоль для ее разрушения. Мои врачи сопротивлялись, утверждая, что побочные эффекты терапии, риск острой лучевой болезни, перевешивают ту незначительную пользу, которую она может принести, ненадолго продлив мою жизнь. Слово «терминальная» врачи использовали снова и снова в разговорах со мной и моими родителями, пока мама не начала кричать, требуя второго мнения. Я никогда не видела ее такой безутешной, и даже папа был настолько расстроен, что не пытался остановить ее. Но ни врачи, ни родители не помешали мне пройти кобальтовую радиотерапию, и я закончила ее прямо перед отъездом в Швейцарию. Трое врачей и мама с папой отговаривали меня от этой поездки. Вместо этого я решила прислушаться к совету Энн и использовать оставшиеся дни, чтобы делать то, что хочется. Потому что, если мое здоровье резко ухудшится, — Энн почти расплакалась при этих словах — швейцарские больницы справятся не хуже английских. Ее слова и слезы убедили меня, как правильно поступить. Я должна была в последний раз побывать на континенте.

У меня нет иллюзий относительно того, что меня ждет в будущем. Впервые я использую науку для себя — чтобы купить немного больше времени, да, для моей любимой науки.

— Розалинд, как жаль, что ты не смогла пойти с нами в поход, — обращается ко мне Дон, когда он и его друг-американец Ричард спускаются с тропы и подходят ко мне.

Я сижу на одеяле среди луга, наслаждаюсь книгой и великолепным видом на пирамидальную Маттерхорн, эту знаменитую альпийскую вершину близ Церматта, куда мы отправились на длинные выходные после конференции.

— Я слышал, вы отличная альпинистка. Вы же совершили шестнадцатичасовой поход по гребням Пекле-Польсет в Верхней Савойе, стартовав до рассвета? — спрашивает он, ероша ладонью влажные от пота волосы.

— Да, — отвечаю я и удерживаюсь от того, чтобы пуститься в подробный рассказ. Не хочу привлекать еще больше внимания к тому, что сегодня я не смогла отправиться в поход.

Рак отнял у меня многое, и, что обиднее всего, — энергию и выносливость, нужные для восхождений. Среди пиков и долин горного хребта я всегда могла забыть обо всем остальном, выискивая правильный уступ, чтобы закрепиться, а также под впечатлением от вдохновляющих видов, открывающихся за каждым перевалом и холмом. Только там мой беспокойный, вечно ищущий разум стихал и успокаивался. Альпинизм и научные поиски — единственная доступная мне (а теперь уже недоступная) форма молитвы.

— Розалинд, если захотите присоединиться, немного погодя мы собираемся еще в один небольшой поход. Я нашел маршрут довольно близко отсюда, — говорит Ричард.

— Может, в следующий раз. Разделите со мной пикник?

Они садятся на покрывало и развязывают шнурки на ботинках. Греясь на солнце, мы угощаемся сыром, хлебом, колбасой, фруктами и сладким вином. Мужчины, перебивая друг друга, рассказывают о самых опасных моментах восхождения. Мы хохочем, и я думаю, что это самый восхитительный день за последнее время. Он точно стоил той боли, которую пришлось вытерпеть, чтобы добраться сюда.

Ричард встает:

— Ну что ж, Дон, еще одна короткая вылазка, прежде чем отправимся обратно?

— Иди один. Я останусь здесь с Розалинд, — с улыбкой отвечает Дон.

— Дон, не упускайте из-за меня возможности погулять по Маттерхорну. Идите вместе, — настаиваю я, не желая его жалости.

— Розалинд, мне хотелось бы остаться здесь с вами, — искренне говорит он.

Ричард уходит и исчезает ощущение, что мы должны разговаривать лишь о науке. Мы с Доном болтаем о конференции, вдохновляющем выступлении Джонаса Солка и десятках интересных поворотов, которые может принять наше исследование вирусов. Я могла бы разговаривать с Доном целый день. Когда мы допиваем бутылку вина, он произносит:

— Есть одна вещь, о которой я уже очень давно думаю, Розалинд.

— Что же это? — спрашиваю я, ожидая, что он предложит новую идею или новое направление для наших исследований или расскажет о новой неожиданной теории, которую мы могли бы проверить с помощью кристаллографии.

Он склоняется ко мне и целует меня. Я позволяю его мягким губам нежно коснуться моих, и наслаждаюсь ласковым скольжением его руки по моей спине и предплечью. Я отдаюсь ощущениям, пронизывающим мое израненное тело, и позволяю себе почувствовать себя живой. Ощутить надежду и представить, как мы могли бы жить с Доном. Хотя я знаю — это лишь мимолетная иллюзия.

— Мне хотелось этого с первого дня, как я встретил вас в Биркбеке.

— Правда? — поражена я. Я ни разу не замечала, чтобы он флиртовал со мной или как-то по-особенному смотрел на меня. Хотя сама относилась к нему иначе, чем к другим ученым из нашей группы, несмотря на то, что ему тридцать, а мне тридцать семь, и возраст — не единственное, что нас разделяет.

— Абсолютно. Я никогда прежде не испытывал таких чувств ни к одной женщине. Уотсон описал мне вас как блестящую британскую исследовательницу-аристократку, несгибаемую, словно гвоздь, и к тому же гения. Когда я явился в Биркбек, вы сидели во дворике с Аароном, Кеном и Джоном, солнце играло у вас в волосах, а на губах сияла улыбка. Вы оказались красивой, доброй и именно настолько умной, как вас расписывал Уотсон. Но как я мог проскочить мимо ваших верных охранников? Аарон, Кен и Джон — словно ваши часовые.

— Если бы вы знали историю наших отношений с Уотсоном, вы не поверили бы ни одному его слову про меня.

— Та, кого я нашел, оказалась гораздо чудеснее, чем кто-либо мог бы описать, — говорит он, придвигаясь еще ближе ко мне.

Мне хочется снова поцеловать его. Больше всего на свете. Но я не могу. Как ни грустно, но моей мимолетной фантазии пора заканчиваться.

— Дон, вы ведь знаете, что я неважно себя чувствовала?

— Конечно. Мы все ужасно волновались за вас. Но, к счастью, вы вернулись в Биркбек — еще не вполне оправившаяся, но как прежде блестящая. И прекрасная, — говорит он, так нежно касаясь моей руки, что хочется расплакаться.

— Дон, мне нужно объяснить вам то, что у меня у самой в голове не укладывается, и совсем не представляю, как сказать об этом кому-то вслух, — я глубоко вздыхаю, не зная, смогу ли продолжить, смогу ли сказать невозможное. Затем, вдруг, слова приходят ко мне. Дрожащим голосом я продолжаю: — Я ничего не могу начать с вами, потому что я вообще ничего не могу начать.

— Что это значит? — он недоуменно хмурится, и я понимаю, что придется говорить напрямую.

— Именно то и значит.

— Вы же не хотите сказать, что уми… — он не может выговорить это слово.

— Да, — говорю я и по его опустошенному лицу понимаю, насколько неотвратимо это прозвучало. Стремясь успокоить его, я почти забываю о собственной печали, голос мой звучит бодрее. — Не прямо сейчас, конечно. Но в течение нескольких месяцев, максимум года.

Он качает головой и плачет. Это ранит его намного сильнее, чем я ожидала.

— Это не может быть правдой, Розалинд. Вы так хорошо выглядите.

Неожиданно на меня нисходит спокойствие.

— Внешность обманчива, и я еще совсем недолго смогу притворяться.

— Нет, нет. Наверняка вы, со своими научными знаниями и знакомствами среди ученых можете получить какое-то экспериментальное лечение, — слезы текут по его лицу.

— Я уже прибегла ко всем способам, — я беру его за руку. — И они подарили мне еще немного времени для науки и сегодняшний день.

Почему мои ученые плачут? Я открываю глаза и вижу Аарона, Кена, Джона и Дона, чью руку я сжимаю. Они в слезах сидят на стульях вокруг моей кровати. А кто это позади Аарона, неужели Рэй? Боже, только Витторио не хватает, чтобы все снова были в сборе. А затем я вспоминаю, где я нахожусь и почему они плачут.

— Не надо слез, парни, — говорю я, но горло пересохло и слышен лишь хрип. Надеюсь, они меня понимают.

— Вы всегда были такой чертовски безумной и такой чертовски смелой, — всхлипывает Аарон. Если бы я могла выпить глоток воды и смочить горло, я бы посмеялась над своим добрым, но прямолинейным другом.

Я улыбаюсь этим славным, смелым, блестящим мужчинам, которые поддержали меня, когда были нужнее всего, когда мне приходилось тяжелее всего. Они были рядом, когда весь научный мир отверг меня, и подтолкнули к открытиям и прозрениям, которые я не смогла бы сделать в одиночку. Кто-то из них на руках нес меня по крутой лестнице в чердачный офис в Биркбеке, когда я уже не могла туда вскарабкаться сама. Я хочу говорить с ними, но медсестра из больницы «Роял Марсден» задергивает шторку вкруг меня, давая посетителям понять, что их время истекло. Дон не хочет отпускать мою руку, так что Аарону приходится разжимать его пальцы один за другим. Дон целует меня в лоб и следует за всеми, безутешно рыдая.

Это действие обезболивающего или следом появляется моя семья? Я как-то иначе ощущаю время — оно то растягивается, то сжимается. Пока я думаю об относительности времени, шторка снова раздвигается и вокруг появляются мама, папа, Колин и Шарлотта, Дэвид, Роланд, тети Мейми и Элис, а также Дженифер и Урсула; даже дух Энн здесь — Урсула вслух читает ее письмо. Глядя на Дженифер и Урсулу, я вспоминаю о нашем летнем путешествии в Европу — последнем для меня. После болезненного расставания с Доном мы с Дженифер и Урсулой путешествовали по Италии на автомобиле «Моррис Майнор», принадлежащем моей младшей сестре. Я снова ощущаю, как ветер треплет мои волосы, врываясь в открытые окна машины. На мгновение я могу оказаться в каком угодно моменте времени, в любой точке мира.

Папа выводит меня из задумчивости.

— Розалинд, дорогая. Ты меня слышишь?

Я киваю, или, по крайней мере, стараюсь кивнуть. В любом случае он продолжает.

— Мы с мамой хотим, чтобы ты знала, как сильно мы тебя любим. Как мы гордимся тем, какую жизнь ты прожила. Мы не понимали твою работу, насколько она важна, не понимали, чего ты добилась, пока доктор Бернал не провел нас по твоей лаборатории и не рассказал нам. А потом мы увидели твою модель на вечере в Королевском обществе, и сэр Лоуренс Брэгг восхвалял тебя.

Что ж, хорошо. Я очень рада, что смогла их порадовать.

— Спасибо, — еле слышно шепчу я.

Вереница рук, щек, слез, поцелуев, окутывает меня. Урсула задерживается дольше всех. У меня такое ощущение, что меня несут мои родные, пока я не окажусь по другую сторону от них, как будто они — основания на спиральных ступенях ДНК, а я несу их генетическое наследие в будущее. А потом они уходят, и я остаюсь одна.

Но одна ли?

Подъем становится круче. Я приближаюсь к вершине этого горного хребта; смогу ли я собраться с силами для последнего восхождения? Еще никогда я не ходила так далеко и так высоко одна. Хотя я не совсем одна, ведь я встретила группы альпинистов и туристов и утешаю себя тем, что — если я пойду не тем путем или выберу неверную точку опоры — кто-нибудь найдет меня. Я решаю сосредоточиться на поиске ближайшего верного шага. Тогда я смогу освободиться и воспарить.

Я почти у цели, но все еще «почти». Вдруг я снова оказываюсь в больничной палате, у меня посетитель. Это моя дорогая Адриенн — видимо, она приехала из Парижа попрощаться. Мы не разговариваем, нам не нужны слова. Я чувствую, как она гладит мои волосы, слышу, как она шепчет мне на ухо «ma chère». И тут рядом с ней в кресло садится еще кто-то. Это Жак Меринг.

— Розалинд, — говорит он. Мне всегда нравилось, как он произносит мое имя. — Розалинд, — снова и снова повторяет он до тех пор, пока я не услышу, не увижу, не почувствую его сожаление о нашей растраченной любви, боль от того, что он утратил меня.

Я еще не ушла.

Я всего в нескольких шагах от вершины. Но то, что я считала разметкой пути наверх, оказывается точками рентгеновского кристаллографического снимка, безошибочно узнаваемой двойной спиралью ДНК. Я понимаю, что это одно и то же: этот рисунок отмечает идеальные точки опоры на отвесной скале, каждая из них надежна и ведет к безопасности и прозрению. Я уже покорила этот узор — открыла его и поделилась им с миром, — и теперь понимаю, что, пусть я не передала свои гены, я буду жить, поскольку знание о моем открытии воспроизводится сквозь время снова и снова.

История Розалинд Франклин — это, отчасти, сюжет о том, как неизвестная исследовательница стала иконой, по крайней мере, в определенных кругах (ее имя носят медицинские центры, университеты, лаборатории, марсоход, есть даже дудл Google). Рассказ о ней, разумеется, не может этим ограничиться — как и показано в романе, это история блестящей, тщательной исследовательницы, которая смогла открыть тайны ДНК, которой пришлось во имя науки бороться со стереотипами о женщинах и женщинах-ученых, и о том, чего ей это стоило, это хроника того, как ее давшийся упорным трудом вклад был присвоен без ее ведома и разрешения, это и исследование огромного, важного наследия Розалинд. Тем не менее путь Розалинд от безвестности к последующей славе, оказавшийся еще более драматичным из-за ее ранней смерти, сложился не только благодаря делу всей ее жизни, но и еще одному, несколько необычному фактору. Немаловажны обстоятельства, при которых ее наследие было признано после десятилетий забвения (как и наследие многих женщин, о которых я пишу): информация о них поможет переосмыслить признание заслуг многих женщин — как прошлого, так и современности.

Как же гениальная, но малоизвестная женщина-ученый стала легендой в своей области? Читатели «Её скрытого гения», безусловно, знают, что при жизни Розалинд не получила признания, поэтому я и не пишу о нем в самом романе. Не случилось этого и сразу после ее смерти в 1958 году, ни даже тогда, когда Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик и Морис Уилкинс получили Нобелевскую премию в 1962 году за статьи и открытия, основанные на исследованиях Розалинд. Росток ее будущей популярности пророс в самом неожиданном месте — в мемуарах под названием «Двойная спираль», написанных Джеймсом Уотсоном и опубликованных в 1968 году, в которых он рассказал об открытии двойной спирали ДНК, имеющем мировое значение.

Как, скажите на милость, книга бывшего заклятого врага Розалинды могла способствовать ее славе? Особенно учитывая, что в этих мемуарах Розалинд выставлена в негативном свете, автор критикует ее «нежелание подчеркивать свою женственность», осуждает за то, что она отказывалась признать себя «помощницей Уилкинса», хотя была нанята к нему в отдел, и заявляет, что «лучшая участь для феминистки — работать в чужой лаборатории», осуждает ее за жесткость и приверженность строгим фактам (что обычно в науке ценится) и, очерняя, называет ее уменьшительным именем «Рози» — прозвищем, которое она ненавидела и никогда им не пользовалась. Издательство Гарвардского университета не приняло книгу к публикации из-за яростных возражений Крика и Уилкинса. Что ж, именно потому, что Уотсон изобразил Розалинду в таком отвратительном и неприглядном свете, начала восходить ее звезда.

Близкая подруга Розалинд Энн Сэйрс, которая несколько раз мимолетно появляется в «Её скрытом гении», возмутилась тем, как Уотсон изобразил Розалинд в «Двойной спирали», когда книгу все-таки опубликовало издательство Atheneum. И не только Энн, но и семья Розалинд, и многие ученые, с которыми она работала и общалась. Героиня бестселлера «Двойная спираль» совсем не походила на ту Розалинд, которую они знали, наоборот, это было стереотипное описание злобной, некрасивой, упрямой и узколобой женщины-ученой. Энн преисполнилась решимости противопоставить этому несправедливому описанию правду и не позволить Уотсону преуменьшить научный вклад Розалинд, ведь человек, который мог бы лучше всех защитить ее права и доброе имя, — сама Розалинд — больше не могла этого сделать.

Много лет Энн изучала историю открытия структуры ДНК и роль в этом Розалинд. В ходе своего грандиозного проекта Энн расследовала махинации Уотсона и в итоге написала собственную книгу, «Розалинд Франклин и ДНК», опубликованную в 1975 году. Книга Энн, а также документы и письма, которые легли в основу ее исследования, рисуют совсем иную Розалинд, чем созданный Уотсоном образ. В произведении Энн читатель видит гения-трудягу, которая кропотливо разгадывает величайшие тайны жизни в окружении коллег, и эти коллеги ею восхищаются — все, кроме Уилкинса, Уотсона и, в меньшей степени, Крика. И по мере того, как читатель погружается в основанное на фактах повествование Энн, возникает вопрос — почему Уотсон создал карикатурный образ Розалинд и обесценивал ее усилия? Для чего? Может быть, чтобы оправдать себя за использование ее снимков и данных? В конце концов, если недалекая, непривлекательная «Рози» сама не понимала, чем занимается, то что оставалось Уотсону, кроме как присвоить плоды ее трудов? По мере того, как книга Энн набирала обороты, с 1970-х годов и далее образ, созданный Уотсоном, все чаще подвергался сомнению, а наследие Розалинд превозносили все выше.

Образ, созданный Энн, вдохновлял меня при создании моей Розалинд Франклин. Надеюсь, что по-своему я продолжила дело, начатое Энн в «Розалинд Франклин и ДНК», только уже в романном формате, который позволил мне заполнить пробелы, с опорой на исследования и логику. Если «Её скрытый гений» поможет взрастить семя, посеянное Энн, тогда одна из целей, ради которых я написала этот роман, — на самом деле ради этого я пишу все свои романы — будет достигнута. Мне хотелось бы, чтобы Розалинд была среди нас и сама смогла защитить себя от нападок Уотсона, рассказать о своих достижениях, но надеюсь, что и моя вымышленная Розалинд поможет читателям оценить реальную Розалинд Франклин как исследовательницу, дочь, сестру, друга, коллегу, возлюбленную и икону научного сообщества. Во всей ее скрытой гениальности.