© Серяков М.Л., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

Настоящая книга является продолжением исследования «Великое начало: рождение Руси», посвященной древнейшей истории наших предков. В первой книге было показано, что значительную часть носителей культур боевых топоров и шнуровой керамики составляли протославяне. Часть из них на рубеже III–II тыс. до н. э. из Центральной Европы отправилась на восток и на берегах Волги создала балановскую культуру. На новой родине они вступили в тесный контакт с индоиранскими племенами, потомки которых впоследствии создадут великие цивилизации Ирана и Индии. Следы этих контактов отразились как в языковой сфере, так и в сфере религии. Лингвисты констатируют санскритскую этимологию имени славянского бога-кузнеца Сварога, а происхождение эпитета его сына Дажьбога как бога-подателя, дающего бога, помогает понять ведийское выражение daddhi bhagam «дай долю/богатство». С другой стороны, образ Индры-зверя в отечественной «Голубиной книге» позволяет понять истоки образа громовержца Индры, который в ведийскую эпоху становится антропоморфным верховным божеством у индийцев. Паре верховных богов Древней Руси Перун – Волос ближе всего соответствует пара Варуна – Митра ведийских ариев, а отечественной богине Мокоши соответствует не только приток Волги Мокша, но и понятие мокшамарга – «дорога к освобождению», с которой в индийской йогической традиции связана богиня Сарасвати.

В ходе этих контактов наши предки неизбежно должны были узнать и древнейшее название Волги у индоариев – Раса. Впоследствии эта великая восточноевропейская река упоминается Агаремером в III–IV в. н. э. в форме Рос, а мусульманские средневековые писатели называют ее уже Рус. Но если форма Рос естественным образом получалась из индоарийского Раса, то этого нельзя сказать о форме Рус. О.Н. Трубачев в свое время показал, что «двойственная огласовка корня» у/о: Русь – Россия может быть объяснена только с учетом специфически индоарийской особенности чередования гласных о (au). Переходную форму мы видим в названии южнославянского города Раусия-Рагузы-Дубровника. О том, что еще до ухода индоариев на юг по имени реки стала называться и окрестная территория, свидетельствует название Расатала. Согласно древнеиндийскому эпосу там находилась корова исполнения желаний, следы культа которой мы видим и в славянской традиции. Образу священной коровы у наших предков предшествовал образ вещей турицы. Производным от нее является образ правителя-тура, истоки которого уходят в глубокую древность и следы которого в историческую эпоху фиксируются только в кельто-итало-славяно-иранском ареале.

Из славяно-иранских мифологических контактов следует отметить генетическое родство Трояна «Слова о полку Игореве» и южнославянского фольклора образу иранского Трайтаона-Феридуна, отца Салма, Тура и Эраджа. Сама Авеста локализует место жительства Трайтаоны относительно недалеко от Ранхи-Волги. В иранской мифологии как Трайтаона, так и Ардви Сура Анахита тесно связаны с образом Хварно – мистической сущностью власти, одним из воплощений которого была птица Варагн, облик которой мог принимать и бог войны Веретрагна. Поскольку лингвисты с именем последнего божества связывают происхождение названия славянского мифического сокола Рарога, точно так же имеющего прямое отношение к богатству и власти, очевидно, что его образ сложился в зоне славяно-иранских контактов. То обстоятельство, что представления об аналогичном мифическом существе присутствуют в фольклоре некоторых неславянских народов Поволжья, принадлежащих к различным языковым семьям, указывает на тот ареал, где в древности и происходили данные контакты.

С антропологической точки зрения балановцы принадлежали к узколицему долихокранному европеоидному типу, который некоторые специалисты именуют также понтийским или восточносредиземноморским. Следы его сохранились у средневековых вятичей, а также у некоторых современных финно– и тюркоязычных народов Поволжья. Также в Волго-Окском регионе мы видим один из наиболее существенных максимумов R1a-M558. Сама эта гаплогруппа свойственна в основном славянам, и по ареалу своего распространения с очень большой долей условности ее можно назвать гаплогруппой Словена и Руса. Однако в Поволжье она с достаточно высокими значениями присутствует у многих народов вне зависимости от их языковой принадлежности. Это обстоятельство указывает на достаточно большую древность ее появления в регионе, и со значительной степенью вероятности можно предположить, что ее носителями были именно балановцы. Изучение древнейших славяно-финно-угорских контактов привело О.Б. Ткаченко к выводу, что балановцы говорили на славянском языке. Данное обстоятельство объясняет древнейшие славяно-тохарские и славяно-индоарийские языковые контакты, отмеченные лингвистами. Исследования археологов показывают, что балановцы были носителями достаточно высокого для своего времени уровня культуры, занимаясь скотоводством, земледелием, владея искусством обработки бронзы и меди. По всей видимости, вместе с носителями соседней фатьяновской культуры, с которыми у них были мирные отношения, они участвовали в процессе распространения из Поволжья на значительную часть Восточной Европы культуры сетчатой керамики. Вполне возможно, что память об этом обстоятельстве отразилась в достаточно поздней отечественной «Повести о Словене и Русе». Однако после этого имела место мощная волна финно-угорской миграции, что также нашло свое отражение в «Повести».

В XIII в. до н. э. часть балановцев переселяется на территорию современной Латвии, на что указывает антропология и археология. Именно там при описании событий I тыс. до н. э. датский средневековый автор Саксон Грамматик указывает Русское королевство, на которое напали даны. Из его сочинения следует, что уже в ту далекую эпоху русы имели государственность, города и значительный флот. Появление укрепленных городищ в Прибалтике на рубеже II–I тыс. до н. э. и фиксация чуть позднее в регионе древних погребений скандинавского происхождения подтверждает достоверность этого сообщения «Деяний данов» и позволяет определить примерное время первого столкновения данов и русов. Данные лингвистики указывают, что связанные с мореходством и торговлей термины были заимствованы живущими близ Балтийского моря различными народами именно из славянского языка, и подтверждают описание Саксоном Грамматиком Прибалтийской Руси именно как морской державы. В генетическом отношении помимо славянской гаплогруппы R1a-M558 в регионе присутствует еще и индоиранская R1a-Z93, которая в сколько-нибудь значимом количестве в Европе фиксируется только в Заволжье. Это говорит о том, что в своем движении на берега Балтики русы увлекли за собой и часть индоиранцев, с которыми они были соседями на берегах Волги. Точно так же узколицый долихокранный антропологический тип помимо северо-запада Латвии, Эстонии и юго-запада Финляндии в среде финно-угров присутствует только у волжской мордвы. Сопоставление между собой обоих ареалов никак не связанных друг с другом биологических признаков помогает очертить примерные границы Прибалтийской Руси, которые согласуются со сведениями, изложенными в «Деяниях данов».

С другой стороны, на своей волжской прародине наши предки столкнулись с серьезной угрозой с юга. Археологи фиксируют агрессивную экспансию на территорию балановской культуры абашевцев, в которых многие специалисты видят ираноязычные племена. Утратив часть своей земли, балановцы на реке Суре возводят свои первые укрепленные поселения, с помощью которых они смогли остановить продвижение абашевцев. Напряженная борьба несомненно ослабила носителей обоих этих культур, в результате чего они не смогли отразить нашествие сейминско-турбинской орды. По мнению исследователей, сейминско-турбинская культура образовалась в результате объединения племен Алтая и восточносибирской тайги между Байкалом и Енисеем, а ее костяк составили представители монголоидного типа. Научившись производить достаточно совершенное для своего времени оружие и обладая развитой социально-клановой иерархией, во главе которой стояли металлурги-коневоды, сейминцы двинулись на запад, включая в свой состав представителей встречавшихся им по пути племен, в том числе и ираноязычных. По мощи своего вооружения эти кочевники не имели себе равных в Сибири и Восточной Европе конца эпохи ранней бронзы. Избегая степей, они через тайгу вышли к Уралу и около XVI в. до н. э. (предлагались и другие даты) ворвались в Европу, где связанные с ними предметы встречаются от Финляндии до Молдавии. По мнению С.В. Большова, именно сейминцы разрушили абашевскую и балановскую культуры. Данное обстоятельство оказало большое влияние на носителей последней культуры. Часть из них осталась в Поволжье, будучи захлестнута и, судя по всему, постепенно ассимилирована финно-угорской волной. Утратив как самоназвание, так и этническое самосознание их потомки частично сохранили свойственный балановцам антропологический тип в регионе. Другая часть, как было сказано выше, ушла в Прибалтику, где не только сохранила свое имя, но и создала собственное королевство. Но была и еще одна часть, которая в результате всех этих событий оказалась далеко на юге за пределами своей волжской прародины.

Поскольку часть территории балановцев была завоевана абашевцами, определенная их часть оказалась в составе данной культуры. На это указывает целый ряд археологических данных, выделенных В.Ф. Каховским: «Балановские племена составляли, по-видимому, один из компонентов формирования абашевской этнокультурной общности. Совпадение территории распространения памятников культур балановцев и абашевцев, однотипных орудий и украшений (медные наконечники копья со свернутой втулкой, височные кольца из меди, бронзовые пронизи, вислообушные топоры и др.), сходство орнаментации (расположение узоров зонами, разделенных линиями, общие элементы орнамента – ромб, треугольник, зигзаг, прямоугольник, вертикальные полотница, спускающиеся на стенки сосуда и др.); сходные черты погребального обряда (захоронения в скорченном положении в грунтовых ямах), преемственное развитие скотоводческого и земледельческого хозяйства и т. д. – все эти параллели достаточно убедительно говорят о генетических связях абашевцев с балановцами, между которыми существовали тесные культурные связи. Не случайно позднебалановские памятники сосуществовали с абашевскими могильниками (Тохмеевский могильник и Шоркинское поселение, Абашевский могильник и Абашевское поселение хуласючского времени и т. д.)». Исходя из этого, археолог сделал следующий вывод: «Группа балановского населения смешалась с абашевскими племенами и участвовала в развитии их культуры»[1]. Правда, следует отметить, что, признавая многочисленные аналогии между балановской и абашевской культурами, исследовавший первую археологическую культуру О.Н. Бадер подчеркивал, что между ними не существует генетической связи[2].

Вне зависимости от того, кто из этих специалистов был прав в данном вопросе, последующие исследования подтвердили различные связи между балановской и абашевскими культурами, а точнее, между одним региональным вариантом последней. Согласно предложенной С.В. Большовым периодизации второй этап средневолжской абашевской культуры характеризуется погребениями с сосудами с геометрическим орнаментом. Поскольку на ранней абашевской керамике Среднего Поволжья подобный орнамент отсутствует, наиболее обоснованной представляется гипотеза о сильном воздействии на проникших в Среднее Поволжье абашевцев со стороны балановцев, для памятников которых на реке Мокше и в среднем течении реки Оки геометрическая орнаментация была характерна[3]. Аналогичное сходство с балановцами для абашевцев Среднего Поволжья О.В. Кузьмина отмечает и в отношении некоторых видов оружия: «Абашевские топоры делятся на подтипы, что отражает самостоятельное существование трех групп абашевского населения. Средневолжская (сурско-свияжская) группа более других сохранила лесные, постшнуровые, фатьяновско-балановские традиции, так как, оставаясь на своей территории, абашевская культура не подвергалась влиянию других культур». Можно также предположить, что средневолжские наконечники копий являются самыми ранними среди абашевских, прототипом которых послужили именно балановские наконечники. «Для наконечников копий с открытой сверху втулкой можно наметить типологическую цепочку: балановские – абашевские – синташтинские и покровские»[4].

На возможность участия балановцев в формировании абашевской культуры на территории современной Чувашии указывала еще в 1950 г. антрополог Т.А. Трофимова[5], а уже в наше время А.А. Хохлов констатирвал: «В целом большинство специалистов, работавших с абашевской и балановской краниологией, считает, что основным антропологическим компонентом в сложении носителей этих культур был типологически близкий к вариантам средиземноморской ветви»[6]. Впрочем, на составленном А.А. Казарницким графике мужских краниологических серий эпохи бронзы Восточной Европы (рис. 1) мы видим, что наиболее близки к балановцам оказались не абашевцы, а носители срубной культуры Башкирии, культуры многоваликовой керамики (бабинской), лолинской культуры, чуть дальше расположены представители покровской (раннесрубной) культуры из Самарской области и срубной культуры из Ростовской области. Две серии представителей фатьяновской культуры и одна серия абашевцев находятся в некотором удалении от балановцев, что подтверждает антропологическое различие между данными племенами. Следует отметить, что еще во время существования балановской культуры связанные с ней находки фиксируются на срубных поселениях Самарской Луки у Моечного озера и села Ермаково в Куйбышевской области, на поздняковской стоянке в устье реки Оки на западной окраине Горького[7], что, скорее всего, свидетельствует о появлении каких-то групп балановцев в среде срубного населения.

Рис. 1. Составленный А.А. Казарницким график положения мужских краниологических серий эпохи бронзы Восточной Европы в координатном пространстве первых двух канонических векторов. Цифрами отмечены: 2 – фатьяновская культура: могильники Олочинский, Болшнево II, Волосово-Даниловский; 4 – фатьяновская культура: могильники Ковровский, Ханевский, Тимофеевский; 5 – балановская культура, Балановский могильник; 11 – бабинская, или культура многоваликовой керамики; 12 – лолинская культура; 15 – срубная культура Ростовской области: могильник Ясырев; 21 – срубная культура Башкирии; 33 – покровская (раннесрубная) культура Самарской области; 45 – абашевская культура, Чувашия

Однако и сама абашевская культура, как уже отмечалось во вступлении, погибла в результате вторжения сейминско-турбинских племен, а ее носители влились в население других археологических культур. Анализируя процесс культурогенеза в Восточной Европе и смежных территориях, В.С. Бочкарев констатировал: «Первичное ядро волго-уральского очага составил блок из трех культур: покровской, синташской и петровской. (…) Наиболее заметен, причем во всех трех частях блока, абашевский компонент (в “синташте” и “петровке” – в баланбашском варианте, а в “покровске” – в средневолжском). Абашевское наследие хорошо проявляется в керамике, металле и некоторых других категориях материала. Но, как правило, выступает уже в трансформированном виде»[8]. Он отмечал, что в результате вторжения сейминско-турбинских племен часть абашевцев была вынуждена передвинуться в южном и юго-восточном направлении, став основой формирования очерченного выше культурного блока. Весьма высокий вклад абашевцев в сложение срубной культуры отмечали и другие археологи. Так, например, В.В. Отрощенко, констатировав, что в ранних погребениях срубной культуры присутствуют элементы абашевской, сделал следующий вывод: «Из культур предсрубного горизонта наибольший вклад в сложение срубной внесла абашевская культура. Речь идет о реальном вкладе, фиксируемом по материалам многих поселений и сотен погребений по всему срубному ареалу, за исключением самых дальних окраин. Этот вклад нельзя объяснить контактами между носителями абашевской и срубной культур, так как первая предшествует второй»[9]. Вполне возможно, что, спасаясь от азиатского нашествия, вместе с абашевцами переселилась на новые места и часть балановцев.

С этими археологическими сведениями следует сопоставить данные антропологии и одонтологии. Данные первой науки не противоречат такому предположению: «Где-то в XVI–XV вв. до н. э. Волго-Уралье наполняют раннесрубные – покровские культурные традиции. Несколько могильников происходят с территории Самарского Поволжья. Антропологический материал, в некоторых случаях довольно представительный, дали курганы, исследованные у сел Спиридоновка (Спиридоновка II), Рождествено (Рождествено I), Уваровка, Новая Орловка. Вопреки ожиданию, носители покровских традиций оказались довольно резко отличными от своих территориальных предшественников – потаповского населения. Во всех перечисленных сериях не то чтобы был слабо представлен гиперморфный, мезокранный антропологический компонент, его там практически нет. Основу населения, оставившего названные покровские памятники, составили долихокранные, сравнительно узколицые европеоиды. Едва ли можно предположить, что они могли являться продуктом метисации европеоидных и уралоидного компонентов, отмеченных в потаповских сериях.

Краниологически они оказались наиболее сходными с европеоидами древнесредиземноморского происхождения. Следует сказать, что ко времени средней и поздней бронзы ареал средиземноморского комплекса заметно расширился. Непосредственно в досрубное время он уже доминировал в степном Приднепровье (культура многоваликовой керамики), Среднем Поволжье (культуры балановская и абашевская), Средней Азии. Отмечен он и в местных – полтавкинских (со скорченными на боку костяками), отчасти потаповских, а также южноуральских синташтинско-петровских материалах. Какие из средиземноморских потомков внесли больший вклад в формирование покровского населения, сказать пока трудно»[10].

Обратившись к одонтологическим данным, взятым для Западной Сибири, мы увидим, что более всего близки балановцам срубно-алакульское население Южного Урала, алакульцы Южного Урала, покровская культура Южного Урала[11]. Как отмечал А.А. Хохлов, срубники Южного Приуралья и алакульцы Западного Казахстана являлись в основном носителями сравнительно узколицего, долихокранного краниологического типа. Алакульская культура, существовавшая на Южном Урале, в Зауралье, на юге Западной Сибири, в Северном и Центральном Казахстане, в настоящее время рассматривается как часть андроновской общности. На раннем этапе ее существования (XVII–XVI вв. до н. э.) отмечается западное направление связей носителей этой культуры с абашевским, полтавкинским, раннесрубным населением, причем следы абашевского влияния доходят до Ишима. «Абашевская и раннесрубная керамика присутствует в комплексах как раннеалакульской и петровской ступени, так и в более поздних, постпетровских памятниках, в основном в лесостепной зоне. На алакульском этапе классической ступени керамика и другие признаки ни одной из вышеуказанных культур не встречаются. Следовательно, пришлые небольшие группы населения из западных районов смогли сохранить признаки своей культуры недолго, в период одного-полутора столетий. Сосуществуя с раннеалакульским населением, контактируя и смешиваясь с ним, пришельцы постепенно растворились в местной среде. (…) Особенно тесные контакты абашевцев с поздними полтавкинцами в Поволжье и ранними алакульцами в Зауралье прослеживаются в период становления срубной и алакульской культур»[12].

Следует отметить, что как срубная, так и андроновская культурная общность, частью которых являлась алакульская, уже достаточно давно рассматривались специалистами как предки индоиранцев. Основания для этого имеются. Использование колесниц, этих танков древности, дало индоевропейцам преимущество в военном деле, что нашло свое отражение в самых разных сторонах их жизни: в ведийской мифологии боги зачастую изображаются на колесницах, а в Иране воинское сословие называлось raϴaesta, буквально «тот, кто стоит на колеснице; воин на колеснице». В.В. Иванов отмечает, что ареал распространения колесных повозок в середине II тыс. до н. э. (от Китая до Западной Европы) совпадает как с областью особого типа изделий из бронзы, так и с ареалом расселения индоевропейских племен[13]. В силу этого мы вправе рассматривать наличие колесниц как вероятный признак принадлежности той или иной культуры индоевропейцам. Поскольку в ходе исследования потаповской и синташской культур были найдены свидетельства наличия в их среде воинов-колесничих, а на срубных и андроновских сосудах присутствуют изображения колесниц, вывод о принадлежности этих культур предкам арийского населения Ирана и Индии представляется вполне логичным. По мнению Е.Е. Кузьминой, следует «признать первыми изобретателями колесниц с псалиями племена абашевские и многоваликовой керамики. Те и другие приняли решающее участие в сложении близко родственных памятников потаповского типа от Дона до Волги, синташтинского и петровского на Урале и в Казахстане. Именно в среде потаповского и синташтинско-петровского населения колесничная тактика боя получила массовое распространение…»[14] Предположения археологов о принадлежности срубной культуры предкам ираноязычных племен сравнительно недавно нашли свое подтверждение в ходе генетических исследований: у четырех из шести изученных ее представителей была обнаружена азиатская ветвь гаплогруппы R1a-Z93, распространенная в основном в Центральной и Южной Азии.

Связывая происхождение индоиранцев в первую очередь с носителями андроновской и срубной культур, Е.Е. Кузьмина на основании своих многолетних исследований составила карту распространения представителей этих культур в Среднюю Азию (рис. 2), откуда они двинулись далее на юг. Поскольку исходные черты балановской и абашевской археологических культур постепенно исчезали еще при сложении исходных ареалов андроновской и срубной культур, проследить их присутствие в ходе начавшейся миграции на юг становится еще более трудной задачей, в силу чего дальше мы будем опираться преимущественно на памятники письменности. Применительно еще к Средней Азии заслуживает внимание упоминание Плиния Старшего о народах, населяющих земли за Яксартом (Сырдарья): «По ту сторону (Яксарта) живут скифские народы. Персы называют их саками по имени ближайшего племени… Здесь неизменное множество народов, их образ жизни похож на парфянский. Самые знаменитые из них – саки, массагеты, дахи, эсседоны, астаки, румники, пестики, хомодоты, хисты, эдоны, камы, камаки, эвхаты, котиеры, автусианы, псаки, аримаспы, антакаты, хроасы, этеи»[15]. Имя камы точно соответствует названию впадающей в Волгу реке Камы. Что касается эвхатов и котиеров, то эти названия тождественны названиям племен скифов Северного Причерноморья в приводимой Геродотом легенде о происхождении этого народа: «По рассказам скифов, народ их – моложе всех. А произошел он таким образом. Первым жителем этой еще необитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена (я этому, конечно, не верю, несмотря на их утверждения). Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший – Колоксаис. В их царствование на Скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил, и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но когда подошел третий, младший, брат, пламя погасло, и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему.

Рис. 2. Составленная Е.Е. Кузьминой карта распространения срубной и андроновской культур в XV–XIII вв. до н. э.

Так вот, от Липоксаиса, как говорят, произошло скифское племя, называемое авхатами, от среднего брата – племя катиаров и траспиев, а от младшего из братьев – царя – племя паралатов. Все племена вместе называются сколотами, т. е. царскими. Эллины же зовут их скифами. Так рассказывают скифы о происхождении своего народа»[16]. Помимо них заслуживают внимание и хроасы. В других античных источниках данный этноним неизвестен, и В. Томашек объясняет его из санскрита как «сыроядцы». Однако в следующей главе мы увидим, что название с аналогичным значением имело непосредственное отношение к днепровским русам.

Из Средней Азии кочевые племена продвинулись дальше на юг. Появление персидских племен на Иранском плато В.И. Абаев датирует концом II – началом I тыс. до н. э.[17], а впервые они упоминаются в ассирийских текстах в IX в. до н. э.[18] Ведущей державой региона в ту эпоху была Ассирия, правителям которой удалось создать могущественную в военном плане империю. Столетие спустя в памятниках письменности этого государства начинает упоминаться и интересующий нас корень. Так, в письме ассирийского царя Саргона II, правившего приблизительно в 722 – 705 гг. до н. э., упоминается страна Рас (Ras), которая граничит с Эламом на берегах Тигра (рис. 3)[19]. Это название полностью соответствует индоарийскому названию Волги, притом что в иранской Авесте она называлась не Расой, а Ранхой. С учетом волжской прародины наших предков данное название представляет несомненный интерес. Поскольку до прихода индоевропейцев оно в регионе не фиксируется, у нас есть основание связать его именно с появлением там нового населения. По мнению западных исследователей, мидяне и персы в первую очередь заселили современный Иранский Курдистан, где они в 835 г. до н. э. встретились с ассирийским царем Салманасаром III. В начале VII в. до н. э. персы отделились от мидян и вдоль Загросских гор отправились на юго-восток. Точное местоположение страны Рас определить достаточно трудно, но из текста следует, что она находилась где-то в районе Тигра и граничила с Эламом – древним неиндоевропейским государством на побережье Персидского залива на территории современного Ирана (местоположение этого древнего государства можно увидеть на рис. 4, но, поскольку карта составлена для более позднего времени, на ней Элам показан включенным уже в состав Ассирийской империи). Соответственно, вопрос упирается в определение точных северо-западных границ Элама в рассматриваемый период. Современник Саргона II эламский правитель Шутрук-Наххунте II именовал себя «царем Аншана и Суз» (на первый город претендовали и персы) и в одной своей надписи утверждал, что завоевал 32 области. Из перечисленных в ней названий интерпретации поддается лишь Арман – современный Хольван[20]. Последний находится на реке Нижний, или Малый, Заб, левом притоке Тигра. Малый Заб берёт свое начало на восточных склонах Курдистанского хребта. Таким образом, упомянутая в письме Саргона II страна Рас находилась близ Тигра примерно по центру западной границы современного Ирана. Как видим, ее местоположение соответствует реконструируемому западными исследователями пути расселения иранских племен на своей новой родине, но само ее название указывает на то, что изначально носители этого названия не относились к иранской семье языков.

Необходимо отметить, что впоследствии среди персов упоминается одно племя с родственным названию этой страны корнем. «Отец истории» Геродот, рассказывая, как в 553 г. до н. э. Кир сверг мидийское господство, дает перечень поддержавших его персидских племен (I, 125). Сначала он перечислил четыре самых сильных племени, «от которых зависели все остальные», а затем дает название трех остальных, очевидно более слабых племен: «Другие персидские племена – это панфиалеи, дерусиеи, германии»[21]. В заключение же «отец истории» подчеркивает, что только эти семь персидских племен занимались земледелием, а все остальные ираноязычные племена являются кочевниками. Наибольший интерес для нас представляют названия двух последних персидских племен. Если название германиев почти полностью соответствует европейским германцам, то и в имени дерусиев проступает корень рус, указывающий на их связь с нашими предками. Что касается приставки де, то она может быть соотнесена с иранским энклитическим послелогом направления da, связанного, как предполагает ряд специалистов, с индоевропейским корнем указательного местоимения de, do, равно как и греч. δε[22]. Против понимания дерусиев как племени, связанного с русами, может говорить большой временной разрыв между их упоминанием у Геродота и первыми упоминаниями наших предков в Восточной Европе. Однако примерно такой же разрыв, хоть и меньший, существует и между иранскими германиями и германцами в Европе. Последние впервые упоминаются в латинской надписи 222 г. до н. э. Поскольку о подлинности этой надписи были высказаны сомнения, отметим, что еще до Цезаря германцы (γερμάνοι) упоминаются у греческого историка Посидония, жившего c 135 до 50 г. до н. э.[23] В пользу изначальной связи упомянутых Геродотом двух племен с поздними германцами и русами говорят как их оседлость, связанная с земледелием, так и их относительная слабость на фоне остальных персидских племен – очевидно, они представляли собой незначительную часть основной массы предков германцев и русов, двинувшейся на восток с индоиранскими племенами, которые в силу своей не очень большой численности не могли претендовать на доминирующее положение в Персии.

Рис. 3. Фрагмент письма ассирийского царя Саргона II с упоминанием страны Рас

Рис. 4. Карта древнего Ближнего Востока в VII в. до н. э.

Как уже отмечалось во вступлении, переходной формой от Расы к Руси должна была быть форма Раус. Она точно так же фиксируется на территории современного Ирана, причем в разных местах. Так, при описании похода ассирийцев на Мидию глиняная табличка из Нимруда 728 г. до н. э. среди других населенных пунктов упоминает Раусан[24]. В более поздную эпоху, уже во времена Персидской империи, в надписях Персеполя фиксируются имена Rauzaka, Rauzazza, Raziya, Ruzzakka, Ruzziš[25]. Необходимо подчеркнуть, что корень рус- также фиксируется в регионе уже во времена Саргона II. Еще одним его современником был царь Урарту Русá I, правивший с 730 по 714 г. до н. э. Данное имя носили еще два царя этого государства, последний из которых правил до 585 г. до н. э. Хоть Урарту и не было индоевропейским государством, однако в культурном и языковом отношении оно испытало индоевропейское влияние. Для него, как и для Элама, лингвисты отмечают языковые контакты с пришельцами с севера: индоевропейское pah-s- «защищать; пасти» ~ эламское baha «защита, защитник», индоевропейское аg- «вести» ~ хуррито-урартское ag- «вести», индоевропейское guhen- «разбивать, поражать» ~ урартское gunu-se «битва, сражение, война»[26]. Как отмечает Э.А. Грантовский, «по независимым данным устанавливается, что в VIII в. до н. э. в определенных районах на юге Урарту культ Халди (верховного божества этой страны. – М. С.) был связан с иранскими верованиями; в этой культовой среде было, в частности, известно иранское представление о “фарне”, бытовало иранское название бога – baga, а также возник синкретический пантеон, объединявший Халди с иранским божеством Мазда. Оба считались именно богами царей Мусасира (при Саргоне II и Русе I Урзаны, носившего, очевидно, иранское имя).

Следует заметить, что для указанного периода вплоть до времени, когда засвидетельствованы рассматриваемые имена (все не позже 714 г. до н. э.), в целом для данной территории не приходится говорить о политическом или культурном преобладании иранского этнического элемента. Поэтому приведенные данные, свидетельствующие о взаимовлиянии иранского и хурри-урартского элементов, могут быть объяснены лишь тем, что в ассиро-урартской полосе обитали значительные группы ираноязычного населения, вместе с населением иной языковой принадлежности принимавшие активное участие в этнических и культурных процессах, проходивших на этой территории. Следует также заметить, что приведенные данные подразумевают присутствие иранских племен в этих районах по крайней мере не позже конца IX в. до н. э., так как уже во всяком случае во второй четверти VIII в. до н. э. (а вероятно, и много ранее) были налицо результаты упомянутого смешения религиозных верований…»[27] Понятно, что Русá I, сын Сардури II, по происхождению не был русом, однако к появлению данного имени в урартском правящем доме вполне может быть отнесено объяснение, сделанное Э.А. Грантовским относительно другого его царственного современника: «Иранское имя царя Мусасира не свидетельствует обязательно о том, что он происходил из иранского племени (хотя и это возможно); как уже отмечалось, в рассматриваемую эпоху иранские имена появляются и в правящих родах, происходивших из старого местного населения»[28]. Таким образом, оно также может быть результатом иранского влияния или, учитывая несвойственность для самих иранцев исходной формы данного корня, результатом влияния пришедших с иранцами других индоевропейских племен.

Для того чтобы понять причину дальнейших событий, произошедших на Среднем Востоке, нам придется вернуться немного назад во времени, а в пространстве – обратиться к более северному региону. Речь идет о происхождении скифов. Выше уже приводилась легенда об этом событии, записанная Геродотом. Сам «отец истории» сомневался в достоверности этого мифа и, на основании других источников, считал этих кочевников выходцами из Азии. Среди современных ученых последняя версия оставалась предметом острых дискуссий, однако в свете того, что наиболее древние из известных на сегодняшний день памятников скифского звериного стиля происходят из Тувы (исследованный там курган Аржан датируется IX–VIII вв. до н. э.) и, как констатировали А.Г. Козинцев и В.И. Селезнева, ближе всего к причерноморским степным скифам в антропологическом отношении стоят чаахольцы из той же Тувы, не доверять утверждению Геродота нет оснований. Двинувшись на запад, скифы в конце VIII в. до н. э. разгромили обитавших в Северном Причерноморье кочевников-киммерийцев, вынужденных двинуться на юг. Первое упоминание о киммерийцах в Азии в письменных источниках относится ко временам все того же Саргона II. Его шпионы в Урарту в 722 – 715 гг. до н. э. доносили, что уже знакомый нам царь Руса I отправился на киммерийцев походом через область Куриани (Гурианиа), но был ими разгромлен. Воспользовавшись этим обстоятельством, Саргон II на следующий год внезапно напал на Урарту и ночью разбил армию Русы I у горы Уауш (как отмечает Э.А. Грантовский, для данного топонима предполагается иранская этимология). Сам царь был вынужден спасаться бегством, а победитель захватил город Мусасир, куда до этого Руса I перевёз царскую казну. Узнав об этом, правитель Урарту покончил жизнь самоубийством, бросившись на кинжал. В 679 – 678 гг. до н. э. киммерийцы попробовали напасть уже на Ассирию, но потерпели поражение. Новый правитель Ассирии Асархаддон с торжеством пишет: «Теушпу киммерийца, земля которого далеко, я убил и войско его уничтожил».

Примерно в этот же период на Азию обрушивается новая волна северных кочевников. Геродот пишет, что скифы, преследуя изгнанных ими из Северного Причерноморья киммерийцев, сбились с пути и, двинувшись вдоль Кавказа, вторглись в Мидию (I, 103; IV, 12). Согласно Страбону, саки (так обычно назывались ираноязычные кочевники Средней Азии, которых данный автор отождествляет с европейскими скифами) захватили лучшую землю в Армении, которая в честь их стала называться Сакасена (XI, 8, 4). В ассирийских источниках первое упоминание скифов-ашкуза относится к правлению Асархаддона и датируется 670-ми гг. до н. э.[29] Поскольку первые письменные упоминания о киммерийцах и скифах в Малой Азии разделяет примерно пятьдесят лет, часть современных исследований ставит под сомнение сообщение Геродота о преследовании одних кочевников другими и полагает, что вторжение скифов было обусловлено климатическими изменениями. Что бы ни было причиной появления в Азии второй волны кочевников, о масштабах вторжения говорит фиксируемое археологами относительное запустение Северного Причерноморья в VIII–VII вв. до н. э., когда по сравнению с предшествующим и последующим периодами там значительно сокращается число памятников, относящихся к этим векам. Первоначально скифы вместе с маннейцами и мидянами выступили против Ассирии. Вождем скифов тогда был Ишпакаи, убитый в ходе этой войны. Его преемник Партатуа (у Геродота Протофий) в ассирийских источниках именуется уже не вождем, а царем страны Ишкуза, то есть Скифского царства: «Партатуа, царем (страны) Ишкуза»[30]. Соответственно, предводитель скифов из племенного вождя превратился в царя, наподобии других правителей того региона, и этот титул признавала за ним Ассирия, самая могущественная держава того времени. Сама «страна Ишкуза» (рис. 4) включала, по всей видимости, не только собственно пришедших из Причерноморья скифов, но и подвластные им местные племена, которые теперь могли восприниматься по своей политической принадлежности окружающими так же, как скифы. Опасаясь могущества новых пришельцев и их союза со своими врагами, Ассирия поспешила перетянуть скифов на свою сторону, и Асархаддон предложил Партатуа в жены свою дочь. Благодаря этому союзу Ассирии удалось отбить мидян и удержать часть своих владений в их стране.

Описания дальнейших событий на Древнем Востоке в клинописных, античных и библейских источниках не всегда совпадают, в результате чего различные исследователи несколько по-разному интерпретируют произошедшее. Большинство из них полагают, что скифы разгромили киммерийцев в Малой Азии, а затем, заключив союз с Мидией и Вавилоном, выступили против Ассирии. В 612 г. до н. э. столица Ассирийского царства Ниневия после трехмесячной осады пала, ассирийский царь сжег себя вместе с наложницами, ассирийская знать была перебита, а город разрушен. Геродот пишет о 28-летнем владычестве скифов над всей Азией и о том, что фараон Псамметих дарами и просьбами убедил их не вторгаться в Египет. С другой стороны, пророк Иеремия следующим образом описывает нашествие северных кочевников на Иудею:

«Так говорит Господь: вот, идет народ от страны северной, и народ великий поднимается от краев земли; держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды, голос их шумит, как море, и несутся на конях, выстроены, как один человек, чтобы сразиться с тобою, дочь Сиона. Мы услышали весть о них, и руки у нас опустились, скорбь объяла нас, муки, как женщину в родах. Не выходите в поле и не ходите по дороге, ибо меч неприятелей, ужас со всех сторон» (6: 22 – 25).

В свете нашего исследования несомненный интерес представляет и знаменитое библейское упоминание князя Роша:

«И было ко мне слово Яхве такое:

Сын человеческий! Обрати лицо свое к Гогу, в земле Магога, князю Роша, Мешеха и Тубала, и изреки на него пророчество.

И скажи: так говорит бог Яхве: вот, я на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Тубала!

И заставлю тебя блуждать, и вложу удила в челюсти твои, и выведу тебя и все войско твое, коней и всадников, всех в одежде с багряными оторочками, полчище великое, в латах и со щитами, всех, вооруженных мечами: персов, кушитов и пунийцев с ними, всех со щитами в шлемах.

Гомера со всеми отрядами его, племя Тогармы с северных пределов, и все отрядами его, многочисленные народы с тобою» (Иез. 38: 1 – 6).

«И еще, сын человеческий, изреки пророчество на Гога, и скажи: так говорит бог Яхве: вот я на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Тубала. И заставлю тебя блуждать, завлеку тебя, и выведу тебя из северных пределов, и приведу тебя на горы Израилевы.

И выбью лук твой из левой руки твоей, и выброшу стрелы твои из правой руки твоей.

На горах Израилевых падешь ты и все отряды твои, и народы, которые с тобою; отдам тебя на съедение хищным птицам всякого рода и полевым зверям.

На открытом поле падешь; ибо определил это, говорит Яхве великосущий.

И пошлю огонь на землю Магог и на живущих в безопасности на островах, и узнают, что я – Яхве» (Иез. 39: 1 – 6).

Хоть Иезекииль и жил в VI в. до н. э., однако исследователи полагают, что данные пророчества имеют под собой основу в нападениях скифов на Палестину во время их ближневосточного похода. Набег скифов на Палестину датируется примерно 635 – 625 гг. до н. э.[31] Кем же были эти народы, упомянутые в Библии? Так называемая «Таблица народов», приведенная в Книге Бытия и датируемая VIII в., отмечает: «Вот родословие сынов Ноевых – Сима, Хама и Иафета. Родились у них дети после потопа. Сыны Иафета: Гомер, и Магог, и Мадай, и Иаван, и Тубал, и Мешех, и Тирас. А сыновья Гомера: Ашкеназ, и Рифат, и Тогарма». Под именем Гомер в ближневосточных текстах упоминаются киммерийцы, которые символизировали собой крайний север. Магог устойчиво отождествляется со скифами, и это утверждение встречается уже у еврейского писателя I в. н. э. Иосифа Флавия: «Магог же положил начало тому народу, который от него получил название Магога, а ими (греками) именуется скифами»[32]. Прямо отождествлял Гога и Магога со скифами также и Феодорит Кирский[33]. Исследователи считают, что на момент составления «Таблицы народов» эти скифы находились между озерами Ван и Урмия. Под Мадаем в данном тексте имеется в виду Мидия, а под Иаваном – ионийцы в Малой Азии. Тубал, отождествляемый с племенем табалов, известным уже ассирийским источникам, находился в Южной Каппадокии. Под Мешехом традиционно понимаются мушки-мосхи в центральной части Малой Азии, а Тирас некоторыми исследователями раньше соотносился с туруша египетских и тиренами античных авторов. В письме Ашшуррисуа царю Саргону II (722 – 705 гг. до н. э.) упоминается, что страна Гамирра, то есть киммерийцы, платила дань Урарту, располагавшемуся на Армянском нагорье. В летописи Ашшурбанипала (668 – 626 гг. до н. э.) упоминается «Гаги, начальник страны Сахи». Последних отождествляют с саками, а Гаги – с Гогом в стране Магог Иезекииля[34]. Город «Рос – между Иссом и Селевкией» в Сирии упоминает древнегреческий географ Страбон (ок. 64 до н. э. – 20 н. э.), описывая его местоположение так: «За Эгеями идет городок Исс с якорной стоянкой и река Пинар. Здесь произошла битва Александра с Дарием. Залив называется Исским; на нем лежат города Рос, Мириандр… и так называемые Сирийские Ворота, граница между Киликией и Сирией»[35]. К сожалению, с чисто лингвистической точки зрения до сих пор не определено, из языка какого народа происходит название данного города – греческого, хеттского либо какого-то иного индоевропейского или неиндоевропейского народа. Данный факт показывает, что интересующий нас корень встречается не только близ Тигра, но и в Сирии.

По поводу распространенной версии, что в приведенных фрагментах Иезекииля слово «рош» на иврите означает «голова», «глава», «начальник» и, следовательно, не обозначает какого-либо народа, Ю.Д. Акашев замечает, что ни первоначального еврейского текста, ни оригинала его первоначального перевода на греческий не сохранилось, однако во всех греческих текстах Библии данное слово пишется как Ρος (Рос, а не Рош) и имеет значение названия народа. На основании этого вполне обоснованным выглядит предположение, что и в оригинале первого перевода на греческий, и в раннем ветхозаветном тексте оно писалось так же и имело то же значение. Осуществлявший же перевод Библии на латынь Иероним перевел данное слово как «голова», положив невольно основу другому толкованию. Кроме того, Иезекииль употреблял слово «Рош» три раза всегда в сочетании с Мешех и Тувал, а то, что последние являются названиями народов, никем не оспаривается. Следовательно, и первое слово следует также понимать как название народа. Поскольку в «Таблице народов» Мешех и Тувал упомянуты рядом с Тирасом, это обстоятельство свидетельствует в пользу того, что Рос фигурировал как народ, искаженным названием которого в данном случае выступал Тирас[36].

Последнее имя Ю.Д. Акашев связывает с нашими предками, понимая первый слог как указательное местоимение и, соответственно, все имя как «ти Рас», воспринятое древними семитами от самих носителей этого имени. Также он связывает с этим и античное название Днестра Тирас. Касаясь Иезекииля, он отмечает, что это народы Рош, Мешех и Тувал, объединенные под началом князя Гога и находящиеся на земле Магог. Иосиф Флавий, еще не знавший о существовании русов, Фираса считал родоначальником фракийцев, то есть локализовал его к северу от Греции. Однако, как только евреям стало известно имя Руси, оно было незамедлительно отождествлено ими с Тирасом. Еврейский автор «Книги Иосиппон», написанной им в середине Х в. в Южной Италии, по поводу потомства библейского Иафета констатирует: «Тирас – это Руси»[37]. Таким образом, мы видим, что связь Тираса с русами присутствует уже в раннесредневековой еврейской традиции. Следует добавить, что и в Житии Кирилла в перечне народов, имеющих свою письменность, в некоторых списках фигурируют загадочные «тоурсии»: «Мы же многы роды знаемъ, книгы оумѣюща и богоу славоу въздающа своимъ языкомъ кождо. Явѣ же соуть си: Ормени, перси, Авазъги, Иверiи, Соугди, Готьфи, Обри, Тоурсiи, Козари, Аравляни…»[38] Издавший этот текст П.А. Лавров понимал загадочное Тоурсiи, в других списках Тоурци, как описку «ти руси (ръси)», относя ее к готам. В рамках своей теории об индоарийском происхождении русов О.Н. Трубачев признает, что Тоурсiи имеют к ним прямое отношение: «Итак, кирилломефодиевское Тоурси может отражать дославянское название северопричерноморского народа tur-rus-. Это название, особенно в форме Тоурси (ЖК), затемненное до нечитаемости для сегодняшнего читателя и даже исследователя, после незначительной реконструкции обретает вновь минимальную понятность. Связь этнонима tur-rus- и “русских” письмен была, возможно, понятна Константину Философу тогда в Корсуни (Херсонесе), и он мог иметь в виду именно ее в Венеции через несколько лет»[39]. Само загадочное слово филолог понимает как тауро-руси – «тавро-русы».

Подобным образом и византийцы вскоре после того, как в поле их зрения попали русы, поспешили связать их с «князем Рош». Напрямую они отождествляются в Житии Василия Нового, написанном во второй половине Х в., поскольку «уже в житии мы можем прочесть: “Он (т. е. Василий) рек мне (т. е. составителю жития): “Знаешь ли, чадо Григорие, что имеет приключиться с царством Ромеев в четырехмесячный срок?” Я же говорю ему: “Не знаю, господин мой”. Он сказал: “Варварский народ придет сюда на нас свирепо, называемый Рос, и Ог, и Мог”; это же повторено ниже уже от имени Григория: “народ Рос, и Ог, и Мог идет на нас попущением божиим за наши грехи”. Хотя здесь отсутствует прямое указание на Иезекиила, но объединение Роса, Ог (= Гога), и Мога (= Магога) не оставляет сомнений, что инок Григорий, составитель жития Василия Нового, уже вполне сознательно отнес к русским темные выражения библейского пророка…»[40] Однако утверждение автора Жития Георгия Амастридского о том, что росы – это «губительный и на деле, и по имени народ», говорит о том, что уже его создатель соотнес с нашими предками библейское пророчество.

О пребывании части наших далеких предков на Древнем Востоке свидетельствуют и данные филологии. Лингвисты отмечают, что единое индоевропейское название пчелы b[h] e(i) восстанавливается лишь для группы диалектов: др.-исл. by-fluga, др. – англ. beo, др. – в. – нем. bia, лит. bite, латыш. bite, прусс. bitte, валл. bydarf, др.-ирл. bech, ст. – слав. bičelf, лат. fucus. Отмечая заимствование этого понятия индоевропейцами из др. – ег. bj.t (с показателем женского рода – t), Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов особо подчеркивают, что это «слово могло попасть в праиндоевропейский язык лишь в ареале Ближнего Востока в условиях возможных контактов с египетским»[41]. Однако мы видим, что данное название пчелы присутствует не во всех индоевропейских языках, а лишь в германских, балтских, славянских и отчасти кельтских. Из всех этих народов, если судить по древним источникам, лишь славяне могли вместе со скифами оказаться на Ближнем Востоке и затем вернуться назад, принеся в Европу название пчелы. Известно, что оба этих лингвиста выступали с гипотезой об индоевропейской прародине в Малой Азии, однако предположению о заимствовании данного египетского слова во времена индоевропейской общности противоречит то, что оно отсутствует в большинстве других индоевропейских языков, в том числе хеттском и греческом, то есть тех народов, которые уже в историческую эпоху имели наиболее тесные контакты с Древним Египтом. Отсутствие этого слова в иранских языках исключает и скифское посредничество. Интересно отметить, что впоследствии на Руси покровителями пчеловодства считались соловецкие святые Зосима и Савватий. Их нередко называли «пчелиными богами». «Роль водяного как покровителя пчел унаследовали русские святые Зосима и Савватий, в дни памяти которых пасечник вынимает соты из улья и в полночь погружает мед в воду (иногда около мельницы), читая при этом заговор, чтобы обеспечить себе успех в пчеловодстве на предстоящий сезон»[42]. Согласно русским заговорам эти святые принесли пчел на Русь из Рима или из Египта[43].

Во время своего господства в Азии помимо сбора с каждого народа установленной дани скифы, по словам Геродота, «еще разъезжали по стране и грабили все, что попадалось». Понятно, что подобное до бесконечности продолжаться не могло, и в конце концов правитель Мидии Киаксар пригласил множество скифов в гости, напоил их допьяна и перебил. В.А. Белявский датирует это событие 594 г. до н. э.[44] Скифское царство оказалось обезглавленным и гегемония в Азии перешла к Мидии. Лишившись своих вождей, скифы не смогли оказать сильного сопротивления и сначала отступили на запад, к границе с Лидией.

По всей видимости, единственное, чем смогли ответить скифы, так это убийством одного из сыновей Киаксара. Геродот, правда вне связи со своим же сообщением об убийстве мидянами скифских вождей, пишет, что «орда мятежных скифов-кочевников переселилась в Мидийскую землю», а Киаксар их дружественно принял и отдал им своих сыновей в обучение искусству стрельбы из лука. Затем царь их незаслуженно оскорбил, после чего скифы убили одного из своих учеников, разрубили и выпотрошили его, как охотничью добычу, которую отведали ничего не подозревавший Киаксар и его гости. Скифы после этого бежали в Лидию. После того как царь этой страны Алиат отказался выдать скифов Киаксару, между Мидией и Лидией началась пятилетняя война, закончившаяся из-за солнечного затмения 28 мая 585 г. Исследователи полагают, что на самом деле война между странами вспыхнула из-за дележа «скифского наследства» в Азии, на которое претендовали оба государства. По условиям мира, скрепленного браком мидийского царевича и лидийской царевны, большая часть ранее подвластных скифам земель досталась Мидии. Скифам, утратившим своего последнего союзника, в Азии больше места не оставалось, и они должны были вернуться туда, откуда пришли, в Северное Причерноморье. В другом фрагменте Геродот сообщает, что лидийский царь Алиат изгнал киммерийцев из Азии (I, 16), и, вполне возможно, это известие относится не к киммерийцам, а к скифам.

Таким образом, мы видим, что в различных письменных источниках Древнего Востока в I тыс. до н. э. неоднократно фигурирует корень рос-/рас-/раус-/рус-. Близость приведенных выше источников к описываемым событиям представляет особую ценность, но встает закономерный вопрос: относятся ли эти случаи упоминания данного корня в регионе к нашим предкам? На мой взгляд, ряд обстоятельств позволяет ответить на него положительно. Во-первых, письменность в Междуречье появляется на рубеже IV и III тыс. до н. э.[45], однако интересующий нас корень начинает упоминаться в ней примерно две тысячи лет спустя, синхронно с появлением в регионе индоевропейцев. Уже это позволяет предположить, что эти явления были связаны между собой. Как минимум в двух случаях мы это можем утверждать наверняка: это персидское племя дерусиев и князь Рош, упоминаемый Библией вместе со скифами. В остальных случаях, как было показано выше, эта связь достаточно вероятна и вполне соответствует тому, что мы знаем о распространении индоевропейского влияния в данном регионе. Хоть большая часть индоевропейцев там принадлежала к ираноязычным племенам, однако засвидетельствованные письменными источниками факты пребывания там митаннийских ариев и германиев показывают, что там могли присутствовать и другие индоевропейские племена. Как уже отмечалось выше, название Рас в точности совпадает с индоарийским названием Волги, которую предки иранцев называли по-другому. То, что во времена Саргона II в именослове правителей Урарту появляется имя Русá, говорит не только о достаточно широком распространении в регионе данного корня, но и о его вариативности. Переходную форму между ними мы видим уже в 728 г. до н. э. в названии мидийского населенного пункта Раусан.

Понятно, что подобные факты не вписываются в традиционное представление об истории нашего народа и поэтому многие ученые, несмотря на непосредственную близость, а то и прямое совпадение рассмотренных в этой главе названий, предпочитают их не замечать. В тех случаях, когда источник оказывался слишком известен, как это было с Библией, искалось объяснение, позволяющее не связывать его с историей наших предков. Однако даже если считать ветхозаветного князя Роша результатом неправильного перевода, а имя урартского царя рассматривать как случайное созвучие, невозможно уйти от того факта, что Рас в письме Саргона II являлось названием какой-то территории, а дерусии во времена Геродота были иранским племенем. Таким образом, корень рас-/рус- на Древнем Востоке I тыс. до н. э. обозначал общность людей и, по всей видимости, занимаемую ими территорию. Однако была ли она связана действительно с нашими предками? Недавние генетические исследования северо-запада Ирана (иранского Азербайджана) показало наличие там гаплогруппы R1a, что авторы исследования совершенно справедливо связали с миграцией индоевропейцев в I тыс. до н. э. на Иранское плато. Следует обратить внимание, что согласно табл. 1 там зафиксирована не только азиатская R1a-Z93, но и европейская R1a-Z282. Весьма важно, что там присутствуют славянские R1a-M458 и R1a-M558, которые распространены в том числе в волжских популяциях[46]. Поскольку помимо интересующего нас корня в регионе отмечены следы пребывания свойственной именно славянам гаплогруппы, мы со значительной степенью вероятности можем предположить, что оба явления были непосредственно связаны с той частью русов, которых предки иранцев увлекли с их волжской прародины в ходе своей миграции на юг.

С другой стороны, не считая упомянутых Геродотом дерусиев и города Рос у Страбона, то после ухода скифов интересующий нас корень перестает употребляться в регионе. Наиболее логичным выглядит предположение, что значительная часть русов предпочла уйти из Азии вместе со скифами, нежели находиться под мидийским владычеством. В свете описанных Геродотом взаимоотношений мидян и персов данное обстоятельство косвенно свидетельствует, что бывшие в Азии русы изначально входили именно в персидский племенной союз. Поскольку предками как минимум части персов были носители срубной культуры, в состав которых входили абашевцы, которые еще ранее включили в свой состав часть балановцев, данные восточноевропейской гидронимии и археологии показывают, как часть наших предков вместе с ираноязычными племенами могла оказаться на Древнем Востоке I тыс. до н. э. Если часть русов ушла из Азии вместе со скифами, то оставшаяся под именем дерусиев стала известна «отцу истории» именно как персидское племя, что в очередной раз указывает на то окружение, в котором находилась часть наших предков после своей миграции на юг.

Вынужденные покинуть Малую Азию и вернуться назад, скифы сохранили привычку жить за чужой счет и, самое главное, соответствующую военную организацию. Благодаря последней царские скифы быстро становятся доминирующей силой на Северном Кавказе и Северном Причерноморье как в военно-политическом, так и в культурном отношениях. В археологическом отношении этому соответствует появление первых царских могильников в VII в. до н. э.

Как во время начала своего переднеазиатского похода, так и по возвращении из него скифы проходили через территорию Кавказа. В этой связи интересно сообщение римского поэта I в. н. э. Валерия Флакка. При перечислении скифского войска он называет в его составе следующие племена: «Здесь и благоухающие надушенными волосами микэи, и рати кессейские, и ты, невинный вследствии неведения металлов Аримасп, еще не раскапывающий своей земли, и Авхат, умеющий раскидывать широким кругом летучие арканы и притягивать петлями самые дальние отряды»[47]. Авхат здесь является эпонимом авхатов – упоминавшегося выше племени скифов-пахарей, ведущих свое происхождение от Липоксая, брата Колоская. Вместе с ним Флакк называет и «рати кессейские», название которых связано с Киссейскими горами (monies Cissii), под которыми Плиний понимал северо-восточные отроги Кавказа. Весьма показательно, что в то же самое время первый римский географ Помпоний Мела, написавший свой труд «Хорография» около 43 г. н. э., при описании Азии отмечает: «Выше амазонок и гипербореев – киммерийцы, киссианты, ахеи, георгилы, мосхи…»[48] В большинство рукописей стоит форма cisianti, которые находились где-то в районе Кавказа. Что касается ахеев, то они локализуются в северо-западной части современного района Сочи и на территории Туапсинского района, а георгилы связываются с современными грузинами. Плиний Старший приводит интересующий нас этноним уже раздельно: «Прямо за ними уже скифы, киммерийцы, киссы, анты, геогри и племя амазонок, последнее (простирается) вплоть до Каспийского и Гирканского моря»[49]. Как известно, позднее антами Иордан и византийские писатели называли союз славянских племен, который в данном тексте неожиданно упомянут в районе Кавказа. Следует обратить внимание и на «рати кессейские», равно как и Киссейские горы: данный корень фиксируется и на территории Персии. Из текста Геродота следует, что знаменитые Сузы находились в «земле киссеев», где протекали реки Хоасп и Гинд. При описании различных народов, входивших в войско Ксеркса, «отец истории» отмечает, что киссии были вооружены как персы, но, в отличие от них, вместо войлочных шапок они носили митры, под которыми комментаторы понимают повязки на лбу, концы которой свешивались по обеим сторонам лица[50]. В связи с последней особенностью приведем описание Авхата у Валерия Флакка: «У него издавна белые волосы, прирожденный знак; пожилой возраст уже образует простор на голове; обвивая виски тройным узлом, он спускает со священной главы две повязки»[51]. То обстоятельство, что часть территории Ирана называлась так же, как и часть Кавказа, подтверждает высказанное выше предположение о том, что скифы при своем возвращении в Европу увлекли с собой часть населения, жившего на Древнем Востоке. Едва ли является случайным совпадением и то обстоятельство, что в ахеменидскую эпоху сатрапия Киссия занимала в том числе и ту территорию, где во времена Саргона II существовала страна Рас (рис. 5). Название реки Гинда точно так же может указывать на присутствие индоарийского элемента, как и интересующее нас древнее название Волги.

Рис. 5. Сатрапии Киссия, Мидия и Персия в эпоху Дария I

Последний корень встречается и в описании Кавказа у Страбона: «На этом склоне гор от моря вплоть до самых вершин обитает на небольшом пространстве часть албанцев и армян, однако большую часть склона занимают гелы, кадусии, амарды, витии и анариаки. Некоторые паррасии, как говорят, живут вместе с анариаками, которых теперь называют парсиями; энианы же построили в области витиев укрепленный город, который называется Энианой…»[52] Древнейшим индоарийским названием Волги была Раса, и весьма показательно, что племя, содержащее в своем названии данный корень, фиксируется и на Кавказе. Поскольку других паррасиев Страбон упоминает в Аркадии, не исключено, что название кавказского племени древнегреческий географ мог немного изменить в соответствии с привычным ему названием аркадцев. Следует отметить, что более поздние источники отмечают присутствие уже собственно русов в данном регионе начиная с раннего Средневековья. Сведения о них будут приведены в седьмой главе этой книги.

Откуда могли появиться эти русы на Кавказе? В свете приведенных данных наиболее логичным является предположение, что это были потомки какой-то части русов, двинувшихся на север вместе со скифами и оставшихся в данном регионе. Археологи отмечают скифское влияние на местную кобанскую культуру Северного Кавказа, которое прослеживается со второй половины VII в. до н. э. Восточный вариант кобанской культуры частично совпадает с территорией будущего проживания кавказских аваров, в среде которых в раннем Средневековье будут отмечены и русы. В скифскую эпоху археологи фиксируют следующие изменения в восточном варианте данной культуры: «В целом для середины VII–IV вв. до н. э. заметно увеличение южной ориентировки. Вытянутые погребения в разных могильниках не имели устойчивого направления, но только среди них отмечены захоронения головой на запад. (…) В погребальном ритуале отмечены черты ранее неизвестные: засыпка дна могилы галькой или мелом…»[53] Однако похожие черты погребальной обрядности в более раннюю эпоху присутствовали как в балановской культуре, так и на Кивуткалнском могильнике на территории Прибалтийской Руси. Следует отметить, что в Балановском могильнике большинство мужских погребений ориентированы на юг, юго-запад и запад[54], что также следует соотнести с изменениями, произошедшими в кобанской культуре в скифское время. В 62-м погребении Балановского могильника белой известью были обмазаны его стены. С другой стороны, в связываемом со скифами кургане 1 у села Каякепт в Дагестане, погребальная камера была побелена[55].

Весьма интересные сведения дает и антропология: «Канонический анализ, помимо выявления территориального распределения краниологических комплексов, позволил сгруппировать их по принципу антропологической близости.

Одна из группировок объединяет население Кавказа среднего и позднего периодов бронзы, а также переходного к железу кобанской культуры Северного Кавказа, балановской культуры и поздней бронзы Прибалтики (Кивуткалнский могильник). Это долихо– и долихомезокранное население, с узким и высоким лицом, резко профилированным и с сильным выступанием носа»[56]. Обратившись к неожиданно упоминаемым на Кавказе римскими источниками скифам-пахарям, мы видим, что и «лесостепные группы скифов – серия из Медвина и сборная серия – отличались от причерноморских, имея более узкий и длинный череп, менее высокое и резко клиногнатное лицо. Эти особенности сближают их с отмеченными ранее узколицыми вариантами эпохи поздней бронзы»[57]. Таким образом, мы видим, что не только письменные и археологические, но и антропологические данные указывают на близость данных регионов.

Современные аварцы относятся к кавкасионскому антропологическому типу, однако палеоантропологические материалы из могильников Гинчи и Гоно в Западном Дагестане говорят о том, что в эпоху бронзы к сравнительно узколицему и длинноголовому типу европеоидной расы относилось население западных районов современной территории расселения аварцев[58]. В настоящий момент выделяется локальная культура эпохи средней бронзы (конец III – первая половина II тыс. до н. э.) Гинчи – Гатын-Кале, получившая название от дагестанского и чеченского селений, в окрестностях которых были обнаружены могильники этого периода. Специалисты полагают, что она сложилась на основе более ранней куро-аракской культуры[59], носители которой также относились к средиземноморскому антропологическому типу. В.В. Бунак вообще полагал, что понтийский тип присутствовал на Северном Кавказе с эпохи неолита. Поскольку узколицее долихокранное население фиксируется антропологами на Кавказе еще в доскифский период, очевидно, что, в отличие от других регионов, где данный антропологический тип ранее отсутствовал, ситуация на Кавказе является более сложной и для окончательных выводов необходимы дополнительные исследования краниометрических данных.

Следует подчеркнуть, что на Кавказе зафиксированы не только авхаты и анты, но и амадоки – одно из скифских земледельческих племен, проживавшее, как будет показано ниже, в Среднем Поднепровье. Все тот же Плиний, начав описание от Меотиды, далее движется на восток и перечисляет следующие племена: «А у Кавказского хребта – икаталов, имадохов, рамов…»[60] По этому поводу Л.А. Ельницкий писал: «С другой стороны, древнеиндийское amadaka, прилагавшееся к чуждым и диким племенам, позволяет заподозрить в нем этимологизацию амадоков или какого-либо близкого ему скифского имени, бытовавшего в заяксартской Скифии вместе с даями и позднее перенесенного далеко на запад. Промежуточными инстанциями в общем ареале распространения этого имени являются, вероятно, Плиниевы Imaduchi, Imadochi (Plin., NH, VI, 21) на Северном Кавказе и Птолемеевы Μοδοκαι (Ptolem., Geogr. V, 8, 10), локализованные на севере Азиатской Сарматии»[61]. Упоминание их Птолемеем указывает, скорее всего, на маршрут движения этого племени с Кавказа на запад. После скифских походов на правом (южном) берегу Сунжи у селений Гойты, Бамут и Мескер-Юрт фиксируются кочевнические захоронениями, чуждыми местным традициям и датируемые V в. до н. э. Показательно, что при этом они отличаются и от собственно скифских стандартов. В.Г. Петренко указал на определенное сходство гойтинских курганов с памятниками правобережья Среднего Приднепровья. В.Б. Виноградов предложил рассматривать их как трансформированные памятники савроматского круга. Однако его аргументация в первую очередь опиралась не на собственно археологические доказательства, а на рассуждения общего порядка о большей близости к Кавказу савроматов, чем населения украинской лесостепи, и то, что это не вяжется с исторической обстановкой V в. до н. э. Единственное, с чем можно согласиться в его рассуждениях, так это в том, «что рассматриваемые могильники могли быть оставлены прямыми потомками той части многоплеменных орд, которая после походов VII – начала VI в. до н. э. задержалась в присунженской равнине и развивала свою культуру не по канонам своей далекой прародины, а впитывая инородные элементы культуры»[62]. Впрочем, данное предположение аннулирует его же возражение географического плана. Кроме того, прямые свидетельства античных источников о пребывании скифов-пахарей на Кавказе подтверждают предположение В.Г. Петренко.

Необходимо отметить и антропологическое сходство населения обоих интересующих нас регионов. Чрезвычайно интересны результаты предпринятого А.Г. Тихоновым исследования погребений могильника VII–VI вв. до н. э. Уллубаганалы близ Кисловодска, на материалах которого археологи отмечают процесс взаимодействие местных (кобанских) и привнесенных (скифских) традиций. Мужские черепа характеризуются как европеоидные долихокранные с очень узким лицом, демонстрирующим основные черты средиземноморского варианта южной европеоидной расы. Женские черепа, наоборот, брахикранные. Однако самым неожиданным стал результат сравнения данной серии с другими. Сначала она была сопоставлена с различными группами Северного Кавказа. Выяснилось, что черепа из Уллубаганалы не выходят за рамки круга форм, характерных для Северного Кавказа VII в. до н. э. – I в. н. э. Затем было проведено сравнение серии из Уллубаганалы со скифами Причерноморья и Приднепровья. Результат, как признается сам А.Г. Тихонов, оказался весьма неожиданным: обнаружилось высокое сходство серии из могильника Уллубаганалы со скифскими группами Приднепровья и Причерноморья, причем это сходство превосходило сходство с северокавказскими группами[63].

На севере Азиатской Сарматии, по Птолемею, большая часть амадоков не задержалась, а двинулась дальше на запад, в Приднепровье. Говоря о начальном периоде скифизации лесостепной зоны Причерноморья, А.Ю. Алексеев отмечает: «В правобережную Днепровскую лесостепь еще один этап скифского проникновения фиксируется также во второй половине VII в. до н. э. Причем сюда предполагается приход части кочевого населения из Прикубанья и Северного Кавказа. Приблизительно тогда же, вероятно, произошла скифизация лесостепного Левобережья Днепра…»[64] Для начала VI в. до н. э. археологи предполагают активные действия кочевников в Днепровской лесостепи, нашедшие свое отражение в следах штурма Трахтемировского городища[65]. Особый интерес представляет Среднее Поднепровье, где впоследствии, в Средние века, жили поляне, отождествляемые автором ПВЛ с русами. В скифскую эпоху там обитало племя, известное окружающим народам под именем амадоков. Впервые о них упоминает современник Геродота Гелланик (ок. 485 – ок. 400 до н. э.): «Амадоки – скифское племя, о котором упоминает Елланик в соч. “О Скифии”. Земля их называется Амадокием»[66]. Кроме него о них писал только Птоломей, который на реке Борисфен (Днепр) во II в. н. э. указал города Сар (56º – 50º15´) и Амадоку (56º – 50º30´)[67]. Помимо них этот античный географ отмечает существование в Восточной Европе Амадокских гор (59º – 51º), причем «ниже соименных гор» жило особое племя амадоков, а в другом месте находилось озеро с аналогичным названием: «Часть реки Борисфена у озера Амадоки лежит под 53º30´ – 50º20´…»[68] Из упоминания одноименных города, гор, озера и племени можно предположить, что амадоки занимали достаточно большую территорию в Восточной Европе. К сожалению, карты самого Птолемея до нас не дошли. Чтобы получить хотя бы приблизительное представление о том, где античный географ размещал племя амадоков и связанные с ним названия, обратимся к картам Европейской Сарматии, составленной на основе его сочинения Николаусом Лауренти в 1480 г. (рис. 6) и современной реконструкции Ф. Миттенхубера (рис. 7).

Рис. 6. Карта Европейской Сарматии, составленная Николаусом Лауренти в 1480 г.

Рис. 7. Реконструкция карты Европейской Сарматии по Птолемею Ф. Миттенхубера

С городом Амадокой отождествлялись различные населенные пункты, в том числе и Киев. В пользу последнего говорят и данные нумизматики. Согласно обобщающему труду В.В. Кропоткина, на Украине по числу найденных кладов римских монет бесспорное лидерство принадлежит Киеву, на территории которого было найдено 6 кладов против 3 в Нежине, а также трех других городов, в которых было найдено по 2 клада. Соответственно, едва ли можно сомневаться в том, что поселение на месте будущего Киева было упомянуто Птолемеем в числе днепровских городов. Археологические данные показывают, что это место стало играть заметную роль в экономической жизни региона еще ранее. Исследователи многослойного поселения Ходосовка отмечали, «что еще в эпоху бронзы неподалеку от памятника в направлении переправы возле Киева проходил трансевропейский лесостепной путь (северная ветвь)»[69]. Что касается озера, то по поводу гипотезы действительного существования в Восточной Европе большого озера мнения разделились: одни специалисты рассматривали ее как совершенно фантастическую, другие пытались доказать его наличие. Было предложено несколько вариантов локализации озера Амадока, из которых наиболее обоснованной представляется гипотеза О. Пламенецкой, основанная на анализе письменных источников, топографии и гидрографии Подолья, старинных картах данного региона, торговых путях, маршрутах татарских вторжений и целом ряде других фактов. На основании своих исследований она высказала мнение о расположении озера Амадока в древности (рис. 8). Согласно ей это озеро находилось примерно в точке 49º40´ с.ш. – 26º29´ в.д., если пользоваться современной системой координат. Разница с координатами Птолемея составляет соответственно примерно 1º и 27º. Относительно последнего расхождения следует отметить, что античный географ пользовался иной, нежели современная, системой координат, в которой точкой отсчета являлся один из Канарских островов. Применительно к днепровским городам величина ошибки становится меньше и координаты города Амадоки (50º30´ с.ш. – 56º в.д.) достаточно точно соответствуют координатам Киева (50º27´ с.ш. – 30º31´в.д.). В принципе ничего удивительного в этом нет. Очевидно, что греческие торговцы лучше знали Днепровский бассейн, а о координатах удаленных от него территорий имели менее точные представления. Что же касается Амадокских гор (51º с.ш. – 59º в.д.), то их в таком случае можно отождествить с начинающейся в современной Сумской области западной частью Среднерусской возвышенности. Наиболее высокие точки данной области составляют соответственно 222 и 226 метров над уровнем моря[70]. Первая расположена рядом с селом Симоновка (50º49´ с.ш. – 34º37´в.д.), вторая – неподалеку от села Ярославец (51º32´ с.ш. – 33º39´в.д.). Как видим, разница между данными Птолемея и реальными географическими объектами снова увеличивается по мере удаления от Днепра.

Рис. 8. Расположения озера Амадока в древности согласно О. Пламеницкой

О значимости локализации городов Сар и Амадока мы поговорим в четвертой главе, а пока обратим внимание на еще один чрезвычайно важный факт. Проанализировав упоминания летописцев, согласно которым те или иные древнерусские города то относились ими, то не относились к Руси, А.Н. Насонов пришел к выводу, что наряду с восприятием всего государства как Руси летописец подразумевал существование области, которую можно назвать Русью в «узком смысле» этого слова. Весьма показательно, что данная область не была связана с одним племенем: «Территория “Русской земли”, границы которой мы в общих чертах проследили по летописным известиям, не была старой племенной территорией, так как на ней обитали поляне, северяне или часть северян, часть радимичей и, может быть, часть уличей и вятичей; вхождение последних в состав “Русской земли” остается под сомнением. Перед нами следы неплеменного объединения, пределы которого определялись не этническим признаком. Устойчивость термина как термина географического, показывает, что “Русская земля” весьма древнего происхождения и сложилась она, очевидно, не в XI в., когда из состава ее выделяются княжества Киевское, Черниговское и Переяславское, а значительно раньше. Наконец, выделение из состава ее трех поименованных “областей” заставляет предполагать, что Киев, Чернигов и Переяславль были некогда центрами этой “Русской земли”. Дошедшие до нас в Повести временных лет договоры с греками в древнерусских переводах с греческого в полной мере подтверждают такое предположение»[71]. На основании изучения летописных текстов им была составлена карта этой «Русской земли» в узком смысле слова. Отмечая, что и в последующие времена термин «Русская земля» часто употребляется в летописи при описании борьбы с кочевниками, этот исследователь предположил, что само это образование возникло еще до Олега и Игоря: «Присматриваясь к границам “Русской земли”, мы неизбежно приходим к выводу, что границы эти определились еще в условиях хазарского ига, слабевшего в течение второй половины IX в., что население “Русской земли” первоначально состояло из тех славянских племен, которые были подчинены ранее хазарам. В самом деле, все летописные данные говорят о том, что борьба с древлянами и покорение их киевскими князьями восходит к глубокой древности. Но чем же объяснить, что даже в XII в. древляне считались живущими за пределами “Руси”, “Русской земли”? (…) Очевидно, территориально она отлилась в очень древние времена, в период спада хазарского преобладания на юге и борьбы с хазарами»[72].

Сопоставив связанные с амадоками названия античного географа с составленной А.Н. Насоновым картой «Русской земли» в узком смысле слова, мы получаем чрезвычайно интересную картину: как озеро Амадока, так и Амадокские горы достаточно точно совпадают с границами «Русской земли» на западе и на востоке примерно тысячелетие спустя (рис. 9). С другой стороны, главный город этого племени с достаточно большой степенью вероятности может быть отождествлен с будущей столицей Киевской Руси. Подобное совпадение при желании еще можно было бы трактовать как случайное, хотя оно и маловероятно сразу для трех ключевых точек, однако именно в этом регионе мы имеем и антропологическую преемственность населения от скифской до древнерусской эпох. Т.И. Алексеева в свое время писала: «Поляне антропологически очень сходны с населением черняховской культуры. М. С. Великанова, отметив эту связь, сделала очень осторожное замечание по поводу того, что сходство черняховцев и славянского племени полян еще не дает права относить черняховцев к предкам средневековых славян. Совершенно справедливое замечание. Но это сходство может быть истолковано в плане неславянской принадлежности полян. На юге европейской части СССР обнаруживается определенная линия преемственности: племена степной полосы эпохи бронзы (исключая трипольцев) – скифы лесостепной полосы – население черняховской культуры – поляне. Эта линия преемственности скорее свидетельствует против славянской принадлежности племен черняховской культуры, но черняховцы в данном случае в той же мере “скифы”, в какой скифы – население эпохи бронзы»[73]. Сравнительно недавно проведя канонический анализ восточнославянских племен совместно с древними популяциями Поднепровья, А.А. Мовсесян продемонстрировала «цепочку скифы – черняховцы – славяне, скрытую за межплеменной изменчивостью»[74].

Рис. 9. Карта Русской земли по А.Н. Насонову и связанных с амадоками названий, составленная автором: 1 – озеро Амадока (по О. Пламеницкой); 2 – Амадокские горы; 3 – самый северный клад римских монет близ Днепра (по В.В. Кропоткину); 226 и 222 – высоты в Сумской области

Сама М. С. Великанова, беря для сравнения другие критерии, подчеркивала: «Однако нам кажется существенным тот факт, что именно у лесостепных “скифов” обнаруживаются столь постоянные для восточных славян большая величина носового указателя и относительно низкое по указателю лицо. У собственно скифов этих особенностей нет»[75]. Необходимо подчеркнуть, что сами скифы, или, если быть точнее, все те группы населения, которые мы обычно называем скифами, в антропологическом отношении были довольно неоднородны. Специалисты на основании последних исследований констатируют: «Среднее расстояние между всеми 22 скифскими группами равно 6,30, между 17 степными – 5,25, между 5 лесостепными – 5,88, между степными и лесостепными – 8,04. Как будет видно ниже, эти величины отнюдь не малы по общему масштабу. Существует множество нескифских групп, которые к скифам в целом, а тем более к отдельным скифским популяциям в среднем гораздо ближе, чем те – друг к другу. Таким образом, первый вывод, к которому мы приходим, состоит в том, что носители скифской культуры Северного Причерноморья были достаточно разнородны в антропологическом отношении»[76]. Весьма различны и внешние связи обеих групп скифов. Если степные скифы наибольшую близость обнаруживают к носителям окуневской культуры Тувы, ямной культуры Украины, срубной культуры Саратовской области и катакомбной культуры степного Крыма и Украины, то лесостепные скифы ближе всего к носителям срубной культуры Украины, а затем катакомбной культуры Украины. А.Г. Козинцев отмечал, что по антропологическим данным связи степных скифов с носителями срубной культуры, судя по всему, неспецифичны и менее отчетливы, чем с носителями ямной и катакомбной культур. Однако в первой главе уже была показана антропологическая близость балановцев с носителями именно срубной культуры. Весьма интересен вытекающий из его материалов вывод о достаточно сильной неоднородности внутри самого лесостепного населения: «Прежде всего отметим, что две из пяти лесостепных серий абсолютно обособлены и не похожи ни одна на другую, ни на какую-либо из прочих 118. Среди 17 степных групп нет ни одной столь же изолированной…»[77] Таким образом, мы видим, что отдельные группы лесостепного населения скифского времени достаточно сильно отличались не только от степных скифов и более отдаленных хронологически и географически групп, но и от других групп лесостепного населения.

Достаточно явные отличия жителей лесостепи от собственно скифов-кочевников фиксируют и археологи. Б.Н. Граков и А.И. Мелюкова констатировали: «Резко отличалась вся лесостепная Скифия от степной погребальными сооружениями и обрядом, характером поселений, а также украшениями и особенно керамикой. (…) В обряде погребения наблюдается сосуществование трупоположения наряду с трупосожжениями. Гораздо менее характерным для лесостепной Скифии, чем для степи, было захоронение людей при знатных покойниках… Говоря о различиях культур лесостепной и степной Скифии, следует отметить, что они наиболее отчетливо выступали в VII–V вв. до н. э. Со второй половины V в. и особенно в IV–III вв. до н. э. наблюдается установление интенсивных связей лесостепи и степи и греческими городами Северного Причерноморья, что в значительной мере нивелировало эти культуры. Однако и в этот период лесостепь сохранила свои особенности как в обрядах погребений, так и в отдельных формах инвентаря. Особенности лесостепной культуры скифской эпохи объясняются тем, что эта культура сложилась на другой основе, чем та, которую мы находим в степи»[78]. В обеих частях Скифии отличен был и погребальный ритуал: если в степи, как отметил Д.С. Гречко, он изначально восходил к образу заупокойного жилища-повозки, то деревянные гробницы лесостепи связываются с домостроительными традициями местного населения. В целом ареал лесостепных культур скифского времени был достаточно распространен, и его население приняло впоследствии участие в сложении черняховской культуры.

Вопрос о взаимоотношении степи и лесостепи в скифскую эпоху остается дискуссионным. Часть исследователей исходит из подчинения лесостепных племен кочевниками, другие отрицают это, третьи предполагают, что речь может идти о подчинении только южной части правобережной лесостепи. Д.С. Гречко предполагает, что Геродотовы царские скифы заняли как степь, так и лесостепь Восточной Европы, а их потомки, связанные родством, впоследствии сохраняли между собой союзные отношения.

Как уже отмечалось выше, первоначальные русы, жившие на Средней Волге во II тыс. до н. э., принадлежали к узколицему долихокранному типу. Поляне в Средние века хоть и принадлежали к узколицему типу, однако к мезодолихокранной его разновидности. Хоть некоторое несоответствие антропологических характеристик двух групп населения, которых мы вправе называть русами, имеется, однако последние исследования антропологических признаков лесостепной полосы Поднепровья показывают, что в скифское время там присутствовал интересующий нас узколицый долихокранный тип: «В Правобережье отмечены два крайних морфологических варианта – длинноголовый узколицый (Медвин, Стеблев) и мезокранный широколицый (Мотронинское городище), а также промежуточный между ними комплекс Светловодского грунтового могильника. (…) Средние значения краниометрических признаков сравниваемых лесостепных групп показывают, что для большинства населения лесостепи преобладающим был долихокранный узко– и низколицый европеоидный комплекс»[79]. Поскольку уже в скифское время в лесостепи фиксируется проникновение степных групп, а также в результате контактов между самими лесостепными группами становится понятно, почему к эпохе возникновения Древней Руси в Днепровском регионе мы видим следы узколицего долихокранного населения, а не сам тип в чистом виде. Что касается его возникновения в скифскую эпоху, то окончательные выводы пока значительно затрудняет почти полное отсутствие данных о населении лесостепи в предшествующее время. К настоящему времени известна лишь очень фрагментарная серия комаровско-тишнецкой культуры с Западной Украины, долихокранная и очень узколицая. Как отмечает С.Г. Ефимова, наряду с предположением об автохтонном происхождении лесостепного населения скифской эпохи вполне правомерно выглядит и гипотеза о формировании скифского массива на основе населения срубной культуры. Данная культура была неоднородна в антропологическом отношении, и в Волго-Уральском ее регионе наряду с преобладающим широколицым комплексом был зафиксирован и узколицый компонент. Последний, как отмечает исследовательница, вполне соотносится с интересующим нас лесостепным населением Поднепровья: «Выделяемые в составе серий срубного культурного ареала материалы так называемого “средиземноморских” форм, среди которых наиболее узколицыми являются серии белозерского типа – могильники Широкое и Чернянка, – типологически сходны с лесостепными сериями скифского времени»[80]. Хотя окончательную ясность в происхождение предков полян внесут последующие исследования, однако данные антропологии показывают, что по крайней мере часть из них вполне могла происходить из Волжского региона и, следовательно, принесла на новую родину свое самоназвание. Что же касается археологической стороны дела, то многие специалисты в этой области полагают, что именно срубная культура оказала решающее влияние на формировании культуры скифской. В Среднем Поднепровье мы видим именно тот антропологический тип, который был изначально свойствен русам, который хоть и не в чистом виде, но сохранил свою преемственность в данном регионе со скифского до древнерусского времени. Одновременно с антропологической преемственностью населения источники позволяют сделать вывод и о сохранении примерных границ занимаемой данным племенем территории. Соответственно, можно сделать вывод, что «Русская земля» в узком смысле слова восходит не к хазарскому, как думал А.Н. Насонов, и не к антскому, как думал Б.А. Рыбаков, периодам, а к скифской эпохе в истории Восточной Европы.

Что касается неожиданного названия племени, то оно тождественно и некоторым личным именам, встречающимся в древности за пределами Скифии. В Греции под именем Амадок был известен какой-то гиперборейский герой. Павсаний описывает чудесное его появление при попытке галлов разграбить Дельфийский храм: «Когда они (этолийцы. – М. С.) вступили в рукопашный бой, вдруг молния ударила в галатов, на них низверглись камни, сорвавшиеся с Парнаса, и перед варварами явились, как привидения, вооруженные воины. Говорят, что двое из них, Гиперох и Амадок, явились из страны гипербореев, а третий был Пирр, сын Ахилла»[81]. Встречается это имя и во Фракии, где его носили два одрисских вождя – Амадок I (405 – 391 до н. э.) и Амадок II (359 – 351 до н. э.). Поскольку фракийцы были достаточно хорошо известны грекам, маловероятно, чтобы они их именовали гиперборейцами, и в случае с Дельфами речь идет, по всей видимости, о каком-то более северном народе.

Еще В. Томашек объяснил название племени амадоков из санскритского amadaka – «сыроядцы». Однако эта этимология не только указывает на контакты данного племени с индоариями, но и вызывает ряд вопросов. Уже задолго до V в. до н. э. огонь был знаком различным европейским племенам, и характеристика одного из них как «сыроядцы» вызывает недоумение. Тем более странным звучит такое имя для двух фракийских царей. Наиболее логичным объяснением подобного разительного несоответствия между рассматриваемым названием и известными по археологическим данным условиями жизни людей в ту эпоху является предположение, что это понятие есть отражение какого-то религиозного культа, одной из отличительных черт которого было поедание сырого мяса. Культовая омофагия (пожирание сырого мяса) отмечается исследователями у бога – поглотителя сырого Диониса Оместа, или Омадия, то есть Диониса Сыроядца[82]. В «Вакханках» Еврипида об этом боге говорится:

Он хищника жаждет услады: За свежей козлиною кровью Гонялся сейчас[83].

В науке есть несколько точек зрения на происхождение культа Диониса. Первоначально выдвигались две гипотезы – фригийско-фракийская и минойско-микенская. М. Нильсон не без основания полагал, что образ этого бога в Греции образовался из этих двух различных традиций. Еврипид в своих «Вакханках» неоднократно упоминал в связи с данным культом Фригию и Лидию. Аполлодор рассказывает, что Гера наслала на Диониса безумие, от которого он избавился именно во Фригии. «Там исцеленный Реей, постигнув таинства и получив от Реи столу, он направился через Фракию к индам»[84]. Именно из Фригии началось триумфальное шествие культа Диониса. Страбон, отметив общность обрядов, установленных в культе Диониса, у греков с фригийскими обрядами в культе Матери богов, далее подчеркивает: «С этими обрядами схожи Котитии и Бендидии у фракийцев, у которых возникли и орфические обряды. (…) Ведь эти обряды похожи на фригийские, и весьма вероятно, что, поскольку сами фригийцы являлись переселенцами из Фракии, эти обряды были перенесены сюда из Фракии»[85]. Согласно Геродоту, Дионис входил в достаточно немногочисленный круг фракийских богов: «Богов фракийцы чтут только трех: Ареса, Диониса и Артемиду. А их цари (в отличие от остального народа) больше всех богов почитают Гермеса и клянутся только им. По их словам, и сами они произошли от Гермеса»[86]. Согласно Аполлодору, именно Орфей изобрел мистерии Диониса, а Суда отмечал, что легендарный певец происходил из фракийского города Либетр. Павсаний не только называет Орфея фракийцем и говорит, что он был растерзан фракийскими женщинами, но и отмечает, что остатки певца были похоронены во Фракии и именно в связи с ними местным жителям Дионисом было дано предсказание: «Как-то от Диониса во Фракии пришло жителям Либерфы предсказание, что, когда солнце увидит кости Орфея, тогда город либефрийцев будет разрушен свиньею»[87]. Л. Фарнелл полагал, что к древнейшим верованиям фрако-фригийского региона восходят ритуалы, связанные с идеями жизни, смерти и возрождения бога произрастания. По мнению этого исследователя, экстатизм дионисийского культа коренился в области представлений этого региона. В свете рассматриваемого вопроса показательно, что Л. Фарнелл считал именно фракийским по происхождению обряд омофагии, когда олицетворявшее бога животное разрывалось на части и пожиралось сырым. К этому же кругу реальных фракийских жертвоприношений в честь Диониса относится и миф об Орфее, растерзанном вакханками[88].

Весьма интересны и данные нумизматики в отношении фракийских царей: «Если на монетах более ранних представителей этого рода (Спарадока, Севта I) фигурируют самостоятельные и тематически не связанные между собой эмблемы, то на монетах Амадока I, Амадока II, Тереса II и Тереса III, различающихся между собой лишь именем царя, постоянно присутствует одна и та же эмблема – двуострая секира. Появление изображения этого характерного для фракийцев оружия (имевшего также прямое отношение к общефракийскому культу бога Диониса) на монетах одрисских царей должно было символизировать их претензию на правление над всей Фракией и указывать на законную преемственность власти»[89]. Благодаря минойскому влиянию двулезвенная секира была символом культа Диониса в Греции. С учетом того что, согласно Геродоту, фракийские цари вели свое происхождение от другого бога, отождествляемого греками с Гермесом, подобная символика весьма показательна. И она становится вдвойне показательной, если учесть, что первым ее начал использовать именно Амадок I, а вслед за ним его преемник Амадок II и последующие фракийские цари. Данное обстоятельство подтверждает предположение, что интересующее нас имя находилось в прямой связи с дионисийским культом поедания сырого мяса. Все эти факты свидетельствуют о связи южной части русов с фракийцами.

Однако Дионис не был только богом плодородия. В. Иванов отмечал наличие «яростного бога-двойника кроткого Диониса – кровожадно исступленного Арея» и подчеркивал, что «Арей и Дионис должны рассматриваться как два противоположных лица одного мужского numen, носившего разные племенные имена как Сабазий, Бассарей, Гигон, Балий, Диал»: «“Арея долю некую взял он в удел”: так намекает на изначальное тождество Диониса и Арея Еврипид. Дионис – бог воинских кликов, Элелей, как бог воинских кликов и Арес; Дионис – Эниалий, как Арей. Причем одноименный герой, Эниалий-фракиец, представляет собою страстный в дионисийском смысле тип Арея: он умирает от руки своего божественного двойника. Дионис, далее, – “бог, радующийся на мечи и на кровь”; он – “меднодоспешный воевода”. Оба божества сливаются в одном образе: “Бромий, копьеносец ярый, в битвах шумящий, отец Арей! ” Воинственные пляски в честь Диониса издавна совершались фракийцами…»[90] Следует также отметить, что и по классической греческой мифологии Дионис оказывается связан с Аресом: царь Фив Кадм женился на дочери Ареса Гармонии, которая родила ему дочерей Семелу и Агаву. От связи с Зевсом Семела родила Диониса, приходившегося Аресу внуком, а Агава впоследствии в приступе «дионисического» безумия растерзала собственного сына Пенфея. После того как Гефест перед лицом богов уличает свою жену Афродиту в прелюбодеянии с Аресом, бог войны удаляется именно во Фракию (Од. VIII, 361).

В. Иванов констатировал, что даже в начале ХХ в. народные обычаи на землях бывшей Фракии напоминали пережитки дионисийского культа: «Вся деревня собирается в церкви смотреть на ряженых “козлов”. Старики вспоминают, что прежде рядились и лисицами, и волками и накидывали на плечи оленьи шкуры. Один из козлов тащит деревянный фаллос. Ряженые изображают свадьбу, убиение человека-козла, плач жены над его телом и, наконец, его оживление. Потом они впрягаются в плуг и, влача его, молятся об урожае»[91]. О шествиях с фаллосом в честь Диониса в античной Греции упоминает тот же Геродот, а название генетически связанной с этим же божеством трагедии буквально означает «песнь козлов».

Культ этого божества в древности отмечается и в Скифии. На сходство обычаев агафирсов с фракийскими указывал Геродот (IV, 104). Про другое племя «отец истории» сообщает: «Каждые три года будины справляют празднество в честь Диониса и приходят в вакхическое исступление»[92]. Скифский царь Скил был убит соплеменниками из-за участия в вакхическом культе Диониса (IV, 79). Если в последнем случае речь идет о греческом культе, то в предыдущем мы, судя по всему, имеем дело с местным божеством, отождествленным автором с древнегреческим. О фракийском присутствии в этом регионе косвенно говорят и другие данные. Поскольку славянские названия таких крупных рек, как Днепр и Днестр, напрямую невыводимы из иранского, то некоторые лингвисты пытаются обойти имеющиеся трудности предположением о дако-фракийском посредничестве[93].

Утверждения письменных источников о распространенности культа Диониса в Северном Причерноморье находит свое подтверждение и в археологических материалах. Анализируя глиняную скульптуру лесостепной Скифии, Б.А. Шрамко отмечает: «Был широко распространен культ Диониса. Помимо прямого указания Геродота, это подтверждает и глиняная пластика. Изображениями этого многовариантного бога плодородия могут быть некоторые мужские фигурки. Встречаются фигурки танцующих спутников Диониса – менад. С культом этого бога следует связывать и многочисленные изображения фаллосов. Среди фигурок животных имеются такие, в которых, согласно мифам, мог перевоплощаться Дионис». Среди глиняных скульптур встречаются модели рала и ярма, что соотносится с изложенным Геродотом мифом о происхождении скифов-пахарей. Важным представляется и другой вывод исследователя: «У кочевников степной Скифии аналогичных комплексов глиняных скульптур нет, и, следовательно, последние не входят в число элементов собственно скифской культуры»[94].

Выше мы видели, что различные данные указывают на отличие жителей Среднего Поднепровья от скифов-кочевников как в антропологическом, так и в археологическом и религиозном аспектах. В связи с этим достаточно показательно, что следы религиозного ритуала, в честь которого амадоки получили свое прозвище, присутствуют и в восточнославянском фольклоре. В белорусских купальских песнях описывается обряд разрывания «на мясо» суки или выполнявшей её роль девушки, которая затем доставалась молодцам:

Будя, дятюки, лихо вам: Якое лихо? Лихоя: Погонитя сучки у поля! Которая ня йде, дек вяде, Которая бяжить, дяржите. Одна сучечка подласа: То для дятюшков на мясо![95]

Похожий ритуал встречается и в русских троицко-сёмицких песнях:

Дело сделали – Венки завили, Куницу убили, Зубами лупили, По шубоньке сшили…[96]

Помочь лучше представить религиозные воззрения скифов-пахарей позволяет один излагаемый Овидием миф. Согласно ему Церера даровала Триптолему семена вместе с летающей колесницей и велела распространить в мире земледелие:

Вот он уже до скифских домчался пределов. В Скифии царствовал Линк. Вошел он под царскую кровлю. С чем и откуда пришел, про имя и родину спрошен, – «Родина, – молвил, – моя – пресветлой твердыня Афины, Имя же мне – Триптолем. Не на судне я прибыл, по водам, Не на ногах по земле: мне открыты пути по эфиру. Вот вам Цереры дары: по широким рассеяны нивам, Пышные жатвы они принесут вам и добрую пищу». Зависть почуял дикарь: быть хочет виновником дара Сам. Триптолема приняв, как гостя, на спящего крепко Он нападает мечом. Но, грудь пронзить уж готовый, Был он Церерою в рысь обращен[97].

В высшей степени показательно, что в том же самом сочинении Овидий называет рысей животными Диониса-Вакха: «Рысей, как дань, принесла лозоносному Индия Вакху»[98]. К этому надо добавить, что другой античный миф приписывает изобретение земледелие именно тому же божеству: «Диониса Сабазия представляли с бычьими рогами, потому что, как пишет Диодор Сицилийский, он первый заставил вола пахать землю, другими словами, стал сеять ячмень»[99]. Археологические данные подтверждают изложенный в мифе маршрут распространения земледелия, однако в гораздо более раннюю эпоху по сравнению с той, которую имел в виду Овидий: «На основе анализа видового состава культурных злаков, которые высевали неолитические и энеолитические земледельцы, можно сделать бесспорный вывод о том, что первые злаки в Поднепровье попали через Балканы»[100]. Его довольно давние корни и послужили основой для возникновения мифа о соперничестве Линка и Триптолема. Как отмечал Б.А. Шрамко, в лесостепной Скифии среди глиняных скульптур встречаются и фигуры рыси, что в свете приведенного мифа весьма показательно.

Следует также отметить, что в орфической традиции также говорится о различных антропоморфных и зооморфных превращениях Диониса-Загрея:

Разнообразно меняя свой вид, становился другим он – То как коварный Кронид молодой, потрясая эгидой, То как медлительный Кронос, старик, насылающий ливни… То он подобился льву, воспылавшему гневом ужасным. Пасть изрыгала его приводящее в трепет рычанье… Вдруг он свой облик меняла вместо львиного лика казался Неукротимым конем, издающим звонкое ржанье, С гребнем высоким, узду прикусившим зубом надменным, Стертую челюсть свою орошающим белою пеной. То превращался в дракона с рогами, с чешуйчатым телом… После покинув всегда подвижное змеиное тело, Тигром он стал, запятнав свою пеструю шкуру, а после Преобразился в быка и издав его мордой мычанье[101].

Однако тигр водился только в Азии, и можно предположить, что первоначально это был другой хищник из породы кошачьих, вполне возможно, что и рысь.

Мотив оборотничества в рысь встречается и в отечественной традиции, причем, как и в случае с Линком, применительно к правителю. Романа Галицкого летописец прославял так: «оустремил бо сѧ бѧше на поганъıӕ ӕко и левъ. сердитъ же бъıс ӕко и ръıсь. и гоубѧше ӕко и коркодилъ. и прехожаше землю ихъ ѧко и ѡрелъ. храборъ бо бѣ ӕко и тоуръ»[102]. В отечественной статье об истинных и ложных книгах по поводу колдунов, умеющих оборачиваться в различных животных, говорится: «тѣло свое хранитъ мертва, а летаетъ орломъ, и ястребомъ, и ворономъ, и дятломъ, и совою, рыщутъ лютымъ звѣремъ и вепремъ дикимъ, и волкомъ, летаютъ змiемъ, и рыщутъ рысiю и медвѣдемъ»[103]. Если в летописной статье о Романе Галицком еще можно предположить рысь как литературный образ, то в данном фрагменте речь о ней идет определенно в контексте умений колдуна. Сказка «Арысь-поле» рассказывает про то, как мачеха обратила свою падчерицу зверем Арысь-поле. Это говорит о том, что представление об умении оборачиваться в данное животное распространялось не только на мужчин, но и на женщин.

Кроме того, у русских Верхокамья во второй половине ХХ в. были записаны былички, в которых фигурирует персонаж по имени Елисна: «Елисна – это ведьма, в первом случае живущая в деревне и превращающая молодую жену главного героя в рысь, а во втором – живущая в лесу и подменяющая рождающихся в семье детей “собачкой-лявгуньей, кошкой-мявгуньей и парнячком Курёночкой”. В ещё одной аналогичной быличке колдунья не фигурирует: девушка не стерпела побоев мужа, ушла в лес и превратилась в рысь»[104]. Еще в 1930 г. Д.К. Зеленин указал на связь слова ёлс с именем языческого бога Велеса[105]. Поскольку в камских быличках с рысью оказывается связан не мужской, а женский персонаж, это указывает на то, что данные сюжеты, по всей видимости, возникли еще в эпоху матриархата и по своему происхождению являются более древними, чем сюжеты, иллюстрирующие связь с рысью мужских персонажей скифов-пахарей или героев средневековой Руси. На территории распространения балановской культуры целый ряд других фактов указывает на существование там культа Велеса. Поскольку сюжет о Елисне, жене или женской ипостаси Велеса территориально был зафиксирован непосредственно вблизи древнейшей прародины русов, а по своему происхождению он является более архаичным, нежели приведенный Овидием, данное обстоятельство указывает на существование связи в религиозной сфере между балановцами и скифами-пахарями. Поскольку Велес имел самое непосредственное отношение к плодородию, вполне возможно отождествление его греками с Дионисом.

Общеиндоевропейское название рыси было образовано от корня leuk/luk – «светить», что связывается с ее светлой шкурой или светящимися глазами. Следует отметить, что хоть понятие «рысь» встречается в греческом, германском, армянском, кельтском, славянском и балтском языках, однако мотивов оборачивания в нее героя в индоевропейской традиции крайне мало, что резко контрастирует с распространенностью культов волка и медведя в индоевропейской мифологии. Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов констатируют: «В мифологическом и ритуальном отношении роль рыси в большинстве древних индоевропейских традиций минимальна. В некоторых северных традициях “рысь” замещает функционально отсутствующих в соответствующей экологической среде крупных хищников. В частности, в восточнославянских княжеских погребальных обрядах роль “леопарда” других индоевропейских традиций выполняет “рысь” (ср. принесение в жертву когтей “рыси или медведя”)… Отсутствие следов особой культовой роли “рыси”, “дикой лесной кошки” в древних индоевропейских традициях при ее экологической распространенности и сохранении в первичном значении названия этого животного во многих индоевропейских традициях может объясняться особенностями структурной иерархии в системе древнейших индоевропейских мифологических представлений “диких животных”»[106]. Более чем слабая распространенность образа рыси, особенно применительно к правителю, делает весьма вероятным предположение о существовании генетической преемственности в этом случае между мифологическими представлениями скифов-пахарей и средневековых русов.

Как письменные, так и археологические данные говорят о существовании культа солнца у скифов-пахарей. Следует обратить внимание и на другой аспект их культа. Римский автор Валерий Флакк так описывает скифов и их главу: «Предводитель Колакс, тоже божественной крови: Юпитер произвел его на скифском побережии вблизи зеленой Мираки и Тибисенских устьев, прельщенный (если это достойно веры) полузверским телом и не устрашенный двумя змеями нимфы. Вся фаланга носит на резных покровах (щитах) Юпитеров атрибут – разделенные на три части огни (т. е. перун). Не ты первый, воин римский, рассыпал по щитам лучи сверкающей молнии и красные крылья. Кроме того, сам Колакс собрал воздушных драконов, отличие матери Оры, и с обеих сторон противопоставленные змеи сближаются языками и наносят раны точеному камню»[107]. Как было показано в исследовании о Дажьбоге, возведение царского рода к богу солнца, на что указывает само имя Колоксая, солнце-царя, было свойственно восточной половине индоевропейской общности. Но одновременный с этим культ громовержца встречается нам в эпоху Древней Руси, где именно Перун выступает покровителем солнечного рода древнерусских князей. Показательно и то, что на Руси громовержец мог выступать и в облике дракона, что находит аналогию в приведенном выше описания эмблематики Колакса, включающей в себя и знаки молнии, и драконов.

В свете всех приведенных данных естественно возникает вопрос: есть ли какие-нибудь свидетельства существования самоназвания русов в скифскую эпоху? Такие данные немногочисленны, но они есть. В схолиях к Аристотелю, описывая подразделение неба и, соответственно, земной поверхности на пять поясов, их автор отмечал: «Мы, говорят, заселяем среднее пространство между арктическим поясом, близким к северному полюсу, и летним тропическим, причем Скифы-Русь (Σκυϑας τούς Ρώς) и другие гиперборейские народы живут ближе к арктическому поясу…»[108] Точную датировку этих схолий В.В. Латышев, к сожалению, не привел. Исключительную значимость для рассматриваемого вопроса имеет и Певтингерова карта. По мнению специалистов, она была создана в первые века нашей эры (различные ученые датируют ее в диапазоне от I до V в., наиболее обоснованным представляется мнение о III в., поскольку на ней еще не указаны готы) и отражает географические реалии в эпоху поздней Римской империи. Поскольку на ней дважды указаны венеды, карта достаточно рано привлекла к себе внимание историков, занимающихся изучением ранней истории славян. Однако помимо этого на ней указан населенный пункт Русидава (Rusidava) (рис. 10).

Рис. 10. Русидава на Певтингеровой карте III в. н. э.

Сама карта очень сильно вытянута с запада на восток, известные географические объекты подчас заметно смещены относительно друг друга и иной раз изображены в разных масштабах. Все это очень сильно затрудняет идентификацию на ней неизвестных объектов, однако в любом случае интересующее нас название расположено к северу от Дуная на территории современных Румынии или Венгрии. Согласно проекту OmnesViae: Roman Routeplanner (a reconstruction of an antique Roman map with internet technology) Русидава находится в окрестностях современного румынского города Драгошани на берегу реки Олт. Примерно в этом же регионе локализовал ее и болгарский исследователь И. Дуриданов (рис. 11). Если исходить из румынской локализации, то в относительной близости от этого места находится болгарский город Русе.

Рис. 11. Карта фракийских топонимов И. Дуриданова

Интересно сопоставить эту локализацию с некоторыми археологическими данными. В.Б. Ковалевская изучила географию распространение акинаков (скифских мечей) первого этапа (рис. 12) и отмечает: «Наиболее интересно распространение акинаков с территории Кавказа на Средний Дон (возможно, из Прикубанья через Нижний Дон, возможно, из Центрального Предкавказья путем “отложившихся скифов” междуречьем Дона и Волги), далее широтным путем в лесостепное Приднепровье, а затем в Трансильванию. Линия, соединяющая между собой ближайшие территориально памятники, очень четко рисует путь, который начиная с VII в. до н. э. соединял Кавказ через степное пространство с Доном, лесостепью с Днепром и бассейном Дуная»[109]. Как видим, в целом ряде мест, где археологи фиксируют скопление акинаков, античные географы упоминают амадоков. На Дунае письменные источники их не знают, но вместо них там упоминаются русы. Возможно, что амадоки-русы находились в составе тех скифов, с которыми было связано распространение акинаков уже на самом первом этапе. Впрочем, не исключена и более западная локализация на территории современной Венгрии, где в Средневековье упоминается Рутенская марка[110]. Окончательно определить точное местоположение Русидавы помогут дальнейшие археологические, антропологические и генетические исследования.

Рис. 12. Составленная В.Б. Ковалевской карта распространения акинаков 1-го этапаё

Что касается второго корня в данном топониме, то его следует сопоставить с фракийским dava – «город», неоднократно встречающимся в качестве второго компонента в балканской топонимике, как то Акидава, Бурридава, Пербуридава, Сакидава и т. п.[111] Таким образом, буквальным значением названия Русидава является «город русов», и в этом отношении оно несомненно указывает на весьма раннее пребывание части русов в данном регионе. Поскольку достоверность Певтингеровой карты как исторического источника не ставится специалистами под сомнение, систематическое игнорирование указанной на ней Русидавы объясняется лишь стремлением замолчать неудобный факт, согласно которому русы присутствовали на Дунае уже в первые века нашей эры. Хоть прямых доказательств связи Русидавы Певтингеровой карты с «Русской землей» в узком смысле слова или территорией расселения племени амадоков пока нет, однако, изучая одноименное озеро, О. Пламенецкая обратила внимание, что в регионе Подолии встречается дакийская топонимика с названиями поселений, содержащих в себе слова «дава», такие как Лядава, Видава и т. п. Данное обстоятельство демонстрирует связь между территорией расселения амадоков и Русидавой вблизи Дуная.

Уже упоминавшаяся отечественная «Повесть о Словене и Русе» точно так же связывает славян и русов со скифами, встраивая все это в библейскую генеалогию: «Лето от сотворения света 2244 по потопе во 2-е лето по благословению отца своего Ноя Афету излиявшуся на заподныя страны и на северныя даже и до полунощныя. По мале же времяни правнуцы Афетовы Скиф, Казардан отлучишася от братии своей… И от сих породишася сынове и внуцы, и умножишася зело, и прозвашася по имени прадеда своего Скифа Скифия Великая. И бысть межу ими распря и междоусобие и крамола многа тесноты ради места. Начальнии же их родители тогда княжаху единого отца дети пяточислении, им же имена суть: 1-е Словен, 2-е Русь, 3-е Болгор, 4-е Коман, 5-е Истер. (…) Князем убо скивским Словену и Русу мудростию и храбростию в роде своем всех превзошедшим, и начаша размышляти с подданными своими… Лета 3099 (2409 г. до н. э.) Словен и Рус с роды своими отлучишася от Ексипонта и от роду своего и от братии и хождаху по странам вселенныя, яко крылатии орли прелетаху пустыни многии…»[112] Происхождение «Повести о Словене и Русе» остается непонятным, время ее возникновение теперь определяют первой третью XVII в.[113] Хоть вполне возможно возникновение данного фрагмента под влиянием книжной учености автора «Повести», а не устной традиции, однако далее при описании событий на севере он, как полагают исследователи, использует мотивы новгородского фольклора. Хоть до прояснения всех источников, которыми пользовался создатель «Повести о Словене и Русе» какие-либо выводы делать преждевременно, следует отметить, что данный памятник, отличный от ПВЛ, связывает начало Руси с южным, скифским миром.

В предыдщей книге в связи с названием мыса Русбей приводились слова древнеримского автора I в. н. э. Плиния Старшего о том, что кимвры называли замерзающую часть Балтийского моря Моримарусой, то есть Мертвым морем. Как показал О.Н. Трубачев, это название происходит из праслав. mor’e mьrъše (или раннепраслав. mari mrusja)[114]. Однако это предполагает наличие каких-то контактов славян с кимврами. Римляне впервые столкнулись с последними в 113 г. до н. э., когда кимвры вместе с тевтонами попробовали захватить Италию. В 101 г. до н. э. нападавшие были разгромлены римским полководцем Марием. Плутарх отмечал, что хоть никто из римлян точно не знал, откуда были эти варвары, но большинство считало их германцами с побережья Северного океана. Греческий ученый Птолемей локализует кимвров на севере Ютландии, и, по мнению большинства современных исследователей, это племя действительно первоначально жило на территории современной Дании. В более поздний период этот регион упоминается в отечественной Повести временных лет в связи с локализацией варяжской Руси. Начав с библейского предания о разделении между собой земли тремя сыновьями Ноя, монах отметил, что Иафету по жребию достаются северные и западные страны, и в связи с их перечислением на страницах летописи впервые упоминается и Русь: «В Афетовѣ же части сѣдять Русь, Чюдь и вси языци: Меря, Мурома, Весь… Ляхове же и Пруси и Чюдь пресѣдять к морю Вяряжьскому. По сему же морю сѣдять варязи сѣмо къ въстоку до предѣла Симова, по т(о) му же морю сѣдять къ западу до землѣ Агнянски и до Волошьски. Афетово бо и то колѣно: Варязи, Свеи, Оурмане, (Готѣ), Русь, Агнянѣ, Галичане, Волъхва, Римляне, Нѣмци…»[115] – «В Иафетовой же части обитает русь, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь… Поляки же и пруссы, и чудь сидят близ моря Варяжского. По этому же морю седят варяги: отсюда к востоку – до предела Симова, сидят по тому же морю и к западу – до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норвежцы, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы…» В этом самом первом летописном упоминании Руси легко заметить некоторую двойственность: если в первом процитированном предложении Русь упомянута вместе с финно-угорскими и балтскими племенами Восточной Европы, то уже через два предложения она упоминается вместе с народами, проживающими в Северной, Центральной и Западной Европе. В этом втором списке Русь помещается между готами, жителями острова Готланд, и англами, которые до своего переселения на территорию современной Англии в IV–V вв. жили на территории нынешней Дании и пограничной с ней области Германии. Память об их пребывании оставила весьма устойчивый след в этом скандинавском государстве. А.Г. Кузьмин отмечал, что «“Англией” называет англосаксонский король Альфред (871 – 901 гг.) пограничную с землями славян часть Ютландии, и это название удерживалось за ней вплоть до XIX в.»[116]. До сих пор сохранилось и название Ангельн (нем. Angeln, лат. Anglia) – местности на северо-востоке федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн на границе между современными ФРГ и Данией. Более чем показательно упоминание автором ПВЛ «земли Английской» в качестве западной границы расселения варягов по Балтийскому морю. Поскольку речь идет о Варяжском море, то очевидно, что «земля Английская» – это не современная Англия, а первоначальное место место обитания англов в Ютландии до их переселения в Британию. Отметим также, что в XII в., когда была составлена Повесть временных лет, бывшие земли англов на континенте в качестве западной границы уже не соотвествовали существовавшим в то время этнополитическим реалиям, из чего следует, что в данном случае отечественный летописец передавал какую-то более раннюю традицию. Окончательно убеждает нас в этом упоминание англов в качестве соседей руси в следующем предложении. Если «земля Английская» могла по традиции использоваться для обозначения бывшего места обитания этого племени спустя века после его переселения в Британию, то нет никаких данных, свидетельствующих о том, что заселившие их земли другие германские племена стали зваться англами. Таким образом, упоминание племени англов непосредственно после упоминания русов должно отражать ситуацию до V в., когда англы переселились на запад. Таким образом, несмотря на то, что строки летописи отражают ситуацию, существовавшую в западной части Варяжского моря за столетия до создания ПВЛ, в процитированном ее фрагменте англы и их земля упомянуты дважды: первый раз при описании западной границы расселения варягов, а в следующем предложении в качестве непосредственных соседов русов. Подобная последовательность при использовании их в качестве географического ориентира указывает на устойчивость этой традиции.

Англы захватили Британию вместе с другим германским племенем – саксами. В связи с этим в высшей степени показательно, что по соседству с последними русов упоминает другой и притом более ранний, по сравнению с ПВЛ, источник. При описании потомства все того же библейского Иафета неизвестный еврейский автор «Книги Иосиппон», написанной в середине Х в. в Южной Италии, отмечает: «Мешех – это Саксани. Тирас – это Руси. Саксани и Энглеси живут на великом море, Руси живут на реке Кива, впадающей в море Гурган»[117]. Как видим, и еврейский автор Х в., живший ближе ко времени призвания варягов, одну Русь помещает по соседству с саксами и англами, а вторую – на Днепре (название реки здесь дано по имени главного города, стоящего на ней, – Киева), которая у него впадает в Каспий (море Гурган). Предположение Г.М. Бараца о том, что автор ПВЛ заимствовал перечень «Потомства Иафета» из данного еврейского текста, крайне маловероятно и, скорее всего, сходство их объясняется тем, что оба они описывали существовавшие в ту эпоху реалии. О весьма ранних славяно-английских контактов свидетельствуют и данные лингвистики. Сравнительно недавно лингвисты выделили в древнеанглийском языке 18 слов, которые германские завоеватели Британии заимствовали от славян. На их основании В.В. Мартынов пришел к заключению о том, что в III–IV вв. саксы и англы контактировали со славянами. Полностью согласен с этим выводом и археолог В.В. Седов: «Они свидетельствуют о непосредственных и некратковременных контактах славян с племенами англов и саксов до их миграции в V в. на Британские острова»[118].

Понять степень интенсивности ранних англо-славянских языковых контактов нам поможет их сравнение с более поздними контактами, которые имели место между скандинавами и восточными славянами. Лингвисты уже давно отмечали, что в древнерусском языке, словарный запас которого состоял примерно из десяти тысяч слов, на долю заимствований из германских языков приходится, по различным оценкам, от шести (В.А. Мошин)[119] до восьми (С.Н. Сыромятников)[120] или «около десятка слов происхождения сомнительного, или действительно германского… и если по ним одним судить о степени влияния скандинавского на наш язык, то нельзя не сознаться, что это влияние было очень слабо, почти ничтожно» (И.И. Срезневский)[121]. Современные норманисты также были вынуждены признать, что из скандинавских языков в древнерусский было заимствовано лишь десять слов, а древнешведский язык заимствовал из древнерусского 12 слов[122]. Поскольку контакты восточных славян со скандинавами начались еще до образования Древнерусского государства и продолжались на протяжении длительного периода, это показывает, как медленно слова из одной языковой семьи проникали в речь представителей другой языковой семьи. То, что по количеству заимствованных слов интенсивность славяно-англосаксонских контактов была чуть ли не в два раза больше древнерусско-скандинавских контактов, говорит либо о достаточно продолжительном периоде этих контактов, либо о высокой степени их интенсивности.

О тесноте славяно-англосаксонских контактов красноречиво говорит и тот факт, что переселившиеся в Британию германские племена заимствовали у своих славянских соседей даже имена некоторые их богов. Древнеанглийские источники отмечают, что в Х в. в Англии кроме верховных германских богов в языческих ритуалах особо почитались также Флинн (Flinn), черный демон Чернобог (Zernobok) и богиня Сиба (Siba, Seba, Sjeba)[123]. Культ Чернобога, славянская этимология которого очевидна, отмечал у средневековых полабских славян Гельмольд, а о боге Флинце у лужичан упоминали более поздние писатели, такие как Бото, Христофор Манлий, Иеримия Симон и ряд других. Очевидно, что упоминаемая наравне с ними средневековыми англосаксонскими источниками Сиба также является славянской богиней Сивой. Как показывает мировой опыт, заимствование нескольких мифологических образов одним народом из пантеона другого также требует достаточно длительного периода контактов между обеими общностями.

На основании археологических данных традиционно считается, что славяне появились на территории Северной Германии в VI в. н. э., однако, говоря в целом о начальном периоде славяно-германских контактов, ряд филологов предлагает более ранние датировки. В. Кипарский полагал, что они начинаются еще в прагерманский период в III в. до н. э., а В.В. Мартынов отнес их к середине I тыс. до н. э.[124] Еще в начале ХХ в. выдающийся чешский славист Л. Нидерле писал, «что славяне пришли в Восточную Германию не в VI или VII веке, а значительно ранее, по крайней мере во II или III веке»[125]. В другом месте он констатировал, что можно «с полным основанием утверждать, что славяне в начале первого тысячелетия до нашей эры со своей родины за Вислой продвинулись и в Восточную Германию… Об этом, помимо данных археологии, свидетельствуют и относительная чистота топографической номенклатуры между Одрой и Вислой, а также и то, что германцы переняли название Вислы от славян.

До этого момента мы можем серьезно говорить об автохтонности славян в Германии; славяне там были или, по крайней мере, могли там быть до германцев.

Когда же германцы в течение первого тысячелетия постепенно заняли всю Германию, а стало быть и Восточную, то славяне либо были вытеснены ими, либо поглощены, и Германия стала германской»[126]. Некоторые отечественные археологи также указывали на достаточно раннее присутствие славян в Германии. В.В. Седов писал: «Очевидно, можно полагать, что предками славян – носителей торновской керамики была какая-то часть пшеворского населения. Эта племенная группировка славян вышла не из Висленского региона, а из Одерского, занятого в основном германскими племенами. По-видимому, на Одере в римское время среди германских племен имелись относительно небольшие группы славян, но выявить их на конкретных археологических материалах пока не представляется возможным»[127]. В.Л. Глебов полагает, что надо говорить не о «небольших группах славян», а вести речь о более крупных общностях: «В Бранденбургско-Саксонско-Силезском регионе (лишь восточная часть которого относится к пшеворской культуре) позднелужицкой области, как показывает дальнейшее развитие, появление германских племен не привело к ассимиляции протославян. Вплоть до первой трети IV в. н. э., входя в состав имевших германские наименования объединений, они сохранили и свой язык, и этнографические признаки»[128].

С учетом отмеченных англо-славянских контактов наиболее вероятным претендентом на роль ранних славян на территории Северной Германии является племя варнов. В Средние века оно входило в славянский племенной союз ободритов. Описывая расположение западнославянских племен, Адам Бременский перечисляет их с запада на восток: «Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них – вагры, граничащие на западе с трансальбинами; город их приморский Ольденбург (Старград. – М. С.). За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь (Мекленбург. – М. С.). Далее, также по направлению к нам – полабы, и их город Ратцебург. За ними живут глиняне и варны. Еще дальше обитают хижане и черезпеняне…»[129] У Гельмольда порядок перечисления несколько иной: «Хижане и черезпеняне живут по эту, доленчане и ратари по ту сторону Пены. Эти четыре племени за свою храбрость называются вильцами, или лютичами. Ниже их находятся глиняне и варны. За ними следуют бодричи, город их – Микилинбург»[130]. Больше данные авторы не упоминают это племя, однако у Гельмольда есть один интересный пассаж, касающийся места его обитания: «После этого герцог Генрих вторгся в землю славян с большим войском и опустошил ее огнем и мечом. Никлот, видя храбрость герцога, сжег все свои крепости, а именно Илово, Микилинбург, Зверин и Добин, принимая меры предосторожности против грозящей осады. Одну только крепость он оставил себе, а именно Вурле, расположенную на реке Варне, возле земли хижан»[131]. Из этого фрагмента следует, что для Никлота, от сыновей которого пошел род современных мекленбургских герцогов, признавших над собой власть немцев, наибольшую ценность представляла крепость на реке Варне, из которой он сопротивлялся немецкому нашествию. Из более поздних средневековых грамот следует, что крепость Вурле была центром одной из трех жуп племени варнов[132].

Однако название этого племени встречается в письменных источниках при описании того же региона уже за тысячу лет до того, как оно упоминается немецкими хронистами. В 98 г. н. э. Тацит писал: «Обитающие за ними (лангобардами. – М. С.) ревдинги, и авионы, и англии, и варины, и эвдосы, и свардоны, и нуитоны защищены реками и лесами. Сами по себе ничем не примечательные, они все вместе поклоняются матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена. Есть на острове среди Океана священная роща, и в ней предназначенная для этой богини и скрытая под покровом из тканей повозка; касаться ее разрешено только жрецу. Ощутив, что богиня прибыла и находится у себя в святилище, он с величайшей почтительностью сопровождает её, влекомую впряженными в повозку коровами. Тогда наступают дни всеобщего ликования, празднично убираются местности, которые она удостоила своим прибытием и пребыванием. В эти дни они не затевают походов, не берут в руки оружия; все изделия из железа у них на запоре; тогда им ведомы только мир и покой, только тогда они им по душе, и так продолжается, пока тот же жрец не возвратит в капище насытившуюся общением с родом людским богиню. После этого и повозка, и покров, и, если угодно поверить, само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере»[133]. Находка двух четырехколесных повозок в ютландском Дейбьерге считается археологическим соответствием описанного Тацитом ритуала[134].

Исследователи установили, что имя Нерты – точный женский эквивалент имени скандинавского бога Ньерда[135]. Согласно «Саге об Инглингах» после первой войны в мире между богами асами и ванами был заключен мир, скрепленный обменом заложниками: «Ваны дали лучших своих людей, Ньерда Богатого и сына его Фрейра, Асы же дали в обмен того, кто звался Хениром… Вместе с ним Асы послали того, кто звался Мимиром, очень мудрого человека, а Ваны дали в обмен мудрейшего среди них. Его звали Квасир»[136]. Война между двумя классами богов неоднократно встречается в мифологии индоевропейских народов, однако это не исключает того, что на этот архетипический сюжет накладывались впоследствии отзвуки реальных исторических событий. Уже неоднократно обращалось внимание на то, что название ванов в скандинавской мифологии перекликается с названием венедов, которым германцы называли славян. В пользу этого предположение говорит и имя мудрейшего из ванов Квасира, о связи которого со славянским словом квас говорили еще ученые XIX в. Этимологическая связь подкрепляется семантической: скандинавские мифы сообщают, что впоследствии Квасир был убит, а из его крови был изготовлен мед поэзии. Подтверждает это и весьма ограниченное распространение данного корня в других индоевропейских языках: лат. сāsеus «сыр», алб. kоs «кислое овечье молоко», др.-инд. kváthati «кипятит, варит», kvāthas «отвар»[137]. Таким образом, даже с лингвистической точки зрения данное имя было заимствовано скандинавами у славян, поскольку по сравнению с квасом другие индоевропейские термины гораздо дальше отстоят от интересующей нас формы. Однако данное обстоятельство говорит о том, что на ванов были действительно перенесены представления предков скандинавов о венедах. Этому полностью соответствует локализация Снорри Стурлусоном Асгарда к востоку от Танаквисля-Дона, а жилища ванов – у устья этой реки. Весьма показательно, что в качестве предлога или причины войны «Прорицание вельвы» указывает появление среди асов колдуньи Гулльвейг (буквально «сила золота»). Весьма примечательно, что по названию золота и серебра славяно-балто-германский регион однозначно выделяется как единая зона, жители которой одинаково называли эти драгоценные металлы: «Причем названия золота и серебра объединяют балто-славянский ареал с германским: лтш. zelts – ст. – слав. злато – др. – в. – нем. gold; лит. sidabras, др. – прус. sirablan, лтш. sidrabs – ст. – слав. сьребро – др. – в. – нем. silabar, гот. silubr. Название золота в указанных языках объединяет, помимо корня, также и общность дентального суффикса. Но латышское слово отличается по огласовке корня и является изолированным в балтских языках (ср. лит. auksas, др. – прус. ausis)»[138]. Очевидно, что оба драгоценных металла достаточно активно использовались в качестве средства обмена или платежа в Балтийском регионе, чем и оказалось обусловлено их общее название на разных берегах этого моря. Все это говорит о том, что в мифе о войне асов с ванами и их последующем примерении с обменом заложниками отразились весьма ранние славяно-германские контакты, результатом которых стало появление какой-то группы венедов-ванов в германской среде.

В силу этого возникает вопрос о связи со славянами культа Нерты. Само это имя восходит к индоевропейскому корню ner-/nor, обозначавшему целый ряд связанных с водой мифологических персонажей: нереид, дочерей Нерея, сына Понта и Геи в греческой мифологии, скандинавских норн, сидящих у источника Урд, описанную Тацитом богиню земли Нерту, лит. nerove, nira, лтш. nara, а также класс жрецов у пруссов, имеющих отношение к погружению в воду, – neruttei. К этому же кругу понятий относятся имена богини плодородия Нореи, главной богини Норика, давшей свое имя данной провинции; сабинской богини Нерии, бывшей супругой Марса, др.-инд. Нарака «дыра», «подземное царство», слав. нора, лит. nerti – «нырять», «погружаться в воду»[139]. Как видим, корень нер- в индоевропейских языках был связан с понятиями земли, влаги, низа. На Руси был широко распространен культ Матери Сырой Земли, также указывающей на связь с влагой богини земли. Поскольу убедительной этимологии Неревского конца в Новгороде до сих пор не предложено, можно предположить, что его название было связано с низом и представляло естественную оппозицию Славенскому концу, другим названием которого было Холм. Кроме того, в новгородской Деревской пятине в документах XV в. отмечается деревня Панеретье, в том же регионе известна местами уходящая под землю карстовая речка Понеретка. В.Л. Васильев полагает, что это селение первоначально носило название Нерета, сопоставляя его с рекой Нерета (Нарата, Наратка, Наротка, Нарет) в Витебской губернии, озером Нерето (Веребье) в Торопецком уезде, рекой Неретка (лит. Nereta) и селом Нерета в Каунасской губернии, рекой Неретва в Волынской губернии, в Литве рекой Nereta, Nerotis, в Латвии рекой Nęręta (вост. – лтш. Narata), Neretiņa[140]. Аналогичная река, давшая название жившему на ней в Средневековье славянскому племени, известна и в Сербии: «Живя близ моря и устья реки Неретвы, судоходной в нижнем течении, и имея в своем распоряжении соседние острова, неречане, благодаря такому выгодному положению, рано стали отважными мореходами, образовали сильный флот и сделались страшны для соседних стран»[141].

Следует отметить, что описанный Тацитом ритуал омовения изображения Нерты в озере перекликается с русским словом макать, то есть опускать в жидкость и вынимать, от которого В.И. Даль производил название славянской богини Мокоши. Эта этимология находит себе полную аналогию в одном из вариантов русского духовного стиха о «Голубиной книге», испытавшего на себе заметное западнославянское влияние. Данный стих описывает омывание Богородицы в Океане-море:

Как было показано мною в исследовании об этом произведении, церковь Климента посреди моря представляла собой замаскированное упоминание языческого храма Святовита на Рюгене, память о котором долгое время хранилось на Руси уже после ее крещения. Один этот ритуал можно было бы счесть результатом случайного совпадения, если бы не ряд других фактов. Выше уже отмечалось, что имени богини Нерты в описании Тацита соответствуют как название племени неретвлян на берегах Адриатического моря, так и название Неревского конца в Новгороде. Кроме того, аналогичный описанному Тациту ритуал был известен и в Чехии, причем и там речь шла именно об изображении богинь: «В Богемии в день четвертой недели Великого поста народ ставил на телегу болванов Марциани и Зевони, которых носили со славой и со скорбным пением. Потом же бросали в озеро или в реку…»[143]

В свете ранних славяно-германские контактов в области мифологии несомненный интерес представляет и название еще одного племени, входившего в религиозный союз, существовавший на севере Германии в I в. н. э. При его описании Тацит отмечал, что в его состав наряду с варинами и англиями входило также племя свардонов, название которых перекликается с именем славянского бога-кузнеца Сварога. В более поздних источниках данное племя более не фигурирует, однако его название напоминает свариков, упомянутых равеннской «Космографией» где-то около Вистулы. Названия обоих племен перекликаются как с именем славянского бога неба Сварога, супруга богини земли, так и с именем его сына Сварожича-Радигоста, культ которого впоследствии был весьма распространен у западных славян. О том, что с образом этого славянского божества германцы познакомились достаточно рано, свидетельствует и упоминание великана Сваранга в Старшей Эдде. В одной из ее песен Тор говорит:

То, что божество одного народа превратилось в великана в мифологии другого народа, вряд ли удивительно. Гораздо интереснее то, что речь в данном отрывке идет о детях Сваранга: в славянской мифологии у Сварога действительно было два сына – Дажьбог и Сварожич-Радигост, причем культ обоих был зафиксирован у славян, живших на севере современной Германии.

Помимо контактов с англами у варнов в римскую эпоху фиксируется еще одно чрезвычайно интересное направление связей. Около 77 г. н. э. античный энциклопедист Плиний Старший оставил следующее описание варварских племен: «Германские племена распадаются на пять групп: 1) вандилиев, часть которых составляют бургундионы, варины, харины, гутоны…»[145] Таким образом, в течение какого-то периода варины входили в племенной союз вандалов, впоследствии прославившихся тем, что в 455 г. разграбили Рим. Они также на какое-то время сумели создать в Северной Африке собственное королевство, однако впоследствии оно было уничтожено Византией, а вандалы как народ бесследно исчезли с лица земли. С этим племенем связана одна до сих пор окончательно не решенная историческая загадка. С одной стороны, современные ученые относят их к числу восточных германцев. Основания для этого есть: имена королей вандалов являются германскими и единственный дошедший до нашего времени вандальский текст (начало молитвы) также относит их язык к восточногерманской семье языков. Однако сами германские средневековые авторы внезапно соотносят с вандалами славян. Это отождествление в латиноязычных хрониках начинается весьма рано. В Ведастинской хронике, посвященной событиям во Франкском государстве вплоть до 899 г., при описании событий V в. упоминаются завоевавшие Рим вандалы, о которых чуть позже дается следующее разъяснение: «Vandalos, quos nunc appellant Guеnedos» – «Вандалы, которых теперь мы называем гвенеды», то есть венеды. Однако так латиноязычные хронисты называли именно славян. В описаниях чудес аугсбургского епископа Адальриха (923 – 973) польский князь Мешко I именуется dux Wandalorum[146]. В немецких хрониках это отождествление прослеживается с XI в.: «Итак, область славян, самая обширная в Германии, населена винулами, которых некогда называли вандалами…»[147] Вслед за Адамом Бременским это же отождествление повторяет и Гельмольд (I, 2).

Со стороны франкских авторов данное отождествление можно было бы объяснить плохим знанием истории как славян, так и вандалов, однако подобное вряд ли можно отнести к немецким хронистам, сочинения которых являются основным источником по истории западных славян на территории современной Германии. Единственное, в чем их можно было бы заподозрить, так это в незнании истории вандалов, однако, как церковные авторы, они вполне могли быть знакомы с произведениями, описывающими эпоху Великого переселения народов. Есть еще одно возможное объяснение такого странного, на наш взгляд, отождествления: славяне впоследствии заняли ту территорию, где раньше жили вандалы, и это послужило средневековых хронистам достаточным основанием для подобного отождествления. Хоть полностью исключать подобную возможность нельзя, отметим, что аналогичное отождествление неоднократно встречается и в славянской традиции. Рассмотрим соответствующие примеры и попробуем выяснить причины, которые могли обусловить подобные утверждения.

Во-первых, данное отождествление встречается нам у потомков ободритских князей. Признав в конечном итоге над собой верховную власть германского императора и крестившись, они стали правителями Мекленбургского герцогства. Процесс вхождения в состав немецкой феодальной знати потомков славянских князей сопровождался их неизбежной германизацией, в ходе которой перенимались язык, религия и культура победителей. Тем не менее даже после германизации у мекленбургских герцогов сохранялась память о происхождении их рода, которая в итоге была письменно зафиксирована в виде так называемых мекленбургских генеалогий. Подобной устойчивости родовой традиции в условиях утраты изначальной культуры своего народа не приходится удивляться: в средневековой Европе генеалогия являлась одним из средств обоснования прав на владение землей, и, следовательно, в сохранении своей родословной мекленбургские герцоги были материально заинтересованы. Насколько мы можем судить, фиксация этой традиции начинается достаточно рано, и уже в 1226 г. в Гюстрове была заложена церковь Святой Цецелии, в которой на камне была вырезана мекленбургская родословная[148]. Таким образом, хоть в своем окончательном виде мекленбургские генеалогии были написаны или опубликованы в XVII–XVIII вв., они восходят к более ранней, средневековой традиции.

Мекленбургский автор XV в. Николай Марешалк Турий свое сочинение назвал «Анналы герулов и вандалов». С. Бухгольц в своей книге «Опыт по истории герцогства Мекленбург», изданной в 1753 г., называет богами вандалов Прове, Сиву, Радигоста, Триглава и Святовита, бывших, как нам известно из средневековых источников, богами западных славян. Значительная часть упомянутых им вандальских королей носит чисто славянские имена, как Вислав (Wislav) I, Витцлав (Witslav) I, Мечислав (Miecslav) I и т. д. Наконец, вандальскими королями С. Бухгольц именует Скалко и Струнико, хоть и не включает их в мекленбургскую генеалогию[149]. Однако оба последних правителя фигурируют уже у датского средневекового хрониста XII в. Саксона Грамматика в качестве вождей венедов[150]. Все эти факты показывают, что под вандалами авторы мекленбургских родословных имели в виду венедов, то есть западных славян. Легко понять и причины подобного отождествления: после покорения немцами западнославянских земель потомкам славянских правителей для более легкого и быстрого вхождения в состав правящего класса Священной Римской империи германской нации весьма желательно было обзавестись «германской» родословной, подчеркивающей их равенство с основной массой немецкой знати. Следует отметить, что через ободритских князей с вандалами впоследствии связывали и основателя русской княжеской династии. В 1613 г. в Кельне была издана книга французского ученого Клода Дюре, в которой варяги отождествлялись с вандалами и венетами и говорилось, что именно от них и происходит Рюрик[151]. Однако в том же регионе мы видим и другой, более «демократичный» пример самоотождествления себя с вандалами. В так называемой вендской части Ганзейского союза, в которую входили расположенные на старинных западнославянских землях города Любек, Росток, Штральзунд и другие, в XVI в. чеканилась монета с надписью MONET-CIVITAT-WANDAL (рис. 13).

Рис. 13. Монета Ганзейского союза

Однако подчеркивание связей с вандалами не ограничивается одной только территорией Германии. Аналогичную попытку отождествления себя с вандалами мы видим и у поляков, которые также оказались втянутыми в культурно-политическую орбиту Германии, хоть и в меньшей степени по сравнению с ободритами. Автор «Великой хроники» приводит такую легенду о Ванде, дочери первого польского короля Крака, основателя Кракова: «Говорят, что у него [Крака] были два сына и одна дочь. Младший из них по имени Крак, для того чтобы наследовать отцу в королевстве, тайно, прибегнув к хитрости, убил старшего брата. Умер он одиноким, не оставив потомства и только одна его сестра по имени Ванда, что по-латыни означает “крючок”, осталась в живых. Пишут, что она была такой красивой и миловидной наружности, что всех, кто на нее смотрел, привлекала к себе своим приятным видом. Поэтому она и была названа “Ванда”, то есть “крючок”. Она, благоразумнейшая женщина, пренебрегая брачным ложем, великолепно правила Польским королевством согласно воле народа, пока весть о ее красоте не дошла до некоего короля алеманов; поскольку он не мог склонить ее к браку с ним ни деньгами, ни мольбами, [то], желая и надеясь достичь исполнения своих чаяний, он прибегнул к враждебным угрозам и нападениям со своим войском. Собрав большое войско, он приблизился к землям лехитов и пытался враждебно вступить в них. Упомянутая Ванда, королева лехитов, нисколько не испугавшись, вместе со своими вышла навстречу его могущественным силам. Вышеупомянутый король, увидев, что она подошла со своими наводящими ужас полчищами, в смятении то ли от любви, то ли от негодования, воскликнул: “Пусть Ванда повелевает морем, пусть землей, пусть воздухом, пусть приносит жертвоприношения своим бессмертным богам, а я за вас всех, о знатные, принесу торжественную жертву подземным богам, чтобы как вы, так и ваше потомство непрерывно находились под властью женщины”. И вскоре, бросившись на меч, покончил с жизнью. Ванда, получив от алеманов клятвы в верности и вассальной зависимости, вернувшись домой, принесла богам жертвоприношения, соответствующие ее великой славе и выдающимся успехам. Прыгнув в реку Вислу, воздала должное человеческой природе и переступила порог подземного царства. С этих пор река Висла получила название Вандал по имени королевы Ванды, и от этого названия поляки и другие славянские народы, примыкающие к их государствам, стали называться не лехитами, а вандалитами»[152]. Понятно, что вся эта история является вымыслом средневекового автора, однако в словах, вложенные хронистом в уста короля алеманов, вполне возможно, отразились древние западнославянские представления о власти некоего женского божества над тремя сферами мироздания по вертикали. Весьма показательно, что в качестве первой стихии, владычество над которой король германцев признавал за Вандой, выступает именно море, а не земля, что роднит польскую традицию с новгородской, в которой название Неревского конца также указывает на водную стихию. Кроме того, что по имени легендарной правительницы все поляки стали именоваться вандалами, некоторые знатные польские фамилии, в том числе и род Корабиев, также возводили свое происхождение к вандалам[153]. Утверждение автора о том, что не только поляки, но и их славянские соседи стали называться вандалитами, весьма показательно. Поскольку во время создания этой хроники ни чехи, ни жители Древнерусского государства не связывали свое происхождение с вандалами, следовательно, этими соседями поляков были покоренные Германией западнославянские племена, что дает нам указание для более точной датировки мекленбурских генеалогий. Это предположение подтверждает и то, что в XII в. Саксон Грамматик называет вандалами именно ободритов[154], в состав которых и входили варны.

Наконец, отголоски предания о какой-то связи вандалов со славянами встречаются нам на севере Руси. Общерусская традиция не знает этого мотива, однако Иоакимовская летопись сообщает следующее о далеком предшественнике новгородского старейшины Гостомысла: «И бе князь Вандал, владая славянами, ходя всюду на север, восток и запад морем и землею, многи земли на вскрай моря повоева и народы себе покоря, возвратися во град Великий. По сем Вандал послал на запад подвластных своих князей и свойственников Гардорика и Гунигара с великими войски славян, руси и чуди. И сии шедше, многи земли повоевав, не возвратишася. А Вандал разгневайся на ня, вся земли их от моря до моря себе покори и сыновом своим вдаде. Он имел три сына: Избора, Владимира и Столпосвята. Каждому из них построй по единому граду, и в их имяна нарече, и всю землю им разделя, сам пребывал во Велице граде лета многа и в старости глубоце умре, а по себе Избору град Великий и братию его во власть предаст»[155]. Понятно, что и этот эпизод, если понимать его буквально, является вымыслом летописца, однако весьма интересно, что дети Вандала в Иоакимовской летописи носят славянские имена, что роднит ее с мекленбургскими генеалогиями, а сам Вандал рассматривается как отдаленный предшественник новгородского старейшины Гостомысла. Каких-либо политических мотивов придумывать подобный сюжет у русского летописца не было, да и сам Новгород, в отличие от западных славян, не был втянут в политическую систему Германской империи. Поскольку ни по сути, ни по форме данное предание не имеет ничего общего ни с мекленбургским, ни с польским, говорить о прямом заимствовании данного текста у западных славян также не представляется возможным. В силу всего этого можно предположить, что данный пассаж Иоакимовской летописи является смутным отголоском каких-то действительных контактов предков ильменских словен с вандалами.

Как легко может убедиться читатель, все три славянские традиции, говорящие о каких-то связях этих племен с вандалами, не связаны друг с другом текстологически. В них нет ни общих сюжетов, ни одинаковых имен, и это обстоятельство не позволяет высказывать предположение о влиянии одного источника на другой. Если для мекленбургской и польской традиции мы еще можем предположить политическую заинтересованность в выдумывании этих сюжетов, то подобное объяснение совершенно не подходит к новгородской традиции. Единственное, что объединяет все эти три источника, так это указание на связь с вандалами в древние времена да расположение создавших их славянских народов близ Балтийского моря.

Следует также упомянуть и исследования лингвистов. На германском побережье Балтики они выделили три слоя топонимики: а) немецкую, которая составляет примерно 25 – 45 % всех названий и датируется от Средневековья до наших дней; б) западнославянскую, на долю которой приходится 55 – 75 % и которая датируется временем после разделения праславянского на различные диалекты и до XV–XVI вв. (преимущественно до XII–XIV вв.); в) так называемая дославянская топонимика, не славянская и не германская по происхождению. Было установлено практически полное отсутствие предшествовавшей славянской древнегерманской топо– или гидронимики в Восточной Германии. Единственное исключение составляет Бранденбург, где до гаволян в древности действительно жило какое-то германское племя. Что касается дославянского пласта, то он однозначно не этимологизируется ни из славянских, ни из германских языков и условно относится специалистами к «древнеевропейской гидронимии». А. Пауль, склоняясь к тем лингвистам, которые рассматривают данную гидронимию как «балтскую» или «балто-славянскую», показывает, к чему ведет эта гипотеза: «Следующий исторический вывод, неизбежно следующий из всего этого, – большей части “восточных германцев” в языковом смысле (кроме готов) на юге Балтики не было бы вообще. Варины, руги, вандалы и прочие, известные уже по римским источникам племена, оказались бы праславянами»[156]. Кроме того, нередки случаи, когда средневековые славяне на территории Германии хоронили своих мертвецов в могилах бронзового века, в связи с чем этот исследователь ставит вопрос: «Считали ли они тех древних погребенных в дольменах и курганах бронзового века своими предками?»[157] С другой стороны, еще в XIX в. у потомков славянского населения земли Бранденбург были зафиксированы предания о так называемой могиле короля Хинца – самом большом кургане в Германии, в котором в 900 – 800 гг. до н. э. был погребен местный вождь. Несмотря на неизбежные преувеличения, предания в целом верно описали содержание погребения, что было подтверждено в ходе последующих раскопок[158]. Кроме того, следует вспомнить совпадение названий целых пятнадцати племен, которые в первые века нашей эры упоминаются в источниках как германские, а спустя примерно пятьсот лет – как славянские. Внимание на это в свое время обращали С.П. Толстов и В.П. Кобычев, однако исчерпывающего объяснения этой загадки до сих пор нет. Вопросы эти, подчеркнем, весьма сложные и пока далекие от окончательного разрешения, однако данные топонимики ставят под сомнение германскую принадлежность тех племен, которых ученые традиционно именуют восточными германцами.

Возможно, объяснить все эти противоречивые факты удастся, если мы сопоставим исторические данные с генетическими. Один из ведущих западных специалистов Г.И. Диснер указывает, что прародина вандалов первоначально находилась в бухте Осло, современной столицы Норвегии, и Ютландии, последняя, по всей видимости, вошла в зону расселения этого племени после ухода кимвров на юг. Он отмечает, что мыс Скаген ранее назывался Вандильскаги, а сейчас Северная Ютландия называется Вендсюссель[159]. Вендами, следует отметить, германцы называли именно славян. Однако если мы обратимся к составленной П. Андерхиллом и др. карте распространения R1a-Z284 (рис. 14), то мы увидим, что ареал распространения данной субгруппы ограничен южной частью Норвегии, севером Дании и западными областями Швеции, а ее пик, где частота составляет около 20 %, расположен именно к западу от Осло. Как известно, гаплогруппа R1a совершенно несвойственна германским племенам и в Европе распространена преимущественно у славян и балтов. Данный пример является единственным и также нуждается в объяснении своего происхождения. У славян эта субгруппа почти не встречается, что означает, что она отделилась от основного ствола достаточно рано. Поскольку пик ее распространения находится примерно в том же регионе, где и прародина вандалов, возникает вопрос: а не были ли вандалы ее носителями? В таком случае они были протославянами, достаточно рано оторвавшимися от основного массива и переселившимися на юг Норвегии в эпоху экспансии культур боевых топоров и шнуровой керамики. В Швеции и Южной Норвегии в ту эпоху были распространены одиночные погребения с ладьевидными топорами и сосудами со шнуровым орнаментом[160]. Проживая долгое время в германской среде, вандалы неизбежно должны были подвергнуться германизации, однако своими соседями они вполне могли продолжать восприниматься как славяне. Подчеркну, что это не более чем гипотеза, для своего подтверждения нуждающаяся в детальном исследовании южнонорвежской топонимики и гидронимии. Тем не менее она наиболее логично объясняет как двойственное восприятие вандалов, так и происхождение субгруппы R1a-Z284.

Рис. 14. Составленная П. Андерхиллом и др.

карта распространения R1a-Z284

На существовавшие в древности какие-то контакты вандалов с русами указывает имя одного вандальского вождя. При описании событий 169 – 170 гг. н. э. Дион Кассий упоминает асдингов, одну из частей племени вандалов: «Асдинги, которыми предводительствовали Раус (Ραός, Raus в английском переводе) и Рапт, пришли в Дакию в надежде там поселиться и получить за союз деньги и область»[161]. Имя первого вождя вандалов полностью соответствует переходной форме от индоарийской Расы к Руси, уже встречавшейся нам на Древнем Востоке. Мысль о том, что один из первых королей вандалов, известный нам по письменным источникам, если и не был русом, то мог как-то с ними быть связан, на первый взгляд может показаться невероятной. Однако она окажется не столь необычной, если мы обратимся к типологически схожему примеру готов, один из двух королевских родов которых носил название Балты. Даже если предположение Х. Вольфрама о том, «что Балты были именно балтами»[162] и выглядит достаточно смелым, однако данный факт явно показывает наличие каких-то балто-готских контактов на уровне правящих династий. Равным образом и имя бургундского короля Гунтера-Гуннара указывает не на его гуннское происхождение в буквальном смысле, а лишь на наличие контактов между обоими племенами. Таким образом, имена предводителей варварских племен в эпоху Великого переселения народов отражали различные межплеменные связи, и в этом контексте в существовании русско-вандальских контактов нет ничего необычного. Поскольку варины, как отмечалось выше, входили в вандальский племенной союз, это, скорее всего, объясняет механизм появления у вандалов имени Раус.

Следует обратить внимание на еще одно интересное совпадение. Иордан следующим образом описывает завещание вандальского короля Гейзериха: «Перед кончиной призвал он ряд своих сыновей и приказал им, чтобы не было между ними борьбы в домогательстве власти, но чтобы каждый по порядку и по степени своей, в случае если переживет другого, т. е. старейшего, чем он, становился наследником; а за ним шел бы следующий»[163]. Для германцев, которые, согласно Тациту, выбирали своих царей, данный порядок наследования был необычен, но он весьма напоминает лествичную систему перехода киевского престола в Древней Руси. Однако Гейзерих умер в Африке в 477 г., и, следовательно, между двумя системами наследства лежит не только территориальная, но и временная пропасть более чем в пятьсот лет. Поскольку королевство вандалов в Африке было вскоре уничтожено, после чего этот народ исчез с лица земли, то никаких прямых контактов между ним и Русью в последующий период быть не могло. Тем не менее подобный порядок престолонаследования был достаточно редок в Средневековье, что приводило к самым неожиданным гипотезам по поводу происхождения древнерусской лествичной системы. Единственно возможное объяснение подобного сходства состоит в том, что данная система передачи власти в роду существовала у вандалов еще в период их контактов со славянами, до того, как они начали свое движение на юг, а Гейзерих впоследствии просто закрепил уже существовавший обычай. В.И. Меркулов обратил внимание, что Мекленбургский дипломатический инвентарий 1760 г. также начинается с упоминания завещания этого вандальского короля о порядке наследования[164]. Об укорененности такой системы в западнославянских землях свидетельствует «Хроника» польского епископа Кадлубка, отмечавшего, что у балтийских славян княжеская власть принадлежала старшему по рождению[165]. Это также свидетельствует в пользу ранних славяно-вандальских контактов, в ходе которых и могло происходить как заимствование имен, так и системы передачи власти в правящей династии. Все это говорит о том, что между двумя племенами действительно существовали какие-то контакты, более поздним отражением которых и стали рассмотренные летописные и генеалогические сюжеты.

Кроме того, на южном побережье Балтики был еще один регион, где различные источники впоследствии отмечали неожиданное присутствие русов. Немецкий автор XI в. Адам Бременский, перечисляя острова Балтийского моря, констатировал: «Третий остров зовется Земландией, и расположен по соседству с русами и поляками; населяют его сембы или пруссы, люди весьма доброжелательные…»[166] Наиболее вероятная локализация этого острова – полуостров Самбия, ошибочно принятый немецким хронистом за остров. Соседство пруссов с поляками понятно, но с Древнерусским государством это балтское племя непосредственно не граничило. Следовательно, речь в этом фрагменте у Адама Бременского идет не о киевских русах, которых он также знал, а о какой-то другой группе русов, находившихся в непосредственной близости от пруссов и поляков на побережье Балтийского моря. Весьма показательно, что именно на полуострове Самбия нам встречается топоним Раушен (нем. Rauschen, польск. Ruszowice, Ruskowo (Русково), лит. Raušiai, переименованный в 1946 г. в Светлогорск), который расположен на северной оконечности Самбийского полуострова в 40 километрах от современного Калининграда. Первое упоминание о нем относится к 1258 г. в форме Рузе-Мотер или Рауше-мотер[167]. О русах по соседству с пруссами упоминают и другие источники. Английский писатель XIII в. Роджер Бэкон так описывает Восточную Европу: «А с севера этой провинции находится великая Руссия, которая точно так же от Польши, с одной стороны, простирается до Танаиса; но в большей своей части она граничит на западе с Левковией (Литвой. – М. С.)… И эти земли, а именно Эстонию, Ливонию, Семи-Галлию, Куронию, обнимает упомянутая Левковия, а вокруг нее с обеих сторон упомянутого моря расположена великая Руссии, а граничит она в южной части с Пруссией и Польшей. Польша же лежит к югу от Пруссии…»[168] Как видим, Бэкону также известна Киевская Русь, лежащая к востоку от Литвы и Польши. Однако при этом он утверждает, что великая Руссия располагается на Балтийском море по обеим сторонам Литвы, причем в западной своей части она граничит в южной части с Пруссией и Польшей.

Оттон Фрайзингенский около 1157 – 1158 гг. так описывает границы Польши: «Польша, которую сейчас населяют славяне… находится в пределах Верхней Германии, имея с запада реку Одер, с востока – Вислу, с севера – Русь (Rutheni) и Скифское море…»[169] Очевидно, что находящаяся на севере Польши и балтийском побережье Русь не могла быть Древнерусским государством. Анализируя два других источника, А.Г. Кузьмин писал: «Но есть другой документ, который локализует Поморскую Русь именно в непосредственной близости от Кракова. Это “Дагоме юдекс”, документ конца Х в., известный в ряде списков не позднее XII в. В связи с пожалованием римской церкви (папе Иоанну XV) каких-то польских территорий в документе упоминается местность “Русь”, границы которой простираются от Пруссии до Кракова и реки Одера. “Русь”, таким образом, локализована в междуречье Одера и Вислы. Видимо, эта же “Русь” имеется в виду в сообщении комментатора Адама Бременского, утверждающего, что польский король Болеслав в союзе с Оттоном III (ум. 1002 г.) подчинил себе всю Славонию, Руссию и Пруссию. “Руссия” здесь оказывается между “Славонией”, как нередко называли Западное Поморье, и Пруссией»[170].

Наконец, в записанной достаточно поздно «римской» легенде о происхождении Рюриковичей говорится: «Обладающу Августу всю вселенною, и бысть изнеможе, и нача рядъ покладати на вселенною братьи и сродникомъ своимъ: постави… брата своего Пруса въ березѣхъ Вислы рѣкы во градъ Мадборокъ, Туронъ, Хвойница, и преславы Гданескъ, и иныхъ многыхъ городовъ по рѣке глаголемую Нѣмонъ, впадшею въ море, и до сего часа по имени его зовется Прусская земля. А отъ Пруса четвертоенадесять колѣно Рюрикъ». Потом по совету Гостомысла новгородцы «шедше въ Прусьскую землю, обрѣтоша князя Рюрик, суща отъ роду Римьска царя Августа»[171]. Таким образом, именно Висло-неманский регион поздние отечественные авторы рассматривали как прародину Рюрика. Вопрос о присутствии каких-то русов на территории Пруссии мы рассмотрим ниже, а пока ограничимся польской территорией близ Вислы. Обычно считается, что легенда о Рюрике как далеком родственнике римского императора Августа была сочинена для возвеличивания великокняжеской власти, однако о том, что в ее основе лежат какие-то действительные факты, говорят данные топонимики: на Висле, относительно недалеко от Мальбурка, имеется город Русиново[172].

В книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей» мною было показано, что к этим русам на Висле, по всей видимости, относится один фрагмент Птолемея. Описывая Великую Германию, он, при перечислении живущих в его эпоху на северном берегу океана племен, называет сначала кимвров, саксов, фародинов, сидинов у реки Виадуа (Одера), «и после них рутиклеи (Ῥουτίκλειοι) до Вистулы (Вислы. – М. С.)»[173]. Загадочные рутиклеи больше не встречаются ни в одном источнике. Очевидно, что названия с далеких берегов Балтики доходили до Александрии через длинный ряд посредников, языки которых отличались от языков, на которых говорили северные племена. В силу этого искажение первоначальных названий представляется вполне возможным. Выше мы уже встречались с тем, что в Средние века и Новое время русов называли рутенами. На примере этого латинизированного названия мы видим, как легко с могло переходить в т. Сочетание -кл как будто никак не может быть соотнесено с названием наших далеких предков, однако при рассмотрении этого вопроса следует иметь в виду два момента. Во-первых, сочетание двух этих согласных было весьма распространено как в греческом языке (клер, клерухи, клепсида, климат, позднее склавины, а также личные имена Геракл, Клеомен, Клеон, Клеопатра и т. д.), так и – в меньшей степени – в латыни (клиент, Климент). Соответственно, вторая буква в интересующее нас слово могла быть добавлена представителями античного мира по привычке. Во-вторых, известен случай, когда название наших далеких предков иноземный автор передавал именно через к. Самым первым упоминанием русов в армянской литературе считается известие Мовсеса Каланкатуаци «о незнакомом и чуждом народе рузиков», которые после 914 г. предали мечу Партав, столицу Алуанка, ибо «были сильны и непобедимы»[174]. Соответственно, рутиклеи-рутики Птолемея и рузики армянского автора могут представлять собой искаженную форму названия русичи в неславянских языках. Подобно тому как в первом слове с заменилось на т (s→th), так и ч заменилось на к с последующим добавлением л (ch→k→kl). Таким образом, фонетически рутиклеи вполне могут быть связаны с названеим русов.

Данные языкознания позволяют сделать еще одно интересное наблюдение. Рассматривая с чисто лингвистической точки зрения названия русов в древнейших германских письменных памятниках, А.В. Назаренко пришел к следующему выводу: «Формы с геминированным согласным Ruzzi не объяснимы как заимствования из славянских языков и заставляют предполагать, что они явились результатом второго верхненемецкого передвижения согласных. При этом гипотетической праформой должен был служить этноним (?) с основой Rut-… Исходя из хронологии передвижения, надо допустить, что этноним (?) Rut– был известен южнонемецким диалектам еще в додревневерхненемецкую эпоху, по крайней мере уже около 600 г., т. е. задолго до появления в начале IX в. первых достоверных сообщений о народе русь»[175]. Далее ученый отметил, что существование формы Ruzzi позволяет предполагать одновременное существование в додревневерхненемецком двух форм на Rut и на Rutt, хронологически датируемых III–V вв. н. э. либо, по другому возможному варианту, V–VI вв. Однако где древние германцы в эти ранние времена могли столкнуться с формой на Rut? Из всех известных племенных названий, которые хотя бы гипотетически могут быть как-то связаны с русами, данному корню соответствуют лишь названия рутенов и рутиклеев. Для очерченных А.В. Назаренко временных рамок или более раннего периода никаких свидетельств контактов континентальных германцев с рутенами нет. Если же обратиться к рутиклеям, то свидетельства подобных контактов существуют. Таким образом, название рутиклеи могло являться искаженной формой названия русичи в неславянских языках.

Археологически им соответствует оксывская культура II в. до н. э. – I в. н. э. Первоначально оксывская культура занимала сравнительно небольшую территорию в низовьях Вислы и на морском побережье, однако впоследствии значительно расширилась к западу и югу. Вопрос о ее этнической принадлежности остается спорным. Германские археологи видели в оксывской культуре германцев-ругов, польские – славян. Й. Костшевский объединял оксывскую и пшеворскую культуры под общим названием «венедская». Другой польский археолог Р. Волонгевич также видел в оксывской культуре венетов, но понимал под ними не славян, а кельто-иллирийское население. Культура была сильно военизирована, благодаря чему проявляла активность на востоке и на западе. В низовьях Одера носители оксывской культуры вытесняют носителей ясторфской культуры и расширяют свою территорию до естественных пределов на западе. Отметим, что ясторфскую культуру, распространенную на территории Дании и Северной Германии до нашей эры, археологи традиционно считают прагерманской. На востоке пшеворская и оксывская культуры теснят культуру западнобалтийских курганов, в результате чего западномазурская группа этой культуры исчезает, часть ее земель приходит в запустение, а на другой возникает особая нидицкая группа, включающая элементы всех трех культур с преобладанием пшеворских[176].

Связь с этим регионом предков псковичей и новгородцев фиксируется и в более поздний период. Обобщив разнообразный материал, В.В. Седов пришел к следующему выводу: «Западные особенности псковского говора вместе с отмеченным своеобразием археологического материала ранних кривичей дают основания вести поиски места расселения их предков в западнославянских областях, т. е. на территории Польши или в междуречье Немана и Вислы, по соседству с пралехитскими племенами»[177]. Отмечая, что главная улица древнего Людина конца в Новгороде называлась Прусской, выдающийся исследователь этого города В.Л. Янин признает реальную основу за сказаниями, связывающими Рюрика с Пруссией: «Любопытно, что позднейшая новгородская традиция сохранила воспоминание об одной из прародин новгородцев, когда в легенде о призвании князя устами новгородского старейшины Гостомысла отправляла послов за князем “в Прусскую землю, в город Малборк”»[178]. Таким образом, мы видим, что в «римской» легенде вымыслом является лишь происхождение Рюрика от Пруса да локализация варяжской Руси, выходцем из которой был первый русский князь, на территории Пруссии и Польши. На тесную связь населения севера Руси и северо-востока Польши указывает и генетика. На основании сопоставления данных жителей этих регионов с их соседями Б. Малярчук пришел к следующему выводу: «Анализ структуры митохондриального генофонда популяций Великого Новгорода, Пскова и Сувалок показал наличие лишь одного генетического компонента – гаплогруппы U5a, которая распространена в этих популяциях с более высокой частотой (в среднем 16 %), чем в соседних славянских, балтских и угро-финских популяциях, где ее частота в среднем составляет 7 %. (…) Полученные генетические данные позволяют рассматривать псковско-новгородское русское население в качестве отдельной славянской группировки в составе современных восточных славян. Генетическое сходство псковско-новгородского населения с польско-литовским населением Северо-Восточной Польши (Сувалки) свидетельствует о западных истоках генофонда северо-западных русских»[179]. Весьма показательно, что по данному критерию жители двух этих регионов выделяются не только среди балтов и финно-угров, но и среди других славян.

Следует вспомнить, что именно по Висле с древнейших времен из Прибалтики на юг шел знаменитый «янтарный путь», который функционировал и в начале нашей эры[180]. О торговых связях между Балтийским и Средиземноморским регионами, осуществлявшихся по этой водной артерии, свидетельствуют и данные нумизматики. Относительно недалеко от впадения Вислы в Балтийское море фиксируются три из четырех известных на сегодняшний день находок древнегреческих монет на территории Польши. Еще более показательны находки древнеримских денариев на территории балтийского побережья Польши и Германии: если в Мекленбурге было найдено 28 монет, в польском Западном Поморье – 26, то в Восточном Поморье – 197[181]. А главным торговым путем, связывающим Восточное Поморье с Римской империей, как раз и была Висла. Поскольку Мальборг, Торунь и Гданьск также находятся в непосредственной близости от этой реки, то не исключено, что «римская» генеалогия Рюриковичей является отголоском не только новгородско-прусских контактов, но и более раннего участия русов в торговле янтарем с Римской империей. Вполне возможно, что торговавшие с Римом купцы или служившие в римской, а затем в византийской армии воины после своего возвращения воспринимались соплеменниками как «римляне» и отголосок этих контактов и отразился в легенде о «римской» родословной Рюрика.

Исходя из контекста упоминания у Плиния венедов на Висле, некоторые исследователи высказали предположение, что они были связаны с «янтарным путем». Отмечая эту позицию, Ф.В. Шелов-Коведяев поспешил заключить, что к славянам это известие не относится[182]. Однако всю неосновательность его рассуждений показывает установленный О.Н. Трубачевым факт, что «не русск. янтарь заимствовано из лит. gintaras, jentaras, а лит. jentaras было заимствовано из русск. янтарь…»[183]. Поскольку балты заимствовали это название у славян, это свидетельствует о том, что последние познакомились с ним до балтов. Не зная этих филологических данных, это предположил еще И.Е. Забелин: «Естественно, что начало торгового промысла балтийских славян должно относиться к тем векам, когда еще Балтийское море славилось только добыванием янтаря, именно на прусском его берегу, на Венедском заливе, по соседству с славянскими землями. По всему вероятию, янтарная торговля и была первым основанием для здешней торговой предприимчивости»[184]. Соответственно, в нахождении на Висле в рассматриваемый период славян-рутиклеев-русичей нет ничего невозможного.

С янтарем связан один интересный мифологический сюжет. С античных времен широко известен миф о Фаэтоне – смертном сыне бога солнца Гелиоса, упросившем отца один раз позволить ему управлять его колесницей. Не справившись с конями, Фаэтон слишком приблизился к Земле, которая от этого запылала. Чтобы спасти жизнь на нашей планете, Зевс поразил молнией колесницу, а ее обломки и тело Фаэтона упали в Эридан. Скорбящие сестры юноши Гелиады превратились в тополя, а их слезы, падающие в Эридан, становились янтарем. Ученые достаточно давно предположили, что миф о Фаэтоне отражает какую-то природную катастрофу. Кроме того, данный миф, изложенный уже Гесиодом, был связан и с объяснением происхождения янтаря. В. Лыугас сопоставил его с самым известным в Европе кратерным полем на эстонском острове Сааремаа. Всего на нем восемь метеоритных кратеров, диаметр самого большого составляет 110 метров, и в нем находится озеро Каали. Исследования 1955 – 1975 гг. позволили определить, что метеорит весил около 800 тонн, влетел в атмосферу со скоростью 35 000 – 70 000 км/ч, а сила его взрыва была сопоставима со взрывом атомной бомбы. Падение метеорита произошло примерно в 700 г. до н. э. С другой стороны, археологические исследования показали, что находившиеся на этом же острове городища Асва и Ридала погибли в огне пожара в VII в. до н. э. Затем в конце бронзового или начале железного века у вновь образовавшегося озера возникает укрепленное поселение, а само озеро какое-то время использовалось как место жертвоприношений. Ширина стены равнялась 2 метрам, высота – более 2 метров (первоначально 4 метра), общая длина – 110 метров. «На северном и юго-восточном берегах кратера обнаружены два места, где велась плавка и обработка железа. Железный век на Сааремаа начался как в сказке: с неба с грохотом упала многотонная железная глыба. И это в то время, когда о ценных свойствах железа уже знали, но металл этот был чрезвычайно дефицитным, добывать его еще не умели»[185]. Вскоре после Каалиской катастрофы в Греции становится известен миф о Фаэтоне. С другой стороны, славянский перевод хроники Иоанна Малалы, помещенный в Ипатьевской летописи под 1114 г. и отождествляющий славянского бога-кузнеца Сварога с древнегреческим Феостой-Гефестом, так повествует о начале кузнечного дела: «А в Африке (с неба) упали три огромных камня и после потопа и после разделенья языков начал царствовать первым Местром от рода Хамова, после него Еремия, после него Феоста, как египтяне называли Сварога. Когда Феост правил в Египте, при нем с небес упали клещи, и (люди) начали ковать оружие, а прежде бились палицами и камнями»[186]. Как видим, первоначально летопись говорит о падении с неба трех метеоритов, после чего оттуда же падают клещи и начинается изготовление оружия. Собственно славянский перевод хроники Иоанна Малалы так излагает этот фрагмент: «Феостоу же тому некую таиноу молитву творящу клеща спадоша с нбси ковати желѣзо и оружiе. Того дела бога и начаоша имѣти яко моудрость показавша, и пищу члкомъ оружiемъ обрѣтоша и на ратные силоу и помощь сътворша, прежде бо палицами и каменiемъ побивяхоуся»[187]. Исходный текст показывает, что клещи упали с неба именно по молитве Феоста-Сварога, подчеркивает, что началось коваться именно железное оружие, применение которого оказало огромное влияние на человеческую жизнь. Как видим, сохранившееся в переводной древнерусской литературе описание деятельности бога-кузнеца в гораздо большей степени соответствует произошедшему на Сааремаа событию, нежели древнегреческий миф о Фаэтоне, но зато последний подчеркивает связь катастрофы с янтарным краем. Поскольку именно на территории Прибалтийской Руси присутствует азиатский субклад R1a-Z93, распространенный в том числе и в Индии, весьма показательно, что название эстонского озера, образовавшегося на месте падения принесшего страшные разрушения метеорита, созвучно имени индийской богини смерти и разрушения Кали. Все эти данные показывают, что в VII в. до н. э. Прибалтийская Русь перенесла страшнейшую природную катастрофу, от которой сумела оправиться. Следует также отметить индоарийское происхождение прежнего названия Чудского озера – Peipus, которое лингвисты объясняют из санскр. paya- «вода, питьевая вода» и apus – «источник»[188]. С последним корнем в данном регионе связываются названия рек Опочна и Абижа.

Как соотносились эта Прибалтийская Русь, варны и рутиклеи-русичи? Что касается живших на севере Германии варнов, то в восьмой главе мы приведем данные, показывающие их связь с русским королевством. По поводу рутиклеев трудно сказать что-либо определенное. Археолог Х.А. Моора констатировал торговые связи эстов с проживавшими на территории Польши лужицкими племенами уже для I тыс. до н. э., причем керамика лужицкого типа была обнаружена на некоторых поселениях в Эстонии. «По данным археологии, между населением Прибалтики, в особенности балтийскими племенами, и племенами, обитавшими в Повисленье, имели место оживленные меновые и культурные сношения. Материальная культура балтийских племен восприняла из Повисленья много существенных элементов. Тем не менее в балтийских языках не прослеживается сколько-нибудь заметных заимствований из германских языков. Этот факт может служить убедительным доказательством того, что основным населением Северного Повисленья были не германцы, а близкородственные балтским племенам славяне»[189].

Более или менее устоявшийся образ жизни различных групп русов, как и многих других племен, нарушили мощные нашествия, обрушившиеся на Центральную и Восточную Европу сначала с севера, а затем и с востока. Первыми в континентальной Европе появились готы, которые во главе со своим королем Беригом из Скандинавии вторглись на южное побережье Балтийского моря и нанесли поражение жившим там племенам: «Вскоре они продвинулись оттуда на места ульмеругов, которые сидели тогда по берегам океана; там они расположились лагерем, и, сразившись [с ульмеругами], вытеснили их с их собственных поселений. Тогда же они подчинили их соседей вандалов, присоединив и их к своим победам»[190]. Точной хронологии у описавшего историю готов Иордана нет, но, по расчетам современных исследователей, появление этого племени на побережье будущей Польши произошло примерно в 50 – 70-х гг. или около 118 г. н. э. Когда при пятом после Берига короле Филимере на новом месте у готов «выросло великое множество люда», то они двинулись на юго-восток «в крайнюю часть Скифии, соседствующую с Понтийским морем».

Описанное Иорданом переселение готов многие ученые соотносят с вельбарской археологической культурой. Действительно, в первой половине I в. н. э. в восточных регионах Польского Поморья начинают появляться каменные погребальные сооружения, имеющие аналогии в Скандинавии, вместо трупосожжение появляется трупоположение. Появление нового населения в этом регионе повлекло за собой упадок многих материальных сторон жизни рутиклеев-русичей: «В первой половине I века н. э. в оксывской культуре происходят значительные изменения. Наряду с трупосожжениями появляются погребения с трупоположениями, исчезает обычай класть в погребения оружие. Вместо позднелатенских чернолощеных сосудов распространяется более грубая керамика… В отличие от позднелатенского периода, когда большая часть металлических вещей была сделана из железа, в римское время инвентарь могильников оксывской культуры содержит вещи, изготовленные преимущественно из бронзы»[191]. Вскоре данная культура исчезает, а польский археолог Р. Волонгевич констатировал трансформацию оксывской культуры в вельбарскую в одних и тех же могильниках в низовьях Вислы, на Дравском поозерье и Словинском побережье[192]. Это обстоятельство говорит о том, что часть населения оксывской культуры влилась в состав готов и была увлечена ими на юг. Русы были в этом отношении не одиноки. Еще одним примером включения иноязычных выходцев в готское войско является балтское племя галиндов. Хоть ни один письменный источник, ни одновременный событиям, ни более поздний, не упоминает об участии галиндов в походах германских племен, отечественные и иностранные ученые только на основании ономастики и топонимики постулируют их участие в движении на запад вместе с готами[193]. Таким образом, практически с самого начала движения к Черному морю с берегов Балтики готы втягивали в состав своего войска представителей других племен. Понятно, что готы составляли большинство войска, которое хоть и прирастало иноэтничными элементами подобно снежному кому, однако иностранным наблюдателям чаще всего представлялось однородной массой. Сравнительно недавно международный коллектив генетиков полностью согласился с выводом антропологов о том, что население пшеворской, вельбарской и черняховской культур имеет гораздо большее сходство с раннесредневековым славянским населением, чем с германским[194].

Поскольку в оксывской культуре до появления готов господствовало трупосожжение, что-либо конкретное сказать по поводу антропологического типа ее носителей не представляется возможным. Однако относительно вельбарской культуры такая возможность имеется: «Антропологический состав населения вельбарской культуры оказался неоднородным, он к тому же существенно отличается от серий массива германских племен VI–XII вв. Доминирующим среди населения из могил с трупоположениями вельбарской культуры является долихомезокранный с высокой черепной коробкой и узколицый морфотип, который имеет корни в культурах Центральной и Западной Европы еще эпохи бронзы. Такая довольно своеобразная ситуация на могильниках вельбарской и черняховской культуры может быть связана с тем, что северные европеоиды с традиционным морфологическим комплексом германцев и на новых землях длительное время отдавали предпочтение кремации. А та часть населения, вовлеченного в передвижение готов, что имела центральноевропейские (возможно, кельтские) корни, более положительно относилась к идеям ингумации. Ряд немецких исследователей связывают появление на Севере Европы могил с трупоположением как раз с кельтским влиянием. Названный морфотип характеризует население могильников черняховской культуры Западной Украины (мужчины) и фиксируется на могильниках Среднего Днепра, Левобережной Украины и Северного Причерноморья»[195]. Хоть Т.А. Рудич допускает возможные кельтские корни для узколицего долихокранного морфотипа вельбарской и черняховской культур, особенно в интересующем нас регионе, подобное объяснение не является единственно возможным, и, как уже отмечалось выше, данный антропологический тип был свойствен и древним русам.

О присутствии славян в составе этого германского племени говорит и «славяно-готская» легенда, изложенная в сербской летописи попа Дуклянина XII в.: «В то время, как в городе Константинополе (Царьграде) правил царь Анастасий, который опоганил себя и многих других Евтихиевой ересью, а на престоле римском сидел папа Геласий… появился из северных краёв народ, именуемый готами; был это дикий и необузданный народ, во главе которого было три брата, сыновья короля Свевлада, а имена их были такие: первому – Брус, другому – Тотила, а третьему – Остроило.

Так вот, Брус, который был самым старшим, сел после смерти отца на престоле и правил после него в родном краю. Тотила же и Остроило, что бы стяжать славу, собрали, по поручению и с согласия старшего брата, очень большое и сильное войско и вышли из своей страны и, пришедши в провинцию Паннонию, победили её и войной её покорили»[196]. Исследователи данного памятника южнославянской письменности считают, что в эту летопись вошли устные предания Дукли, Рашки и Хорватии. Имя отца трех братьев Свевлада могло быть образовано от названия свеев, как в старину звали жителей Швеции. Теоретически автор данной легенды мог быть знаком с сочинением Иордана и знать, что готы вышли из Скандзы-Скандинавии. Однако весьма интересно, что старшим братом эта легенда называет Бруса, в имени которого отразилось искаженное название пруссов. Данная подробность, отсутствующая у Иордана, показывает, что автор южнославянской легенды знал об исходном пункте на материке, откуда готы вместе со славянами начали свое движение на юг. В предыдущей главе отмечалось, что один из двух готских королевских родов назывался Балтами, что, не исключено, указывает на присутствие балтов в элите данного племени. Согласно Иордану, готы попали в Паннонию отнюдь не при Тотиле. Это имя вошло в летопись попа Дуклянина, по всей видимости, благодаря широкой известности, которую заслужил предводитель остготов своим героическим сопротивлением Византии. Таким образом, в своем окончательном виде «славяно-готская» легенда сложилась уже после падения Остготского королевства. Тем не менее обращает на себя внимание указание на Паннонию как регион, из которого готы начали свое непосредственное продвижение в Италию. Эта подробность соответствует исторической действительности. Что касается Остроило, то это славянское имя, с потомками которого автор легенды связывает часть современного ему славянского населения на Балканах.

О существовании какой-то Руси во время движения готов на юг говорит независимая от Иордана скандинавская традиция. Рассказывая о странствиях готов до их появления на Черном море, созданная в XIII–XIV вв. на Готланде, одной из предполагаемых прародин готов, «Сага о гутах» приводит такое описание их пути: «Отправились они оттуда на один остров близ Эйстланда, который зовется Даге. И поселились там. И построили там крепость, которая все еще видна. И там не могли они себя прокормить. Оттуда отправились они вверх по той реке, что зовется Дюна (Западная Двина. – М. С.). И вверх через Рюцаланд (Ruza land – Русь) так далеко уехали они, что пришли они в Грикланд»[197]. Несмотря на то что эта сага была записана достаточно поздно и ее составитель мог перенести в текст современные ему географические названия, однако она основана на фольклорном источнике, содержит подробности, отсутствующие у Иордана, и, что достаточно интересно, дает название Руси не в той форме, в которой она встречается в остальных скандинавских памятниках того времени, а через z, что соответствует, как показал А.В. Назаренко, древненемецкой традиции. Из текста саги непонятно, находился ли Рюцаланд непосредственно на Западной Двине или в глубине Восточной Европы, однако она непосредственно указывает на существование Руси в эпоху начала переселения готов на юг, то есть в I–II вв. н. э. Выше уже отмечалось, что, согласно археологическим данным, готы высадились на Висле, а не на Западной Двине. Подобная путаница может быть объяснена двумя обстоятельствами. С одной стороны, по этой реке начиная примерно с IХ в. проходил один из вариантов торгового пути «из варяг в греки». С другой стороны, датский писатель Саксон Грамматик в своем труде, написанном в XII в., упоминал о существовании еще в догуннскую эпоху Руси, расположенной на территории современных Латвии и Эстонии. Вполне возможно, что какое-то из этих двух представлений могло повлиять на составителя «Саги о гутах», побудив его заменить Вислу на Западную Двину. Тем не менее весьма показательно, что в его представлении какая-то Русь уже существовала ко времени переселения готов на южное побережье Балтийского моря.

Следует также отметить и возможное отечественное свидетельство об участии русов в походах готов. Когда в 1525 г. П. Джовио спросил русского гонца в Риме Дмитрия Герасимова, не осталось ли у русских «какого-нибудь передаваемого из уст в уста от предков известия о готах», тот «ответил, что имя готского народа и царя Тотилы славно у них и знаменито и что для этого похода собралось вместе множество народов и преимущественно перед другими московиты. Затем, по его словам, их войско возросло от притока ливонцев и приволжских татар, но готами названы были все потому, что готы, населявшие остров Исландия или Скандинавию, явились зачинщиками этого похода». Достоверность этого сообщения оценить трудно. С одной стороны, существует возможность того, что никакого устного предания о готах на Руси не было, а гонец просто не удержался от искушения прихвастнуть, когда ему был задан соответствующий вопрос. Упоминание татар, появившихся на Волге много позже исчезновения готов, также свидетельствует против истинности данного известия. С другой стороны, исследователи считают, что сам Д. Герасимов был уроженцем Новгорода. С учетом отмеченных в предыдущей главе связей части предков новгородцев с Повисленьем не исключено, что предание об участии русов в походе готов на юг действительно могло существовать в устной традиции, а упоминание татар было поздней вставкой. С.Н. Азбелев считает, что в пределах Новгородской земли на самом деле тогда бытовал героический эпос, хранивший память об эпохе Великого переселения народов[198].

Еще до прихода в Паннонию готы на какое-то время обосновались в Северном Причерноморье. Уже в надписи Шапура I 262 г., посвященной победе над войском римского императора Гордиана III в 242 г., в его составе упомянуты и готы. Вскоре, в 269 г., император Клавдий II принимает победный титул Gothicus, а самое первое нападение готов на земли империи историки датируют 238 г.[199] Таким образом, готы появляются в Причерноморье в первой половине III в. н. э. Понятно, что богатства и роскошь Римской империи неудержимо влекли варваров. Точно так же было естественно стремление империи обезопасить свои границы. Аврелиан в 271 г. наносит готам существенное поражение, а в 332 г. с ними заключает соглашение Константин. По этому договору готы становились федератами империи и в обмен на денежные субсидии, поставку продовольствия и разрешение торговли обязывались поставлять воинов в римскую армию и не пропускать к границам империи другие варварские племена. В связи с этим следует привести сообщение византийского писателя XIV в. Никифора Григора о том, что русский князь занимал придворную должность именно при императоре Константине[200]. Поскольку сам император умер в 337 г., то достоверность этого известия, сделанного через тысячу лет после описываемого события, вызывает достаточно большие вопросы. С другой стороны, византийский автор явно не ставил перед собою цели прославить русов или удревнить их историю и мог пользоваться какими-то не дошедшего до нашего времени источниками. При этом известные нам византийские сочинения той эпохи не упоминают в IV в. н. э. контактов с империей не то что русов, но и славян. Однако из них известно, что в 332 г. Константин заключил союз с готским вождем Ариарихом, по которому за вознаграждение готы обязались выставлять вспомогательные отряды. В обеспечение условий договора сын Ариариха отправился заложником к константинопольскому двору, где был очень хорошо принят[201]. Вполне вероятно, что заложником во Второй Рим отправился не только сын верховного готского вождя, но и другие представители знатных родов варваров. Данные свидетельства позволяют предположить, что в состав готской знати той поры могли входить и русичи с территории бывшей оксывской культуры.

Если с рутиклеями-русичами, насколько мы можем судить, отношения готов складывались достаточно мирно, то совсем по-иному развивались их отношения с другой группой русов, а именно амадоками. Скандинавская «Сага о Хёрвере», записанная между 1250 и 1334 гг., посвящена истории одного волшебного меча. Согласно ей сын Одина Сигрлами был королем Гардарики-Руси. Нечего и говорить, что такого сына Одина другие скандинавские саги не знают. Этому Сигрлами наследовал его сын Свафрлами, который, как и его отец, стал править Русью. Он однажды на охоте поймал карликов Двалина и Дулина и за их освобождение потребовал, чтобы они выковали ему приносящий победу в битвах меч. Карлики сделали требуемое, но предрекли, что меч совершит три позорных дела и станет его убийцей. «Повелитель Гардарики назвал меч Тюрфингом, носил его всегда при себе и одерживал победы в битвах и поединках, но в конце концов предсказание карликов сбылось: Тюрфинг стал виновником его кончины»[202]. Когда на Гардарики напал викинг Арнгрим, Свафрлами вышел с ним на поединок. Во время схватки он отрубил врагу низ щита, после чего меч вошел в землю. Арнгрим отрубил Свафрламу руку, выхватил Тюрфинг и убил им его владельца. С богатой добычей Арнгрим возвращается в Скандинавию, и дальнейшая часть саги повествует об истории меча у его потомков, завершаясь описанием великой битвы готов и гуннов. Нечего и говорить, что правителя Руси с именем Свафрлами не знает больше ни один источник. Однако название меча весьма интересно. Тервингами (tyrfingr) называли тех готов, которые впоследствии станут именовать вестготами, и одновременно занимаемую ими страну. Это самоназвание этимологически связано с названием волшебного меча, образ которого у готов появляется, по предположению исследователей, под влиянием почитавшегося в виде меча скифского бога войны. Впервые название тервингов было письменно зафиксировано в 291 г., однако некоторые скандинависты предполагают его более раннее возникновение[203].

Образ волшебного меча генетически восходит к скифской эпохе и, следовательно, имеет южное, причерноморское происхождение. «Отец истории» оставил нам следующее весьма интересное описание поклонения одному из божеств у этих ираноязычных кочевников: «Аресу (богу войны. – М. С.) же совершают жертвоприношения следующим образом. В каждой скифской области по округам воздвигнуты такие святилища Аресу: горы хвороста нагромождены одна на другую… На каждом таком холме водружен древний железный меч. Это и есть кумир Ареса. Этому-то мечу ежегодно приносят в жертву коней и рогатый скот, и даже еще больше, чем прочим богам. Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом. Затем несут кровь на верх кучи хвороста и окропляют ею меч. Кровь они несут наверх, а внизу у святилища совершается такой обряд: у заколотых жертв отрубают правые плечи с руками и бросают их в воздух; затем, после заклания других животных, оканчивают обряд и удаляются. Рука же остается лежать там, где она упала, а труп жертвы лежит отдельно»[204]. Утверждение «Саги о Хёрвере» о том, что первому владельцу меча Тюрфинга Свафрлами на поединке отрубили руку с мечом восходит, таким образом, к описанной особенности человеческого жертвоприношения у скифов. Поскольку создатель саги едва ли читал Геродота, можно предположить, что эта особенность ритуала стала известна скандинавам благодаря готскому посредничеству. Последние вполне могли узнать о данной подробности от аланов, также обитавших тогда в степях Причерноморья. То, что скандинавская сага считает первым обладателем меча Тюрфинга правителя Гардарики, говорит о каких-то весьма ранних русско-готских контактах. Возникновение образа этого меча под влиянием скифской мифологии указывает не на рутиклеев, а на Южную Русь. Насколько мы можем судить по археологическим данным, взаимоотношения последней группы русов с готами были достаточно напряженными и из-за вторжения с северо-запада какая-то часть этих русов была вынуждена отойти на восток. Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в следующей главе.

Что касается оставшейся на своей территории южной группы русов, то их отношения с готами закончились столкновением. Об этом свидетельствует эпизод, связанный с Германарихом, самым знаменитым из остроготских королей того периода. Иордан сравнивает его с Александром Македонским и приписывает покорение множества народов Восточной Европы, в том числе и венетов. Особый интерес представляет сообщение этого историка о том, как закончил в 375 г. свою жизнь этот завоеватель: «Вероломному же племени росомонов, которое в те времена служило ему в числе других племен, подвернулся тут случай повредить ему. Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов], по имени Сунильду, за изменнический уход [от короля], ее мужа, король [Германарих], движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть [готов, которую составляли] остроготы; от них везеготы, следуя какому-то своему намерению, уже отделились. Между тем Германарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остроготами»[205]. Росомоны упоминаются в сочинении Иордана один-единственный раз. Характеристика этого племени как «вероломного» наводит на мысль, что оно также входило в число тех племен, которые покорил Германарих, и это предположение подтверждается прямым указанием Иордана на то, что оно «служило» готскому королю. Следует отметить, что в одном из наиболее ранних списков IX в. сочинения Иордана речь идет о Rosomanorum, а еще один список дает форму Rosimanorum[206]. Таким образом, вполне возможно, что в тексте речь шла не о росомонах, а о росоманах, то есть «мужах рос». Таким образом, данный эпизод свидетельствует о том, что русы Северного Причерноморья как минимум уже в готскую эпоху назывались своим именем. Примерно к этому же времени относится и утверждение Ефрема Сирина (306 – 373) о том, что «Кетим является отцом росцев»[207]. Как видим, самоназвание наших предков в ту эпоху было известно не только Иордану, но и независимому от него церковному писателю. Исключительный интерес представляют и имена росомонов, участвовавших в разыгравшейся драме. Сунильда по-германски означает «лебедь», и оно вполне может представлять собой перевод значения этого имени. Несколько веков спустя в том же самом регионе нам встречается имя Лыбеди, сестры трех братьев – основателей Киева. Что касается имен ее братьев, то они более всего соответствуют упомянутым Птоломеем днепровским городам Сар и Амадока. Имя первого брата в точности совпадает с названием города. Хоть имя второго несколько отличается от формы, указанной греческим географом, однако следует принять во внимание данные Старшей Эдды. В ней сюжету о гибели Германариха посвящены две песни «Подстрекательство Гудрун» и «Речи Хамдира». В них имена мстителей даются в измененной форме Сёрли и Хамдир, что косвенно свидетельствует о чуждости этих имен германскому ономастикону. Вместе с тем не являются они и славянскими. Наиболее убедительной может быть иранская этимология обеих имен: sar – «глава», ama – «могучий»[208]. Имя Хамдир более близко к названию Амадока, чем в тексте Иордана. Кроме того, «Подстрекательство Гудрун» начинается с перечисления детей Гудрун и конунга Йонакра: «Их сыновей звали Сёрли, Эрп и Хамдир. Там же воспитывалась и Сванхильд, дочь Сигурда. Ее выдали замуж за Ёрмунрекка Могучего»[209]. Интересно отметить, что имя Йонакр Р. Хайнцель объяснил как славянское юнак – «воин, дружинник», что указывает на связь его сыновей со славянским миром[210]. Все эти данные свидетельствуют о правоте тех исследователей, которые связывали росомонов Иордана с приднепровскими русами. Приведенные же готским историком имена братьев казненной супруги Германариха указывает на землю амадоков. Таким образом, достаточно близкий к описываемым событиям текст Иордана подтверждает сформулированное выше предположение, что другим названием амадоков были росы или русы.

Археологи отмечают достаточно важную роль будущей столицы Киевской Руси в экономике всего региона: «Об исключительно важной роли предкиевского куста поселений в экономике Среднего Поднепровья – да и Восточной Европы вообще – свидетельствуют многочисленные находки на территории современного города древних монет и кладов. “Из всех пунктов, где встречаются римские импорты последних столетий до н. э. и первых столетий н. э. от Роси на юге и до Десны на севере, – пишет П.П. Толочко, – наиболее богатой на находки является территория Киева”. И добавляет далее относительно позднезарубинецкого черняховского времени: “Количество находок римских монет в этом районе больше, чем в каком-либо другом районе Восточной Европы”. (…) Всего в пределах Киева обнаружено около десяти монетных кладов (II–IV вв.), найдены десятки отдельных монет»[211]. Данное обстоятельство показывает экономическую и, по всей видимости, политическую мощь племени, представители которого не побоялись вступить в схватку с могущественным готским королем. Поскольку Иордан ничего не сообщил о мести за тяжелое ранение своего короля со стороны готов, это наводит на мысль, что справиться с восставшими росомонами готам так и не удалось.

В связи с присутствием росомонов в Днепровском регионе уже в готское время необходимо отметить, что ряд данных указывает на генетическую связь летописных полян с частью населения черняховской культуры. Мнения Т.И. Алексеевой и М. С. Великановой по этому поводу приводились выше. В.В. Седов, отмечая, что единственным признаком для дифференциации славянских курганов Среднего Поднепровья является различное положение умершего, выделил на этом основании две группы – насыпи с трупоположениями на материке и насыпи с захоронениями в ямах, вырытых в материке. Вторая группа занимает более южные области (рис. 15). При анализе краниологического материала выяснилось, что черепа из курганов с ямными трупоположениями мезодолихокранны и характеризуются сравнительно узким лицом (скуловой диаметр 131,6). Трупоположения на горизонте представляют собой совершенно иной антропологический тип – черепа также мезодолихокранны, однако все они широколицые (скуловой диаметр 136,5). «Поиски аналогий мезодолихокранного узколицего антропологического типа славян Среднего Поднепровья приводят к черняховским материалам. Славянские черепа из курганов с могильными ямами обнаруживают значительное сходство с черепами из черняховских могильников III–IV вв. Среднего Поднепровья (Черняховский, Масловский и Дедовщицкий). Черняховские черепа в свою очередь обнаруживают сходство с черепами из скифских курганов Среднего Поднепровья, что неоднократно отмечалось исследователями. В краниологических коллекциях Средней и Восточной Европы более близких аналогий рассматриваемым курганным черепам среднеднепровских славян найти не удается.

Рис. 15. Составленная В.В. Седовым карта распространения курганов с трупоположениями в Среднем Поднепровье: 1 – курганные могильники с трупоположениями на материке; 2 – курганные могильники с трупоположениями в грунтовых ямах; 3 – курганные могильники с двумя типами трупоположений; 4 – места находок украшений Х в., выполненных в технике тиснения; 5 – граница Руси в узком смысле (по А.Н. Насонову); 6 – граница распространения памятников с пражской керамикой

В этой связи можно утверждать, что славяне Среднего Поднепровья, хоронившие умерших по обряду трупоположения в курганах с грунтовыми ямами, являются потомками черняховского населения»[212]. Заслуживают внимания и другие выводы, сделанные этим исследователем. Во-первых, им был очерчен среднеднепровский вариант черняховской культуры. Во-вторых, он отметил, что славянская культура типа Пеньковки имеет местное происхождение, являясь наследием части черняховской культуры, разрушенной гуннским нашествием. Однако наиболее важным для нашего исследования оказывается третий вывод, сделанный этим выдающимся археологом: «Начиная с VI в. источники знают этноним “рос”. Очень вероятно, что так назывались среднеднепровские анты, уцелевшие от аварского истребления. На основе анализа древнерусских летописей исследователями в Среднем Поднепровье реконструирована “Русская земля” в узком смысле, т. е. земля русов, существовавшая в течение последних веков I тысячелетия. И теперь оказывается, что древнейшая “Русская земля”, обрисованная по данным русской письменности, во многом соответствует ареалу курганов с трупоположениями в грунтовых ямах»[213]. Таким образом мы видим, что свойственный древнейшим русам долихокранный узколицый антропологический тип присутствовал в Среднем Поднепровье как в скифскую, так и в готскую эпохи, подтверждая наличие части русов в этом регионе. Понятно, что в силу активного передвижения различных племен в Северном Причерноморье на протяжении тысячелетий данный антропологический тип не сохранился, да и не мог сохраниться в полной чистоте ко времени окончательного сложения племени полян, которое автор ПВЛ отождествляет с русами: «Поляне, которые теперь зовутся русь». Тем не менее если мы обратим внимание на карту с ареалом курганов с трупоположением в грунтовыми ямах и сравним ее с составленной В.В. Седовым антропологической картой среднеднепровских славян (рис. 16), то заметим, что граница распространения мезодолихокранного узколицего антропологического типа у полян в целом совпадает с пределами «Русской земли» в узком смысле.

Рис. 16. Составленная В.В. Седовым антропологическая карта среднеднепровских славян по курганным материалам:

1 – мезодолихокранный относительно широколицый антропологический тип; 2 – мезодолихокранный узколицый антропологический тип; 3 – граница Руси в узком смысле (по А.Н. Насонову); 4 – граница распространения памятников с пражской керамикой

С одонтологической точки зрения вопрос был рассмотрен С.П. Сегедой: «Сопоставление журавской и древнерусской григорьевско-бучанской серий, которые происходят из могильников Днепровского Правобережья, свидетельствует о схожести их одонтологических комплексов… Близость антрополого-одонтологических характеристик черняховского и древнерусского населения Правобережья Среднего Поднепровья является важным аргументом в пользу их генетического родства. Это означает, что славяне или ассимилировали часть черняховцев, приобретя черты своих предшественников, или входили в конгломерат племен – создателей черняховской культуры. Вопрос остается открытым, поскольку присущий журавской и григорьевско-бучацкой сериям среднеевропейский одонтологический тип, как известно, был издавна распространен как среди славянских, так и неславянских групп Восточной Европы. Что касается территории современной Украины, то впервые он был представлен здесь еще среди племен днепровско-донецкой культуры эпохи неолита (VI–IV тыс. до н. э.), в дальнейшем встречаясь в отдельных группах носителей ямной культуры эпохи энеолита территории Среднего Приднепровья, белозерской культуры эпохи поздней бронзы территории Нижнего Поднепровья, скифских племен лесостепной зоны Украины.

Отмеченная нами близость одонтологических комплексов черняховского и древнерусского населения Правобережья хорошо согласуется с итогами краниологических исследований»[214].

Во время пребывания готов в Северном Причерноморье существовала черняховская культура, носителей которых связывали то с готами, то со славянами, то с фракийцами, то с ираноязычными кочевниками. Высказывалось мнение и о ее полиэтничности. Поскольку выводы археологов расходятся, обратимся к данным антропологии: «Оценка физического облика черняховцев на фоне колебаний признаков в германских группах дает резкое отличие их от последних. Если считать готов носителями определенного антропологического типа, то представление о готской принадлежности черняховской культуры в свете антропологических данных оказывается несостоятельным. В то же время черняховцы обнаруживают значительное сходство со скифами лесостепной полосы, антропологические особенности которых восходят к местному населению эпохи бронзы. В свете антропологических данных кажется правдоподобным предположение о формировании черняховской культуры в среде местных, по-видимому, ираноязычных племен, которые впоследствии приняли участие и в сложении антропологического облика восточных славян, в частности полян. Последние по физическим чертам весьма сходны с черняховцами, что дает основание считать их славянизированным местным населением»[215].

Как отметил В.В. Седов, в черняховскую эпоху славянское присутствие начинает фиксироваться в Крыму: «Пальчатые фибулы антских типов обнаружены еще в Крыму, в могильниках Артек, Лучистое, Суук-Су, Эски-Кермен и приписываются обычно готам, поскольку их пребывание в этом регионе документировано историческими памятниками. Проникновение носителей черняховской культуры в Юго-Западный Крым археологически прослеживается в течение второй половины III – начала V в. Памятниками этих переселенцев являются могильники с захоронениями по обряду трупосожжения, содержащие различные черняховские компоненты. (…)

Готы, которым приписываются рассматриваемые могильники Юго-Западного Крыма, – общее название разноплеменного населения. Об этом ярко говорит разнохарактерность погребальной обрядности. Среди переселенцев в Крым по ряду признаков выявляются немногочисленные захоронения германцев, но иные этнические компоненты в крымских некрополях не поддаются надежному определению. Но поскольку в среде носителей черняховской культуры Северного Причерноморья были и славяне-анты, и сарматы, следует допустить их проживание и в Крыму. Пальчатые фибулы днепровских типов – определенный показатель наличия здесь антского населения. О том, что они принадлежали здесь славянам, можно судить по способу их ношения. Крымское население носило, как и анты Днепровско-Дунайского региона, по одной фибуле, в то время как готам свойственны парные. Согласно изысканиям А.И. Айбабина, эти фибулы, как и другие украшения, известные по антским кладам, привозились в Крым из Днепровских земель. Очевидно, они поступали в Крым к своим соплеменникам. Находка бракованных фибул в одном из захоронений могильника в Лучистом отражает попытку производства их на полуострове. Необходимость в этом, нужно полагать, была.

Среди лепной керамики нижнего горизонта культурных напластований Судакской крепости обнаружено большое число фрагментов сосудов пеньковского облика, причем представлены практически все типы этой посуды. В сравнительно небольшом количестве пеньковская керамика встречена в крымских погребальных памятниках VII в. – Айвазовском, Богачевке, Наташине, Суук-Су, Христофоровке. Это достоверный показатель присутствия антского населения в Крыму в начале средневековой поры. Какая-то часть его могла сохраниться с позднеримского времени и дожила до раннего Средневековья. В VI–VII вв., возможно, к остаткам антов подселялись новые группы соплеменников»[216]. Фиксируются в Крыму также многочисленные отдельные находки славянских вещей из Поднепровья[217].

Что же касается попыток связывать те или иные крымские находки в первую очередь с готами, то вопрос этот достаточно сложен. С одной стороны, присутствие готов в Крыму фиксируется различными письменными источниками, но, с другой стороны, это присутствие не прослеживается антропологически: «Сопоставление черепов из Инкерманской долины II–IV вв. с черепами скандинавов демонстрирует очень большие различия между этими краниологическими сериями. Между тем черепа из Чернореченского и Инкерманского могильников сходны с черепами скифов Нижнего Поднепровья. (…) Таким образом, на территории, которая долгое время была подчинена готскому влиянию, мы не находим черт антропологического типа, который может быть связан с готами»[218]. Хоть готы в Крыму действительно были, но отнюдь не в таком большом количестве, как это представляется некоторым исследователям.

С этими археологическими данными следует сопоставить письменные источники, касающиеся присутствия в Крыму тавроскифов. Следует сразу отметить, что вопрос этот весьма сложный, поэтому обратимся к вопросу о происхождении этого загадочного народа. Само название тавроскифов как будто говорит о том, что этот народ образовался в результате смешения между собой живших в Крыму тавров и скифов. Оба этих народа по отдельности были известны уже Геродоту, однако само название тавроскифов источниками фиксируется достаточно поздно. Впервые их упоминает Птолемей во II в. н. э.: «По Ахиллову Бегу (живут) тавроскифы»[219]. При описании правления римского императора Антонина Пия (138 – 160 гг.) их отмечает Юлий Капитолин: «Ольвиополитам послал в Понт помощь против тавроскифов и одержал над тавроскифами такую победу, что они дали ольвиополитам заложников…»[220] Таким образом, самые ранние упоминания об этом загадочном племени фиксируют его не собственно в Крыму, а на Ахилловом Беге, отождествляемом с современной системой Тендровской и Джарылгачской кос, а также в низовьях Днепра, где находилась греческая колония Ольвия.

Как отмечает В.С. Ольховский, согласно приводимым Геродотом легендам, скифы появились в Крыму еще до своего переднеазиатского похода, а после возвращения из него прочно освоили Крым, в первую очередь степной. Как отдельный этнос они упоминаются на полуострове в письменных памятниках до II–III вв. н. э. Следует иметь в виду и то, что в III в. до н. э. в результате поражения от сарматов скифы оказались вытеснены из причерноморских степей в Крым, где их государство просуществовало до готского нашествия. В.С. Ольховский констатирует: «Вызывает недоумение и следующее обстоятельство: если этноним скифо-тавры (тавро-скифы) означает “скифы, живущие в Таврике” (что, собственно говоря, применимо только к конструкции “тавро-скифы”), почему он стал употребляться минимум через шесть веков после появления скифов на Большом Таврическом Херсонесе, когда скифская культура Крыма подверглась заметному влиянию со стороны таврской, греческой, сарматской культур и существенно отличалась от “классической” культуры скифов V–III вв. до н. э.? В какой-то мере это можно объяснить тем, что активное проникновение скифов в предгорную Таврику относится ко второй половине IV–II вв. до н. э., поэтому этноним “тавро-скифы” появился сравнительно поздно как отражение этого движения, имея преимущественно географический оттенок. Однако и в этом случае между археологическими и письменными источниками остается разрыв в один – три века. Таким образом, есть больше оснований признать тавро-скифов (скифо-тавров) этнически смешанным населением Крыма»[221]. Таким образом, даже если брать в качестве точки отсчета III в. до н. э., то мы имеем промежуток в несколько веков, когда скифы и тавры должны были достаточно тесно общаться на полуострове, однако это не приводило к появлению смешанного населения. Картина получается еще более странной, если учесть, что собственно тавры археологически не прослеживаются после III в. до н. э., а собственно скифы в Крыму продолжают фиксироваться в письменных памятниках до III в. н. э. Археологически собственно скифская керамика в Крыму фиксируется до I в. н. э.[222] «Этнонимы “тавры” и “тавроскифы” упомянуты в нескольких надписях I – второй половины II вв. н. э. с Боспора и Херсонеса, в географических сюжетах в сочинениях Прокопия, в составленном в VI в. “Перипле Понта Евксинского”, созданном между 815 и 842 г. “Житии Иоанна Готского”. Однако в Крыму не выявлена таврская археологическая культура того же периода. Таврские могильники из каменных ящиков функционировали в VI–V вв. до н. э., а наиболее поздние таврские памятники относятся к IV–III вв. до н. э. Таврам приписывали некоторые укрепления на Южном берегу полуострова. Новые исследования не подтвердили их принадлежность таврам»[223]. Как видим, археологи не фиксируют собственно тавроскифской культуры, а само это название появляется спустя несколько веков и после исчезновения археологических следов тавров, и после контактов с ними скифов, которые в качестве отдельного народа упоминаются и после появления названия нового племени. Показательно, что византийский писатель VI в. Прокопий Кесарийский отличает тавроскифов не только от готов, но и от собственно тавров. В книге «О постройках» он так описывает строительную деятельность Юстиниана в Крыму: «Сверх того, что касается городов Боспора и Херсона, которые являются приморскими городами на том же берегу (Эвксинского Понта) за Меотидским болотом, за таврами и тавроскифами, и находятся на краю пределов Римской державы, то, застав их стены в совершенно разрушенном состоянии, он сделал их замечательно красивыми… Здесь же, на этом побережье, есть страна по имени Дори, где с древних времен живут готы, которые не последовали за Теодорихом…»[224]

С другой стороны, более поздние византийские писатели, как, например, Лев Диакон, отождествляют рассматриваемый народ с нашими предками, констатируя, что тавроскифов «на общераспространенном языке обычно называют росами»[225]. В.Г. Васильевский отмечал, что подобное отождествление можно предполагать уже для самых первых упоминаний о росах в византийской литературе: «Есть, однако, один случай, относящийся к 854 году, где на сцену являются русские, хотя еще не под своим вполне несомненным именем Руси, Рως. К означенному году относится убийство кесарем Вардою временщика, любимца императрицы Феодоры, Феоктиста, с соизволения Михаила III, ее сына. Наиболее подробно вся история рассказана Генесием… Когда, благодаря его вмешательству, развязка замедлилась, то сам император, по сообщению нам Генесия, сына Константина, распорядился выслать из дворца на место действия скифов из Таврики, служивших в этерии (гвардии). Выражение “скифы из Таврики”, думаем, есть не что иное, как ухищренный, искусственный оборот для обозначения более обычных, хотя все-таки книжных тавроскифов, под которыми у писателей Х века разумеются исключительно русские. То же самое сложное слово у других византийцев перефразируется другими подобными оборотами, например, у Кедрина и Зонары “скифы около Тавра”, означая несомненно русских. Намек на тождество Руси с тавроскифами находится… и в Житии Георгия Амастридского»[226].

П.О. Карышковский отмечает, что современник Льва Диакона между 976 и 996 гг. составил на основе труда Страбона компилятивную хрестоматию, где «Тавроскифия оказывается у него совершенно особой землей, отличной от Скифии и от Тавриды; границами этой страны служат устья рек Борисфена и Каркинита, между которыми “лежит в виде полуострова Тавроскифия, южная часть которой представляет собой прямой берег, бег Ахилла”. (…) После всего сказанного становится ясно, что Лев Диакон, именуя Русь тавроскифами, отнюдь не связывал их непосредственно с Керченским проливом, но примыкал к тем писателям, которые помещали тавроскифов (т. е. русских) у низовьев Днепра, куда отступил после заключения договора с Цимисхием Святослав. Таким образом, следует согласиться с В.Г. Васильевским, который заметил еще в 1878 г., что название “тавроскифы” не содержит в себе никакого указания на жительство в Тавриде; более того, можно утверждать, что под пером Льва Диакона это название заключает в себе указание на жительство вне Тавриды, а именно – на Ахилловом Беге, в низовьях Днепра»[227]. Именно там локализовал русов во второй половине XII в. Евстафий Фессалоникский: «К северу от Истра живут следующие племена: германцы, саматы, т. е. сарматы, геты, бастарны, неизмеримая земля даков, аланы, тавры или росы, живущие около Ахиллова Бега, меланхлены, иппимолги, о которых написано в наших заметках к Илиаде, невры, иппоподы или по некоторым хазары…»[228] Хоть это достаточно поздний автор, однако упоминание в данном фрагменте не только народов, известных античным авторам, но и хазар свидетельствует о том, что эти сведения могли относиться к раннему Средневековью. Как видим, более поздние византийские писатели локализуют уже собственно русов именно там, где впервые тавроскифов упоминает Птолемей. Выше уже отмечалось, что в некоторых списках Жития Кирилла между готами, аварами и хазарами фигурируют и загадочные «тоурсии», которые могут быть поняты как «тавро-русы». Таким образом, именно в Северопричерноморском регионе нам встречается еще один этноним, содержащий корень «тавр», но связанный, по всей видимости, уже непосредственно с русами. Следует также добавить, что и сама Тендровская коса в Античности воспринималась в форме меча: «Полуостров, протянутый в форме меча в поперечном (направлении) и названный Ахилловым Дромом»[229]. Подобное восприятие Ахиллова Бега, с которым древними писателями устойчиво связывались сначала тавроскифы, а затем и русы, находит параллель как в имени меча правителя Руси Тюрфинге, так и в названии тервингами части готов и занимаемой ими земли, фиксируемой письменными источниками спустя всего несколько веков описания этой косы Плинием и Помпонием Мелой.

Конец готскому владычеству в Северном Причерноморье положило гуннское нашествие. Гунны были первой за последние тысячелетия волной неиндоевропейских кочевников, обрушившихся на Европу из глубин Азии. Не только их способ ведения войны, но даже их внешний вид первоначально вызывал изумление. По словам Иордана, гунны внушали величайший ужас своим страшным видом, который «пугал своей чернотой, походя не на лицо, а, если можно так сказать, на безобразный комок с дырами вместо глаз. Их свирепая наружность выдает жестокость их духа… При человеческом обличье живут они в звериной дикости». Для готского историка «племя гуннов, самое страшное из всех своей дикостью», было при этом «плодовитейшей порослью из всех самых сильных племен», кипевшей свирепостью к другим народам. Не довольствуясь описанием внешнего вида и характера азиатских пришельцев, Иордан приписывает им даже демоническое происхождений от ведьм и нечистых духов, которые и «произвели то свирепейшее племя, которое жило сначала среди болот, – малорослое, отвратительное и сухопарое, понятное как некий род людей только лишь в том смысле, что обнаруживало подобие человеческой речи».

Уже на своей азиатской прародине предки гуннов так сформулировали видение своего собственного предназначения: «Сражаться на коне есть наше господство: и потому мы страшны пред всеми народами. Мы еще не оскудели в отважных воинах. (…) Наши потомки всегда будут царствовать над народами»[230]. Столкнувшись в Европе сначала с аланами близ Дона, гунны произвели у них страшное истребление и опустошение, а оставшихся в живых заставили присоединиться к себе. После этого они обрушились на готов, причем, по словам Аммиана Марцеллина, после безуспешных попыток отбиться от них и под влиянием молвы, еще более преувеличивающей страх перед гуннами, Германарих предпочел положить «конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».

Остготы признали над собой власть новых завоевателей, в то время как вестготы искали спасения в бегстве. С разрешения римлян они перешли Дунай, однако голод и алчность местной администрации повлекли за собой их восстание. Против них выступил сам император, однако в сражении под Адрианополем в 378 г. вестготы одержали знаменательную победу, почти вся римская армия была перебита, а на поле боя погиб и сам император Валент. Власть принимает новый император Феодосий, правивший в 379 – 395 гг. Про него отечественная «Степенная книга» XVI в. неожиданно сообщает, что «еще же древле и царь Феодосiй Великiй имѣяше брань с Русскими вои, его же укрепи молитвою велiкий старець Египтянинъ именемъ Иванъ Пустынникъ»[231]. Как отмечал А.Г. Кузьмин, сведение это было заимствовано, скорее всего, из Жития Ивана Пустынника и, следовательно, имело отнюдь не древнерусское происхождение. Император начал спешно формировать новую армию, привлекая в нее крестьян, горнорабочих и даже готов. «Последние – на столь соблазнительных условиях, что их большая численность ставила под угрозу дисциплину в римских войсках. Казалось, притоку этих добровольцев не будет конца. Феодосий пытался противостоять хаосу, заменяя готские контингенты на египетские отряды»[232]. Очевидно, именно последнее обстоятельство и обусловило неожиданное знание подробностей племенной принадлежности противников Феодосия у автора жития египетского пустынника. Тот факт, что в то время как более или менее современные событиям источники упоминают готов, а более поздний, но имеющий иноземное происхождение источник говорит о русах, позволяет предположить их наличие в среде вестготского войска, смешанный характер которого не вызывает сомнения у современных исследователей. В конце концов между империей и готами был заключен мир, по которому им было разрешено поселиться на Балканах. Однако там они не чувствовали себя в безопасности от нападений гуннов, и в конце концов Аларих, избранный вестготами своим королем, повел свой народ в Италию, захватив в 410 г. Рим. В Италии вестготы не задержались и отправились в Южную Галлию, основав там свое королевство.

Что касается восточной части готов, то она осталась в Северном Причерноморье и была вынуждена признать власть гуннов. Посвященные им предания дают основания предположить, что взаимоотношения остготов с русами продолжали носить напряженный характер. Немецкая средневековая сага о Тидреке Бернском повествует о том, что правитель русов и вильтинов (западнославянское племя вильцев-велетов, живших на территории современной Северной Германии) Гертнит разделил свое обширное царство, охватывавшее земли восточных и западных славян, между тремя своими сыновьями: Озантрикс получает страну вильтинов, Вальдемар – Русь и Польшу, а Илья становится ярлом Греции (в одном из вариантов речь идет о Герцеке на Двине, городе полоцкого князя в Латвии). Следует отметить, что прижитый от наложницы третий сын правителя Руси Илья описывается в саге как большой главарь и могучий витязь, что дало основание еще дореволюционным ученым сопоставить его образ с Ильей Муромцем отечественных былин. Его старший брат Озантрикс женится на дочери короля гуннов Мелиаса. После смерти последнего его царство должно было перейти к Озантриксу, но им завладевает Аттила. Озантрикс нападает на владения Аттилы, но последний в союзе с остготском королем Тидреком побеждает вильтинов, а Озантрикс гибнет в битве под стенами Бранденбурга. Его брат Владимир с огромным войском вторгается в землю гуннов, и война идет с переменным успехом. Со своей стороны и Аттила «вступил в царство Вилькиналанда и Руси, опустошал и сжигал все, где проходил, и наносил им великий урон». Однако после битвы с русами Аттила был вынужден бежать. В бой вступает дядя Тидрека Гильдебранд, но Илья сбивает его с коня. Заручившись поддержкой Тидрека, Аттила вновь нападает на Русь и осаждает сильно укрепленный Полоцк. Оставив Аттилу осаждать этот город, Тидрек идет на Русь и в битве под Смоленском убивает Владимира. Брат Владимира ярл Ирон вместе с остальными русскими вождями сдается на милость Аттилы, поскольку «все сильнейшие вожди русских убиты». После этого «по совету конунга Тидрека и других вождей, посадил конунг Аттила ярла Ирона воеводою на Руси управлять тем царством, судить по земскому закону, платить дань конунгу Аттиле и давать ему подмоги, когда ему понадобится»[233]. В другом месте саги отмечается, что дочь Ильи была заложницей у Аттилы[234].

По поводу времени создания этой саги высказывались самые разнообразные мнения. Немецкие ученые отнесли время ее сложения к IX–X вв. Поскольку сага ничего не говорит о вторжении венгров, А.Г. Кузьмин предлагал ограничить описанные в ней события IX в. В средневековых Квадлинбургских анналах отмечалось, что в начале XI в. в Южной Германии песни и сказания о Тидреке знал едва ли не каждый крестьянин[235]. Таким образом, по времени своего возникновения немецкая сага о Тидреке примерно синхронна времени возникновения ПВЛ. Однако к XI в. относится лишь оформление окончательного варианта саги, в котором она дошла до наших дней. Сам автор саги утверждал: «Сага эта составлена по рассказам немецких людей, а нечто по их песням, которыми (подобает) забавлять именитых людей, сложенных древле тотчас после событий, о которых говорится в этой саге. И хотя бы ты взял по человеку из каждого города по всей Саксонии, все они расскажут эту сагу на один лад: тому причиной – их древние песни»[236]. Специалистам по фольклору хорошо известно, что эпос обычно содержит разновременные пласты информации, соединенные вместе народным творчеством и им зачастую преувеличенные.

Насколько мы можем доверять описанию великой войны русов с гуннами и готами? Понятно, что по чисто хронологическим соображения остготский король Теодорих Великий, прототип эпического Тидрека Бернского, никак не мог помогать Аттиле и здесь сага явно путает последовательность событий. С другой стороны, остготы действительно были связаны клятвой верности с гуннами и были обязаны участвовать в их войнах. Естественно, что переносом современными сказителями реалий на предшествовавшие эпохи является описание Полоцка и Смоленска как крупных городов, якобы существовавших в V в. Однако укрепленные городища в Восточной Европе уже существовали в ту эпоху, и нет ничего невозможного в том, что кочевники или служившие им остготы разоряли некоторые из них. Как отмечал С.Н. Азбелев, следует иметь в виду, что сага о Тидреке Бернском отобразила самосознание отнюдь не Руси, а остготов, реально участвовавших в военных действиях, которые вел Аттила. Нет ничего невозможного в их конфликте со славянами. Хорошо известно сообщение Иордана об Амале Винитарии, правившем остготами между 376 и 404 гг.: «Понемногу освобождаясь из-под их (гуннов. – М. С.) власти и пробуя проявить свою силу, он двинул войско в пределы антов и, когда вступил туда, в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее и распял короля их Божа с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами для устрашения, чтобы трупы распятых удвоили страх покоренных. Но с такой свободой повелевал он едва в течение одного года: (этого положения) не потерпел Баламбер, король гуннов; он призвал к себе Гезимунда, сына великого Гуннимунда, который, помня о своей клятве и верности, подчинялся гуннам со значительной частью готов, и, возобновив с ним союз, повел войско на Винитария»[237]. Этот эпизод наглядно показывает, что гунны использовали одних готов в войне против другой части этого племени, равно и то, что король остготов, правда по своей инициативе, напал на славян. Как видим, реалии той эпохи вполне допускают и ту ситуацию, когда готы по повелению гуннов напали на русов. Один из крупнейших западных специалистов по истории готов Х. Вольфрам констатирует, что относительно остготов никаких точных данных о времени и месте событий после поражений 375 – 376 гг. и до похода Аттилы 451 г. практически нет. Более того, он признает, что все попытки, как чужие, так даже и его собственные, написать историю остготов данного периода «оказались неудачными»[238]. Сомнения может вызывать тот эпизод саги, когда Озантрикс описывается фактически равным королю гуннов Мелиасу и женится на его дочери, однако все тот же Х. Вольфрам полагает, что хаос, начавшийся после поражения готов в 375 – 376 гг., помешал консолидации гуннской власти[239]. Поскольку росомоны-амадоки были достаточно сильны, чтобы вступить в открытую конфронтацию с Германарихом, вполне возможно, что в начавшемся хаосе они сумели сохранить какое-то время свою независимость. Имя предшественника Аттилы Мелиаса в саге немного напоминает имя отца великого завоевателя, которое приводит Иордан: «Этот самый Аттила был рожден от Мундзука, которому приходились братьями Октар и Роас; как рассказывают, они держали власть до Аттилы, хотя и не над всеми теми землями, которыми владел он»[240]. Вызывает интерес и упомянутый в саге дядя Тидрека Гильдебранд. Считается, что «верный Хильдебранд» из поколения отца Теодориха Великого мог быть историческим лицом[241].

Следует также отметить, что сравнительно недавно были приведены косвенные доказательства того, что в основе описанной в саге войны с русами гуннов и остготов лежат какие-то реальные события, отразившиеся и в отечественной традиции. Поскольку в Иоакимовской летописи упоминается далекий предшественник Гостомысла Владимир, С.Н. Азбелев подсчитал, что по хронологии данной летописи последний должен был править в первой половине V в. Таким образом, он был современником Аттилы, о войнах которого против короля Руси Владимира повествует сага о Тидреке Бернском. Соответственно, как сага, так и летопись могли говорить об одном и том же лице[242]. Также он обратил внимание на то, что деяния Владимира из саге о Тидреке не соответствуют известной по летописи биографии Владимира Святославича.

О том, как складывались дальнейшие отношения гуннов и поднепровских русов, конкретных данных нет. Более поздние немецкие средневековые источники неоднократно упоминают о вхождении русов в состав гуннской империи. Немецкий героический эпос «Песнь о нибелунгах» XIII в. описывает уничтожение гуннами бургундского королевства в 437 г. Эта «Песнь» упоминает русов в перечне народов, служивших гуннскому повелителю Аттиле:

То на дыбы вздымая своих коней лихих, То снова с громким криком пришпоривая их, Скакали русы, греки, валахи и поляки. Бесстрашием и ловкостью блеснуть старался всякий. Из луков печенеги – они там тоже были – Влет меткою стрелою любую птицу били. Вослед за их шумливой и дикою ордою Бойцы из Киевской земли неслись густой толпою.

Хоть упоминание в этом фрагменте вместе с русами печенегов, которые появились в Европе гораздо позднее гуннского нашествия, указывает, что это была выдумка автора, однако вполне возможно, что часть русов действительно входила в состав империи Аттилы. Как показывает сага о Тидреке, русы не сразу признали над собой власть гуннов. На какое-то время гунны были безраздельными господами причерноморских степей, власть которых были вынуждены признать многие варварские племена, жившие достаточно далеко от Черного моря. Некоторые письменные памятники позволяют предположить, что русы принимали участие в некоторых походах гуннов. Так, в V в. Прокл, описывая гунно-аланское вторжение, сослался на библейское пророчество Иезекилля о народе «рос»[243].

Еще одно упоминание о русах и гуннах относится, по всей видимости, к кавказским русам. Описывая историю агван, или, как сейчас переводят это название, страны Алуанк (современный Северный Азербайджан, Восточная Грузия и часть Южного Дагестана), автор VII в. Моисея Кагенкатваци отмечает, что вскоре после смерти святого Маштоца произошли следующие события: «В то время царь росмосоков со своими войсками и полчищами товельскими (в другом переводе тобельскими. – М. С.) собрал также все войска гуннов, перешел реку Куру, рассыпался по области утиев и расположил свой лагерь близ города Халхаг. Там же, избрав трех полководцев, он сделал их предводителями великих полчищ и поручил им власть над массой одиннадцати армий. Он приказал им разделиться на три части и нашествовать на Агванию, Армению и Иверию». Дореволюционные комментаторы видели в товельцах эфталитов, так называемых белых гуннов. Один из предводителей товельцев захотел овладеть христианкой Такугой, однако будущая святая с насмешкой отказалась, после чего была предана мученической казни. После совершившихся на ее могиле чудес предводитель этого отряда варваров сам обратился в христианство. «Сам великий царь росмосоков, с воинами своими, возвращался после набегов с многочисленными пленными и великолепною добычею и, перейдя реку Куру с востока, поселился (т. е. разбил лагерь. – М. С.) по ту сторону насупротив его (перешедшего в христианства подчиненного ему полководца. – М. С.). Он, заблужденный кумирами, приказал тогда приносить жертву богам своим при поганых пиршествах». Новообращенный полководец Теофил приказал приносить христианские жертвы, а знамена свои украсили изображением креста. Увидев это, царь варваров вызвал его к себе и начал увещевать: «Зачем ты оставил благородных богов народа нашего, которые дали нам победу при набегах?» Когда увещевания не подействовали, Теофил вместе со своими воинами был казнен[244]. Когда же произошло нападение росмосоков? К.В. Тревер и Л.С. Давлианидзе датировали его примерно 30-ми гг. VI в. Однако в данном случае, по всей видимости, ближе к истине был М.И. Артамонов, который указывал, что Маштоц умер в 440 г., а описываемые в данном фрагменте Моисея Кагенкатваци события произошли вскоре после его смерти. Следовательно, речь должна идти примерно о середине V в. Насколько мы можем судить, нападение было произведено откуда-то с севера, но откуда именно – установить по тексту не представляется возможным. Что же касается мосоков, второй части названия загадочного племени, то, как отмечает Е.С. Галкина, потомки массагетов, называемые «маскутами», жили на территориях к востоку от Кавказского хребта еще в IX–X вв. Эти два не связанных друг с другом сообщения позволяют предположить, что какая-то часть русов могла действовать совместно с гуннами.

После смерти Атиллы созданная им империя быстро распалась. Его сыновья вступили друг с другом в борьбу за власть, чем воспользовались покоренные гуннами народы, свергнувшие чужеземную власть. После распада Гуннской империи в 453 г. по стопам своих собратьев на запад двинулись и остготы. После 456 – 457 гг. они сначала поселяются в Паннонии, но уже в 488 г. под предводительством Теодориха двинулись на завоевание Италии. Летопись попа Дуклянина сообщает, что после завоевания Паннонии Тотила и Остроило победили короля далматинцев. «После того, так как войско Тотилы и его брата Остроило было большое и народ их размножился, посоветовавшись со своими вельможами, они поделили войско. И пройдя со своим войском Истру и Аквилею, Тотила пошёл в Италию… Остроило же, его брат, вошёл со своим войском в провинцию Иллирию и, поскольку некому было оказать ему сопротивление, после кровавых войн добыл всю Далмацию и приморские окраины, пока не пришёл в область Превалианты, где и осел. Тогда удержав при себе немного войска, послал своего сына Свевлада, чтобы он покорил окраины с той стороны гор»[245].

Весьма показательна достаточно многочисленная топонимика с корнем рас-/раус-/рос- в месте бытования предания о приходе славян вместе с готами на Балканы. Польский средневековый хронист так объяснил название сербского княжества: «Таким же образом королевство Расция идет от “рац”, что означает след многих коней, собранных в одно войско. Ведь отсюда славяне множество всадников называют “раци”»[246]. Очевидно, что здесь польский автор «Великой хроники» дал свое, народное объяснение, совершенно не учитывающее того, что сама столица средневекового государства носила название Рас, или Рашка (Внутренняя Сербия), а город едва ли мог получить название в честь конского табуна. Как подчеркивал А.Ф. Риттих, жители жупы Рассы по-сербски звались расане, по-римски или латински – рассияне, по-мадьярски – рацы. Эти имена были перенесены в Сербию из России и слышались там в 640 г., когда Древнерусского государства еще не существовало[247]. Почти такое же название Сербии дает и местный сплитский архидьякон Фома (1200 – 1268): «В земле же Гетов, что теперь зовется Сервией или Разией (Rasia)…»[248] Еще ранее различную топонимику с интересующим нас корнем отмечал в Х в. Константин Багрянородный. На границе Болгарии и Сербии ему известна область Раса (Ράση), а в Далмации – крепости Росса (Ρωσσα) и Раусия (Ραούσιον, современная Рагуза-Дубровник)[249]. С другой стороны, целый ряд фамилий в средневековых далматинских актах указывает на присутствие там русов: Русиничь (1182 г., в Задаре), Русиновикь (1253 г., в Дубровнике) и Русичь (1364 г., в Сплите)[250]. Последняя фамилия подтверждает правильность нашего понимания рутиклеев Птолемея именно как русичей. Еще одним примером является упоминания в письменном источнике IX в. в Хорватии морского воеводы Русина[251]. Поскольку источники не сообщают о сколько-нибудь тесных контактах Далмации с Древней Русью не только в IX в., но и впоследствии, появление подобных фамилий на Адриатике логичнее всего объяснить описанным выше прибытием части русов на Балканы в составе готского войска. Мы не знаем, сохранялось ли у этих потомков русов предание о своем изначальном происхождении, однако впервые утверждение о связи имени нашего народа с древнейшим названием Волги-Rha было высказано жителем Дубровника-Раусия Цриевичем еще в 1520-х гг.[252]

Следует отметить, что сама Рагуза, современный Дубровник, согласно летописи все того же попа Дуклянина, была основана славянским королем Павлимиром, потомком Остроила. Его матерью была знатная римская девушка, а сам он первоначально жил в Риме, жители которого прозвали его Беллом. Впоследствии с помощью римской родни он вернулся в Далмацию, радостно принятый местными славянами. Как было показано в исследовании о «римской» генеалогии Рюриковичей, как эта легенда, так и «Сказание о князьях владимирских» возможно восходят к общему источнику. Следует отметить, что Белло-Павлимир является, скорее всего, реальной исторической личностью. Белáя, жупана Тервунии, упоминает Константин Багрянородный: «(Знай), что страна тервуниотов и каналитов – едина. Тамошние обитатели происходят от некрещеных сербов, проживая (здесь) со времен того архонта (который, уйдя из некрещеной Сербии, попросил убежища у василевса Ираклия) и вплоть до архонта Сербии Властимира. Итак, сей архонт Властимир выдал свою дочь за Краину, сына Белаи, жупана Тервунии. Желая оказать честь своему зятю, он нарек его архонтом, сделав его самовластным. От него родился Фалимер, а от него – Чуземир. Но архонты Тервунии всегда были послушны архонту Сербии. Тервуния на славянском языке означает “сильное место”, ибо эта страна обладает множеством укреплений»[253]. В другом месте он упоминает тервуниотов наряду с хорватами и сербами. Это указывает на то, что изначально это было отдельное славянское племя. Само название Тервуния-Тербуния комментаторы производят от славянского треба, требище[254], связывая его с языческим понятием. Однако другие подобные примеры обозначения земли и племени от данного понятия в славянском мире больше не встречаются. С другой стороны, часть готов носила племенное название «тервинги» и, что показательно, во главе их стояли именно Балты[255]. Таким образом, не исключено, что название этого южнославянского племени образовалось не от понятия треба, требище, а от готского племенного тервинги. Это можно было бы еще считать случайным созвучием, однако, как следует из текста Константина Багрянородного, внук Белая носил имя Фалимер. Комментаторы текста считают, что это искаженное славянское Хвалимир, однако Филимером звали легендарного пятого короля готов, при котором это племя начало движение от берегов Балтики к Черному морю[256]. Совпадение этих имен вновь говорит о том, что у «славяно-готской» легенды имелось какое-то реальное историческое основание и родилась она не в XII в., а раньше, равно как и о том, что Белай был весьма неплохо осведомлен о истории готов. Весьма интересны и границы этой области: «От крепости же Декатер начинается архонтия Тервуния; она тянется до Раусия, а с ее горной стороны граничит с Сербией. От Раусия начинается архонтия захлумов. Она простирается до реки Оронтия…»[257] Однако, как отмечают комментаторы, Оронтия – это река Неретва, название которой возвращает нас к описанному Тацитом культу богини Нерты. Хоть археологически следов готов, не говоря уже о рутиклеях-русичах, на Балканах практически не выявлено, однако косвенно о их передвижении свидетельствуют данные антропологии: «Долихокранные, с длинным черепом и маленькими размерами лица группы, лучше всего представленные на Западной Украине, частично в Буджаке (Холмское) и Молдове (Малаешты), продемонстрировали близость с группами вельбаркской культуры Польши, а также с сериями из Силезии и Сербии, связываемыми с миграциями готов»[258].

Ряд фактов позволяет нам понять религиозные представления той части русов, которая осела на Балканах. Они отразились уже во втором названии города Раусия. Е.Н. Пащенко отмечает, «что вегетативная символика имени Дубровник связана с космогоническим мифом, бытование которого в городе славян дохристианского периода подтверждает ряд источников. Многочисленные примеры указывают на почитание Святой горы с дубом как растительным образом в функции древа мирового и места поклонения Громовержцу. (…) Дубровницкие предания о змее, пожирающем скот и людей, о Медведовиче, вступившем в противоборство с чудовищем, во многом аналогичны восточнославянским. Особый интерес представляют изображения борьбы героя с мифологическим существом, драконом или змеем, на капителях Княжьего двора… К отголоскам космогонического мифа следует отнести и дубровницкие карнавалы Турице. (…) Возникнув на склонах горы Срдж, имеющей функцию Горы мира, поблизости святой рощи, в которой почитался дуб как символ Перуна… Дубровник является своеобразной моделью эволюции мифологической системы вследствие развития межэтнических связей. На первоначальном этапе славяне, обладавшие развитым самосознанием, преимуществом в военно-политической организации, могли диктовать свою культуру, что и отразилось в имени их поселения, указывающем на главенствующий статус военной элиты, предводившей миграциями и поклоняющейся богу завоеваний»[259]. По его мнению, Дубровник был одним из древнейших культовых центров славян в регионе. С другой стороны, после принятия христианства небесным защитником города с 971 г. начал считаться святой Власий, а сам Раусий-Дубровник с XV в. именовался Республикой святого Влаха[260]. Все эти факты позволяют констатировать наличие у жителей Раусия в языческую эпоху культа пары Перун – Волос, хорошо известной по договорам Древней Руси с греками. Кроме них, в городе присутствовал и культ тура, который также отмечается у древнейших русов.

Некоторые факты позволяют предположить, что после того, как основная часть бывших в остготском войске русов осталась на Балканах, какая-то их часть оказалась вместе с готами в Италии, где Теодориху удалось создать свое королевство. С.Н. Азбелев обратил внимание на то обстоятельство, что первоисточники саги о Тидреке Бернском и поэмы «Ортнит» описывают два периода жизни Ильи. В первом он является «ярлом» при «конунге» Руси Владимире и отражает нападения гуннов. Ему соответствуют те русские былины, в которых Илья Муромец служит киевскому князю Владимиру и защищает Русь от татар. Во втором Илья совершает свои подвиги за пределами Руси, помогая своему родственнику Ортниту. Следует отметить, что Ортнит, племянник Ильи русского по матери, царил в Гарде, в Ломбардии[261]. Однако и второй этап биографии Ильи, согласно немецким сказаниям, находит неожиданную параллель в отечественном эпосе: «Как уже говорилось, совокупные показания памятников германского эпоса позволяют заключить, что после борьбы с гуннами Илья Русский попадает в Италию: здесь он оказывает дружеские услуги своему племяннику королю Ортниту, помогая ему добыть невесту вопреки военному противодействию ее отца. В Италии же, согласно саге, находилась дочь Ильи, которая еще ребенком оказалась заложницей при дворе Аттилы, откуда впоследствии была похищена ее итальянским женихом.

В сохранившихся былинах об Илье обнаруживаются вполне ясные иногда намеки на то, что его эпическая «биография» отчасти связана с Италией. (…) Наиболее интересен особый вариант, записанный в 1871 г. на берегу Онежского озера от превосходного знатока былинной традиции Трофима Григорьевича Рябинина. Здесь говорится о встрече богатыря не с сыном, а с дочерью, которая разыскивает отца и в ответ на расспросы Ильи говорит, что она родилась в Италии, где живет еще ее мать. Из диалога выясняется, что у матери ее жил Илья, когда служил итальянскому королю. Привожу в сокращении этот диалог:

Есть я родом из земли да из Тальянскою, У меня есть родна матушка честна вдова, Да честна вдова она колачница (…) И отпустила меня ехать на святую Русь Поискать соби да родна батюшка…

Илья, узнав, что это его дочь, говорит ей:

А когда я был во той земли во Тальянскою, Три года служил я у короля тальянскаго, Да я жил тогда да й у честной вдовы, У честной вдовы да й у колачницы…[262]

Поскольку создание окончательного варианта поэмы «Ортнит» датируется третьим десятилетием XIII в., логично предположить, что «итальянский» эпизод биографии Ильи, общий для немецкой поэмы и русских былин, относится к более раннему периоду. Однако если обратиться к тексту летописи, то в них мы не найдем никаких обстоятельств, которые могли лечь в основу преданий о пребывании русов в Италии. Объяснить эти фрагменты эпоса можно, если предположить, что какая-то часть русов оказалась там во время Великого переселения народов вместе с неславянскими племенами. Естественными претендентами на это являются обе ветви готов и руги. Вопрос о ругах был мною подробно рассмотрен в книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей». Что касается вестготов, то хоть в 410 г. их король Аларих и взял Рим, однако уже через два года его преемник увел свое племя в Южную Галлию. Дольше всего находились в Италии остготы, вторгшиеся на полуостров во главе с Теодорихом Великим в 488 г. и изгнанные оттуда византийцами лишь в 555 г. С учетом сохранения в их преданиях памяти о войне с русами не исключена возможность того, что какая-то часть последних отправилась с ними в поход на запад.

Неожиданное присутствие русов в Италии отмечает еще один источник, не связанный ни с русской, ни с остготской традицией. Во французской поэме об Ожье Датчанине, написанной в XII–XIII вв., упоминается русский граф Эрно, возглавлявший русский отряд, защищавший Павию – столицу лангобардов – от войска Карла Великого[263]. К сожалению, эта интересная подробность появляется не в современных завоеваниям правителя франков хроникам, а в эпосе, созданном несколько веков спустя после описываемых событий. Сам Карл осаждал этот город в 773 – 774 гг. Если в данном фрагменте французской поэмы отразилась историческая действительность, то это известие теоретически может быть связано как с остготами, так и с ругами. Павия была королевским городом остготов, где хранилась часть королевской казны и который оставался готским до самого конца войны с Византией[264].

Что касается археологии, то И.О. Гавритухин и А.М. Оболенский обратили внимание на то, что «вещи центральноевропейского круга (в широких территориальных пределах арены гуннской и постгуннской истории – от Подунавья или Восточного Средиземноморья до Прибалтики) довольно регулярно попадают в Поднепровье и на Днепровское Левобережье» и эти «указанные образцы – свидетельства включенности каких-то групп населения Поднепровья в контекст восточногерманских культурных связей и в 6-м столетии»[265]. Относительно VII в. для Среднего Поднепровья и Днепровского Левобережья исследователи выделяют раннесредневековые днепровские клады группы 1, которые являются изделиями круга мастеров, переработавших в оригинальном сплаве целый ряд традиций, а именно византийскую, восточногерманскую, культур лесной полосы Восточной Европы, и детали моды евразийских кочевников. Касаясь социального аспекта этих артефактов, они полагают: «Уборы, представленные в днепровских раннесредневековых кладах, достаточно богаты и отражают культуру элиты. Поскольку область распространения этих уборов в Поднепровье относительно компактна и непосредственно не связана с ареалами местных культур, то, видимо, ее границы очерчивают территорию какого-то политического объединения, элита которого подчеркивала свое отличие от соседей спецификой костюма, либо область, где это объединение начало складываться. (…) Узкая хронология набора украшений из кладов была определена нами в рамках второй и третьей четвертей VII в. Многие прототипы и, очевидно, начало формирования специфических днепровских разновидностей этих древностей относятся к более раннему времени. Расцвет восточногерманских серий пальчатых фибул, насколько известно, заканчивается не позднее 6-го столетия, соответственно, цепочка типологического ряда к поствосточногерманским застежкам должна укладываться в рамки второй половины 6-го – первой половины 7-го вв. (…) Указанная эпоха – время натиска на Византию персов с востока, а с севера – многих варваров, виднейшая роль среди которых принадлежала аварам и славянам. Возможно, кристаллизация дружин и истоки стилей вещей из днепровских кладов связаны с участием каких-то групп поднепровского населения в этих походах. Не менее вероятной нам представляется и другая взаимосвязь событий. Кроме опоры на внутренние силы, Византия могла, как бывало не раз, выстоять в, казалось бы, безвыходной ситуации благодаря тонко построенным геополитическим комбинациям, позволявшим нейтрализовать часть нападавших и привлечь дополнительные ресурсы для обороны или контрнаступления. Известна роль хазар и других северокавказских народов в поражении Хосрова II. Вероятно, были попытки организовать и антиаварские или антиславянские союзы, опираясь на восточноевропейских варваров. Поднепровские группировки вполне подходят для этого, достаточно вспомнить, что, например, анты часто фигурируют в провизантийском, антиславянском или антиаварском военном или политическом контексте (причем нападения антов на Византию, в отличие от славян, в послеюстиниановское время неизвестны). Тогда значительное византийское влияние на культуру интересующих нас поднепровских дружин следует относить не к последствиям войн с Империей, а считать результатом союзнических отношений с ней»[266].

Приднепровские фибулы V–VII вв., которые И.О. Гавритухин с 1991 г. начал именовать «поствосточногерманскими», западные ученые первоначально приписывали готам, но еще до революции А.А. Спицын указал, что их правильнее именовать «древностями антов». В наше время, когда в части отечественной науки вновь наблюдается всплеск норманизма и германофилии в различных ее формах, О.А. Щеглова вернулась к раскритикованной «готской» атрибутации данных артефактов. Признавая определение фибул И.О. Гавритухиным по сути верным, но тяжеловесным и неудобопроизносимым, она уверенно связала женский убор из кладов «древностей антов» с готским влиянием. Правда, при этом она признала, что даже количественно «балтизмы» в женском костюме из днепровских кладов значительно преобладают над «готицизмами», которые больше бросаются в глаза[267]. Однако И.С. Винокур в ходе исследования Бернашевского ювелирного комплекса V–VII вв. открыл первую в Европе форму для изготовления пальчатых фибул. Сам этот комплекс на левом берегу Днестра этот исследователь однозначно определил как славянский, подчеркнув его значение для всего изучения вопроса о происхождении фибул: «Материалы открытого нами Бернашевского ювелирного комплекса в Среднем Поднестровье позволяют аргументировать местные корни ювелирного дела у восточных славян V–VII вв., в том числе и в изготовлении пальчатых фибул. Это коренным образом меняет ситуацию относительно пальчатых фибул и их распространения в восточнославянском обществе середины и третьей четверти I тыс. н. э.»[268]. Таким образом, хоть восточнославянское происхождение данных фибул надежно установлено, определенные влияния со стороны германцев, скорее всего готов, отмечаемые отдельными археологами, возможно, имели место. Кроме того, археологи отмечают еще одну интересную параллель: «Днепровские бляхи и наконечники с дельфинами очень близки итало-лангобардским гарнитурам типа Jørgensen VGD, относящимся к первой фазе лангобардских древностей, т. е. 570 – 580-х гг. (…) Элементы поясных гарнитур с гравированным растительным декором или его имитацией происходят из кладов Мартыновка, Хацки, Вильховчик. В лангобардской Италии они встречаются в закрытых комплексах вместе с накладками типа Jørgensen VGD с изображениями дельфинов, о которых шла речь выше»[269]. Лангобарды, как известно, были следующей волной германских варваров, появившихся в Италии в VI в.

Если мы обратимся к карте распространения «древностей антов» (рис. 17), то увидим, что в значительной части они были обнаружены не на всей занимаемой антами территории, а в ареале «Русской землей» в узком смысле этого слова. Первым на это обратил внимание Б.А. Рыбаков, на основании этого предложивший изменить название этих артефактов: «В археологическом материале Х – XII вв. мы также не найдем единства лесостепной полосы… Очевидно, для XI–XII вв. единство Южной Руси было только историческим воспоминанием, не находившим себе соответствия в политической и культурной обстановке того времени. Следовательно, для определения времени и условий сложения единства Южной Руси нам необходимо перешагнуть через рубеж летописных и археологических данных Х – XII вв. и отойти на несколько столетий назад. (…) Область пальчатых фибул и других вещей V–VI вв., выделенных А.А. Спицыным, настолько полно совпадает с летописной Приднепровской Русью, что спицынские “древности антов” следует переименовать в “древности русов”, признавая, что русы – часть антов»[270]. Отметил ученый и влияние внешней обстановки на сложение этой общности: «Борьба с гуннами и аварами на всей южной границе восточного славянства, а также начавшиеся в VI в. походы и передвижение славян в глубь Византии перекроили группировки славянских племен. В VI в. юго-западные антские племена были объединены в союз волынян, а на юго-востоке, там, где приходилось прежде всего встречать идущие из степей опасности, сложился союз племен, получивший имя Руси, имя, удерживавшееся за этой территорией спустя шесть столетий. В состав русского племенного союза, несомненно, входили сами русы (росы) и северяне (сѣвер), составившие основное ядро союза. Эти два племени жили общей жизнью, судя по археологическим данным, не менее двух столетий: VI и VII.

Рис. 17. Составленная О.А. Щегловой карта распространения кладов и погребений с вещами типа «древностей антов»: I – клады; II – погребения-ингумации; III – поселения

Возможно, что несколько позднее в русский союз вошли и киевские поляне (“поляне, еже ныне зовомая Русь”)…»[271]

Данный вывод поддержал и П.Н. Третьяков, отметивший, что последующие археологические исследования показали, «что “древности русов” отнюдь не случайны и не безродны. Им соответствуют остатки многочисленных поселений и могильники с трупосожжениями. (…) Отсюда следует, что “древности русов” – это бесспорные памятники славянской культуры»[272]. Он же отметил, что спецификой части данных славянских поселений является керамика реберчатых биконических форм, которую он, в рамках своей собственной концепции, связал с северными областями Поднепровья. «Следовательно, – сделал вывод этот археолог, – общность культуры, связывающая воедино население Русской земли, была результатом общности его происхождения, общности судьбы. Это были племена, расселившиеся в послечерняховский период в плодородных областях Среднего Поднепровья, что в беспокойной обстановке того времени было невозможно без какого-либо союза. И понятно, что этот союз охватывал не только группировки новоселов, но и родственное им население, оставшееся на старых местах. Границы древнейшей Русской земли включали районы Стародуба, Трубачевска, Курска, т. е. охватывали не только Среднее Поднепровье, но и Среднее Подесенье и бассейн Сейма»[273]. Развивая мысли Б.А. Рыбакова, О.В. Сухобоков конкретизировал в этих древностях северянский компонент: «Рассматривая “древности русов”, Б.А. Рыбаков обратил внимание на то обстоятельство, что некоторые клады из восточных районов Левобережной Украины содержат двухспиральные подвески. По его мнению, эти подвески типологически предшествуют спиральным височным кольцам северянского набора украшений XI–XIII вв. Именно такая двухспиральная подвеска была найдена на раннесредневековом поселении позднезарубинецкого времени вблизи с. Спартак в бассейне Десны. Можно предположить, что эти клады, по крайней мере какая-то часть их, принадлежали протосеверянам. По-видимому, именно они оставили открытые поселения в бассейнах Десны, Сейма, Пела, а также бескурганные урновые и безурновые погребения в грунтовых могильниках по обряду трупосожжения около с. Кветунь на Десне и с. Артюховка на Суле»[274]. По поводу «древностей антов» П.П. Толочко отметил, что некоторые из кладов (в селе Вильховчик) были найдены в типичных пеньковских лепных горшках или на пеньковских поселениях[275]. Как следует из карты, на которой обозначены находки древностей антов/русов, некоторые из них были обнаружены не только на территории «Русской земли» в узком смысле слова, но и в Крыму. Последнее обстоятельство вполне соотносится с упоминаемыми там письменными источниками тавроскифами.

Помимо материальных артефактов следует обратить внимание и на религиозный аспект. В свое время С.Н. Азбелев предположил, что по возвращении из Италии Илья Муромец построил на месте будущего Киева церковь Святого Ильи, зафиксированную летописью в эпоху до официального крещения Руси. Хоть эта гипотеза и является излишне смелой и, самое главное, недоказуемой, необходимо признать, что Илья – это христианское имя. Сага о Тидреке Бернском, где главный русский богатырь уже именуется этим именем, предполагает существование общего источника для этой саги и русских былин в достаточно раннее время. К этому следует добавить упоминание богатыря со сходным именем и у Фирдоуси, где он, правда, фигурирует как правитель хазар:

В ту пору владыкой хазар был Ильяс, Потомок царей, чей родитель – Мехрас. (…) Ильяс поражений не знает – коней Он губит, на смерть обрекает мужей[276].

Однако в истории Хазарии отсутствует правитель или богатырь с таким именем, в связи с чем следует признать правильным мнение В.Ф. Миллера и С.П. Толстова, связывавших этого упомянутого в иранском эпосе персонажа с отечественным Ильей Муромцем. При этом следует отметить, что в «Шахнаме» Ильяс не просто отважный воин, а «владыка». Подобное положение героя плохо согласуется с образом «крестьянского сына» русских былин, но зато вполне соответствует описанию Ильи Русского как правителя Греции в саге о Тидреке Бернском. Весьма интересно и имя отца Ильяса – Мехрас, которое является слегка искаженным вариантом имени иранского бога Митры (посвященный ему гимн в Авесте, где он прославляется как бог-воин, помощник в битвах праведным, называется «Михр-яшт»). Хоть Митра изначально и не был у иранцев богом солнца, однако впоследствии при его описании неоднократно использовались солярные эпитеты. Особых солярных черт у былинного Ильи Муромца нет, однако все в той же германской саге он является братом Владимира Красное Солнышко и, следовательно, точно так же должен был принадлежать к солнечной династии славянских князей (подробнее о ней рассказано в моем исследовании о Дажьбоге). Сын Ильи в русских былинах именуется Подсокольничком, что также указывает на какую-то его связь с княжеской династией. Что же касается того, что Фирдоуси называет Ильяса правителем Хазарии, то это может быть объяснено тем, что иранцы познакомились с этим эпическим образом благодаря хазарскому посредству. Если это так, то данное обстоятельство свидетельствует о том, что образ Ильи в отечественном фольклоре существовал как минимум во времена Святослава, то есть в дохристианскую эпоху. Таким образом, имя Ильяс, сын Мехраса, с одной стороны, указывает на тесные славяно-иранские контакты в сфере эпоса (данное обстоятельство было подробно рассмотрено В.Ф. Миллером относительно образа именно Ильи Муромца), так и на достаточно раннее появление христианского имени у главного героя отечественных былин.

Откуда к русам могло попасть это имя в языческую эпоху? Еще А.Г. Кузьмин обратил внимание на то, что арианские черты прослеживаются в Символе веры, помещенном в отечественной летописи в конце рассказа о крещении Владимира: «А в ПВЛ сохранился именно арианский Символ веры. Арианские черты явственно прослеживаются в следующих ее фразах: “Отець, Бог отець, присно сый пребываеть во отчьстве, нерожен, безначален, начало и вина всем, единем нероженьем старей сый сыну и духови… Сын подобосущен отцю, роженьем точью разньствуя Отцю и Духу. Дух есть пресвятый, Отцю и Сыну подобносущен и присносущен”».

О том, что цитированный текст содержит арианские черты, так или иначе говорилось в работах по истории Русской церкви еще в XIX в. Но обычно все сводили к ошибкам переписчиков. Лишь в самом начале XX в. П. Заболотский специально подчеркнул эту проблему. Он сопоставил летописный Символ веры с «исповеданием веры» Михаила Синкелла, помещенным в Изборнике Святослава, и пришел к выводу, что перед летописцем находился не греческий оригинал и не Изборник. «В таком важном произведении, как “Исповедание веры”, где каждое слово имеет значение, – заключал автор, – разумеется, можно бы еще было допустить неважные изменения в способе выражения сравнительно с оригиналом, но допустить такие характерные для известного направления искажения, как вместо различения Бога Отца от Сына и Духа – старейшинство Бога Отца, вместо единосущия Сына и Духа с Отцом – подобосущие, или, наконец, последовательный пропуск свидетельства об антипостасности (нерасчлененности. – А. К.) лиц пр(есвятой) Троицы – всего этого нельзя допустить, как выражения лишь более или менее свободного отношения летописца к оригиналу»[277]. Хоть высказывались мнения, что подобное произошло в результате ошибки переводчика или переписчика, однако согласиться с этим не позволяет как исключительная важность текста, так и то обстоятельство, что в XI в. на Руси проявляются переводные с греческого антиарианские произведения: три «Слова» святого Афанасия Александрийского против ариан, книга «Против Евномия» и послание Амфилохию «О Духе Святом» Василия Великого, «Слова о богословии» Григория Богослова. Это указывает на потребность в развитой и авторитетной аргументации против соответствующих еретических воззрений. Притом дело не ограничилось одной переводной литературой. Прямо против ариан направлено «Слово на похвалу 318 святых отцов» отечественного писателя XII в. Кирилла Туровского. Антиарианская направленность присутствует и в другом труде Кирилла – «Слове о слепце и хромце»[278].

Следует отметить, что учение Ария было осуждено как ересь на Никейском и Константинопольском соборах 325 и 381 гг. Соответственно, ни в момент крещения Руси, ни во время составления летописного текста из Византии оно проникнуть к нам не могло. Однако эта ересь была известна не только на территории империи. В силу большей простоты по сравнению с утвержденным на этих соборах ортодоксальным пониманием Троицы арианство достаточно широко распространилось у различных варварских племен, у которых бытует примерно до VI в. включительно. Так, например, в Испанском королевстве вестготов арианство было осуждено Толедским собором 589 г. Соответственно, появление в древнерусском христианстве арианских элементов объясняется, скорее всего, контактами русов с какими-то носителями этой ереси в IV–VI вв. А.Г. Кузьмин особое внимание обращал на ругов, однако в неменьшей степени арианство было распространено и среди готов. Если мы сопоставим весьма раннее появление в отечественном эпосе христианского имени Илья, утверждения как русских былин, так и германского эпоса о его пребывании в Италии, «поствосточногерманское» влияние на приднепровские фибулы, то все эти непосредственно не связанные между собою факты могут быть объяснены тем, что какая-то часть русов последовала вместе с остготами в Италию, крестилась там, а по возвращении в Поднепровье принесла с собой как элементы арианства, так и итальянский эпизод «биографии» главного героя эпоса, получившего в их творчестве уже христианское имя, а также и отдельные готские влияния на изготовление фибул.

Как уже отмечалось выше, из-за готского вторжения какая-та часть русов была вынуждена отойти на восток. Это стало известно относительно недавно благодаря археологическим исследованиям. Речь идет об именьковской археологической культуре (рис. 18), носители которой, как показал В.В. Седов, впоследствии создали волынцевскую культуру в Днепро-Донском междуречье, ареал которой в значительной степени совпадает с границами «Русской земли» в узком смысле слова[279]. Рассматривая вопрос происхождения именьковской культуры, существовавшей в Среднем Поволжье в III–VII вв. н. э., Г.И. Матвеева в 1981 г. обратила внимание на ее западные истоки, первоначально связав с зарубинецкой культурой. Впоследствии были показаны пшеворские и черняховские параллели данной культуры. Она, а также ряд других археологов обосновали славянскую принадлежность именьковской культуры. Данная точка зрения находит подкрепление и в лингвистических материалах. Согласно В.В. Напольских, в пермских языках имеется ряд праславянских лексических заимствований, которые относятся ко времени до распада пермской этноязыковой общности, то есть они не могут быть датированы позднее середины I тыс. н. э. Заслуживает особого внимания присутствие в перечне этих заимствований лексемы рожь. Как известно, до славянского расселения в восточноевропейских землях рожь не культивировалась. Целый ряд гидронимов Среднего Поволжья, таких как Бездна, Майна, Неясна, Моча, Уса, Сок, Утка, имеют архаичное славянское происхождение. Поскольку часть из них была упомянута уже в труде ибн Фадлана в Х в., Н.В. Беленов констатировал, что «можно уверенно говорить о том, что рассматриваемая гидронимия сформировалась в Среднем Поволжье до X века, а учитывая особенности гидронимии и топонимические закономерности, с большой долей вероятности можно утверждать, что она возникла в добулгарскую эпоху. Славяноязычное население в Среднем Поволжье, обитавшее здесь до прихода булгар, можно идентифицировать либо с именьковской археологической культурой, либо с памятниками типа “городище Лбище”, которые, вполне возможно, оставлены именьковским же этническим элементом на ранней стадии развития». Этот же исследователь обратил внимание на следующие обстоятельства: «1. Архаичные славянские гидронимы в Среднем Поволжье неединичны и образуют ареальную систему, что сводит вероятность случайности их появления к минимуму. 2. Архаичные славянские гидронимы преимущественно локализуются в ареале бассейна Большого Черемшана и смежных территорий, что соответствует постулируемой в археологической литературе региона гипотезе об отступлении в эти места представителей именьковской культуры под давлением булгар»[280].

Рис. 18. Составленная В.В. Седовым карта именьковской культуры: 1 – ареал именьковской культуры; 2 – памятники волжских болгар; 3 – граница Волжскобогарского государства

Г.И. Матвеева отмечала, что часть пришедших с запада носителей зарубинецко-пшеворских культур быстро растворилась в массе финно-угров, однако те из них, кто поселился на левобережье среднего течения Волги, слабо заселенного к моменту их появления, сумели сохранить свою этническую чистоту и однородность. Одним из ранних свидетельств появления пришельцев является Славкинское поселение, которое может быть датировано I–III вв. н. э.[281] Археологическое изучение земледелия именьковской культуры указывает на ее западные параллели: «Земледелие играло значительную роль в хозяйственной системе именьковского населения. Об этом свидетельствуют расположение поселений в благоприятных почвенных условиях, относительно развитый набор земледельческих орудий, многочисленность их на памятниках именьковской культуры. Так, для сравнения с памятников I тыс. н. э., расположенных на территории современной Польши, происходит в общей сложности немногим более 20 экземпляров наральников, с территории черняховской культуры, – около 40, на гораздо более удаленных от центров античной земледельческой культуры территориях Среднего Поволжья, занятых именьковской культурой, количество находок наральников составляет 16 экземпляров. Косвенным свидетельством высокой роли земледелия является наличие на именьковских памятниках ритуальных глиняных «хлебцев», находящих аналогии в черняховской и культурах Прикарпатья и Подунавья VI–VII вв. н. э.

Истоки земледельческих традиций именьковской культуры следует искать среди культур полей погребений первой половины I тыс. н. э. Аналогии именьковским наральникам обнаруживаются на погребениях черняховской культуры. (…) Традиция изготовления железных наральников в III–IV вв. н. э. проникает и в Киевскую культуру, возможно, не без участия черняховского влияния. Вероятно, распространение этого типа орудий в Среднем Поволжье происходит как раз с появлением здесь киевского населения. Аналогичным путем распространяются в Среднем Поволжье и другие важнейшие орудия земледельческого производства, серпы и жернова. Характерно, что наибольшую близость к именьковским обнаруживают серпы колочинской культуры, сформировавшейся на основе киевской культуры во второй четверти V в. н. э.». В заключение Л.А. Вязов отмечает: «Относительно других культур Восточной Европы середины I тысячелетия н. э. земледельческие традиции именьковской культуры можно охарактеризовать как одни из самых развитых»[282]. Другие исследователи подчеркивают прогрессивное влияние именьковцев на местные племена, жившие в бассейне рек Камы и Вятки: «Процессы поступательного хозяйственного развития в Вятском бассейне еще более усилились в период раннего Средневековья. Во многом это ускоренное развитие связано с мощным культурным влиянием, оказывавшимся на туземное население Волго-Камья в целом и населения бассейна р. Вятки в частности пришлыми группами, оставившими в Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье памятники так называемой именьковской АК (IV–VII вв. н. э.). Известно, что именно именьковцы в дополнение к традиционным сельскохозяйственным культурам принесли в Прикамье новые высокоурожайные виды и сорта злаков – пшеницу, рожь, овес, а также горох. Именьковцы также впервые занесли в Прикамье новый прогрессивный способ обработки земли – пашенное земледелие. Заметным было и именьковское воздействие на хозяйство вятского населения в области животноводства. От именьковцев население Вятского бассейна заимствовало более продуктивные и рослые породы скота»[283].

Поскольку носители именьковской культуры расселились на территории Среднего Поволжья именно на тех землях, где тысячелетиями раньше жили балановцы, можно предположить, что место было выбрано не случайно. Если это так, то данное обстоятельство говорит о том, что еще в готскую эпоху приднепровские русы помнили о своей волжской прародине и в момент опасности предпочли вернуться на земли предков. Обычно появление именьковцев на Волге связывают с гуннским нашествием, однако сравнительно недавно Д.А. Сташенков высказал мнение о более ранней датировки возникновения именьковской культуры: «Вероятно, появление основной массы памятников относится к IV в., а судя по радиоуглеродным датировкам материалов из горна Новинковского I селища, отдельным формам сосудов Выползовского селища и особенностями бус, не исключен и III век»[284]. В пользу более ранней датировки этой археологической культуры говорит и упоминавшееся выше Славкинское поселение. Последующие исследования подтвердили предположение, что переселенцы с запада появляются в Поволжье еще до гуннского нашествия: «Исходя из современных материалов можно предполагать существование нескольких волн пришельцев в Поволжье и Прикамье: первая – в середине III в. – следствие появления готов в Причерноморье; вторая – в третьей четверти IV в. – военная активность готов времен Германариха (350 – 375 гг.); третья – в четвертой четверти IV в. – время последствий вторжения гуннов в Европу и появления в Прикамье именьковцев и сопутствующих им групп»[285]. Таким образом, начало переселения предков именьковцев в Поволжье было связано не с гуннским, а с готским нашествием.

Важность именьковской культуры обусловлена и тем, что с ней связаны чрезвычайно ранние дружинные захоронения. На территории Татарии у деревни Тураево был обнаружен могильник конца IV – первой половины V в. н. э., который исследовавший его В.Ф. Генинг еще в 1976 г. назвал захоронениями военачальников. В 11 курганах вместе с умершими было положено 8 мечей, 11 ножей и кинжалов, 8 наконечников копий, 2 шлема, 4 кольчуги, 5 топоров, 10 удил, 7 «кос» (часть исследователей рассматривают их как боевое оружие), множество бронзовых и серебряных пряжек и т. д. Поскольку в одном из курганов была обнаружена именьковская керамика, исследователь связал памятник именно с данной культурой[286]. Последующее изучение некрополя принесло новые факты, подтверждающие этот вывод: «Кроме характерного глиняного сосуда с присущими ему особенностями именьковской керамики из Тураевского кургана есть еще одна категория вещей, указывающая на западное происхождение, – это некоторые типы подвесок. Среди множества вариантов местных форм в бескурганной части Тураевского могильника найдены две подвески явно нездешнего производства – это трапециевидная подвеска, украшенная по краю в характерной манере чеканки с изнаночной стороны и подвеска-лунница с фигурными концами, оформленными трилистниками и гнездами для эмали. Первая из них имеет аналоги в именьковских и зарубинецких материалах, вторая – в киевских и вельбаркских. Скорее всего, именно с миграцией черняховско-вельбаркского населения в конце IV в. в низовья Камы и прилегающее Поволжье связано появление Тураевских курганов и некоторых других памятников Прикамья. Причиной этой третьей миграции черняховцев в Приуралье, вероятно, явилось гуннское нашествие на Восточную Европу»[287]. Следует отметить, что данный некрополь с именьковской культурой роднит и еще одно обстоятельство: исследуя обращение бронзовых слитков в Поволжье и Приуралье, где они выполняли функцию денег, А.Г. Мухамадиев отмечал, что начало этого процесса совпадает со временем появления Тураевского кургана, где были обнаружены наиболее ранние металлические товароденьги в виде бронзовых слитков, и поселений именьковцев, где зафиксированы следы их производства[288]. В.В. Кондрашин отмечает определенное сходства кузнечного ремесла черняховцев и тураевцев. Он также констатировал, что «определенный всплеск кузнечного ремесла в Прикамье в рамках азелинской, мазунинской культур произошел примерно в III–IV вв. н. э. и был связан с приходом сюда групп западного населения, вероятно, с территории распространения пшеворской и черняховской культур»[289]. В связи с тем что норманисты пытаются выдать кузнечную технологию трехслойного пакета в Восточной Европы за результат скандинавского влияния, небезынтересно отметить результаты изучения Тураевского могильника, где «в курганной коллекции присутствуют схемы трехслойного пакета и боковой наварки стального лезвия на железную основу». Тураевский могильник, напомним, датируется концом IV в. У именьковцев трехслойный пакет также присутствовал[290]. Г.И. Матвеева отмечала, что «по погребальному обряду Тураевский могильник имеет сходство с княжескими погребениями пшеворской культуры»[291].

Последние археологические исследования привели к обнаружению в 8 могильниках Среднего Прикамья и бассейна Вятки 18 шлемов (рис. 19, 20). Наибольший интерес в этом отношении представляет Тарасовский могильник II–V вв. в Среднем Прикамье, на территории современной Удмуртии. Все погребения этого могильника, где было обнаружено защитное вооружение, по бронзовым украшениям датируются IV – началом V в. н. э. Поскольку в более ранних памятниках региона ничего подобного не отмечалось, исследователи полагают, «что в IV в. н. э. в Прикамье проникает небольшая, хорошо вооруженная группа населения (возможно, военный отряд). Наличие специфических черт в вооружении (топоры центрально-европейских типов, значительное количество шлемов с лицевым покрытием, кольчуг и панцирей) позволит скорее предположить ее европейское, нежели азиатское происхождение. Достигнув места слияния Камы и Вятки, группа, вероятнее всего, разделилась. Меньшая и, очевидно, более слабо вооруженная часть продвигалась на север по правому берегу Вятки, где была очень быстро ассимилирована местным населением. (…) Большая, наиболее хорошо вооруженная и организованная часть данной группы продвигалась на северо-восток по Каме. Очевидно, вследствие сравнительно большой численности ей удавалось некоторое время (до второй половины V в. н. э.) сохранять своеобразие своей духовной и материальной культуры… Но и здесь идет неизбежный процесс ассимиляции…»[292] Хоть вопрос об этнической принадлежности данной группы авторы статьи оставили открытым, однако несколько ранее Р.Д. Голдина, одна из двух ее соавторов, высказывала предположение о внедрении в первой половине I тыс. н. э. в финно-угорскую среду гото-славянских мигрантов юго-западного происхождения[293].

Рис. 19. Составленная Р.Д. Голдиной и С.Р. Волковым карта находок шлемов в Камско-Вятском бассейне: 1 – Первомайский могильник; 2 – Худяковский могильник; 3 – Суворовский могильник; 4 – могильник Тюм-Тюм; 5 – Тураевский могильник; 6 – Тарасовский могильник; 7 – Нивский могильник; 8 – Кудашевский могильник

Рис. 20. Шлемы из могильников Камско-Вятского бассейна: 1 – Суворовский могильник, погр. 27; вид спереди и сверху; 2 – Суворовский могильник, погр. 30; 3 – Тураевский могильник, курган 7/1а

К этой же группе памятников, оставленных пришлым населением, относится и Кудашевский могильник в Среднем Прикамье, на территории современной Пермской области. Там в погребениях мужчин 20 – 25 лет были обнаружены многочисленные предметы вооружения (железные мечи, кольчуги, панцирь, шлемы, бармицы, наконечники копий, топоры) и элементы поясной гарнитуры (бронзовые, серебряные, железные пряжки; бронзовые накладки; серебряные наконечники ремней). «Изучение гончарной технологии мастеров Кудашевского могильника позволяет утверждать следующее: в качестве исходного сырья использовали глиноподобные илы и природную красную глину. Состав формовочных масс многокомпонентен и отличается наличием в них кальцинированных костей животного. По мнению В.Ю. Захарова, остеологический материал принадлежал мелкому грызуну. Включение мелких кальцинированных костей в тесто сосуда известно по материалам раннеславянских археологических объектов типа Корчак, зарубинецких. А.А. Бобринский связывает данную традицию с особым, ритуальным назначением посуды. Кроме того, примесь кальцинированных костей обнаружена Н.П. Салугиной при изучении коллекций керамики именьковских памятников». На основании этих и других данных О.А. Казанцева пришла к следующему, важному для нас выводу: «Кудашевский могильник является уникальным археологическим источником Прикамья, отражающим сложный процесс взаимодействия этносов (местных и пришлых) в эпоху Великого переселения народов. Пришлая группа населения, вероятно, имеет “западные” истоки и может быть связана с именьковской (праславянской) культурой. Предварительная датировка могильника – IV–V вв. н. э.»[294]. В высшей степени интересно, что подобных захоронений с таким количеством оружия нет в синхронных памятниках Восточной Европы, связываемых как со славянами, так и с готами. Данное обстоятельство показывает, что проникшая в Волжско-Камский регион группа именьковцев не только была вынуждена вооружаться, но и имела возможность класть дорогостоящее оружие в могилы своих соплеменников. Следует отметить показательную особенность расселения именьковцев в данном регионе: «Однако дальнейшее продвижение угров в низовья Камы “уперлось” в северную границу территории расселения носителей именьковской археологической культуры. “Именьковцы”, освоив территории вокруг Камского устья, с востока, севера и запада огородились цепью городищ, ставших непреодолимым барьером на пути продвижения других племен в Среднее Поволжье. Сами они на контакты с соседями, по-видимому, шли неохотно. Во всяком случае, исследования Г.И. Матвеевой показывают очень слабые следы активного культурного обмена носителей именьковской культуры с приуральскими уграми и прикамскими финно-уграми»[295]. Как отмечает А.В. Богачев, на севере, на правом берегу Нижней Камы, славяне буквально «ощетинились» цепью городищ-крепостей, что представляет разительный контраст с минимальным количеством укреплений на границе с турбаслимским населением (по его мнению, данная культура принадлежала поздним сарматам), с которыми у именьковцев были хорошие отношения[296]. Следует сделать вывод, что Прикамье, по всей видимости, имело для именьковцев большое значение.

Чем объяснить подобную концентрацию предметов вооружения, явно выделяющего этот регион на фоне остальной лесной зоны Восточной Европы? Вполне возможно, причину этого следует искать в достаточно ранних торговых связях Прикамья с югом. Связи Приуралья с Кавказом и Причерноморьем прослеживаются по меньшей мере с начала I тыс. до н. э.[297] Позднее в том же регионе были обнаружены различные серебряные вещи из сасанидского Ирана: «По данным В.Ю. Лещенко, в верхней излучине Камы… обнаружено 59 кладов, подавляющая часть которых происходит из Ирана и Византии. Для сравнения приведем расчеты О.Н. Бадера: всего в Пермском Прикамье найдено до 150 предметов. Но эта цифра не окончательная. По подсчетам автора статьи, в 1950 – 1990-е гг. было обнаружено еще 24 предмета. (…) Большинство находок восточного серебра относится к V–VII вв. нашей эры»[298]. В других работах упоминается 187 различных серебряных сосудов, найденных в 123 пунктах Прикамья, а также обнаруженных там более 200 сасанидских драхм, около 300 византийских и около 20 хорезмийских монет[299]. Предварительные подсчеты показали, что из всего поступившего в Прикамье дальнего импорта драгоценной посуды византийская составляет чуть более 15 %, сасанидская – 16, вся остальная – около 70 % – связана с Средней Азией, причем наибольшее количество серебряных сосудов происходит из Согда и восточных районов Средней Азии[300]. Б.И. Маршак отмечает, что одно сасанидское блюдо из Камского региона датируется III в., но у него на оборотной стороне имеется надпись согдийским курсивом, датируемым не ранее V в. Три из пяти персидских сосудов IV в. тоже снабжены согдийскими надписями их владельцев, за одним исключением более поздними, чем сами иранские сосуды. Ещё три согдийские надписи обнаружены на сасанидском серебре V–VII вв. По его мнению, согдийские купцы, доминировавшие тогда на Великом шёлковом пути, получили возможность покупать эти блюда и чаши у кочевников, которые в IV–V вв. воевали с Сасанидами за власть над Тохаристаном (древней Бактрией). Когда кочевники выбросили на рынок награбленные сокровища сасанидских наместников, то серебро, видимо, стало настолько дешёвым, что обмен художественных изделий из него на меха сделался выгодным. Около 510 г. белые гунны-эфталиты, до этого нанесшие ряд поражений Ирану, который был вынужден платить им регулярную дань, подчинили себе Согд. В результате после 500 г. сасанидское серебро снова подешевело, а обмен между охотниками и согдийскими купцами стал более регулярным. В это время императором Византии был Анастасий, и, видимо, не случайно именно его штампы распознаются на самом раннем византийском сосуде из бассейна Камы[301]. Правда, по мнению Р.Д. Голдиной, их поступление следует датировать ближе к VII в.: «Картографирование ранних кладов и монетных находок свидетельствует, что восточное серебро попадало первоначально к населению бассейна р. Сылвы (неволинская АК) и лишь затем в Верхнее Прикамье (ломоватовская АК). В первом регионе известны 13 пунктов находок монетного серебра с 408 монетами византийского, сасанидского и среднеазиатского происхождения, из которых 98 экземпляров связаны с погребальными памятниками. В ареале ломоватовской культуры известны 15 памятников с находками 82 монет, из которых 49 связаны с могильниками. (…) Наиболее показательна ситуация с сердоликовыми бусами. Массовое производство последних было налажено в Иране и прекратилось с арабским завоеванием в 642 г. Поступление их в Прикамье шло параллельно с притоком большей части монетного серебра и предметов торевтики. В материалах неволинских могильников сердоликовых бус обнаружено 569 экземпляров…»[302] В другом месте своей статьи исследовательница пишет, что престижные ценности из дальних областей шли в Прикамье мощным потоком в V в. и особенно в VI–VIII вв. А.Г. Мухамадиев на основании нумизматических данных определяет начало этого процесса несколько ранее и отмечает, что наиболее ранние сасанидские монеты, найденные в Поволжье и Приуралье, относятся к IV–V вв., а основная их масса датируется V–VII вв. «Таким образом, более обильное поступление в Поволжье и Приуралье сасанидских драхм, как и хорезмийских и византийских монет, относится к VI в. и, несомненно, связано с развитием ранних товарно-денежных отношений в данном регионе».

Активное участие в этой торговле принимало и население именьковской культуры: «Особенно интенсивное поступление драгоценного металла отмечается в VI в., что было обусловлено многими причинами, в частности оживлением торговли и обмена в поселениях т. н. именьковцев…»[303] С. Кляшторный и П. Старостин также отмечают важную роль именьковцев в данной торговле: «Есть основание полагать, что значительная часть пушнины из более северных регионов на юг проходила через поселения именьковской культуры»[304]. Последние исследования также подтверждают важную роль именьковцев в складывавшейся системе международной торговли: «В связи с этим следует обратить внимание на ареал распространения именьковской культуры (Среднее Повожье и Нижнеее Прикамье), где выявлен, на наш взгляд, представительный комплекс сасанидских монет (10) сер. V – сер. VI вв. Необходимо отметить, что именьковские общины активно контактировали в Среднем Поволжье с кочевым населением, рассматриваемым исследователями преимущественно как раннеболгарское. Таким образом, по Волге в таёжное Прикамье проникало также и сасанидское (особенно монетное) серебро к VI – первой половины VII вв., выбросы которого в Закавказье, как и ираклийских серебряных гексаграммов и сосудов, были значительны. Основными посредниками этого торгового потока, очевидно, были ранние болгары в период существования Великой Болгарии (вторая-третья четверти VII в.), а затем, с возникновением Хазарского каганата, именно они могли оставаться важным связующим звеном в торговле с таёжными областями Приуралья, вплоть до формирования государства Волжская Булгария в Х в.»[305]. Говоря о Средней Волге, Вятке и Каме, И.В. Петров приводит следующую статистику: «Начало обращения восточного серебра на данном денежном рынке восходит к VI–VII вв., когда выпадают 4 клада (308 экз.) и 59 отдельно поднятых монет. Размер 3 кладов не превышал 100 монет (Чердынский, 534 г. – 12 экз.; Строгановский, 594 г. – 11 экз.; Шестаково, 610 – 641 гг. – 21 экз.)»[306].

В обмен на что население этого региона получало восточное серебро в виде сосудов и монет? Практически все исследователи исходят из того, что концентрация богатств является следствием пушной торговли. А.Г. Мухамадиев еще в 1990 г. писал: «Первые известные науке монеты появляются в Поволжье и Приуралье в III–IV вв. Как и другие привозные вещи, они оплачивались местным товаром, в основном пушниной»[307]. Шестнадцать лет спустя Б.И. Маршак предложил следующую периодизацию этапов истории функционирования Мехового пути в Восточной Европе:

«Первый. Конец IV–V вв. – это время первых контактов среднеазиатских купцов с северными охотниками в Прикамье.

Второй. Конец V–VI вв. Преобладают среднеазиатские купцы. Византия втягивается в торговлю с Севером серебряными сосудами.

Третий. Первая половина VII в. Расцвет всей торговли с Прикамьем. Согдийцы начинают экспорт своих собственных сосудов в дополнение к персидским и византийским.

Четвертый. Конец VII–VIII вв. Прекращается византийский импорт. Хорасан и Мавераннахр наиболее активны. Приобье втягивается в торговлю мехами за серебро»[308].

Поскольку меха можно было добывать почти всюду на севере, а сасанидское серебро концентрируется лишь в ограниченном регионе, можно предположить, что торговля велась в первую очередь мехом соболя. Данное животное обладает наиболее редким и ценным мехом. Соболь преимущественно водится в Сибири, а в Европе в Пермской и восточных частях Вятской, Вологодской и Архангельской губерний[309]. Однако самый лучший мех этого животного добывался лишь на Печоре и в Уральском Прикамье. Это обусловлено тем, что только там в Европе растут сибирские кедры, орехами которых питается этот промысловый зверь. Именно там археологи отмечают наиболее активную промысловую охоту на пушных животных во всей Восточной Европе. «На протяжении длительного времени население Прикамья с особой настойчивостью добывало пушных зверей (50 – 70 %)», причем доля куньих на различных городищах VI–XIV вв. составляла от 22,2 до 26,4 %[310]. Поскольку на рубеже IV–V вв. мода на меха возникает в Западной Римской империи, Д.А. Мачинский и В.С. Кулешов предполагают еще и западное направление торговли мехом соболя из этого региона. Опираются при этом они на один фрагмент описания Скандзы у Иордана: «Другое племя, живущее там же, – суэханс; они, подобно турингам, держат превосходных коней. Это они-то [суэханс?] и пересылают посредством торговли через бесчисленные другие племена сапфериновые шкурки для потребления римлян и потому славятся великолепной чернотой этих мехов. Племя это, живя в бедности, носит богатейшую одежду». В суэханс эти авторы видят свеонов, которых отождествляют как с росомонами Иордана, так и с излюбленными ими гребцами-руотси, которые якобы уже во II в. проложили путь из Средней Швеции в Прикамье[311]. Понятно, что последнее утверждение ничем не подтверждается и является лишь плодом буйной фантазии авторов. Как видно из приведенного фрагмента Иордана, точно неясно, какое именно племя осуществляло торговлю мехами – суэханс или тюринги. В пользу первых говорит лишь упоминание бесчисленных других племен, но оно может быть лишь оборотом речи. Отождествляя суэханс с росомонами, Д.А. Мачинский и В.С. Кулешов нисколько не смущаются тем, что последние точно так же фигурируют в труде Иордана, у которого нет ни малейшего намека на то, что это было одно и то же племя.

Что касается торгового пути из Прикамья на запад, то он действительно существовал, но был проложен отнюдь не скандинавами. «Среди находок Любши – детали т. н. “наборных поясов”, известных в Прикамье VI–VII вв. Эти же поясные наборы представлены в поселениях Поозерья. (…) Детали “неволинского пояса” обнаружены в ладожской сопке № 140… Д.А. Мачинский обратил внимание на мощный “импульс” распространения этих поясов из Прикамья в бассейны Оки и Верхней Волги, в Эстонию и Южную Финляндию, а оттуда – в Среднюю Швецию; в Финляндии дата этих находок 650 – 700 гг., в Прикамье – 650 – 730 гг….распространение их – проявление активности восточнофинских купцов – permi, бродячих торговцев-коробейников; название происходит от вепсского Per-maa, “задняя земля, земля за рубежами, украина”, исходного для обозначения “Пермь”.

Существование этих связей между Пермью, Ладогой и Финляндией (Швецией) документирует еще одна из “случайных находок” в урочище “Сопки” (Заморье) на ладожском левобережье Волхова, ранняя равноплечная фибула. Аналогичная фибула в могильнике Юлипяя в юго-западной Финляндии была найдена вместе с “неволинским поясом” и двушипным ангоном-дротиком (такой же дротик происходит из раскопок Ходаковского в “Полой сопке”), что позволяет предположить раннюю дату ладожских сопок и связь их с формированием трассы культурных взаимодействий: Прикамье – Южное Приладожье – Средняя Швеция. Фибула этого круга (как и поясная накладка) есть в раннем слое Труворова городища…»[312] Могильник Старой Уппсалы с поясными накладками неволинского типа раньше датировался V в., однако, как показал М.М. Казанский, на самом деле может быть отнесен только к VII в. По мнению многих исследователей, контакты по направлению Кама – Волга – Волхов – Балтика осуществлялись в эту эпоху в виде цепочки контактов между соседними народами, когда крайние звенья – свеи и пермяки – могли и не подозревать о существовании друг друга. В пользу этого говорит и тот факт, что данные пояса в неволинской культуре являются частью женского костюма, а на берегах Балтики они «меняют пол» и попадают в инвентарь уже мужских погребений[313]. В другой своей работе этот исследователь констатирует, что «камско-приуральские влияния, маркируемые археологическим материалом, достигают к V в. территории Западной Финляндии», а находка наконечника неволинского пояса в Эстонии относится к VII в.[314] Одними поясами торговля не ограничивалась: в результате сопоставления находок некоторых вариантов восточных бус с находками поясов неволинского типа шведский археолог Ю. Каллмер пришел к выводу, что приток в Скандинавию данных восточных бус и неволинских поясов был связан с торговой деятельностью купцов из Волго-Окского междуречья или Камского бассейна[315]. Неволинская культура, к которой принадлежали пояса, маркирующие путь на запад, сформировалась в середине I тыс. н. э. и исчезла по невыясненным окончательно причинам в IX в. Аналогичные неволинским бронзовые украшения были найдены на поселениях и в могильниках следующих территорий: Верхнее и Нижнее Прикамье, Сибирь, Припечорье, Южный Урал, Удмуртия, Верхнее Поволжье и Поочье, Приладожье и Повычегодье, Скандинавия, Причерноморье и Приазовье. «Судя по находкам, бронзовые украшения являлись предметом достаточно интенсивной торговли с населением Повычегодья, Поочья, Поволжья, Скандинавии и ряда других территорий. На наш взгляд, именно торговля составляла основу взаимоотношений жителей этих регионов и неволинцев, отправляющихся на запад»[316]. При этом «на сравнительно небольшой территории неволинской культуры (протяженность с севера на юг – около 150 километров, с запада на восток – чуть более 100 километров) обнаружено 20 кладов престижных ценностей. В действительности число их было больше в несколько раз, что свидетельствует о неспокойной ситуации в Сылвенском поречье во второй половине I тыс. н. э.»[317].

Как видим, даже материалы более поздней эпохи не подтверждают проникновение шведов в Прикамье, а данные археологии и лингвистики говорят скорее об активности торговцев с Востока в VII в. в западном направлении. Будь норманисты последовательны и подходи они к истории Скандинавии с теми же критериями, которые применяют к русской истории, им следовало бы признать, что в курганах Уппсалы были погребены пермяки, правившие шведами. Окончательно показывают несостоятельность гипотезы Д.А. Мачинского и В.С. Кулешова данные о происхождении названия «соболя» в европейских языках. Само славянское слово соболь родственно др.-инд. cabalas «пестрый, пятнистый», причем именно из славянского оно было заимствовано западноевропейскими языками[318]. Поскольку в других славянских странах соболь не водится, речь может идти только о заимствовании из древнерусского, что признает даже норманистка Е.А. Мельникова: «Уже в VIII в. оно широко представлено в западноевропейских письменных источниках: др. – в. – нем. zobel, англ. sable, лат. sabellum и др. Предполагается, что источником др.-исл. safali (др. – шв. sobel) является ср. – н. – нем. sable или ср. – в. – нем. zobel, заимствованное, в свою очередь, из древнерусского. Однако др. – шв. форма не соответствует ни др.-исл. safali (следовало бы ожидать сохранения корневого – a-), ни нижненемецкой, но более точно отражает др.-рус. соболь с выпадением или редукцией безударного гласного и сохранением корневого – o-»[319]. Необходимо отметить, что данные лингвистики говорят не только о самом непосредственном отношении русов к меховой торговле, но и о том, что они включились в нее достаточно рано: др. – в. – нем. zobil – «соболь» зафиксировано в письменном источнике уже в 767 г., и точно такое же происхождение имеет др. – в. – нем. kursina «меховой кафтан» < др. – русск. кързъно[320]. Последнее заимствование также охватывало достаточно большой ареал: средневековое латинское слово crusna, crusina, древнесаксонское kursinna, старофризское kersua[321]. Одежду из соболей могли позволить себе только высшие сословия. Известно, например, что епископ Линкольнский подарил английскому королю Генриху I (1100 – 1135) мантию на подкладке из черных соболей, стоившую огромную по тем временам сумму в 100 фунтов. Таким образом мы видим, что славяне не только «стояли у добычи» соболей в Прикамье, но именно от славян западноевропейские народы узнали само название данного меха. М.М. Казанский обратил внимание, что появление на Западе славянского названия соболя совпадает со временем резкого возрастания добычи куньих в Прикамье[322]. Й. Херрман полагает, что перевалочной гаванью пушной торговли из Балтийского моря в Западную Европу с первой половины IX в. стал Хедебю, а в более ранний период такое положение занимал Рерик[323]. С наибольшой степенью вероятности ободритский Рерик отождествляется с Гросс-Штрёмкендорфом, основанным в 735 – 736 гг.[324] Весьма показательно, что заимствованный из славянского (по мнению В.В. Напольских, балто-славянского) языка и связанный с пушной торговлей термин присутствует уже прапермском языке. Это konз «пушной зверёк: белка, песец; кошка» (удм. koni «белка; денежная единица, копейка» (> kondon «деньги», где – don = dun «цена»), коми kan «кошка» (диал. также – «vulva»); (вым., иж., печ. нвыч., уд.) kin «песец» < прапермское konз). Источником этого заимствования могло стать балт. – слав. kounia (праслав. kuna, kunica «куница, кошка, пушной зверёк»; vulva, «девушка»; балт.: лит. kiaunе, kiaunis, прус. caune, лтш. cauna, caune «куница», лтш. kuna, kunina «сука»)[325]. Данное заимствование в прапермском языке, как и ряд других, В.В. Напольских связывает именно с именьковской археологической культурой.

Приведенные выше данные позволяют по-новому взглянуть и на известия мусульманских авторов о трех центрах русов. Впервые о трех групах русов упомянул восточный географ ал-Балхи, который ок. 920 – 921 гг. написал «Карту климатов». Сочинение это не сохранилось, однако ок. 930 – 933 гг. его обработал и пополнил новыми материалами выходец из Южного Ирана ал-Истахри. В его труде наши предки описаны следующим образом: «Русы. Их три группы (джинс). Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба, и он (город) больше Булгара. И самая отдаленная из них группа, называемая ас-Славийа, и (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и олово (свинец?).

И русы – народ, сжигающий своих мертвых…» Продолжателем ал-Истахри был Ибн Хаукаль, который не только сам путешествовал по южному побережью Каспия, где непосредственно общался с беглецами из Хазарии, но и, весьма вероятно, специально собирал для багдадских Аббасидов информацию о северных народах. В своем описании он следует предшественникам: «И русов три группы. (Первая) группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куйаба, и он больше Булгара. И группа самая высшая (главная) из них, называют (ее) ас-Славийа, и царь их в городе Салау, (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе, городе их. И достигают люди с торговыми целями Куйабы и района его. Что же касается Арсы, то я не слышал, чтобы кто-либо упоминал о достижении ее чужеземцами, ибо они (ее жители) убивают всех чужеземцев, приходящих к ним. Сами же они спускаются по воде для торговли и не сообщают ничего о делах своих и товарах своих и не позволяют никому следовать за собой и входить в страну свою. И вывозят из Арсы черных соболей, черных лисиц и олово (свинец?) и некоторое число рабов. Русы – народ, сжигающий своих мертвых…» Автор анонимного сочинения «Худуд ал-алам» добавляет следующую интересную подробность: «Артаб – город, где убивают всякого чужестранца и откуда вывозят очень ценные клинки для мечей и мечи, которые можно согнуть вдвое, но, как только отводится рука, они принимают прежнюю форму».

Абу-л-Хасан ал-Надживани констатировал: «Из Арсы вывозят черного соболя, свинец и олово»[326].

К более позднему времени, середине XII в., относится сочинение ал-Идриси: «Русов три группы. Одна их группа называется равас, и правитель ее живет в городе Кукийана. Другая их группа называется ас-Салавиййа, и правитель ее живет в городе Салав. Этот город (стоит) на вершине горы. Третья группа называется ал-Арсанийа, и правитель ее пребывает в городе Арса.

Город Арса – красивый укрепленный город на горе, и местонахождение его – между (городами) Салав и Кукийана. От Кукийаны до Арсы четыре перехода, а от Арсы до Салав четыре дня (пути). Купцы-мусульмане из Арминиййи доходят до Кукийаны.

Что касается Арсы, то шайх ал-Хаукали сообщает, что никто из чужеземцев туда не проникает, так как они обязательно убивают всякого чужестранца, входящего к ним, и (поэтому) никто не отваживается войти в их землю. От них вывозят шкуры черных леопардов и черных лисиц и свинец – все это (вывозят) от них купцы (из) Кукийаны. Русы сжигают своих мертвых, а не зарывают их в землю»[327].

Что касается первых двух центров русов, то большинство исследователей полагает, что речь идет о Киеве и области ильменских словен до возникновения там Новгорода. Локализация третьего центра вызвала самый большой разброс мнений. Его пытались отождествить с Арзамасом (Х.Д. Френ, д’Оссон, П. Савельев), Рязанью (А.А. Шахматов, Д. Щеглов), Пермью (Ж.Т. Рено, Д.А. Хвольсон, Р. Хенниг), Тмутараканью (В.А. Пархоменко, Д.И. Иловайский, С.В. Юшков, В.В. Мавродин, А.Н. Насонов, В. Мошин, Г.В. Вернадский), городом в Крыму (А.И. Соболевский), Ардатовом в Мордовии (П.П. Смирнов), Артынским заводом в Красноуфимском уезде (В. Булыгин), городом на Оке (А.Л. Монгайт, В.Ф. Минорский), районом Ростова – Белоозера, возможно, Сарским городищем (А.П. Новосельцев), Ростовом (Д.А. Мачинский), Северо-Восточной Русью (И.В. Дубов), антами (Л. Нидерле, Б.А.Рыбаков – последний впоследствии выдвинул предположение, что Арта – это Родень на устье Роси), Скандинавией или Данией (Ф. Вестберг), Рюгеном (И. Хрбек, С.Н. Азбелев), мордовской эрзей (Т. Левицкий). Как видим, недостатка в разнообразных версиях нет. Но если обращаться не только к одним созвучиям, а постараться выделить ключевые признаки, которые могут определить положение Арты-Арсы, то к их числу в первую очередь следует отнести торговлю черными соболями и оловом, на что указывают наиболее ранние мусульманские авторы. Понятно, что упоминание черных леопардов у ал-Идриси относится уже к фантазии последующих переписчиков. О черных лисицах другие авторы также ничего не сообщают. О другой статье экспорта из Арты ал-Идриси говорит как о свинце, однако, как отмечает И.Г. Коновалова, арабское слово расас в его сочинении хоть и обозначает «свинец», но ранее употреблялось и в значении «олово»[328].

Относительно черных соболей выше уже говорилось, что единственным местом в Европе, где водятся лучшие породы этого зверя, является только Печора и Уральское Прикамье. Если обратиться ко второй характеристике Арты, то, собственно, в Восточной Европе месторождений олова и свинца нет. Олово относительно недавно было обнаружено в Армении, однако в целом Кавказ чрезвычайно беден им и в древности импортировал данный металл извне[329]. За пределами нашей страны еще в древности разрабатывали оловянные месторождения в Британии. Однако еще одним источником этого металла, притом более близким, был Урал. В бронзовых изделиях IV–IX вв. из этого региона содержалось от 14,3 до 23,3 % олова. Покрытие предметов тонким слоем олова говорит о том, что жители Северного Предуралья той эпохи знали этот металл и в чистом виде. Кроме того, на реке Илыч, притоке реки Печоры, была найдена пластина из олова вместе с измельченным оловом. На основании этих фактов А.А. Иессен и А.В. Шмидт пришли к выводу, что в Северном Предуралье «олово было хорошо известно и применялось в чистом виде начиная с указанной эпохи V–VIII вв. н. э. Эти факты следует сопоставить с приведенным свидетельством Ибн-Хаукаля об Арте, а также с таким обстоятельством, как предоставление Строгановым в 1574 г. права обработки меди, олова, свинца и серы “на Тахчеях и на Тоболе реке”, что свидетельствует, во всяком случае, о наличии у Строгановых каких-то данных в пользу возможности добычи олова на северо-востоке. Наконец, можно упомянуть и указание петровского времени о необходимости посылки экспедиции на Северный Урал ввиду наличия там оловянных руд»[330]. Последующие исследования показали весьма раннее использование олова племенами Приуралья: «Топоры группы 5 выделяются из топоров рассматриваемых групп тем, что металл их легирован оловом (девять орудий из десяти). Топоры группы 5 распространены главным образом в Приуралье, верховьях реки Урал, бассейне Камы. Самые западные находки топоров этого вида обнаружены в Волго-Окском междуречье. (…) По находкам топоров в комплексах Царева кургана на Тоболе, Ибракаевского клада и клада у пос. Майоровское группа 5 связывается с андроновскими и срубными племенами Южного Приуралья. (…) Как было указано выше, топоры группы 5 являются единственными орудиями этой категории Уральской ГМО, металл которых, независимо от его месторождения, легирован оловом. Олово, очевидно, было редким металлом, доступным лишь немногим племенам Приуралья»[331]. По мнению С.Н. Кореневского, эти топоры группы 5 могут датироваться XIV–XII вв. до н. э.

Следует особо подчеркнуть, что в отношении именьковской культуры имеются непосредственные доказательства использования ее ремесленниками как свинца, так и олова. А.Г. Мухамадиев обратил внимание на бронзовые слитки, выполнявшие у именьковцев роль денег: «Компоненты сырья для отливки бронзовых слитков поступали, видимо, с Урала, с племенами которого именьковцы имели прочные контакты. Отличительной особенностью было то, что они изготовлялись ремесленниками не по заказу, как другие предметы, а на продажу тем, кто искал готовое сырье для отливки разных изделий. Так постепенно слитки становятся “товарами товаров”, т. е. посредниками при обмене. (…) Слитки представляли собой металлические палочки квадратного сечения приблизительно 1×1 см и длиной до 20 см». В Щербетском поселении именьковцев была даже обнаружена мастерская по изготовлению бронзовых слитков: «Некоторые достаточно крупные именьковские поселения VI–VIII вв., такие, например, как Щербетское на Волге недалеко от Булгара, с мощным культурным слоем и бронзолитейными мастерскими, где изготовлялись слитки – металлические деньги, напоминают уже настоящие раннефеодальные города». Именно там был найден целый клад бронзовых слитков в количестве 73 экземпляров. «Бронзовые слитки щербетского клада представлены трехгранными брусками длиной около 18,5 см и весом от 70 до 11 г. Химический состав однороден и представляет собой четырехкомпонентный сплав сложной латуни. Медь в слитках является основой сплава (62 – 64 %), а в каждом из проверенных слитков цинк постоянно присутствует в количестве 30 %. Количество олова колеблется от 0,8 до 2 %, свинец присутствует в количестве 4 – 5 %. (…) Слитки имели определенный вес. Из 69 целых слитков 45 экз. (т. е. более половины) весят от 98 до 106 г, с преобладанием веса 102 – 106 г (29 экз.)»[332].

Данная находка примечательна не только тем, что показывает использование именьковскими мастерами олова и свинца. Вес бронзовых слитков был не случаен, и, как полагает А.Г. Мухамадиев, при их изготовлении за основу, по-видимому, была принята сасанидская весовая система: «Весовая драхма в 4,26 г, как и сасанидские монеты второго периода (весом 4,19 – 4,30 г), как нам представляется, имеет прямую связь с весом бронзовых слитков. Бронзовые слитки были рассчитаны в 25 весовых драхм (4,26×25=106 г), или как одна четвертая более крупного стандартного веса в 426 г (фунт)»[333]. Однако при исследовании текста Русской Правды исследователи уже давно установили, что в основе ее денежной системы также лежало следующее соотношение: 1 древнерусская гривна = 25 кун[334]. Как показал В.Л. Янин, эта древнерусская монетная система возникла во время присутствия в Восточной Европе дирхема африканской чеканки, преобладавшего в обращении в конце VIII – первой трети IX в. Процент этих монет в русских кладах резко сокращается и сходит на нет уже в середине 20-х гг. IX в. Хоть вес древнерусской счетной гривны составлял уже 68,22 г, что было обусловлено весом африканского дирхема, однако лежащее в основе определения его веса соотношение с иностранными монетами было точно таким же, как и у именьковцев. Кроме того, сравнительно недавно, в 2004 г., на берегу Ильменя близ впадения в озеро реки Веряжи был найден слиток «киевского типа» весом 108,876 г, изготовленный из сплава меди и олова. По мнению В.Л. Янина, он исполнял функцию гири, являясь весовом эквивалентом стоимости в арабском серебре сорока звериных шкурок. Время изготовления этого слитка он датировал X в.[335] Вес новгородской находки весьма близок весу именьковских слитков, что, возможно, также указывает на связь между обеими системами. Даже если признать последнее обстоятельство случайным совпадением, остается фактом единый принцип организации именьковской и древнерусских денежных систем, хоть первая ориентировалась на вес сасанидских, а вторая – на вес африканских монет. То обстоятельство, что как на Волге, так и на Днепре и Волхове при определении собственной денежной единицы в качестве эквивалента брали именно 25 импортных монет, указывает на генетическую связь между обеими системами.

Что же касается времени и территории обращения именьковских слитков, то археологические данные в очередной раз показывают достаточно тесные связи Поволжья и Прикамья: «В хронологическом отношении обращение слитков охватывает большой временной отрезок. Для Среднего Поволжья он ограничивается III–VII вв. (…) Началом обращения бронзовых слитков условно можно назвать III в. Он знаменует собой начало правление династии Сасанидов и начало проникновение в Поволжье и Приуралье сасанидского металла, под воздействием которого здесь возникла собственная денежно-весовая система. Но фактически в обращении бронзовые слитки появляются, видимо, не ранее середины IV в…. Обращение слитков в Среднем Поволжье, видимо, ограничивается VII в. – временем появления, может быть, еще не очень интенсивного, но уже монетного обращения. На территории севернее Камы обращение слитков, по-видимому, сохранилось сравнительно дольше. Например, в городище Идна-Кар слиток обнаружен в слое Х – XI вв., а в городище Гурья-Кала – в слое XI–XII вв.»[336]. Хоть А.Г. Мухамадиев связывает прекращение обращения слитков в Среднем Поволжье с появлением монетного обращения, однако есть не меньше оснований связать его с исчезновением в регионе самой именьковской культуры.

Таким образом, на основании двух ключевых характеристик Арсы, а именно вывоза из нее черных соболей и олова, есть все основания локализовать ее в Перми или Предуралье. Каждый из этих двух признаков и так был редким сам по себе, а их одновременное сочетание делало такой вывод еще более убедительным. Другие отмечаемые восточными авторами характеристики третьего центра русов также соответствуют реалиям именьковской культуры. В ней господствовало трупосожжение, а утверждение мусульманских авторов о закрытости Арсы и убийстве всех приходящих туда чужеземцев соотносится с той отмеченной В. Ивановым особенностью именьковцев, что они неохотно шли на контакты с соседями.

Как было показано выше, некоторые ученые локализовали Арту в Предуралье еще в XIX в., однако принять этот вывод мешало то обстоятельство, что никаких славян в этом регионе в эпоху, предшествовавшую созданию Древнерусского государства, там известно не было и до недавнего времени считалось, что на этих территориях славяне появляются лишь в ходе новгородской колонизации. С течением времени стало ясно, что проникновение славян в этот регион началось гораздо раньше, чем это считалось прежде. На основании последних исследований сотрудники Археологического музея Удмуртского государственного университета констатировали: «Фиксируется по меньшей мере три волны миграций в Прикамье: две осуществились преимущественно прото-славянскими группами, первая – в III в., вторая – в конце IV в., в южные районы Прикамья и на Вятку и третья волна в Северное Прикамье угорским населением (саргатская культура Зауралья) также в конце IV в. (…) Во второй половине III–IV вв. в Прикамье и на Вятке появилась значительная группа древнеславянского населения. Они оказали влияние на совершенствование железоделательного и бронзолитейного производств финно-угров»[337]. Подтверждают эти выводы археологов и данные гидронимии. Русским названиям главных рек региона Вятка и Чепца соответствуют удмуртские Ватка и Чупчи. Последние гидронимы не объясняются ни из удмуртского, ни из иных финно-угорских языков. На то, что удмуртская этимология реки Вятка невозможна и данное название является славянским, причем очень древним по происхождению, неоднократно обращали внимание лингвисты[338]. О том, что аналогичная картина наблюдается и в отношении названия Чепцы, сравнительно недавно написал С.В. Ухов. Данный исследователь датировал заимствование гидронима Чепца в праудмуртский язык промежутком с V по X в. и связал присутствие обоих славянских гидронимов с именьковской культурой. Из этого же наблюдения следует и славянская принадлежность существовавшей на верхней Чепце в V–IX вв. поломской культуры и связанной с ней чепецкой культуры (Х – XIII в.)[339]. Различные следы весьма ранних славянских (которые он дипломатично именует балто-славянскими) заимствований в удмуртском (к числу которых относятся такие важные понятия, как земля, гора, луг, гриб, вырубать, делать зарубку, рожь, спорынья, гусь, прясть, выйти замуж), были выделены и В.В. Напольских[340]. Подтверждают это и данные антропологии. Исследователи давно отметили, что значительную роль в формировании населения Волжской Булгарии внесли племена так называемой танкеевской группировки, археологически увязываемые с областью распространения поломско-ломоватовских памятников бассейна реки Чепцы, Верхнего и Среднего Прикамья. В основе физического облика танкеевцев лежал европеоидный антропологический тип, характерный для местного населения Среднего Поволжья и Прикамья. В результате «серии Волжской Булгарии по морфологическим особенностям разделяются так, что выделяются две большие группы, одна из которых объединяет более массивные, широколицые, с налетом монголоидности серии, а вторая – грациальные, умеренно или узколицые… Сам факт выделения двух полюсов, вокруг которых группируются краниологические материалы: с одной стороны, могильники ранних булгар, а с другой, Танкеевский могильник, хорошо увязывается с выводами археологии». Предпринятое С.Г. Ефимовой картографирование показало, что удлиненная форма черепной коробки была характерна для районов, примыкающих к Волжской Булгарии с запада и северо-востока; аналогичным образом дело обстояло и с узколицестью. В средневековых захоронениях Биляра и могильника на Бабьем бугре в Булгаре фиксируется узколицый долихокранный тип, который, как отмечает исследовательница, достаточно близок костромским кривичам и вятичам[341]. Поскольку у именьковцев господствовало трупосожжение, краниологические данные последующей булгарской эпохи тем более важны, поскольку показывает присутствие присущего русам антропологического типа как на Волге, так и в Прикамье, равно как и его близость вятичам. Это обстоятельство объясняет наличие этого типа у части современных татар, равно как и присутствие у них гаплогруппы R1a, данные о чем приводились в предшествовавшей книге.

Таким образом, единственное существенное возражение, препятствовавшее локализации Арсы в Прикамье, снимается. Необходимо отметить, что в мусульманской средневековой литературе имеется как минимум два свидетельства, подтверждающие столь северное расположение третьего центра русов. В одной из рукописей ал-Истахри говорилось о том, что «земля Apтa прилегала к северной необитаемой пустыне»[342]. Более поздний автор Димешки констатировал: «Автор “Нузхат ал-муштак фи-хтирак ал-афак” сообщает, что в его время существовало четыре вида славян: С. лавиййа, Б. расиййа, К. рак. риййа, Арсаниййа. Все они носят названия по имени своей земли, кроме Арсаниййи. Любого чужестранца, приходящего к ним, они пожирают, ибо живут как дикие звери в дремучих лесах у Окружающего моря»[343].

Обратим внимание еще на ряд обстоятельств, подтверждающих предложенную локализацию третьего центра русов. И.В. Дубов подчеркивал, что основной точкой, откуда велись все наблюдения о землях славян и финно-угров, для мусульман был Булгар, где арабы часто бывали. Артания была для них далекой и загадочной страной – никто из них там не был и, конечно, не потому, что жители убивали всех иноземцев, а по той причине, что в ту эпоху Булгар был конечным центром исламского мира. Далее начинались «нецивилизованные», с точки зрения мусульман, земли, где путешествовать было опасно. Торговцы из Артании спускались в Булгар вниз по воде. Последнее обстоятельство говорит о том, что данным водным путем могли быть Волга, Ока и система Белой – Камы.

Следует также принять во внимание, что Киев и Новгород являлись двумя основными центрами, вокруг которых складывалось древнерусское государство. Никакого третьего центра, сопоставимого с ними по значимости и влиянию, отечественные летописи в ту эпоху не знают. Это обстоятельство можно истолковать двояко: либо летописцы по каким-то соображениям ни разу не упоминали Арту-Арсу, либо она уже не существовала ко времени возникновения и в первые века Древнерусского государства. В пользу последнего объяснения говорит тот факт, что уже начиная с Х в. Древнерусское государство начинает ввозить олово из Центральной Европы[344]. По всей видимости, последнее обстоятельство было обусловлено тем, что Волжская Булгария перерезала контакты Киева с Предуральем, в результате чего русы были вынуждены искать новые источники этого металла.

В пользу западной локализации Арты нередко указывали то обстоятельство, что «Худуд ал-алам» сообщала о вывозе мечей из третьего центра русов. Поскольку под ними исследователи понимали каролингские мечи, из этого делался вывод о западном местоположении этого центра или, по крайней мере, его торговых связях с Западной Европой. Однако в ходе последних археологических исследований на территории Прикамья было обнаружено 118 мечей, относящихся ко II–VI вв. н. э. С учетом того что в эти и последующие века в лесной зоне европейской части Восточной Европы счет обнаруженных мечей идет на единицы, это чрезвычайно много. Едва ли правильным будет предположить, что жившие там племена не знали этого оружия, однако только обитатели Прикамья в ту эпоху были достаточно богаты, чтобы класть его в погребения вместе с умершими. Об их явном богатстве красноречиво говорит и то, что часть этих мечей была изготовлена с использованием технологии получения тигельной стали, применявшейся в Индии, Сирии и ряде других стран Востока, но неизвестной в тот период в Европе. С.Е. Перевощиков и О.О. Малых отмечают, что достаточно вероятно то, что это были мечи, откованные из так называемой дамасской стали, а не продукция местных мастеров. Они также обращают внимание на то, что «с появлением в III–IV вв. инокультурного населения в Прикамье появляются изделия из нехарактерных для Предуралья материалов. Речь идет об изделиях из халцедона (сапфирина) и раковин моллюсков Turbomarmatus семейства Turbinidae, обитающих в тропических частях Тихого и Индийского океанов. К III–IV вв. относится меч, откованный из заэвтектоидной стали, погребения 94-го могильника Тюм-Тюм.

Вполне возможно, что пришлое население могло иметь контакты со странами Востока и именно там были изготовлены мечи из заэвтектоидной стали. К тому же в IV–V вв. в Прикамье появляются мечи с рюмкообразными навершиями, которые могли иметь восточное (сасанидское) происхождение. (…) Как показывает металлографическое исследование материалов Тарасовского могильника, в среде прикамского населения находились в употреблении мечи различного качества: от высококачественных цельностальных мечей, которые могли быть откованы в специализированных производственных центрах стран Востока, до мечей, откованных по технологиям, позволяющим предположить местное происхождение оружия»[345]. Вполне возможно, что эти мечи, в том числе и самые высококачественные, впоследствии и были одним из предметов торговли, произведя большое впечатление на восточных авторов. Что же касается местного кузнечного производства именьковцев в Прикамье, то на его высокий уровень неоднократно обращали внимание различные исследователи. В своей диссертации, посвященной именно этому предмету, В.В. Кондрашин констатировал: «При сопоставлении характеристик железообработки выясняется, что именьковское Прикамье являлось своего рода центром (одними из центров) кузнечного производства с довольно прогрессивной производственной традицией, в то время как кузнечные традиции более южных памятников на этом фоне выглядят несколько отсталыми»[346]. О весьма развитом кузнечном деле у именьковцев говорит тот факт, что номенклатура его изделий насчитывала 31 наименование. Сравнение их изделий с аналогичной продукцией финно-угров показало, «что племена именьковской культуры обладали более развитым техническим строем, чем угро-финские племена Поволжья V–VII вв.»[347]. На это же обстоятельство обращал внимание и П.Н. Старостин: «По сравнению с предшествующими племенами на Нижней Каме носители именьковской культуры произвели серьезный сдвиг в развитии и обработке железных изделий»[348].

Теперь, когда мы рассмотрели все упоминающиеся в письменных источниках характеристики третьего центра русов, обратимся к его названию. Из-за особенностей написания в восточных источниках оно может переводиться на русский язык как Арта или Арса. Что касается первой формы, то в древнеиранском языке оно означало «справедливость», «божественный порядок», «символ доброго начала в мире»[349]. И.С. Брагинский подчеркивает многоуровневость смыслов, заключенных в этом термине: «Арта – это и название божества, сына Ахуры, и образ духа огня, и функция этого божества – наилучшего распорядка, и самый распорядок, и справедливость, правдивость, и благое поведение»[350]. И.М. Дьяконов констатирует, что это слово принадлежит к древнейшему пласту Авесты – священной книги зороастризма: «Есть и черты, специфически свойственные только языку Авесты и не встречающиеся ни в каких позднейших иранских диалектах, по крайней мере систематически (например… aša<arha<rta “правда, магическая сила правдивого слова”)»[351]. Согласно наблюдениям Э.А. Грантовского, иранские имена с arta/rta фиксируются ассирийскими текстами с IX в. до н. э. Таким образом, если верен первый вариант перевода, то он указывает на весьма ранний период славяно-иранских контактов, отмечавшихся как в предыдущей, так и в этой книге. Необходимо подчеркнуть, что именно в пермском говоре слово арт означает такие понятия, как «толк, сметливость, рассудительность» («У него нет арту и этого сделать») или «толк, лад, смысл, уменье» («И на это-то у него арту не стало»)[352].

Что же касается второй формы, то она упоминается отечественными летописями, но не в древнерусскую эпоху, а во время усиления Москвы и создания единого централизованного государства. Под 1379 г. летописец отмечает, что «вятчане ходиша ратью в Арьскую землю и избиша разбоиников ушкуиников и воеводу ихъ Рязана изънимавше убиша»[353]. Рассказывая о покорении Вятки и близлежащих городов (речь идет не о племенной территории племени вятичей, а о притоке Камы, реке Вятке, и стоявшем на ней одноименном городе), летописец отмечает, что московский великий князь Иван III в 1489 г. отправил туда войско, которое «вятчанъ к целованью приведоша, и арянъ к ротѣ приведоша, а вятчанъ бол(ь) ших людеи всѣх и з женами, и з дѣтми изведоша, да и арьских кн(я) зеи. И княз(ь) велики… торговых людеи вятчанъ в Дмитрове посади, а арьских кн(я) зеи княз(ь) велики пожаловалъ, отпустилъ их въ свою землю…»[354]. Если аряне были подданными арских князей, то мы видим, что летопись не только отличает их от вятчан, но и фиксирует между обеими группами и религиозное различие: если первых московские воеводы приводили к крестному целования, то вторых – к роте, то есть присяге по языческому обычаю. В том же источнике интересующее нас название упоминается в другом месте. Рассказываю об очередной смене власти в Казанском ханстве, летописец отмечает, что после того, как Мамук шибанский изгнал ставленника Ивана III Махмет Аминя из Казани, новый правитель «приде въборзѣ под Арскии городок. Арьские ж(е) князи града своего не здаша, но бишася с ним крѣпко»[355]. Его местоположение «История о Казанском царстве» описывает так: «Тои бо острогъ стары, Арескъ зовомъ, здѣланъ аки градъ твердъ…. стоитъ от Казани 60 верстъ, въ местехъ (з) ело крѣпкихъ и въ непроходимыхъ, въ деберхъ и въ блатахъ, единемъ путемъ къ нему притти и отоити»[356]. По имени этого города вся местность называлась Арской страной[357]. Как отмечают исследователи, в составе Казанского ханства существовало удельное Арское княжество, правители которого носили имена Богодан, Явуш[358]. Весьма показательно, что имя первого арского князя типично славянское. В самой Казани имелись Арские ворота и, за восточной стеной казанского посада, Арский луг, на котором хан и казанские татары отмечали свои праздники[359]. Следует отметить, что образ последнего вошел и в русский фольклор, отразившись в загадках. Исследовавшая их В.В. Митрофанова отмечала, что «“Арское поле” – деталь общерусская, встречается в загадках, записанных в самых различных областях, часто в сочетании с татарским или ногайским рубежом»[360]. В другом случае этот образ фигурирует в загадке про смерть («На поле арском стоит древо чубаданска, никто его не обойдет – ни царь, ни царица, ни красна девица»), а в одной сказке, возможно, в качестве синонима райской песни («Поточки царски поют песни арски»). Кроме того, выражение «арские люди» в старину использовалось для обозначение марийцев[361]. Впрочем, данный термин относился не только к ним: в грамоте 1542 г. (или 1546) упоминаются арские татары: «У слобожан в станех в Чисте и в Верховине арские татарове и отяки и чювашане деревни покинули тяглые…»[362] В чувашском и татарском языках арами называются также и удмурты. Память арской части этого народа связывает происхождение своих предков с Арсой близ Казани: «По преданиям кукморских, мамадышских удмуртов, “их предки пришли из-под Арска (иногда: “из-под Казани”, “с берегов Камы”) лет 500 назад и более тому назад; “Арчалан удмурт эксэй пукиз” (В Арске сидел (восседал) удмуртский царь); в Арче же было общеудмуртское моление; была война с татарами (или русскими) и удмурты ушли из-под Казани и Арска за Вятку, часть осталась на этой земле”. (…) Вопреки историческим свидетельствам, в среде местных удмуртов держится мнение о том, что война была между татарами и удмуртами и что из Арска их предков вытеснили татары. Возможно, это еще отголоски более древних эпох, когда на берегах Волги и Камы появились первые тюрки и начались столкновения за место жительства»[363]. У удмуртов этот город был важным религиозным центром: «После захвата Арска войсками Ивана Грозного еще очень долгое время, вплоть до 30-х годов ХХ в., выборные люди приезжали на моления под Арск…» В связи с культом тура у балановцев в Поволжье следует отметить, что к арской группе удмуртов относится и род Туръя[364]. Создается впечатление, что по Арсе получали свое название различные народы, жившие в Поволжье.

Не исключено, что сам интересующий нас термин существовал в регионе весьма рано. Хазарский царь Иосиф в Х в. так описывал подвластные ему племена: «Вот их имена: Бур-т-с, Бул-г-р, С-вар, Арису, Ц-р-мис, В-н-н-тит, С-в-р, С-л-виюн»[365]. Буртас, первый упомянутый народ, мусульманские авторы помещали на Волге между булгарами и хазарами. Волжские булгары также одно время были вассалами Хазарии, однако уже в 922 г. принимают ислам. С-вар традиционно понимается как Сувар, город волжских булгар, а арису – как мордву-эрзя. Дальнейшие названия интерпретируются как черемисы, вятичи, северяне и славяне. Понимание арису как мордва-эрзя является возможным, но не единственным. В.В. Напольских полагает, что по особенностям написания это не могло быть наименованием эрзя, и предлагает считать данное название как два этникона: Ар(у) и (В)ису, причем под первым он понимает территорию Прикамья[366]. Если же это название связано с Арсой, то это говорит о том, что оно существовало в Поволжье как минимум с хазарской эпохи. В любом случае в период возвышения Москвы Арса фиксируется отечественными летописями как около Казани, где в древности проходила южная граница расселения именьковцев, так и близ Вятки – на другом конце ареала распостранения этой культуры. Таким образом и наиболее ранние упомянутые топонимы с данным корнем позволяют связать название третьего центра русов с именьковской культурой.

Весьма интересное сообщение встречается нам в Никоновской летописи: «Кiй княжаше въ родѣ своемъ и ратоваше многи страны… Идущу же ему и з вои, на Болъгары ходивъ, и прiиде къ Дунаю, и възлюби мѣсто и създа градъ, хотя тамо сѣсти съ роды своими, и не даша ему тамо живущеи, всегда рати сотворяюще; градище же то и донынѣ нарицается тамо живущiими Дунаичи Кiевець. Таже на Воложскiа и Камскiа Болгары ходивъ и побѣди, и возвратився прiиде въ свой градъ Кiевъ, и ту животъ свой сконча…»[367] Если известие о том, что Кий пытался закрепиться на Дунае и основал там городок, названный его именем, восходит к ПВЛ, то информация о его походе на восток уникальна и в других летописях больше не встречается. Поскольку перед этим стоит известие о дунайском предприятии Кия, предположение о том, что летописец просто перепутал дунайских и волжских болгар исключается – сразу после Дуная текст совершенно четко упоминает Волгу и Каму. Однако, если следовать наиболее распространенной датировке жизни Кия, исключается и его война с волжскими булгарами, поскольку последние к тому времени просто еще не успели переселиться на Волгу. Вполне возможно, что несохранившийся источник последнего летописного известия знал какое-то предание об успешном походе жителей Среднего Поднепровья в Волжско-Камский регион и, поскольку оно относилось даже для него к каким-то древним временам, отнес его к самому первому из известных ему правителей Киева, то есть к основателю города. Археологические данные показывают, что это был не поход, а переселение части жителей, состоявшийся задолго до времени жизни Кия. Однако впоследствии вынужденное переселение превратилось в победоносный поход, приуроченный летописцем к самому первому полянскому князю. Несмотря на эти неточности, данный летописный текст указывает на наличие в средневековой Руси представления о какой-то весьма ранней связи между Средним Поднепровьем и территорией именьковской культуры.

По всей видимости, в сложении именьковской культуры приняли участие представители ряда племен, вынужденные покинуть свои родные места в связи сначала с готским, а затем и с гуннским нашествиями, однако среди них были и русы. Как уже отмечалось, праславянские лексические заимствования в пермских языках связываются с именьковцами. В этой связи важным представляется наблюдение, сделанное О.Н. Трубачевым: «Заслуживают внимания данные пермских языков, где лексика этого корня – коми роч “русский”, удм. зуч “русский” – столь однозначна семантически. Эти пермские названия русского возводятся еще к общепермскому roč, которое объясняется заимствованием из прибалтийско-финского, а именно – из уже известного нам названия “жителя Скандинавии” – фин. Ruotsi “Швеция” или его древней формы. От внимательного глаза, однако, не может ускользнуть заминка, возникающая оттого, что засвидетельствовано только значение “русский”, а не “житель Скандинавии”, почему пытаются прибегнуть к компромиссу буквально в том смысле, что “первоначально слово roč в пермском языке-основе могло обозначать прибывшего из других краев чужеземца…”. Все-таки немаловажно знать при этом, что, как полагают специалисты, прапермская общность распалась около VIII века.

Произошло это вследствие экспансии на Волгу тюркских народов и вызванного ею переселения предков коми дальше на север уже с VІ – VІІ вв. Генезис прапермского roč “русский” разумно датировать, таким образом, временем до расселения…»[368] Сам филолог связывал это общепермское слово с индоарийским населением Причерноморья, однако, на мой взгляд, гораздо более естественно связать это обозначение русов с именьковцами, с которыми племена пермской общности могли контактировать непосредственно во время их проживания на Средней Волге и Каме, а не с далеким от них причерноморским населением. По этому поводу в своей статье В.В. Седов отметил: «Если это так, то этот этноним мог быть известен и среди славян Среднего Поволжья. Русью могла именоваться какая-то значительная часть населения именьковской культуры. Только от этого населения еще до распада прапермской общности этот этноним мог получить известность среди финских племен Волго-Камья»[369].

Подтверждают эти соображения и данные генетики. Согласно дополнительной таблице 4 к статье 2015 г. П. Андерхилла и др., в Удмуртии R1a-M558, эта гаплогруппа Словена и Руса, составляет 11,1 %, в то время как R1a-M458 полностью отсутствует.

В связи с определенной географической локализацией Арты-Арсы восточных источников следует вспомнить, что в скандинавской мифологии присутствует образ Страны великанов – Рисаланда (Risaland). Некоторые исследователи полагают, что это название также связано с Русью. Отметим, что у скандинавов имелась достаточно развитая терминология для обозначения великанов (ётуны, турсы, тролли) и появление нового термина riser для их обозначения вполне могло было быть обусловлено дошедшими до Скандинавии преувеличенными слухами о существовании где-то далеко на востоке Арсы, славянское население которой соседним финно-уграм вполне могли представляться гигантами. Уже в Младшей Эдде говорится, что «Тор держал путь на восток, в Страну Великанов. Дошедши сперва до моря, через море глубокой переправился и, ступив на берег», долго шел через большой лес, пока не прибыл в город Утгард, где потерпел поражение в состязании с его правителем[370]. В «Саге об Ингваре Путешественнике» ее герой, прожив три зимы у Ярицлейва в Гардарики и узнав, «что с востока по Гардарики текут три реки», решает отправиться в плавание на восток по самой большой из них, первым делом сталкивается с великаном – обладателем серебряного котла. Анализируя этот сюжет, Г.В. Глазырина отмечает, что «не случайно встреча героя с великаном происходит вскоре после отплытия из Руси, поскольку, согласно представлению древних скандинавов об ойкумене, где-то рядом с Русью находилась Страна великанов – Рисаланд (Risaland)». О соседствующем положении этих стран свидетельствует, например, «Сага об Одде Стреле», герой которой совершает путешествие в Бьярмаланд (регион на севере Восточной Европы), а оттуда попадает в Рисаланд. В «Саге о Самсоне Прекрасном» местонахождение Рисаланда определено так: «На восток и к северу по Восточному Пути»[371].

В «Саге о Йоне Хитром», сохранившейся в рукописи 1400 г., упоминается Холмгард (Новгород), Галиция (Галич), Кеногард (Киев) и Руцаланд (Ruzaland – Русь), Кирялаланд (Карелия), Рисаланд (Risaland), Квенланд (страна квенов, то есть Финляндия). По мнению О. Прицака, название «Русь» в этой саге встречается дважды: один раз как Руцаланд и один раз как Рисаланд. В первый раз она (Руцаланд) упоминается в связи с Киевом, что, очевидно, имеет отношение к Киевской Руси XI–XII вв. Однако во втором случае (Рисаланд) она упоминается в связи с такими северными странами, как Карелия и Финляндия, что, по его мнению, является реминисценцией названия Волжского каганата Русь, существовавшего в IX в. Другая «Сага о Торстейне Беармагне» датируется концом XIII в. Герой ее попадает в Аустрвегр (буквально «Восточный путь» – так скандинавы называли земли к востоку и юго-востоку от Балтийского моря): «На следующее утро Торстейн решил обследовать ту местность. Он встретил очень высокого мужчину, который представился ему такими словами: “Меня зовут Годмунд, и я правитель Глезисвеллира (“Янтарный край” – место в Прибалтике, с которыми в некоторых скандинавских сагах связываются важные известия о религии прибалтийских русов. – М. С.). Эта страна находится в зависимости от Рисаланда (Risaland)… Соседняя страна называется Ётунхейм. Там правит король, которого зовут Гейррьод. Мы подчиняемся ему и являемся его данниками. Моим отцом был Ульвгединн Траусти; он тоже носил имя Годмунд, потому что так звали всех, кто правил Глезисвеллиром”»[372]. Если в первом случае Рисаланд фигурирует на севере, где-то между Карелией и Финляндией, то вторая сага указывает, что Глезисвеллир, располагавшийся где-то на территории современной Латвии, находился в зависимости от Рисаланда. Другие источники не подтверждают этого, однако чисто географически из верховья Волги можно попасть в верховье Западной Двины и оттуда на побережье Балтики. Теоретически возможно допустить существование торгового пути, который соединял различные центры русов в раннем Средневековье. Если это так, то это объясняет один из возможных путей поступления соболей из Прикамья в Европу. Торговля ими как с Западом, так и с Югом способствовала ускоренному развитию местного общества. Касалось это не только материальной стороны быта, но и социальных отношений: «Престижные ценности из дальних областей шли мощным потоком в V в. и особенно в VI–VIII вв., и включение прикамского населения в крупномасштабную международную торговлю служило серьезным источником обогащения знати и создавало условия для социальной стратификации общества. Знать накапливала дорогую утварь, монеты, украшения»[373]. Применительно к именьковцам А.Г. Мухамадиев считает возможным говорить даже о возникновении городов: «Некоторые достаточно крупные именьковские поселения VI–VIII вв., такие, например, как Щербетское на Волге недалеко от Булгара, с мощным культурным слоем и бронзолитейными мастерскими, где изготовлялись слитки – металлические деньги, напоминают уже настоящие раннефеодальные города»[374].

Ряд данных позволяют сделать определенные выводы и о верованиях именьковцев. Выше уже отмечалось, что среди русского населения Верхокамья были записаны былички про Елисну. Это говорит о присутствии в данном регионе культа Велеса и его женской ипостаси, что неудивительно, если принять во внимание то, что впоследствии на Руси Велес почитался как бог богатства. В ходе исследования Кирбинского городища выяснилось, что в именьковское время на площадке его мыса располагалось святилище. В центре его находился толстый столб, возможно идол. С южной, восточной и северной сторон его окружали столбы и очаги, с помощью которых жрецы могли определять фазы движения Луны и Солнца. Исследование линий, соединяющих эти объекты, показало земледельческий характер праздников, совпадающих с теми, которые впоследствии отмечались на Руси. Это в первую очередь Ярилин день (6 – 8 июня) и Иван Купала. С земледельческими работами связана и линия, указывающая на день 1 сентября. Еще один азимут отмечал восход солнца 8 – 9 октября[375]. На Руси впоследствии считалось, что 1 сентября должно быть теплым, как прощальный привет уходящего лета, что подтверждалось поговоркой: «Теплик держится – ушедшему лету вслед кланяется». С принятием христианства к этой дате был приурочен день Андрея Стратилата, а народная примета утверждала, что теплый ветер способствует дозреванию овса: «Стратилатов день приспел – овес поспел»[376]. Этнографы отмечают, что подобные пословицы были распространены на Руси всюду, где выращивался овес. Была известна эта культура и именьковцам. Как отмечал В.В. Седов, на территории именьковской культуры широко культивировались просо, пшеница, полба, ячмень, рожь, овес и горох[377]. Что касается 8 октября, то уже в христианскую эпоху на Руси данный день был посвящен Сергию Радонежскому, а в народном сознании был связан с началом зимы и приметами: «На Сергия зима начинается, а с Матрены зимней (22/9 ноября) устанавливается»[378]. В предыдущей книге был показан весьма высокий уровень астрономических знаний балановского жречества, и много веков спустя мы видим его следы уже у именьковцев.

С гуннами оказалась связана история не только южной части русов, но и Прибалтийской Руси. В своем труде Саксон Грамматик сообщает о том, что датский конунг Фротон III развелся с дочерью царя гуннов. Последний, чтобы отомстить за ее честь, заключает союз с королем восточной страны Олимаром (rege Orientalium Olimaro). Союзники в течение двух лет готовятся к войне с данами. В свою очередь, Фротон III в преддверии решающей битве набирает свое войско из данов, норвежцев и соседних славян. Он посылает своего советника Эрика разведать боевой порядок врагов, и тот нашел Олимара, получившего под свое командование флот, недалеко от Руси (Ruscia), в то время как царь гуннов ведет сухопутное войско[379]. Рассказывая королю об увиденном, Эрик говорит, что видел шесть королей, каждого со своим флотом, и каждый из этих флотов состоит из пяти тысяч кораблей, а на каждом корабле находится триста гребцов. По его совету Фротон III собрал свой флот и захватил острова, лежащие между Данией и Восточной страной. Победив сначала меньшую часть флота русов, даны затем вступили в бой с основными силами противника на море: «После этого двинулись на Олимара, который из-за неповоротливости его массы предпочитал выдерживать натиск врага, а не наступать на него. Было замечено, что корабли рутенов сбились с порядка и плохо управляются из-за высокого расположения гребцов. К тому же большое количество сил не принесло им пользу. В самом деле, хотя численность рутенов была необычно велика, они отличались более числом, чем доблестью, и уступили победу крепкому меньшинству данов. Когда Фротон захотел вернуться назад в свое отечество, он пережил неслыханные препятствия на своем пути. Весь залив моря был покрыт многочисленными телами убитых, не менее, чем обломками щитов и копий, разбросанных морским приливом. Из-за этого гавани были не только тесными, но и зловонными. Корабли задерживались, так как они увязали среди трупов. Невозможно было отогнать веслами или оттолкнуть копьем разлагавшиеся и плывущие вокруг тела, и вскоре после того, как одного отталкивали, другой, подкатившись, ударялся о корабль. И можно ли поверить, что развернулась война с убитыми, это была диковинная война против трупов». В результате этой битвы пали «все короли рутенов, кроме Олимара и Даго»[380].

Побежденным племенам Фротон III установил законы, касающиеся погребения павших в этой войне, оплаты воинов и правил заключения брака: «После этого Фротон созвал племена, которые победил, и определил согласно закону, чтобы всякий отец семейства, который был убит в этой войне, был предан захоронению под курганом со своим конем и всем снаряжением. Если же кто-то из грабителей могил касался их из преступной жадности, он наказывал их не только смертью, но и тем, что не предавал их трупы земле, дабы лишить их могильной насыпи и посмертных жертв, так как он считал справедливым, чтобы осквернитель чужого праха не получил никаких воздаяний и обрек собственное тело той участи, которую он приготовил другому. Тела же каждого центуриона или сатрапа должно было сжечь на воздвигнутых кострах в собственных кораблях. Тела рулевых должны были предаваться пламени по десяти на корабле, но каждый павший герцог или король должен был сжигаться на своем собственном корабле. Он пожелал, чтобы совершенно точно осуществлялись погребения павших, дабы не допустить одинаковых для всех погребений без различия. (…) И он установил, чтобы рутены по правилам данов вели войны и чтобы никто не женился на некупленной жене, так как считал, что покупной брак будет более прочным, более надежной будет верность брака, скрепленного платой. Если кто-то осмелится совершить насилие над девушкой, то должен нести за это наказание, заключавшееся в отсечении частей тела, и нарушение брака расценивалось в тысячу талантов. Он еще постановил, чтобы каждый, определенный в военную службу, стремился бы к славе испытанным способом: нападал бы на одного, выдерживал бы бой с двумя, уклонялся бы от схватки с тремя, не стыдился бы убегать от четырех. Также он назначил новый обычай платы воинам, чтобы он соблюдался всеми подданными. Он распорядился давать отечественным и местным войскам в зимнее время по три таланта серебра, простым или наемным – по два, не состоящим на военной службе или завершившим военную службу – не более одного. По этому закону он признал несправедливым, когда ценится положение воина, а не его мужество; он мог осудить такой подход как очевидную ошибку, потому что он ведь предпочитал родственным связям действительные заслуги». Конечно, более чем сомнительно, чтобы датский конунг занимался установлением правил жизни для побежденного противника, скорее всего, Саксон Грамматик просто описал известные ему обычаи рутенов, приписав их установление мудрой деятельности своего короля.

После этой морской победы за Фротоном III следовали тридцать королей, «связанных с ним дружбой или повиновением». Поскольку содержать собранное им большое войско становилось все труднее, часть этих вассальных правителей датский король отправил собирать провиант в Норвегию, на Оркады и в Швецию, причем в последнюю был послан Олимар. При выполнении этого поручения он победил там не только трех местных королей, но также покорил Эстонию, Курляндию и Финляндию с островами, лежащими между ней и Швецией. Тем временем король гуннов собрал свои войска и двинулся на Фротона III. Когда противники сошлись, произошло решающее сражение: «Такая бойня началась в первый день этой битвы, что три великие реки Руси были засыпаны трупами наподобие мостов, став доступными и переходимыми. И на пространстве, какое может преодолеть лошадь за три дня, можно было видеть человеческие трупы»[381]. На седьмой день битвы пал король гуннов, а сто семьдесят королей, служивших ему, сдались датчанам. После этой великой победы Фротон III распределил подвластные ему земли между покорившимися ему правителями, обложив их данью. Олимара он назначил в Холмгардию, Онева – в Коногардию, Дагу поручил управление эстами, а остальных королей назначил в Саксонию, Швецию, Лапландию и на Оркадские острова. «Так королевство Фротона включало в себя Русь (Rusciam) на востоке, а на западе граница шла по Рейну»[382], – заключает Саксон Грамматик описание великой державы данов.

Чтобы оценить степень достоверности этого сообщения датского хрониста, необходимо принять во внимание ту атмосферу, в которой создавалась та сага, которая и легла в основу всего этого повествования. Во время всеобщего страха перед гуннами (в немецком языке название «исполин» или «великан» было образовано именно от имени этих азиатских кочевников – нов. – в. – нем. Hune[383]) любая локальная победа над ними неизбежно превращалась в эпическом творчестве в эпохальную судьбоносную битву, в которой участвовали десятки, если не сотни королей, кровь лилась рекой, а трупы запруживали реки. Таким образом, если датчанам удалось в ту эпоху одержать победу над каким-нибудь гуннским отрядом, эта победа в их сагах неизбежно должна была разрастись до масштабов, более подходящих описанию мировой войны, а не отдельного сражения. То, что Саксон Грамматик описывает войну с гуннами спустя семь столетий после того, как это племя было грозой всей Европы, неизбежно вызывает сомнение в точности излагаемых им фактов. Однако непосредственный современник тех событий и участник посольства к гуннам византийский писатель V в. Приск Панийский сообщает, что власть Аттилы распространялась на «острова на Океане», под которыми современные исследователи понимают датские острова[384]. Данное свидетельство современника показывает, что экспансия кочевников была устремлена не только на юг, но и на север Европы. Погребения гуннов или перенявших их культуру других племен начала V в. обнаружены около Кракова, Висбадена, Майнца, Вормса и Страсбурга[385]. Все это подтверждает известие датских саг о войне с гуннами. Поскольку активность Аттилы была обращена преимущественно сначала против Восточной, а затем и против Западной Римской империи и более или менее подробно была описана римскими авторами, а также принимая во внимание, что в «Деяниях данов» говорится о гибели в сражении гуннского короля, то Аттила не мог быть воевавшим с данами правителем гуннов. Следовательно, описанная Саксоном Грамматиком война могла произойти до правления Аттилы, то есть во второй половине IV – начале V в., либо сразу после его смерти, когда в 454 г. подчиненные кочевникам германские племена восстали и их коалиция во главе с гепидами нанесла гуннам сокрушительное поражение в битве при Недао в Паннонии, в которой пал старший сын Аттилы Эллак. После этого гунны оставляют Центральную Европу и уходят в Причерноморские степи.

Если гунны собирались воевать с данами, то союз с другим морским народом им был весьма желателен. Указание Приска Панийского о распространении власти Аттилы на «острова на Океане» подтверждает это предположение. Очевидно, что конница гуннов, сколь бы многочисленна она ни была, сама по себе не была страшна жителям островов и привести их к покорности мог только флот или, по крайней мере, угроза его применения. Тот факт, что применительно к гуннской эпохе «Деяния данов» говорят о русах как о главных противниках данов на море, указывает на то, что, скорее всего, именно благодаря флоту наших далеких предков Аттиле и удалось установить свое владычество над островами Балтийского моря.

Целый ряд моментов в описании Саксоном Грамматиком перипетий этой войны представляет интерес. Как мы могли убедиться, русы в данном фрагменте снова описываются как морской народ, обладающий достаточно большим флотом, численность которого по законам эпического жанра преувеличивается. Из текста неясно, контролировали ли они острова между Данией и Прибалтикой, однако указание на то, что датчане, плывя сражаться с ними, захватили эти острова, позволяет высказать такое предположение. В его пользу свидетельствует и имя второго короля русов, Даго, поскольку такое же название носил второй крупный эстонский остров, расположенный севернее Эзеля. Утверждение автора хроники о том, что «корабли рутенов… плохо управляются из-за высокого расположения гребцов», были неповоротливыми и потому разбиты данами, корабли которых хоть уступали противнику по числу, но зато превосходили их в маневренности, наводит на мысль, что флот рутенов состоял в основном из торговых судов, более приспособленных для перевозки людей и грузов, чем для ведения войны. Этот фрагмент хроники подтверждает сделанный в предыдущей книге на основании данных языкознания вывод о доминировании с древности русов в торговле на Балтийском море.

Весьма показательно, что в данном фрагменте «Деяний данов» упоминаются флоты шести королей, из которых по имени называются только два. Хоть из дальнейшего описания Олимар и выглядит наиболее значимым из них, однако хронист уже ничего не говорит о его верховенстве над остальными правителями русов и, в отличие от Траннона, не характеризует его как «самовластца». Вполне вероятно, что все это говорит о некоем ослаблении единой верховной власти в Прибалтийской Руси. Имя нового правителя имеет весьма прозрачную славянскую этимологию. В древнерусском языке слово олъ, равно как и оловина, олуй, означало хмельной напиток из ржи, ячменя и т. п.[386] Известны и образованные от этого корня древнеславянские имена Олей, Олий, Олуй, Олуевич. Что касается второй половины имени древнего короля русов, то у Саксона Грамматика она дается в латинизированной форме, а к исходному варианту ближе форма Алимер в мекленбургской генеалогии. Она показывает, что вторая часть имени была образована от слова мѣра – «мерить, измерять, отмерять». Таким образом, имя Олимар (Олимер) означало буквально «отмериватель хмельного напитка». В этой связи стоит вспомнить и былинного Владимира, одной из главных функций которого в эпосе была организация и председательствование на пирах, носивших явно ритуальный характер, и то, что славянские языческие боги в ряде случаев изображались с рогом для питья в руках.

Описание великой империи Фротона III от Рейна до Руси, в результате чего Балтийское море фактически превратилось в датское озеро, представляло собой патриотический вымысел Саксона Грамматика. На это указывает как сам текст «Деяний данов», так и полное молчание об этой империи других источников. В рассказе о сборе продовольствия говорилось, что Олимар собирал для Фротона III дань в Швеции, другие короли в Норвегии и на Оркадах, однако ничего не говорится, что кто-то из них собирал для датчан эту дань на Руси. Ни о каких заморских владениях данов не вспоминали впоследствии, в Средневековье, и сами датские конунги. С другой стороны, указание текста о победе Олимара над тремя шведскими королями и покорении Эстонии, Курляндии и Финляндии с островами, лежащими между ней и Швецией, вполне возможно говорит о землях, плативших некогда дань Прибалтийской Руси. В пользу этого говорит не только sund «принуждение», относящееся к числу древнейших заимствований в эстонском языке из славянского, но и другие заимствования типа kari «строгий надзор, присмотр, строгое приказание, наказание» ← «кара, карать», roosk «кнут, плеть» ← «розга», raja «граница, предел» ← «край», valadus ← «свобода», voli «воля, право» ← «воля»[387]. Как видим, целый ряд заимствований в эстонском языке относится как к состоянию свободного человека, так и к сфере господства-подчинения и границы территории.

Предание о Руссипапе, княжившем в Руссавальде (волости Русса), приводилось в предыдущей книге. Данное предание ценно не только потому, что в очередной раз фиксирует топоним с корнем рус на территории Эстонии, но также и потому, что в определенной степени подтверждает достоверность датских саг, легших в основу хроники Саксона Грамматика. В последних, правда, русское королевство изображалось явно бόльшим территориально и расположенным на берегу моря, а эстонское предание помещает русское княжество в стороне от моря и рисует его в гораздо меньших размерах. Однако это вполне могло быть небольшое русское владение, возникшее в результате постепенного продвижения русов в глубь страны. Гораздо важнее то, что местное предание фиксирует существование в Прибалтике русского княжества, правитель которого носил достаточно показательное имя Руссипапа. Как было сказано в предыдущей книге, его название не может быть связано с Киевской Русью и, поскольку никаких других образований с данным корнем в этом регионе не было, должно быть соотнесено с Прибалтийской Русью Саксона Грамматика.

Утверждение о покорении Руси Саксон Грамматик невольно опровергает сам в своей следующей за описанием войны с гуннами книге. Там хронист отмечает: «После смерти Фротона даны, ошибочно считая, что Фридлав, который воспитывался на Руси (Rusciam), погиб и, следовательно, нет наследника и никого из королевского рода, кому могла бы перейти власть, решили присудить власть достойнейшему, который на похоронах короля пропел бы над свежей могилой песнь в его честь, передавая потомкам в блестящей форме славу деяний усопшего»[388]. Сообщение более чем странное, из которого следует, что Фротон своего единственного сына отдал на воспитание правителю Руси, а после его смерти датчане считали этого сына погибшим. Очевидно, что единственного наследника престола, от которого зависит продолжение рода, не отдают на воспитание побежденному врагу, пусть даже последний и сделался вассалом. Понятно, что при малейшем осложнении отношений воспитанник мгновенно превратится в заложника, которым можно будет шантажировать короля-отца. Создается впечатление, что Саксон Грамматик что-то недоговаривает. Нахождение единственного сына Фротона на Руси, скорее всего, может быть объяснено тем, что он действительно находился там в заложниках, почему и считался погибшим. В заложники обычно брали сыновей покоренных правителей, однако наш автор однозначно говорит о победе данов сначала над рутенами, а затем и над гуннами.

Не отрицая возможности морской победы датчан, можно высказать предположение, что Фридлав был отдан в заложники отцом в обеспечение соблюдения датчанами заключенного с Олимаром соглашения. Во-первых, как уже отмечалось выше, сражение с гуннами отнюдь не было той эпохальной битвой, как она описана в «Деяниях данов», а локальной победой. Если это было так, то гунны вполне могли вновь собраться с силами и в союзе с русами опять напасть на данов. Для предотвращения возобновления русско-гуннского союза Фротон вполне мог пойти на заключения мира с Русью. Во-вторых, как будет показано ниже, жившие на территории Германии варины считали Олимера-Вулемара своим законодателем, что говорит о движении русов на запад. В том же труде Саксона Грамматика при описании сухопутной битвы с гуннами упоминаются «три великие реки Руси», запруженные трупами в первый же день сражения. Поскольку битва происходила, скорее всего, где-то относительно недалеко от Дании, а Русь до этого однозначно локализовывалась в Восточной Прибалтике, это упоминание свидетельствует о появлении русов где-то на территории Восточной Германии или сопредельных с нею стран. Совершенно независимо от «Деяний данов» немецкие генеалогии говорят о браке короля Алимера с Идой с острова Рюген[389]. С учетом того что данный остров, как будет показано ниже, впоследствии назывался островом русов, можно предположить, что данный брак также обеспечивал продвижение русов на запад. В подобных условиях и русы были заинтересованы в нейтралитете датчан, которые могли помешать их закреплению в регионе. Все это создавало основания для заключения договора между Олимаром и Фротоном, для обеспечения действенности которого датский король и отдал в заложники своего единственного сына. По этому взаимовыгодному договору в обмен на обещание русов не вступать в новый союз с гуннами даны гарантировали Олимару не препятствовать укреплению позиций русов на западе. Другого правдоподобного объяснения того, почему после победы на море сын датского короля оказывается на воспитании у потерпевшей поражение стороны, не существует.

Особый интерес вызывает описанный Саксоном Грамматиком погребальный обычай населения Прибалтийской Руси. Представление о том, что после смерти умершему предстоит пересечь водную преграду, относится к очень древним мифам. Они встречаются у многих индоевропейских народов и, по всей видимости, восходят еще к эпохе их единства. Одним из наиболее ранних отражений этих представлений в ритуале является мезолитический могильник на Оленьем острове Онежского острова, датируемый VI тыс. до н. э.[390] Как отмечалось в предыдущей книге, в одном из захоронении этого «острова мертвых», на который умерших доставлял Харон каменного века, была обнаружена древнейшая в Европе из известных на сегодняшний день гаплогруппа R1a1. Следует отметить, что данная мифологема и ее материальное воплощение не были свойственны одним лишь индоевропейцам: в 1954 г. ладью обнаружили в траншее близ пирамиды Хеопса. Лодочные захоронения в Египте встречаются уже в погребениях I и II династий, а после эпохи Хеопса фиксируются в конце V или начале VI династии и, возможно, в XII династии[391].

В Восточной Европе в этом отношении несомненный интерес представляет Ананьинский могильник, находящийся на левом берегу реки Тоймы, притока Камы, близ Елабуги в Вятской губернии. Его самое богатое захоронение (так называемая «могила вождя»), датируемое VI–V вв. до н. э., было окружено каменными кругами, а над могилой стояла каменная ладья (рис. 21). «Ладья» состояла из двойного, а на дне – из тройного ряда плит. В заполнении ямы и между плитами найдено много угольков, пепла и обожженных косточек – следы заупокойной тризны. Под каменной лодкой находилась прямоугольная могила, в которой был захоронен мужчина с богатым сопровождающим инвентарем (серебряные и бронзовые украшения, бронзовая секира-клевец, железный наконечник копья, нож, каменный оселок, кремневые наконечники стрел и т. д.) и заупокойной пищей (глиняный сосуд, кость быка). Здесь же лежали обломки каменных плит, в том числе одна с орнаментом. Дно могилы было покрыто тонким слоем пепла и угля. Анализируя погребальную обрядность ананьинской культуры в целом, А.В. Збруева отмечает: «Расположение могильников на берегах рек, положение умерших ногами к воде, ладья в погребении вождя – все это указывает на существование у ананьинцев представления о том, что переход из “страны живых” в “страну мертвых” является более или менее продолжительным путешествием по воде, по “реке смерти”»[392].

Рис. 21. Погребение вождя из Ананьинского могильника VI–V вв. до н. э.

В честь данного могильника получила свое название ананьинская археологическая культура, которая существовала в Среднем Поволжье и на реке Каме с конца IX по III в. до н. э. Традиционно она связывается с финно-уграми. Действительно, у части носителей этой культуры присутствуют ярко выраженные монголоидные черты. Однако последующие исследования показали весьма неоднородный состав носителей ананьинской культуры: «Серия черепов, полученная из Ананьинского, Луговского и Котловского могильников, дала исследователям возможность говорить о том, что в ананьинскую эпоху в Прикамье обитало население с сильно выраженными монголоидными чертами, связанное своим происхождением с Западной или Северо-Западной Сибирью. Вместе с тем средневолжские могильники (II Маклашевский, II Полянский, Гулькинский) содержат антропологические материалы с более выраженными европеоидными чертами. По всей видимости, они характеризуют население всего Волго-Камья, обитавшего здесь еще с эпохи бронзы»[393]. Однако в эпоху бронзы в этом регионе существовала балановская культура, которая, как было показано в предыдущей книге, принадлежала древнейшим русам. Еще до того, как стала известна антропологическая неоднородность ананьинской культуры, часть археологов уже указывала на участие местных элементов в ее сложении. Предлагались разные схемы этого процесса. Так, например, исследователь балановской культуры О.Н. Бадер указал на большое сходство ананьинских сосудов с ерзовскими. Что же касается ерзовской культуры, то он отмечал, что «взаимодействие балановских, абашевских и срубных элементов и привело к формированию этого своеобразного культурного комплекса». Присутствие потомков балановцев в составе ананьинской культуры отмечали и другие археологи.

В Зуево-Ключевском I городище были обнаружены фрагменты круглодонной чаши c высоким, слегка суженным цилиндрическим горлом. Такая форма была характерна для балановских и чирковско-сейминских сосудов. «По мнению В.Ф. Генинга, Зуево-Ключевские памятники представляют своеобразный вариант культуры Сеймы-Турбино, характерный для районов Средней Камы. Прямоугольные и овальные могильные ямы, вытянутые на спине или лежавшие на боку c подогнутыми ногами костяки, орнаментация сосудов свидетельствуют о неоднородном составе населения этого района. Вероятными компонентами в его сложении могли быть племена, близкие балановским (чирковско-сейминским), и местное население, близкое гаринско-борскому и в какой-то степени абашевскому»[394]. Отмечается также ряд других элементов, свидетельствующих об абашевском влиянии. Присутствовала там и сетчатая керамика[395]. Следует отметить, что потомки балановцев входили в состав обеих этих археологических культур. Однако необходимо признать, что происхождение ритуала погребения ананьинского вождя с каменной ладьей остается пока непонятным. В изученных погребениях балановской культуры подобные захоронения неизвестны, нет их и в Сибири, откуда пришла часть ананьинцев. Тем не менее сам факт материального отражения мифологемы о плавании в потустороннем мире в скифскую эпоху на бывшей территории балановской культуры представляет несомненный интерес, особенно в свете описания Саксона Грамматика.

В середине бронзового века на Балтике появляются каменные ладьевидные могилы, получившие в Латвии название «чертовы ладьи». Они встречаются в Финляндии, Дании и на Готланде, где их особенно много, а также на территории латвийской Курземе и эстонского Сааремаа[396]. «Каменные ладьи» были найдены и на мысе Токмак в Северо-Восточном Прикаспии. Первоначально их сравнивали со скандинавскими, однако от них они отличались наличием погребальной камеры. Подобная конструкция каменных ладей встречается на эстонском острове Сааремаа[397]. Следует отметить, что еще в XVII в. данный остров имел и другое название – Русел[398]. Впоследствии и в западнославянских землях также обнаружено четыре места, где были зафиксированы каменные кладки в форме ладьи: Менцлин в устье реки Пены (8 каменных кладок в форме ладей со славянской фельдбергской керамикой VIII–IX вв.), Русиново в Восточном Поморье (единичная каменная кладка в форме ладьи возле древнеславянской крепости, датируемая VIII–IX вв.), Слоновице в Восточном Поморье (около 10 километров к югу от Русиново, единичная каменная кладка в форме ладьи со славянской керамикой), Радчиево, воеводство Быдгощь (каменная кладка в форме удлинённого эллипса, 17 метров длины и 5,25 метра ширины из камней высотой 0,25 – 0,33 метра, инвентарь отсутствует). Каменные кладки в форме ладей известны и у балтов: одна в Пруссии и пять из Куронии[399].

Поскольку норманисты каждое обнаруженное на Руси захоронение в ладье стремятся приписать скандинавам, следует вкратце рассмотреть происхождение данного обряда у этих племен. Древнейшая в Скандинавии ладья из Хьортшпринга была обнаружена в болоте, бывшем местом жертвоприношения в IV и III вв. до н. э., не использовалась для погребения, а являлась даром богам вместе с военными трофеями и оружием. Следующая по времени ладья из Нидама, датируемая 300 – 350 гг. н. э., также была вотивным даром богам, а не захоронением. Свойственный скандинавам обряд погребения в эпоху Фротона III Г.С. Лебедев описывает так: «Локальные варианты погребального обряда в Южной Ютландии – частично урновые могилы, часто в грунтовых (“плоских”) могильниках, частью же узкие деревянные цисты с трупоположениями. Похожая ситуация на островах Фюнен и Зеландия, однако здесь выделяются “княжеские могилы” с богатым инвентарем. На о. Борнхольм – сравнительно немного трупоположений, продолжают использоваться большие могильники с ямными сожжениями. В Восточной и Средней Ютландии прослеживается переход от сожжений к ингумациям в широких брусчатых гробах, в грунтовых могильниках на естественных возвышениях. Для Северной Ютландии характерны в это время трупоположения в тяжелых каменных цистах, многократно используемых». В Швеции также распространены трупосожжения с захоронением останков в кострищном слое или в урнах под каменными кучами. «Могильники, возникшие в середине I тыс. (“послеримское время”, V в.), по-прежнему характеризует биритуальность, грунтовые или подкурганные языческие ингумации с оружием и прочими вещами соседствуют с курганами, скрывающими сожжения (урновые и безурновые)…» С течением времени инвентарь отдельных погребений становится богаче, но ладья пока не становится частью ритуала проводов умершего в иной мир. Интересующее нас изменение фиксируется в могильнике Венделя, давшем название одноименной археологической культуре. Именно там были открыты наиболее ранние богатые ингумации в ладье воинов и вождей. С VII в. устанавливается обычай погребения главы рода в ладье, который резко отличался от традиционного для Средней Швеции обряда кремации с захоронением под курганной насыпью. Генезис вендельского погребального обряда остается неясным. В довендельский период отмечены лишь немногочисленные ингумации в ладье на Борнхольме и в Норвегии. Известное англосаксонское захоронение в ладье Саттон-Ху датируется 625 – 630 гг. Сравнивая его с вендельской традицией, зарубежные исследователи предполагают если не независимое развитие, то опору на некий общий континентальный источник. Правда, следует отметить, что следов покойника в ладье не обнаружено, в связи с чем археологи пришли к выводу, что Саттон-Ху был кенотафом, а не могилой. Сожжение в ладье стало следующим этапом развития погребального ритуала, но вопрос о его генетической связи с вендельским периодом остается открытым: «В Средней Швеции наряду с ингумациями возникает новый, сравнительно широко распространившийся обряд – сожжения в ладье под курганной насыпью (тип Birka – В). По ряду признаков ритуал этих погребений близок поздним формам погребального обряда вендельской знати.

Изменения в ансамбле некрополя, деградация элитарного и появление новых, сравнительно массовых вариантов обычая захоронения в ладье отражают определенную социальную динамику: выдвижение новых общественных групп, конституированных новыми типами обряда, связано с упадком могущества и власти родо-племенной знати.

Можно предполагать, что возвышение этой знати в VII–VIII вв. сопровождалось нарастанием внутренних противоречий между родо-племенной верхушкой и свободными общинниками. Косвенным показателем такого противоречия были медленная мирная экспансия, эмиграция населения из Норвегии на острова Северной Атлантики и начавшееся в VI–VII вв. движение шведов на Аландские острова и восточный берег Ботнического залива. Эта эмиграция продолжалась на протяжении всего VII–VIII в., и к концу вендельского периода ее возможности, фонды безлюдных и слабозаселенных земель на островах и побережьях были исчерпаны.

Именно в среде шведских поселенцев на Аландах появились самые ранние сожжения в ладье. В наиболее изученном могильнике Кварнбаккен 2 кургана с обрядом типа В относятся к VII в., 4 датированы VII–VIII вв., 1 – VIII в., 6 комплексов – рубежа VIII–IX вв., 6 – эпохи викингов. Серия сожжений в ладье открыта на финляндском побережье.

Новый обряд, выработанный за пределами сферы гегемонии вендельской знати, с начала IX в. широко распространяется в материковой Швеции, а затем – и за ее пределами…»[400]

Другой современный норманист В.Я. Петрухин отмечал некоторую «непоследовательность» в организации загробного путешествия скандинавов. Он обратил внимание на то, что исландские саги говорят об умерших, которые живут в ладьях под курганами, как в домах. Раскопки это подтверждают: ладьи под курганами не только подготовлены к отплытию в загробный мир, но и оборудованы для жизни в них умершего; на борту королевских «кораблей» были сооружены деревянные камеры-жилища и содержался весь необходимый для повседневной жизни инвентарь – мебель, столовая и кухонная посуда, орудия труда и оружие[401]. Хоть погребение в ладье и закрепилось в массовом сознании скандинавов, однако ему был свойствен скорее ритуал трупоположения, а не трупосожжения в ладье, что указывает на первоначальную чуждость им данного обряда.

Следует также отметить, что лодочные захоронения не только были распространены еще до эпохи викингов в англосаксонском Кенте, но и встречаются уже в V в. н. э. в Нижней Саксонии[402]. Последнее обстоятельство подтверждает высказанную зарубежными исследователями гипотезу об общем континентальном источнике обряда погребения в ладье для вендельского периода в Скандинавии и англосаксов. Кроме того, по мнению английской исследовательницы Х. Эллис-Дэвидсон, обряд погребения в ладье соотносится с культом богов ванов[403], о связи которых со славянами уже говорилось выше. Наконец, данный обряд на Балтике был свойствен не одним только германским племенам. В прусском урочище Ирзекапинис было исследовано 163 грунтовых погребения V – начала XII в., причем «в девяти погребениях выявлены сожжения в ладье, произведенные на стороне. Эта черта обрядности Ирзекапиниса соответствует его прусскому названию, переводимому на русский язык как «могилы гребцов». Как правило, в упомянутых погребениях конца X – начала XI в. представлены комплексы вооружения и снаряжения скандинавского происхождения, как, впрочем, и в некоторых могилах, имеющих прусские черты обрядности. (…) Описанные особенности сожжений в ладье на стороне (что для скандинавов несвойственно) на Ирзекапинисе указывают на участие в проведении скандинавского по происхождению ритуала местных жителей. Таким образом, в частности, был захоронен в погребении Y-16 скандинавский вождь, живший в прусской среде»[404]. Понятно, что туземные норманисты не преминули увидеть в этих захоронениях своих любимых скандинавов. Однако если обратиться к более детальному описанию могильника, то выяснится, что древнейшее в нем сожжение в ладье в погребении 161, датируемом первой половиной VIII в., никаких специфически скандинавских вещей не содержит. Погребение 16 «скандинавского вождя» датируется XI в. и хранит фибулу «куршского типа» и подвеску в виде ладьи-кнарра. Синхронное ему другое погребение 67 начала XI в. с сожжением в ладье типа кнарр (размер обломка ладьи – 1,05×0,5 метра) показывает весьма интересное направление контактов: в нем были обнаружены фрагменты ангобированного кругового сосуда киевского происхождения и сосуда с валикообразным венчиком, характерного для Германии XI–XII вв. Следует также отметить, что из трех типов керамических сосудов, обнаруженных в Ирзекапинисе, один близок к формам западнославянской керамики фельдбергского типа. В погребении 147, датируемом VIII в., находился валун с изображением трезубца, имевшего культовое значение[405]. Едва ли следует напоминать, что впоследствии данный символ становится знаком Рюриковичей. В непосредственной близости от Ирзекапиниса находился другой интересный археологический объект: «Селище-2 Малиновка/Wargenau (Варгенау) (прусск. “поселок варягов”) (Зеленоградский р-н Калининградской обл.)… Судя по идентичности керамических находок на расположенном в 0,3 км к югу от этого поселения могильнике Ирзекапинис, в его могилах хоронили своих умерших обитатели поселения Малиновка/Варгенау. (…) Согласно обнаруженным в остатках этой постройки фрагментам круговой керамики гданьского типа данный жилой комплекс датируется рубежом X–XI вв. В этом поселении, скорее всего, и проживали пруссы и скандинавы, захороненные в могилах Ирзекапиниса»[406]. Как видим, такая «мелочь», как использование гипотетическими прусскими «скандинавами» западнославянской керамики как в поселении, так и в погребении, нисколько не смущает норманистов, уверенно видящих всюду излюбленных ими викингов.

А. Пауль в своей статье привел примеры распространенности обряда погребения в ладье у западных славян: «Хотелось бы обратить внимание на то, что обряд погребения в ладье, традиционно связываемый со скандинавами, был хорошо известен и у балтийских славян не позднее чем с VIII века. В уже упоминавшемся Ральсвикском могильнике было найдено два лодочных захоронения: подкурганные кремация и ингумация в ладьях. Ингумация датируется концом X или началом XI в., в то время как датировка кремации невозможна и, следовательно, должно приниматься во внимание все время существования могильника в VIII–XII веках. Кремация произведена на месте, и по этому признаку захоронение может быть рассмотрено как славянско-скандинавский тип А. Из могильника другого значительного ремесленного поселения Гросс-Штрѐмкендорф рядом с Висмаром известно 6 лодочных захоронений – 5 урновых, оставленных в кораблях размером 5 – 15 м, и одна ингумация в расширенной однодеревке. Одно из этих урновых захоронений в лодке датировано по керамике концом VIII в., но и другие не могли относиться ко времени позднее начала IX в., так как позднее перестало существовать само поселение. К VIII в. относится и найденное в 2000 г. лодочное захоронение в Менцлине. Не менее 20 лодочных ингумаций в расширенных однодеревках известно с острова Узедом в устье Одера. Однотипные им лодочные захоронения найдены также и в других поморских городах – Цедыне, Волине, Кѐзлине. Также хорошо подтверждается археологией и бытовавший на юге Балтики обычай помещения в захоронения корабельных частей, от которых к моменту раскопок в большинстве случаев оставались лишь корабельные заклѐпки и, в более редких случаях, части деревянных планок»[407]. О том, насколько глубоко был укоренен данный ритуал у западных славян, показывает то, что пережитки погребения в ладье сохраняются у их онемеченных потомков даже до середины ХХ в.: «Интересное наследие языческих обычаев – это известный “Путь мертвых” между д. Гюлитц и Мойхефитц, в котором находилось кладбище и церковь, – сохранялось в этом регионе до начала 1960-х гг. (…) Но “Путь мертвых” из Гюлитца в Мойхефитц – особое явление. Когда кто-то умирал в Гюлитце, покойника нельзя было везти обычным церковным путем, которым ходят прихожане в Мойхефитц. Сразу за Гюлитцем процессия с гробом должна была свернуть с дороги к небольшому ручью. Гроб с покойником снимали с катафалка и помещали в ладью, которую тянули вверх по течению до деревни Мойхефитц. Здесь, в болотистой низине, из множества родников берет начало ручей Гюлитцер-Бееке – “Путь мертвых”»[408]. На Руси известно более двадцати случаев кремации в лодках, обнаруженных в основном в могильниках Плакун, Гнездово и Б. Тимерево. Хоть норманисты настаивают на их скандинавском происхождении, однако норвежская исследовательница А. Стальсберг обратила внимание на то, что ладейные заклепки в них «ближе к балтийской и славянской, нежели к скандинавской традиции»[409]. Украинский историк Г.И. Шаповалов привел целый ряд примеров захоронения в лодках у восточных славян в древности. Показательно, что случаи трупосожжения в лодках были обнаружены и в тех регионах Руси, где скандинавские либо приписываемые им артефакты не прослеживаются: в Белгороде-Киевском (кремация в лодке дружинника Х в.) и кенотаф с лодкой и вооружением воина Х – ХI вв. в кургане Галичина могила Ивано-Франковской области[410].

Особый интерес для нашего исследования имеют недавние открытия эстонских археологов. Осенью 2008 г. на острове Сааремаа у села Сальме случайно были обнаружены остатки древнего корабля, в котором находились кости людей и животных (рис. 22). К сожалению, часть захоронения была разрушена при прокладке электрокабеля и археологи приступили к изучению этого уникального памятника далеко не сразу. В ходе исследований выяснилось, что длина судна составляла 11,5 метра при 2 метрах в ширину, высота сохранившейся средней части судна около 50 сантиметров (предполагается, что первоначально она составляла около 75 сантиметров). Ширина бортовых досок – 30 сантиметров, толщина – 15 миллиметров. По поводу мачты была первоначально неопределенность, но затем пришли к выводу, что она все-таки была. Считается, что это было судно с 6 парами весел и, соответственно, минимальная численность экипажа должна была составлять двенадцать человек. По мнению специалистов, это был быстрый, легкий и маневренный военный корабль (рис. 23).

Рис. 22. Схема расположения тел на ладье из Сальме I

Рис. 23. Реконструкции ладьи из Сальме I

При обследовании 7 скелетов было установлено, что все они принадлежали мужчинам, умершими в возрасте от 18 до 45 лет. Рост их был довольно высок – 175 – 180 сантиметров. При этом у них были найдены следы пародонтоза. Поскольку моряки и воины на море подолгу обходились без свежего продовольствия, дефицит витамина С в ту и последующие эпохи часто вызывал воспаление десен. На ладье были найдены два меча, наконечники копий и стрел (рис. 24), втульчатый топор, десяток ножей, три из которых в комплекте c точильными брусками, наконечники стрел, более 70 игральных фишек и несколько игральных костей, гребень с орнаментом, огниво и 275 деталей ладейного крепежа. Впоследствии на месте обнаружения древнего корабля в деревне Сальме на Сааремаа нашли еще обоюдоострый бронзовый меч с позолоченным орнаментом, датируемый примерно 750 г. и принадлежавший, по всей видимости, богатому воину или предводителю высокого ранга. Также на корабле нашли кости крупного рогатого скота (коров и баранов), овцы, козла, свиньи и ястреба.

Радиоуглеродный анализ дерева ладьи и остеологических материалов подтвердил, что захоронение представляет собой единое целое и может быть датировано промежутком между 650 – 720 гг. н. э. Сам корабль, вероятно, был сделан в начале 600-х гг. и до того, как был захоронен на Сааремаа, некоторое время бороздил просторы морей. Почти все скандинавские погребения в кораблях вендельского периода и эпохи викингов содержат кости лошадей и собак. Поскольку в захоронении судна Сальме I эти животные отсутствуют, эстонские археологи обратили внимание на эту исключительную особенность. Другой особенностью является большое количество мужчин, захороненных в одном корабле. В различных работах приводятся лишь три случая ингумации в ладьях с количеством большим, чем три комплекта останков, по всей Северной Европе. Это захоронения в Наббероре на шведском острове Эланд, Скар на Оркнейских островах и Каупанг в Норвегии. Во всех случаях там были погребены умершие разного пола. Погребение в ладье Набберора вендельской эры содержало плохо сохранившиеся останки трех или четырех человек, одной из которых была женщина. В ладье викингов в Скаре был обнаружен тридцатилетний мужчина, ребенок около 10 лет и женщина лет семидесяти. Каупанг также датируется эпохой викингов, и там были захоронены рядом мужчина, женщина и ребенок, а еще одна женщина с богатым инвентарем лежала поодаль на корме. Третьим отличием от скандинавских погребений является отсутствие кургана над судном. Четвертое отличие – отсутствие гончарных изделий, предметов домашнего обихода и украшений. При этом археологи отмечают, что некоторые предметы, найденные на корабле Сальме I, являются уникальными для эстонского среднего железного века (450 – 800 гг. н. э.)[411].

Летом 2010 г. в 30 метрах от корабля Сальме I была найдена другая ладья, в которой по обряду ингумации было захоронено уже 28 человек, некоторые со следами ран. Тела на корабле были уложены в четыре слоя. Второе судно оказалось больше первого (16 метров или, по последним данным, 17 – 17,5 метра), у каждого погребенного там было по мечу, у некоторых даже по два. Общее количество мечей оценивается примерно в 40 штук. Также на корабле были найдены 12 щитов, 91 наконечник стрел, несколько десятков игральных фишек, четыре собачьих скелета, кости крупного рогатого скота, овец, коз, свиней и птиц. Археологи предполагают, что всего в данном месте было захоронено более 50 человек. Поскольку на каждого погибшего в бою обычно приходилось еще по двое-трое раненых, была высказана гипотеза, что в битве под Сальме только с одной стороны участвовали сотни человек. Благодаря обилию оружия и наличию костей собак ладью Сальме II поспешили приписать скандинавам. Само погребение во втором корабле предварительно отнесли к началу эпохи викингов (около 650 – 750 гг. н. э.)[412]. Необходимо также подчеркнуть, что в Пайю, могильнике на западе Сааремаа V в., было обнаружено «парадное» оружие, свидетельствующее о формировании воинских элит. В той же части острова были найдены единственные в Эстонии две золотые монеты: солид Феодосия II из Вилсанди и солид Валентиниана III из Пайю. Там же зафиксирована и единственная в Эстонии трехпалая фибула дунайской традиции. Все это, по мнению М.М. Казанского, отражает там существование какого-то центра власти, связанного не с земледелием, а с морской торговлей[413].

Суммируя известные на сегодняшний день сведения, можно констатировать, что мифологема о пересечении умершим водной преграды возникает уже в мезолите. В могильнике на Оленьем острове VI тыс. до н. э. был обнаружен древнейший в Европе образец гаплогруппы R1a1, что соответствует данным лингвистов, относящих наиболее ранние протославяно-финно-угорские контакты именно к этой эпохе. Весьма вероятно, что тела умерших на «остров мертвых» перевозили тогда вожди или шаманы, а устойчивая традиция о Кие и Ольге именно как перевозчиках показывает сохранение у средневековых славян этих весьма древних архетипических представлений о своих правителях. Во Пскове, недалеко от родины княгини Ольги, в слоях IX–XI вв. был найден гребень, слева на котором изображено дерево, а справа – ладья с рулем и парусом, в которой сидят два человека[414]. Исследователи считают, что дерево на гребне является мировым, а ладья указывает на разделяющую земной и потусторонний мир водную преграду. Если это так, то тогда она представляет не обычное судно, а корабль для перевозки душ мертвых. Материальные отражения аналогичных воззрений в IV–III тыс. до н. э. мы видим в Древнем Египте, а в начале I тыс. до н. э. и у предков скандинавов. Поскольку каменные ладьи обнаружены на Каспии, а впоследствии погребение в ладье отмечается у некоторых народов Сибири, Индонезии и Океании, истоки данной мифологемы либо уходят в очень глубокую древность, либо могли возникать у различных народов независимо друг от друга. Весьма необычная каменная ладья сооружается в Ананьинском могильнике в скифскую эпоху. Носителями ананьинской культуры являлось смешанное в антропологическом отношении население, однако сама эта культура частично располагалась на территории бывшей балановской культуры. Как показывают археологические данные, германцам первоначально лодочные захоронения несвойственны. В Швеции они начинают распространяться только с началом вендельского периода в VII в., однако они также фиксируются у англосаксов, а появление их уже в V в. н. э. в Нижней Саксонии делает весьма вероятной гипотезу об общем континентальном происхождении обоих традиций. Находка двух кораблей с захоронениями на на Сааремаа, относящихся к VII или началу VIII в., многие черты ритуала которого на меньшем по размеру судне не находят аналогий в Скандинавии, показывает, что данный обряд существовал и на восточном побережье Балтийского моря.

Насколько позволяют судить археологические данные, именно в этом регионе возникает и новый обряд трупосожжения в ладье. По мнению Г.С. Лебедева, он не является естественным развитием вендельских традиций и впервые фиксируется вне зоны влияния вендельской знати. На Аландах и побережье Финляндии появились самые ранние сожжения в ладье. Наиболее ранние образцы датируются VII–VIII вв., а в материковой Швеции новый обряд распространяется с начала IX в. На территории Руси сожжения в ладьях появляются в IX – Х вв., а на Рюгене – в VIII–XII вв. С другой стороны, наиболее раннее сожжение в ладье в прусском урочище Ирзекапинис датируется первой половиной VIII в. Как видим, новый ритуал тяготеет к восточному побережью Балтики. С учетом наиболее ранних известных на сегодняшний день примеров логично предположить, что он возник где-то посередине между Финляндией и Пруссией. Понятно, что, пока не будут найдены археологические подтверждения этого обряда, это предположение так и останется гипотезой. Однако помимо чисто логических соображений в его пользу свидетельствует и прямое указание Саксона Грамматика о соответствующем ритуале Прибалтийской Руси с гуннских времен. Следы его встречаются именно на данной территории. Так, например, в Эстонии железные заклепки были найдены примерно в 40 доисторических захоронениях. Три из них определяются как погребальные ладьи, где судно было кремировано с человеческими останками[415]. Патриарх Алексий ІІ отмечал, что язычники-эсты на месте погребения складывали каменные могильники, а зажиточные люди и островитяне сжигали умерших в ладьях[416]. Таким образом, на территории Прибалтийской Руси данный ритуал был известен, и для подтверждения или опровержения высказанной гипотезы необходимо определить время его возникновения.

Исключительно важным представляется указания Саксона Грамматика о том, что у прибалтийских русов «тела рулевых должны были предаваться пламени по десяти на корабле». Если не считать трупосожжения, то этому описанию вполне соответствует захоронение на ладье Сальме I. Как было показано выше, подобные групповые захоронения в ладьях практически отсутствуют у скандинавов, а единичные захоронения с числом тел более трех, как правило, содержат и женские тела. Наличие же братской могилы в корабле воинов является одним из существенных отличий памятника на Сааремаа от захоронений как вендельского периода, так и эпохи викингов. О том, что подобный ритуал на эстонском острове не был случайным, говорит еще более массовое захоронение в соседнем корабле. Насколько мне известно, подобные массовые погребения в ладье не обнаружены не только в Скандинавии, но и у западных и восточных славян. Однако пришедшие к последним варяги, по всей видимости, были знакомы с данным ритуалом. В пользу этого говорит знаменитый летописный текст о княгине Ольге. Мстя древлянам за убитого мужа, она приказала закопать заживо в ладье двадцать древлянских послов (рис. 25). Более поздняя традиция, изложенная в «Книге степенной царского родословия» XVI в., утверждает, что будущая жена Игоря была «от рода Варяжского». Если это так, то в критический момент родовая память подсказала ей способ первой мести, для которой она использовала форму известного ей погребального ритуала, наполнив его неожиданным содержанием.

Рис. 25. Ольга велит закопать заживо в ладье двадцать древлянских послов. Миниатюра Радзивилловской летописи

Поскольку летопись однозначно констатирует, что «новгородцы суть люди от рода варяжского», представляет несомненный интерес надпись № 21 на северной стене Софийского собора в Новгороде: «…(ки) те пиро(ге въ) печи, гридьба въ корабли… перепелъка пар(е в)ъ доуброве, пост(ави) кашоу, по(ст)ави пироге, тоу иди». А.А. Медынцева интерпретировала ее как песенку-считалку, однако с ней не согласилась Т.В. Рождественская, совершенно справедливо связав ее с комплексом похоронных представлений: «Однако ее метафорический смысл и местоположение в Мартирьевской паперти собора вблизи от гробницы архиепископа Мартирия позволяют связать этот текст с погребальным ритуалом. Представления о покойнике в замкнутом пространстве гроба как гребной дружине (гридьбе) в корабле или как о пироге в печи, о покинувшей тело душе как о перепелке, парящей в дубраве, упоминание о поминальной тризне с ритуальными кушаньями (“постави кашу, постави пироге…”) и о проводах на тот свет (“ту иди”) восходят, несомненно, к языческим истокам. Видимо, не случайно оба этих текста были тщательно зачеркнуты современниками, а чуть ниже надписи на стене Мартирьевской паперти тогда же появилась надпись: “оусохните ти роуки” (№ 204)»[417]. Как видим, какой-то новгородец в контексте погребальных представлений упомянул в корабле не одного человека, а целую княжескую дружину: гридьба – собирательное от гридь – воины княжеские[418]. Все это свидетельствует о распространении обряда коллективного погребения в ладье, впервые зафиксированного в Прибалтийской Руси, в землях новгородских словен и псковских кривичей.

Однако этой важной параллелью между Прибалтийской и Киевской Русью не ограничивается значение уникальной эстонской находки. Необходимо обратить внимание и на форму ладьи Сальме I. Она отличается от драккаров, но, поскольку их стали строить несколько позднее, для более корректного сравнения обратимся к более близким по времени к найденному на эстонском острове кораблю скандинавским судам. К их числу относится судно из Нидама (рис. 26, 27), построенное во второй половине IV в., длина 15 метров и ширина в середине 0,56 метра, и судно из Квальзунда V–VIII вв. (рис. 28, 29), длина 18 метров и наибольшая ширина 3,2 метра. Как можно увидеть, конфигурация ладьи Сальме I отличается и от этих скандинавских судов. С другой стороны, сравним эстонскую находку с западнославянскими кораблями: ладьей на 10 пар гребцов из Гданьска (IX–XI вв.), рыбачьей лодкой VIII–IX вв. из Щецина (рис. 30) и ладьей из Ральсвика на Рюгене, построенной около 977 г. (рис. 31, 32).

Рис. 26. Чертёж судна из Нидама

Рис. 27. Носовая оконечность судна из Нидама

Легко заметить, что ладья Сальме I практически тождественна более поздним славянским судам, плававшим по Варяжскому морю. Это говорит о том, что все они принадлежат к единой кораблестроительной традиции. Понятно, что представление о том, что древнейшее из известных на сегодняшний день славянских судов обнаружено на эстонском острове, звучит необычно, но необычность эта обусловлена лишь традицией игнорирования как многочисленных указаний Саксона Грамматика о существовании в данном регионе в древности Прибалтийской Руси, так и того, что впоследствии источники упоминали там в Средневековье каких-то русов, а сам остров Сааремаа именуют также и Руселом. Понятно, что кораблестроительные традиции не возникают в одночасье и для их развития, как показывают скандинавские наскальные изображения и археологические находки древнейших судов, требуются столетия. Полагать, что на южном или восточном побережье Балтики развитие шло принципиально иными темпами, у нас нет никаких оснований.

Рис. 28. Чертёж судна из Квальзунда

Рис. 29. Мидель-шпангоут судна из Квальзунда

Таким образом, хоть ладья Сальме I и датируется VII – началом VIII в., однако сам факт ее обнаружения подтверждает описания в «Деяниях данов» Прибалтийской Руси как морской державы.

Рис. 30. Ладья на 10 пар гребцов из Гданьска (IX–XI вв.) и рыбачья лодка VIII–IX вв. из Щецина

Однако нельзя не обратить внимание на одно противоречие между письменным источником и археологическим артефактом: Саксон Грамматик при описании морской битвы между русами и данами в гуннскую эпоху отмечал, что корабли первых «плохо управляются из-за высокого расположения гребцов», в то время как судно Сальме I характеризуется изучавшими его исследователями как быстрый, легкий и маневренный военный корабль. Однако подобное описание вполне подходит так называемому Рижскому кораблю, который был в 1939 г. найден в Риге (рис. 33). Длина его была 14,3 метра, ширина – 4,9 метра, грузоподъемность примерно 30 тонн. Это был достаточно высокобортный корабль, высота борта составляла 2,4 метра. Судно датируется ХII – ХIII вв. и в то время было уже оснащено парусом. Однако парус на Балтике появляется во второй половине I тыс. н. э., а до этого суда двигались на веслах. Следы этой традиции прослеживаются в том, что в верхнем поясе обшивки «Рижского корабля» было обнаружено четыре отверстия для весел. С.Г. Дмитренко отмечает: «При изучении всех сохранившихся до наших дней материалов были выявлены некоторые элементы, характерные для судостроения как западных славян (вертикальное косое соединение киля со штевнями), так и датчан (узел передачи усилия мачты на корпус) и восточных славян (применение небольших характерных скоб). Нами обнаружены детали с орнаментацией, дающей основание предполагать, что корабль был построен на побережье Северной Курземе…»

Рис. 31. Чертеж ладьи из Ральсвика, Х в.

Рис. 32. Реконструированная ладья из Ральсвика

Рис. 33. «Рижский корабль», ХII – ХIII вв.

Однако именно в этом регионе сначала находилась Прибалтийская Русь Саксона Грамматика, а затем и венды, упоминаемые средневековыми хронистами. Выше мною уже было высказано предположение, что на основании описания «Деяния данов» можно предположить, что флот рутенов состоял в основном из торговых судов. Хоть «Рижский корабль», двигайся он без паруса на одних только веслах, вполне соответствовал данному тексту, остается вопрос: насколько правомочно экстраполировать данные ХII – ХIII вв. на реалии гуннской эпохи? В связи с этим следует вспомнить упоминавшийся каменный корабль с мыса Токмак (рис. 34), длина которого составляла 14 метров, а ширина – 4 метра[419]. Если камни воспроизводили очертания деревянного прототипа в натуральную величину, то его размеры были вполне сопоставимы с «Рижским кораблем». Однако одними размерами сходство не заканчивается и распространяется и на конструктивные особенности обоих судов, разделенных между собой многими столетиями: «“Рижский корабль”, построенный в ХII – ХIII вв. латышами или литовцами, имеет, кроме прочего, сходство с ладьями с мыса Токмак: в носу и корме две полупалубы, которые как бы делили судно на три части»[420]. Следует вспомнить, что ближе всего каменным кораблям с мыса Токмак точно такие же каменные корабли, найденные у деревни Люлле на все том же острове Сааремаа и в некоторых других местах Рижского залива. Эти погребальные сооружения Х. Моора датировал первой половиной I тыс. до н. э. Все эти находки свидетельствуют о достаточно высоком уровне развития мореходства на территории современных Латвии и Эстонии в древности и соответствуют описанию Саксоном Грамматиком Прибалтийской Руси именно как морской державы во времена не только Фротона III, но и Фротона I, то есть в начале I тыс. до н. э. Таким образом, археологические данные последних десятилетий подтверждают достоверность известий датского хрониста, относящихся к древнейшей истории наших предков.

Рис. 34. Каменный корабль с мыса Токмак

Буря, вызванная Великим переселением народов и перекроившая карту Европы того времени, постепенно стала стихать. Гунны были остановлены в битве на Каталаунских полях в 451 г. на территории современной Франции. По сообщениям различных источников, в этой «битве народов» пало от 180 000 до 300 000 воинов. Хоть Аттила и не был разгромлен, однако он был вынужден отойти. Через два года правитель гуннов умирает, после чего его обширная держава распадается, а многие покоренные гуннами народы обретают свободу. Однако исчезновение гуннской угрозы уже не могло спасти Западную Римскую империю, столица которой в 410 г. была впервые разграблена вестготами, а в 455 г. и вандалами. Хоть ни одно из этих племен не осталось в Италии, дни империи были уже сочтены. Официальным ее концом считается 476 г., когда предводитель наемников-варваров Одоакр сверг последнего римского императора. Кем был Одоакр по происхождению, неизвестно. Ближайшие к этому событию источники называют его то скиром, то ругом, то торкилингом, то герулом, а более поздние, начиная с польского историка Яна Длугоша, неожиданно именуют его русом. Как бы то ни было, Западная Римская империя перестала существовать, а на ее территории возникли многочисленные варварские, в основном германские королевства. С другой стороны, Восточная Римская империя, Византия, сумела выстоять и просуществовала почти целое тысячелетие после падения западной половины империи. Произошедшие события не могли не повлиять на различные части этноса русов. Не все из них сумели пережить эти грандиозные изменения и перемещения различных народов в Европе, а даже устоявшие во всех этих испытаниях претерпели, как мы увидим ниже, достаточно серьезные изменения.

Начиная с VI в. русы начинают неоднократно встречаться в различных южных областях Восточной Европы. Сирийский автор VI в. Псевдо-Захарий Ритор упоминает народ ерос по соседству с амазонками: «Соседний с ними народ ерос, мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей. Дальше на восток у северных краев еще три черных народа»[421]. Хоть норманисты сделали все, чтобы дискредитировать данное сообщение, его достоверность была показана мною в книге «Русы от Волги до Дуная». Писавший в том же самом VI в. Иордан так локализует амазонок: «С готами воевал тогда именно тот, о котором мы знаем достоверно, что он сражался с мужьями амазонок, жившими в те времена от реки Борисфена – местные жители называют его Данапром – до реки Танаиса, вокруг залива Меотийского болота»[422]. Совершенно независимо от Псевдо-Захария локализует русов по соседству с амазонками и арабский географ XI в. ал-Бекри: «И на запад от Русов – город женщин. Они владеют землями и невольниками. И они беременеют от своих невольников… Они ездят верхом и лично выступают на войну и обладают смелостью и храбростью»[423].

C VI в. различные письменные источники начинают называть русов и на Кавказе. Иранский историк ас-Са’алиби в своем труде «Китаб ал-гурир», написанном им около 1021 г., упоминает вместе с турками и хазарами русов при рассказе о постройке Дербентской стены Хосровом I Ануширваном, правившим в 531 – 579 гг. Как гласит надпись на Дербентской стене, ее строительство было завершено в 567 г.[424] Русов в VI в. примерно в районе севернее Кавказа помещает и прикаспийский автор XV в. Захир ад-дин. Упоминувший эти известия А.П. Новосельцев полагает, что в основе сообщения ас-Са’алиби лежали реальные факты[425]. «Степенная книга» XVI в. неожиданно отмечает, что при «Ираклiи цари ходиша Русь и на царя Хоздроя Персьскаго»[426]. Хоть оба источника достаточно поздние, но напрямую между собой они никак не связаны. Вероятность того, что независимо друг от друга мусульманские и русские авторы выдумали известие о войне русов именно с Хосровом, практически равна нулю. Остается предположить, что в основе обеих сведений лежали какие-то не дошедшие до нас, более ранние источники. Также достаточно поздний азербайджанский писатель XV в. Захир-ад-дин Мараши упоминал, что хазары и славяне в конце V в. напали на Дербент, но были разбиты сасанидским полководцем Джамаспом, который после этого завладел и странами обоих этих племен. Кроме того, Мараши, говоря о кавказском князе VI в. Фирузе, внуке Джамаспа, отмечал, что тот наследовал своему отцу Нарси в управлении Дербендом, Арменией «и во всех странах русских, хазар (или грузинов) и сиклаибов (славян) не было вождя, который бы не был подвластен ему»[427]. Из данного фрагмента следует, что какая-то часть русов и славян не просто нападала на Кавказ, но и жила поблизости от него, поскольку предположение, что правитель Дербенда простирал свою власть на жителей Поднепровья, не говоря уже о более северных областях, выглядит совершенно невероятным.

После того как в 30 – 40-х годах VII в. арабы завоевали Иран, их войска в 643 г. вышли к Дербенту. Правитель этого города Шахрийар согласился признать себя вассалом новых завоевателей, но выговорил себе невиданные условия. После завоевания любой страны арабы облагали ее данью в пользу халифата. Однако Шахрийар добился освобождения от всякой дани, а вместо этого обязался охранять Дербентский проход, ставший отныне северной границей халифата, от своих северных соседей и врагов. Вопреки существовавшей практике это соглашение утвердил и халиф Осман (644 – 656). В качестве врагов сохранившаяся краткая арабская редакция текста ат-Табари называет хазар и аланов. Однако в труде Бал’ами, использовавшего не дошедшую до нас полную редакция труда ат-Табари, мы читаем: «В Баб-аль-Абвабе (Дербенте. – М. С.) находился тогда царь, по имени Шахриар, который пошел к Абдуррахману (арабскому полководцу. – М. С.) обратно (навстречу), заключил мир с ним, чтоб не платить дани (арабам) и сказал следующее: “Я нахожусь между двумя врагами, один – Хазары, а другой – Русы, которые суть враги целому миру, в особенности же Арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того, чтоб мы платили дань, будем воевать с Русами сами и собственным оружием и будем их удерживать, чтоб они не вышли из своей страны. Считайте это нам данью и податью, чтоб мы ежегодно это давали”. Абдуррахман ответил: надо мною есть высший повелитель, я его извещу… Когда Омар был уведомлен об этом, он дал ответ, чтоб это считалось данью. И обычай этот был введен во всех дербендах (горных проходах. – М. С.), что они не платят ни подати, ни дани, для того, чтоб они не допускали неверных к мусульманам, сами воевали бы с ними и удерживали бы их от земли мусульман»[428]. Норманисты поспешили объявить это сообщение о русах поздней вставкой, однако специально исследовавший данный источник А.П. Новосельцев аргументированно обосновал другое мнение: «Арабская историография возникла довольно поздно – не ранее середины VIII в. Первоначально появились, по-видимому, так называемые “Книги походов” и “Книги завоеваний” (упомянутые ал-Вакиди, ал-Мадаини и др.). Наиболее известна из них “Китаб футух ал-булдан” (“Книга завоеваний стран”) Абу Бекра Ахмеда ибн Йахья ибн Джабир ал-Балазури (ум. в 892 г.), дошедшая до нас в краткой редакции. Возможно, что в основе этих “Книг походов” лежали более ранние, современные событиям отчеты или описания походов. Наряду с ними историки VIII–X вв. использовали и устные предания. “Книги походов” знал и обильно цитировал ат-Табари. Что касается Бал’ами, то новые данные он, как правило, приводит, лишь говоря об истории восточных областей Халифата, которые знал лучше. Исходя из этого, можно предположить, что рассказ о событиях 643 г. Бал’ами взял без добавлений из не дошедшей до нас полной редакции ат-Табари. В проверенных мною рукописях Ленинграда рассказ о русах имеется, хотя и с некоторыми отклонениями в тексте»[429].

Следует упомянуть и некоторые местные дагестанские исторические сочинения, записанные, правда, достаточно поздно. Так, например, «История Ирхана», излагающая историю одного из древних населенных пунктов Дагестана, аварского селения Ирхан (Ирганай) в Унцукульском районе, дошла до нас в четырех списках, датируемых серединой XIX – 20-ми гг. ХХ в., и представляет собой собрание устных рассказов и легенд. Начинается оно с VI в. и заканчивается описанием исламизации аварских селений после X в. Данный текст отмечает весьма пестрый состав населения данного региона: «Жители Хадара – неверные, смутьяны, чистые русы; жители Андала были иудеями, [жители] области Хид были грузины, области Чаххал – христиане, Авар – все чистые русы, жители Цудакара были иудеями и так далее». После завоевания Дербенда, Табасарана и Хайдака мусульмане дошли до Хадара, где «скопились неверующие из Авара и из других мест». В честном бою воины Пророка не смогли победить его жителей и в итоге пошли на хитрость. Отравив еду в своем лагере, мусульмане во время очередного сражения притворно обратились в бегство. Ворвавшиеся в их лагерь победители набросились на еду, в результате чего умерло от отравления 7734 человека. «В тот же день мусульмане захватили Хадар, а неверующие бежали, пока не дошли до своих земель»[430]. Даже если допустить неизбежные преувеличения численности, данное предание фиксирует присутствие нескольких тысяч русов в Дагестане, причем последнее указание, что остатки жителей Хадара, спасаясь от насильственной исламизации, «бежали, пока не дошли до своих земель», показывает, что в глазах авторов предания русы были пришельцами.

Другое сочинение, «Тарих Дагестан», дошло до нашего времени почти в сорока списках XIX в., в части из которых имеется следующая приписка: «Переписаны эти слова со старой, ветхой рукописи, а дата ее – 318 (930) год. Я же переписал [это] в 712 (1312 – 13) году…» В.Ф. Минорский полагал, что эта рукопись была написана примерно в 1577 – 1612 гг. Современные исследователи считают, что «Тарих Дагестан» включает в себя несколько текстов, которые создавались в разное время. Вполне допускается, что начальная часть данного сочинения, повествующая о языческой Аварии, известной в арабской исторической и географической литературе под названием Сарир, пик могущества которой приходится на вторую половину IX – первую половину X в., действительно могла быть написана в 930 г., как об этом говорится в части рукописей. В начале автор «Тарих Дагестан» отмечал, что его страна делилась на три области: Авар, Равнина (Сахл) и Зирихгеран. Затем он переходит к характеристике его жителей до распространения ислами: «Жители Дагестана были [раньше] неверными, порочными людьми… Они поклонялись идолам, были наделены мужеством и богатством… Владыкой (малик) в городе [области] Авар, называемом ат-Танус (селение Тануси близ Хунзаха, где, по преданию, находилась резиденция аварских правителей. – М. С.), – а он сильнейший из городов Дагестана своей мощью, источник неверия – был неверующий сильный тиран, негодный, носитель зла, насилия и несчастья, по имени Сурака, с титулом нусал – это их обычай давать такое прозвище и обозначать этим именем своего владыку, – сын Сиртана, сына Урусхана, сына Уммхана, сына Фирудшаха, сына Кад, сына Намруда, сына Байара, [сына] Фардина, [сына] Тахмаза, сына Саййида, сына Амира, сына Фиравна, [сына] Хаваджаха, [сына] Сафишаха, [сына] Аббаса, [сына] Тарраза, сына Хидиршаха, [сына] Ар.с. кана, а [всего] предков до Адама – девяносто девять тысяч [поколений] и [даже] больше, [что] вернее всего. (…) Этому владыке подчинялись все жители Дагестана, самые низкие и самые высокие [по положению], волей и неволей…» Когда жители Дагестана узнали о том, что с юга на них идет мусульманское войско, «то собрались вместе, войска проклятых неверных Дагестана и воины негодных урусов, которые в согласии с дагестанцами поровну делили добро, зло, важные дела, у города Джур с намерением отразить ислам, защититься от войск [мусульман] и нанести вред мусульманам принуждением и силой. Мусульмане послали храбрых воинов, чтобы они следили за войсками проклятых неверных и разузнали их положение. А когда они установили наблюдение за неверными и тайно выяснили их положение, то узнали, что [эти неверные] храбрее их». Узнав об этом, носители новой веры пустились на хитрость и приготовили отравленную пищу, как было описано в предыдущем сочинении. Мусульманам удалось захватить противившиеся им территории. Однако, несмотря на тяжелое положение, внуку Сураки Амирсултану удалось потом перебить захватчиков и вернуть земли своих предков. «Амирсултан занял престол своего отца, подобно тому как занимали его древние предки. Его народ отклонился [от ислама], и началась война между ними и мусульманами. Вражда и распри продолжались четырнадцать лет. [Наконец] исчерпались их средства к существованию, их жизнь сделалась трудной, они устали воевать, войны им опротивели. Тогда они уверовали, приняли ислам. И стали невозможными война и столкновения между мусульманами, и они нашли между собою мир в исламе». Далее автор «Тарих Дагестан» отмечает, что все правители горных районов происходят из рода потомков предводителей мусульманских завоевателей, «исключая только султанов Авара, которые из рода султанов урус. И нет в их стране (Авар) ни одного коренного мусульманина»[431].

Безусловно, данные поздних дагестанских исторических сочинений нуждаются в дополнительном изучении и проверке интересующих нас сведений, однако следует обратить внимание на то, что в арабской географической литературе царство Сарир, в которое входили населенные русами области Дагестана, неоднократно упоминалось по соседству именно с русами. Ал-Истахри (849/850 – 934) пишет: «Они (хазары. – М. С.) находятся между морем Хазар (Каспием. – М. С.), (царством) Сарир, русами и огузами…» Аналогичное утверждение мы встречаем и у другого автора Х в. Ибн Хаукала при описании Византии: «В государство Византия входят пределы славян и находящиеся по соседству (народы) из (числа) русов, (населения царства) Сарир, алан, армян и (прочих), исповедующих христианство»[432]. В свете этого немаловажно и свидетельство такого раннего автора, как Ибн Хордадбех (ок. 820 – ок. 890), первая редакция сочинения которого датируется 846 г. Занимая высокую должность начальника почт в Северном Иране, он был весьма хорошо осведомлен о Каспийском регионе. Касаясь юго-западного побережья Каспийского моря, он дает такой перечень: «Здесь также – ал-Бабр, ат-Тайласан, хазары, аланы, славяне и авары»[433]. Что касается ал-Бабр, то востоковеды отождествляют его с областью в горах между Ардабилом и Занджаном. В ат-Тайласан они видят территорию талышей на юго-западе Каспия. Аланы жили на Кавказе, а хазары располагались на северном побережье Каспийского моря. Поскольку все остальные народы находились в этом регионе, в аварах данного отрывка следует видеть не аваров на территории современной Венгрии, а аваров Дагестана. Весьма показательно, что по соседству с ними упомянуты славяне. Вновь мы видим, что там, где одни восточные авторы упоминают русов, другие упоминают славян. Поскольку данное свидетельство исходит от такого осведомленного о ситуации на Каспии автора, как Ибн Хордадбех, данный фрагмент вновь подтверждает, что русы по соседству с дагестанскими аварами были по происхождению славяне. Сами авары сохранились до нашего времени, и в ХХ в. их язык был распространен в районах Дагестана.

Что же касается названия их царства, то, как отметил Б.Н. Заходер, «само слово сарир в источниках на арабском и персидском языках представляет собою не название страны или народа, а сокращение титула сахиб ас-сарир – “владелец трона”. Персидские варианты переводят данное слово сарир также как тахт, – трон. На устойчивость подобного понимания слова указывает и дошедшая от Х столетия письменная традиция, связывающая наименование сарир с легендой о переносе трона персидских царей на Северный Кавказ»[434]. По другой версии, царь Сарира назывался Аваром, что было связано с дагестанской Аварией. Его столица находилась в Хумрадже, отождествляемом обычно с аулом Хунзах. Весьма показательно и сообщение мусульманских авторов о том, что царь Сарира успешно воюет с хазарами[435]. В свете как известия о Русском каганате, так и свидетельства дагестанского источника о восходящей к Адаму родословной русского правителя Сарира весьма примечательно, что у восточного писателя XI в. ал-Балазури он также называется «хаканом гор»[436], то есть точно так же претендовал как на независимость от Хазарии, так и на главенство в регионе. Данный титул закономерно ставит вопрос: мог ли правитель Сарира быть хаканом русов Бертинских анналов? Полагаю, ответ должен быть отрицательный: послам кавказского правителя на их обратном пути из Византии едва ли преграждали путь какие-либо кочевники и уж тем более путь на Кавказ через земли Франкской империи выглядит совершенно невероятно.

Некоторые источники показывают, что какая-то часть русов продолжала оставаться на Кавказе и после исламизации этого региона. Персидский поэт XII в. Афзаль-Эддин Хакани так воспевает одного из кавказских правителей Ширвана Ахистана: «…ты, как буря, посетил хазар и, как поток, (нахлынул) на алан… Ты видел, как воины его произвели ночное нападение на дивов русских… Все эти ястребиные сердца шли ночью, как журавли, и, как птицы Ката, изгнали Симургов из их гнезд»[437]. Данное сочинение показывает, что какая-то часть русов продолжала жить около Кавказа и в более позднее время, отмечая одновременно некоторые их религиозные представления. Из «Слова о полку Игореве» и древнерусских поучений против язычества известно о существовании у наших предков мифологического образа Дива, бывшего, по наиболее обоснованной точке зрения, грифоном. Здесь же русские названы не только дивами, но и симургами. Данное сравнение тем более интересно, что уже достаточно давно было высказано предположение, что Симарг, упомянутый в пантеоне Владимира в 980 г., родствен Симургу – чудесной иранской мифической птице.

В самом Дагестане память о русах жила очень долго. Гаджи-Али в своем сочинении «Очевидец о Шамиле» приводит весьма характерные слова последнего, показывающие, что представление о русском происхождении части аварцев было широко распространено на Кавказе: «Шамиль говорил, что Авария принадлежит потомкам русского князя Сурака и это ничего не значит, если русские завладеют ею, потому что они и прежде ею владели…»[438] Чтобы по достоинству оценить данные слова, следует иметь в виду еще два обстоятельства. Во-первых, сам Шамиль родился в семье аварского крестьянина и, следовательно, говорил не просто об одной из кавказских земель, а о своей родине. Во-вторых, целых двадцать пять лет он вел ожесточенную и непримиримую войну с Российской империей. Как видим, убежденность в русском происхождении аварской династии была на Кавказе настолько велика, что родившийся в Аварии Шамиль в принципе не имел ничего против того, чтобы она в силу этого перешла под власть его врагов. В другом месте этот же автор отмечает: «Дагестан населяют несколько различных племен… Прежде они исповедывали разные религии и управлялись князем Сурака, из племени Руссов, столицей которого было аварское селение Танус. Сурака был силен и могуществен. (…) Со времен сирийского Абу-Муслим-хана Дагестан большей частью управлялся потомками его, под именами ханов и беков. Главнейшими из них были ханы аварские, избрание которых было совершенно сходно с избранием русских царей. На троне аварском не восседал никто, кроме ханов из рода Сурака, до его пресечения в мужском и женском колене…» Когда возглавлявшие антирусское движение на Кавказе Гамзат-бек и Шамиль коварно убили аварских ханов, то в 1834 г. все другие ханы желали получить в управление Аварию. Спор между ними длился долго, пока ученый Аслан-хан казикумухский не сказал: «Знайте, что престол Аварии есть престол русского князя Сурака, – так не простирайте ваших видов на него, потому что вы не из его поколения»[439]. Как видим, предание о русском происхождении правителей этой части Дагестана было широко известно на Кавказе.

А. Бакиханов в 1841 г. в своем сочинении «Гюлистан-и Ирам» отмечал: «Жители деревни Микрах (Ахтынский р-н Дагестана. – М. С.)… подобно многим жителям Казикумука являются потомками племени русов или славян, переселившихся сюда во время владычества хазар. Кроме облика и обычаев, подтверждающих это, казикумыкцы и поныне, приветствуя, снимают шапку и говорят: изров, что сходствует с русским здоров»[440]. Уже в наше время филологи отметили некоторые русизмы в исторических письменных источниках аварского языка, такие как баяр – «боярин» и истаршина – «старшина»[441]. Если большая часть заимствованных из русского слов приходится на эпоху Российской империи и СССР, то понятие «боярин» авары явно должны были заимствовать в Средневековье. В свете этого несомненный интерес представляет и имя сына Сураки в эпоху насильственной исламизации Дагестана, описанной в «Тарих Дагестан»: «Затем [мусульмане] заключили с эмирами вилайата Гумик открыто договор, а когда прошло немного времени, нарушили этот договор тайно и обманным путем, предали неверных мечу, разгромили их, подчинили их селения, овладели их городами и обратили их жителей в ислам. Затем они двинулись к южным (читай: северным) горам, я имею в виду Авари. Владетель Авари Байар сын Сураки, с титулом нусал, бежал вместе с некоторыми из родственников, близких и их семей в область Туш…»[442] Насколько мы можем судить, сын русского князя Аварии носил имя, тождественное русскому слову «боярин». Более того, в аварском языке слово рос обозначает «муж», что указывает на контакт предков современных аварцев с росами. Поскольку из этнонима это слово превратилось в нарицательное, контакт этот был достаточно давно. Следует также отметить, что в языке этого кавказского народа лингвисты выделяют ряд заимствований из индоарийского: авар. гьанса «горная индейка» – др.-инд. hansa, авар. цIоко «козлиная кожа» – др.-инд. chaga «козел», авар. нус – др.-инд. snusa «невестка», авар. бугъа «бык» – санскр. bukka «козел», авар. цIцIука «свинья» – санскр. sukara «боров»[443]. Следует отметить, что предпоследнее аварское слово, обозначающее быка, ближе не санскр. bukka «козел», а общеславянскому бык[444]. График, построенный в результате анализа mtDNA кавказских народов, показывает, что русские, поляки и славяне в целом генетически ближе аварцам, чем карачаевцы, балкарцы, азербайджанцы, ингуши, адыгейцы, кабардинцы, чеченцы, черкесы, абхазы, грузины, армяне, лезгины Дагестана[445]. Следует также вспомнить и сведение ал-Куфи о том, что после победоносного похода Мервана в 738 – 739 гг. правитель Сарира обязался выплатить арабам дань, в состав которой входили 500 рабов-мужчин и 500 «белокурых, с длинными ресницами, чувственных наложниц-девственниц»[446]. Поскольку блондины и блондинки не являются распространенным на Кавказе типом, это сообщение заставляет предположить наличие в Дагестане той эпохи относительно большого количества пришельцев с севера. Согласно данным Б.Б. Юнусбаева, гаплогруппа R1a выявлена у 2 % современных аварцев[447]. Данное значение является небольшим даже на фоне некоторых других кавказских народов, однако также указывает на какие-то контакты славян с этим дагестанским народом. Что касается происхождения названия дагестанских аваров или аварцев у ученых нет единого мнения о том, были ли они связаны с аварами-кочевниками, известными по раннесредневековым источникам. М.А. Агларов, обобщив все существующие версии об аварах, считает, что о дагестанских аварах невозможно говорить как о прямых остатках этих кочевников. Он отмечает, что дагестанские горцы (маарулал) сами себя аварами раньше не называли. Точно так же и соседи не называли их аварами, грузины называли их леками, лакцы – яруссал, андийцы – хьиндалал, ахвахцы – гьай-булу (алби), кумыки – тавлу и т. д., но аварцами никто.

Что же касается средневековых аваров, то они были следующей после гуннов волной азиатских кочевников, которая обрушилась на Европу через некоторое время после крушения империи Аттилы. Спасаясь от своих противников, 20-тысячная аварская орда вторглась в предкавказские степи, откуда в 558 г. направила свое первое посольство в Византию. Воспользовавшись междоусобицей среди местных племен, авары увеличили свое войско и быстро двинулись на запад. В 565 г. они вторгаются в Тюрингию, а в 567 г., разгромив гепидов, захватывают Паннонию и основывают свою государственность на Среднем Дунае. Некоторое время Аварский каганат представлял существенную угрозу как соседним славянским племенам, так и Византии.

В отечественной летописи сохранилось предание о аварском иге: «В си же времена бъıша и Ѡбре иже воєваша на цсрѧ Ираклиӕ. и мало єго не ӕша. си же Ѡбри воєваша на Словѣны. и примучиша Дулѣбы сущаӕ Словѣны. и насильє творѧху женамъ Дулѣбьскымъ. аще поѣхати бѧше Ѡбрину. не дадѧше въпрѧчи конѧ. ни волу. но велѧше въпрѧчи. г҃. или. д҃. ли. е҃. женъ в телѣгу. и повести Ѡбрина. и тако мучаху Дулѣбы. бѧху бо Ѡбри. тѣломъ велицѣ. а оумомъ горди. и потреби ӕ Бъ҃. и помроша вси. и не ѡста ни єдинъ Ѡбринъ. и єсть притча в Руси и де сего дн҃и. погибоша аки Ѡбри. ихъ же нѣсни племене ни изслѣдка»[448] – «Были в те времена и обры, воевали они с цесарем Ираклием и чуть было его не захватили. Эти обры воевали и против славян и притесняли дулебов – также славян, и творили насилие женщинам дулебским: бывало когда поедет обрин, то не позволял запрячь коня или вола, но приказывал впрячь в телегу трех, или четырех, или пять женщин и везти обрина, и так мучили дулебов. Были же эти обры велики телом, а умом горды, и Бог истребил их, вымерли все, и не осталось ни одного обрина. И есть поговорка на Руси и доныне: “Погибли как обры”, – их же не осталось ни рода, ни потомства». Хоть непосредственное насилие авары осуществляли над дулебами, однако показательно указание летописца на то, что данная поговорка бытовала именно на Руси. Автор ПВЛ относит нашествие аваров на дулебов ко времени правления византийского императора Ираклия в 610–641 гг. Летописный текст подтверждают и археологические данные. На городище Зимно в Волынской области, погибшем в конце VI–VII в., были найдены аварские наконечники стрел, которые фиксируются и на некоторых других городищах Украины[449]. Вместе со следами пожара они свидетельствуют о гибели этого городища в результате нападения врагов: «Археологические материалы убедительно говорят о том, что Зимновская крепость была разрушена во время военного штурма. Здесь, в полосе оборонительных сооружений, найдены останки защитников крепости (скелеты людей) и много оружия (наконечники стрел и копий), которые в основной своей массе принадлежали защитникам крепости. Находки женских украшений (металлических браслетов, бус, разных привесок) свидетельствуют о том, что в крепости во время вражеского нападения нашли приют женщины с детьми»[450]. Как и Зимно, Хотомельское городища погибло в огне пожара. На нем также были обнаружены аварские наконечники стрел[451]. П.П. Толочко связывал гибель пеньковской культуры с аварским вторжением в южнорусские степи.

Из письменных источников известно, что авары привлекали славян к участию в своих войнах против Византии. В свете нашего исследования несомненный интерес представляет известие об участии русов в походе на Царьград в 626 г. аварского кагана. Я.Е. Боровский, проанализировав старославянские и старогрузинскую рукописи о нападении персов и их союзника – скифского воеводы (кагана) на Царьград в 626 г., пришел к выводу, что они восходят к общему греческому источнику, созданному до 1042 г. Из дошедших до нас текстов известно, что 29 июня 626 г. к Константинополю с европейской части подступил с 30 тысячами воинов аварский каган, а на азиатской части находились его союзники – персы. Однако долгое время каган бездействовал, ожидая, очевидно, еще какие-то союзные войска, в результате чего штурм столицы Византии он предпринял только 29 июля. Поскольку в Пасхальной хронике до битвы говорится только об аварах и не упоминаются славяне, о которых рассказывается 29 июля в день штурма, то, как логично предположил Я.Е. Боровский, каган ожидал славян, но не тех, что жили на Балканском полуострове или за Дунаем, а славян, прибывших на ладьях-однодеревках (моноксилах) вместе со своими семьями. Пешие славянские воины, двинувшиеся на штурм Константинополя, были вооружены копьями и одеты в латы. Славяне-моряки на ладьях-однодеревках отправились 3 августа к азиатскому берегу, чтобы перевезти персов, но на следующий день были потоплены греками. Уцелевших на море славян по приказанию кагана вырезали армяне и авары. Видевшие это остальные славяне покинули кагана и тем самым вынудили его снять осаду.

Дошедшие до нас византийские источники, составленные вскоре после этого события, говорят о славянах и скифах. Однако старогрузинская повесть, переведенная с греческого языка уже в 1042 г., как в названии («Осада Константинополя скифами, кои суть русские»), так и в самом тексте имеет указание на то, что «осаждавшие в 626 г. Константинополь скифы были русские, государь которых назывался хаканом». Другой историк, Константин Манассия, который при написании своей хроники в XII в. пользовался более ранними источниками, славян, принимавших участие в осаде Константинополя, называет «тавроскифами», жившими вокруг Таврии: «Дабы никакая из напастей людских не превзошла беды того времени, судьба подняла на греков и все народы, обитающие в окружии Таврии. Князья жестоких тавроскифов, собрав корабли с несчетным числом воинов, покрыли все море ладьями-однодеревками. Перс был подобен колючему скорпию, злобный скиф – ядовитому змию, тавроскиф – саранче, что и ходит и летает». «Тавроскифами» впоследствии византийские авторы называли русов. В другом месте Манассиевой хроники (в среднеболгарском переводе) есть выражение «корабли таврьскыих скиф» с глоссой «ветри русiи», указывающее на это тождество.

Переводные повести (старославянская и старогрузинская) также более подробно описывается погребальный обряд славян, участвовавших в осаде Константинополя: после боя они сжигали убитых воинов-скифов и русов («не мощи живым сжигати мертвых», «оставшиеся в живых враги не успевали сжигать трупы павших; сжигание требовалось обычаем варваров»). Данную подробность Я.Е. Боровский соотнес с тем, что у славяне лесной полосы Среднего Поднепровья в VI–VII вв. господствовал обряд трупосожжения, а у степняков в то время в основном практиковалось трупоположение. Кроме того, сопоставив время, которое аварский каган ожидал славянский флот под стенами Константинополя, с текстом Константина Багрянородного, этот исследователь пришел к выводу, что эти славяне приплыли из района будущего Киева.

«Упоминание о нападении русов на Константинополь в 626 г. сохранено и в некоторых рукописных византийских материалах: в Типике Большой Константинопольской церкви (церковном уставе IX–X вв.) по Патмосской рукописи X в. и в хронографе греческого Анонима XVIII в., который, по мнению К. Сафы и А. Кирпичникова, известие об участии русов в осаде Царьграда взял из неизвестных нам древних источников.

Таким образом, рассмотрение всех известных источников (византийских, старославянских и старогрузинских) позволяет сделать вывод о том, что вероятными участниками осады Константинополя в 626 г. были восточные славяне (русы) из Среднего Приднепровья, которые пришли под Царьград морским путем на ладьях-однодеревках. Это был один из первых походов Руси на Константинополь»[452].

В дополнение к этому следует отметить, что очевидцы этого сражения говорят о множестве моноксил-однодревок: «На море были снаряжены славянские моноксилы… (Хагану) удалось превратить в сушу весь залив (Золотой) Рог, (заполнив) его моноксилами, везущими разноплеменные народы…» Когда же византийцы разгромили славянский флот, «весь этот залив заполнился мертвыми телами и пустыми моноксилами… Всего этого было так много, что по заливу можно было (ходить), словно посуху»[453]. Даже если сделать скидку на неизбежное преувеличение численности врагов, все равно следует признать, что славянский флот был весьма значителен и вряд ли мог быть оснащен одним племенем. Однако для снаряжения подобного флота была необходима какая-то форма организации. И эта организация должна была окрепнуть после неудачного для славян сражения. Как уже отмечалось, источники сообщают, что разгневанный аварский каган велел перебить оставшихся в живых славянских моряков, после чего остальные славяне ушли, вынудив предводителя кочевников снять осаду с Константинополя. Георгий Писида, еще один очевидец осады, в одной из своих поэм приводит следующее любопытное свидетельство о последовавших за ней событиях:

Поскольку скифами Писида называл аваров, то в данном фрагменте исследователи не без основания видят указание на славяно-аварский конфликт, в результате чего каган начал стремительно терять власть над зависимыми от него перед походом племенами. Поскольку в эту войну неизбежно оказались втянуты русы Среднего Поднепровья, логично предположить, что имевшаяся у них организация, позволившая снарядить достаточно большой флот, должна была только окрепнуть в ходе начавшегося конфликта с Аварским каганатом. Франкская «Хроника Фредегара» относит восстание западных славян против власти аваров к сороковому году царствования Хлотаря, то есть к 623 – 624 гг. Результатом этого восстания стало создания «державы Само» – первого крупного славянского государства, известного западным хронистам. Поскольку борьба завершилась победой славян, а Само, по свидетельству того же источника, благополучно царствовал тридцать пять лет, очевидно, что аварам не удалось разгромить восставших. Положение аваров еще больше осложнилось в 630 г., когда после смерти кагана в их среде вспыхнула междоусобная война.

Хоть Прибалтийская Русь и сумела выстоять в буре той эпохи, однако ее дальнейшие упоминания Саксоном Грамматиком наводят на мысль о идущих в ней изменениях. Следующий раз он пишет о ней в связи с подвигами Старкатера – своего рода скандинавского Геракла, которому Один даровал три жизни[455]. Как и положено легендарному странствующему герою, он всюду одерживает победы. Покорив многие земли, Старкатер вместе со своим другом Бемоном «в стремлении к верховной власти вторглись также на Русь (Rusciam)»[456]. Местные жители, мало полагаясь на свои стены и оружие, насыпали на землю острые гвозди, надеясь поранить ступни нападавших, боясь сопротивляться им в открытой борьбе. Однако даны разгадали хитрость и посрамили рутенов. Они прикрепили деревянные подошвы к своим ступням и зашагали по шипам. «3атем, проникнув в непроходимые гористые места и густые леса, они изгнали предводителя рутенов Флокка из его лесного убежища, в котором он скрывался. Они завладели там столь богатой добычей, что не было никого, кто ушел бы не нагрузив флот золотом и серебром»[457]. Хоть друзья и захватили на Руси богатую добычу, однако о том, чтобы они установили там свою власть, к чему первоначально, если верить хроники, стремились, Саксон Грамматик ничего не сообщает. Во время своего другого похода на восток Старкатер победил отважного прославленного воина по имени Висин. Последний поселился на находящейся на Руси (Rusciam) скале и терроризировал все окрестные земли. Обладая колдовской способностью затуплять оружие противника своим взглядом, Висин, не страшась ран, похищал жен у знатных мужей и совершал над ними насилие. Слух о его злодействах дошел до Старкатера, и тот отправился на Русь (Rusciam), чтобы уничтожить преступника. Закрыв лезвие своего меча тонкой кожей, чтобы на него не мог упасть взгляд колдуна, датский герой бросил вызов Висину и убил его[458]. Понятно, что точно датировать время жизни эпического героя подчас бывает непросто, тем более что согласно скандинавской же традиции Один даровал Старкатеру целых три жизни. Тем не менее можно отнести время его жизни к эпохе Великого переселения народов. Во-первых, сам Саксон Грамматик говорит о службе Старкатера королю Фротону III, а также о том, что часть своих подвигов герой совершил уже при правлении сына победителя гуннов Фридлава. Во-вторых, уже во «Второй песне о Хельги», входящей в Старшую Эдду, упоминается о гибели Старкада, сына конунга Гранмара[459]. Специалисты относят время жизни Хельги, которому посвящена данная песнь, к V в. н. э.[460] Обратившись к археологии, мы видим, что в эпоху Великого переселения народов скандинавское оружие и предметы одежды фиксируются на территории Эстонии в двух местах: в районе Киримяэ-Лихула и к востоку от современного Таллина. Исходя из этого, исследователи полагают, что одна милитаризованная группа, с отчетливыми следами скандинавских и балтских импульсов в материальной культуре, какое-то время контролировала Моонзундский пролив, а близ Таллинской бухты находилась скандинавская колония второй половины V – первой половины VI в.[461] Как видим, и в этом случае сведения «Деяний данов» соответствуют данным археологии.

Однако Саксон Грамматик честно отмечает, что не только даны совершали далекие заморские походы на Русь, но и сами страдали от ответных набегов русов. В следующей книге «Деяний данов» он сообщает: «В это время Рот, рутенский морской разбойник (Rotho, Ruthenorum pirate), почти опустошил нашу страну своим грабежом и жестокостью»[462]. Естественно, что те же самые действия, какие со стороны датских конунгов и героев были для создателей саг доблестью и геройством, со стороны русских были для них жестокостью и грабежом. Интересно отметить, что имя Рот перекликается с названием крепости Роталы, упоминаемой в первом фрагменте хроники. Это имя морского разбойника отсылает нас к славянскому названию вселенского закона, а также встречается у западных славян в форме Роташ[463]. Кроме того, Саксон Грамматик приводит такую подробность: иногда Рот закреплял правую ногу пленника на земле, а левую привязал к ветвям дерева и разрывал тело несчастного[464]. Эта подробность напоминает нам о способе казни древлянами Игоря, который, согласно сообщению Льва Диакона, «был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое»[465]. Датский принц Хане, желая завоевать почет и славу, попытался напасть на Рота, но был обращен им в бегство. Тогда Боргар, который не мог видеть больше гибели своих соотечественников, встретился с Ротом и пал в битве с ним. В этой же битве был ранен и Хальдан, о котором впоследствии Саксон Грамматик сообщает, что он пришел на помощь русам в их войне со шведами: «Но когда он услышал, что идет яростная война между Альвером, королем Швеции, и рутенами (Rutenosque), он немедленно направился на Русь (Rusciam), предлагая помощь местным жителям, и был принят всеми с величайшей честью»[466]. Данный фрагмент имеет чрезвычайно важное значение. Дат у Саксона Грамматика нет, но, поскольку история Хальдана рассказывается им в седьмой книге своей хроники, а в предыдущей, шестой книге описывалась война с гуннами, война русов со шведами, в которой принял участие датский воин, явно имела место еще до возникновения Древнерусского государства. Любой непредвзятый читатель видит, что шведы и русские-рутены фигурируют в данном тексте как два совершенно разных народа. Очевидно, что датский автор, хорошо зная своих шведских соседей, не стал бы указывать в качестве отдельного народа каких-то шведских «гребцов», решивших воевать с собственным королем. Однако именно этими «гребцами» норманисты пытаются объявить древних русов. Как видим, против норманистской гипотезы о руотси совершенно однозначно свидетельствует сама скандинавская традиция. В связи с Хальданом автор «Деяний данов» добавляет еще одну подробность: находясь после этой войны на Руси (Rusciam), Хальдан узнает от торговцев о предстоящей свадьбе своей возлюбленной, оставшейся в Дании[467]. Данное замечание показывает, что между Русью и Данией в ту давнюю эпоху существовала еще и какая-то торговля, а не только взаимные нападения.

Как видим, при описании всех этих событий Саксон Грамматик больше ни разу не упоминает каких-либо королей Прибалтийской Руси. Правитель рутенов Флокк именуется датским хронистом уже не королем, а гораздо более скромным титулом «предводителя» – principem. О слабости местной власти говорит и то, что примерно тогда же на Руси безнаказанно злодействует разбойник Висин. Следует обратить внимание на славянское происхождение обоих имен: имя Флокк, по всей видимости, является искаженным словом волк и в этом качестве находит себе аналогию в многочисленных именах типа Влк, Влкон, Влко, Влакен, Влкен и т. п.[468] Побежденный Старкатером разбойник Висин находит свое соответствие в таких западнославянских именах, как Вычин, Высен, Вышен и Вецен[469]. Когда впоследствии русы опустошают Данию, возглавляет их не король, а морской разбойник Рот. Затем в связи с Хальданом упоминается о войне между русами и шведами. Если королем последних называется Альвер, то ни о каком правителе русов не говорится, что также достаточно показательно. Все эти факты в своей совокупности явно свидетельствуют об исчезновении в Прибалтийской Руси центральной королевской власти.

Следует также отметить, что чрезвычайно близкое Флокку имя встречается впоследствии в некоторых скандинавских сагах применительно к одному загадочному правителю из Восточной Европы. Согласно «Саге о Хальвдане Эйстейнссоне» в войске конунга Бьярмаланда Харека служили два конунга финнов Фид и Флоки[470]. Имя последнего напоминает имя предводителя рутенов Флокка из «Деяний данов». Еще более интересными являются сведения саги об Одде Стреле. Сопоставление главного героя этой саги с Вещим Олегом уже давно стало общим местом у норманистов, но в своем стремлении любой ценой объявить русского князя скандинавом они умудрились просмотреть действительно важные сведения о Руси до Рюрика, содержащиеся в этой саге. В ней Огмунд Флоки является уже не зависимым правителем, служащим конунгу Бьярмии Хареку, а его сыном от демонической великанши. Когда Бьярмаланд подпадает под власть могущественного викинга Эйтйова и вынужден платить ему дань, бьярмы отправляют Флоки к финнам учиться колдовству. В результате он становится способен предвидеть будущее, быть неуловимым и непобедимым, а также обладает такими магическими способностями, что считался скорее духом, чем человеком. Изучив все виды чародейства, сын Харека поступает на службу к Эйтйову и совершает совместные походы с викингами. Вкравшись к нему в доверие, Флоки убивает Эйтйова спящим и свергает господство скандинавов над Бьярмаландом. Совершая в свою очередь походы на запад, у побережья Швеции он сталкивается с кораблями Одда и уничтожает почти всех бывших на них людей, в том числе побратима главного героя саги. Стремясь отомстить за друга, Одд нападает на хорошо укрепленную крепость Флоки. В произошедшей битве погибают как лучшие дружинники правителя бьярмов, так и сын Одда. Оставшийся непобежденным Флоки начинает собирать дань со всех конунгов Аустрвега и впоследствии становится правителем Хольмгарда и всей Гардарики. Убедившись в бессмысленности своих попыток отомстить, Одд в конце концов примиряется с Флоки[471]. В нескольких других скандинавских сагах Бьярмаланд располагался на территории современной Латвии в непосредственном соседстве с Глезисвеллиром – «янтарной страной». Хольмгардом и Гардарики скандинавы называли Новгород и Русь. Понятно, что в послегуннскую эпоху Новгорода еще не существовало, однако укрепленные городища в землях ильменских словен уже имелись. Если Флоки саг тождествен Флокку Саксона Грамматика, то сага об Одде Стреле свидетельствует, что одному из «предводителей» Прибалтийской Руси, обладающему ярко выраженными чертами сакрального правителя, удалось распространить свою власть не только на соседние земли, но и на территорию будущей Новгородской земли.

На существовании каких-то связей между обоими регионами указывает и археология. Древнейшим из известных на сегодняшний день славянских укреплений в Приильменье является Городок на Маяте (рис. 35), существовавший в V–VI вв. Первая его оборонительная стена на основании 7 радиоуглеродных анализов датируется 410 – 540 гг. н. э. В VI в. происходят пожар и его разрушение, а в первой половине VII в. на этом месте осуществляется строительство необычно мощной для своего времени и для этой территории новой дерево-земляной крепости. Говоря о появлении в Городке на Маяте реберчатой лощеной керамики и, соответственно, происхождении населения, принесшего ее в Ильменскую озерную котловину, И. Еремеев и О. Дзюба в качестве одной из наиболее вероятных ее аналогий указывают на соответствующую керамику Эстонии и городища Лукомль в Белорусском Подвинье, склоняясь, правда, к версии о происхождении населения городища из области между Днепром, Двиной и Неманом. Наборно-столбовые конструкции в сочетании с эскарпами, как признают эти авторы, известны на городищах культуры псковских длинных курганов и в Эстонии. К наиболее ранней группе инвентаря Городка на Маяте, датируемой серединой – третьей четвертью I тыс. н. э., относится обломок бронзового пластинчатого браслета или перстня со шнуровым орнаментом. Украшения этого круга известны в древностях Эстонии I–VI вв. и Юго-Западной Финляндии. В ранних напластованиях обнаружена бусина, аналогов которой в Восточной Европе нет, но близкие по форме и орнаментации украшения были распространены в Западной Европе в меровингское время[472]. Таким образом, откуда бы ни пришли создатели Городка на Маяте, их связи с территорией Прибалтики прослеживаются достаточно уверенно.

Рис. 35. Городок на Маяте V–VI вв.

При разрешении вопроса о происхождении данного городища следует обратить внимание на еще одно укрепление, которое И. Еремеев и О. Дзюба считают синхронным Городку на Маяте. Оно находится на Бронницком перевозе в дельте Мсты, который играл узловую роль в сети коммуникаций Приильменья начиная еще с неолита. Хоть Бронницкое городище еще не раскопано, однако на склоне холма, на котором оно расположено, даже в настоящее время читается узкий уступ, являющийся остатками эскарпа. В археологии эскарпом называют искусственную подрезку склона или берега реки для того, чтобы затруднить нападение противника в уязвимом месте. На гравюрах XVIII–XIX вв. видно, что он был четырехъярусным. «При взгляде на его укрепления сразу бросается в глаза их архаичность по отношению к другим приильменским раннесредневековым городкам. Замысловатые укрепления Бронницкого городища наводят на мысль об их принадлежности более ранней эпохе. Многоярусные подковообразные укрепления на холмовых городищах, сочетающие эскарпы с невысокими валами, на прилегающих к Приильменью землях распространены в КПДК и в культурах Тушемли и Банцеровщины в третьей четверти I тыс. н. э. Ближайшее городище холмового типа, имевшее ступенчатую систему укреплений, – Городок на Маяте, расположено на расстоянии чуть меньше 60 км к югу от Бронницы и датируется, как мы увидим ниже, V–VI вв. н. э. Приблизительно к этому же времени, нам кажется, следует отнести и укрепление на Бронницкой горе»[473]. В древнерусском языке слово бронникъ обозначало как воина в броне, так и мастера, делающего брони, оружие, т. е. оружейника[474]. В Никоновской летописи встречается и форма броньници[475]. Поскольку население Бронницкого городища также, по всей видимости, было славянским и каких-либо оснований предполагать смену названия этого места впоследствии нет, весьма важным для нас представляется вывод В.Л. Васильева. Рассматривая особенности словообразования на -ичи в древненовгородских землях, в том числе и Бронницы, он констатирует, что наряду с белорусским ареалом -iчы, западнославянским -ici, – icy, – ice, русские северо-западные ойконимы на -ичи/-ицы могут рассматриваться как еще одна черта общности обширной древней севернославянской диалектной зоны[476]. Хоть первоначальное название Городка на Маяте до нас не дошло, однако синхронное ему Бронницкое городище, укрепления которого были устроены аналогичным образом, принадлежало, если судить по данным топонимики, западнославянскому населению. Следует отметить, что, рассматривая заимствования из славянского языка в латвийской гидронимии и микротопонимии, В.Ф. Дамбе констатировал: «Также интересно отметить, что онимы в западной части Латвии, особенно в Курземе, иногда ближе к западнославянским, см., напр., корни kal-, lang-, malk– и др.»[477]. Таким образом, следы западнославянского присутствия прослеживаются и на территории, некогда входившей в состав Прибалтийской Руси.

Есть основания полагать весьма раннее появление славян и в другом месте, которое в последующем играло весьма важную роль в истории севера всей Восточной Европы. В окрестностях Ладоги находилась недавно открытая каменно-земляная Любшанская крепость, основанная в последней четверти VII – первой половине VIII в. Однако результаты палеоботанических исследований показывают, что славяне там появились в более ранний период. Лингвистические и археологические данные говорят о том, что распространение ржи во многих случаях происходит примерно одновременно с расселением славян, в силу чего их можно считать носителями данной сельскохозяйственной культуры. На основании анализа пыльцы культурных злаков в данном регионе исследователи пришли к следующему выводу: «По нашим данным, время культивирования пшеницы и ржи на месте Любшанского городища приходится на середину – третью четверть I тысячелетия н. э. Это совпадает со временем ее распространения в Приильменье. Учитывая близкую хронологию и состав культивируемых злаков, можно полагать, что земледелие распространялось в Поволховье и Приильменье почти одновременно в ходе единого этапа расселения славян»[478]. Последующие исследования выявили еще более интересные обстоятельства: «В отмывках из турбированной и ненарушенной частей погребенной почвы Любшанского городища были обнаружены 28 диагностируемых зерен культурных злаков. Наряду с очень большим (до 22,1 %) участием пыльцы Cerealia в палиноспектрах аллохтонных почв это позволяет предполагать, что недалеко от Любшанского городища располагалось поле, где возделывались ячмень, пшеница и рожь»[479]. Однако даже не это обстоятельство составило главную сенсацию при исследовании соседнего с Ладогой поселения. Т.А. Константинова отмечает, что по углю из погребенной почвы и горелым бревнам из-под насыпи вала и каменной кладки стен Любшанского городища были получены восемь радиоуглеродных датировок, причем две из них – 279 ± 70 г. н. э. и 469 ± 35 г. н. э. – являются экстремально древними. По всей видимости они связаны с первым, раннесубатлантическим этапом хозяйственной деятельности на территории городища. Остальные образуют почти непрерывную последовательность от 539 ± 70 – 549 ± 100 до 629 ± 80 – 639 ± 65 гг. н. э.[480]

Есть основания предполагать, что движение наших предков шло не только на восток, но и на запад. В тексте Саксона Грамматика на это имеются два указания: «три великие реки Руси», запруженные трупами во время сухопутной битвы данов с гуннами, и нападение на Данию Рота. Поскольку впоследствии Рюрика призывали в Восточную Европу из заморской варяжской Руси, располагавшейся в том числе и на ободритских землях, посмотрим, не сохранилось ли у этого племени воспоминаний о своем появлении на территорию современной Германии. Родословная ободритских князей начинается с Антюрия, которого немецкий автор XV в. Н. Марешалк считал соратником Александра Македонского. Как было показано мной в книге «Загадки римской генеалогии Рюриковичей» уже в Средневековье у саксов фиксируется книжная легенда о том, что их предки служили в войске Александра Македонского и после его смерти приплыли в Германию, покорив живших там тюрингов. Поскольку саксы играли самую активную роль в завоевании западнославянских земель, то после подчинения правителей последних германскому императору очевидно стремление потомков славянских князей не только обзавестись «германской» родословной, но и возвести ее к той же эпохе, о которой гласила саксонская легенда. Совершенно в соответствии с понятиями той эпохи правители Мекленбурга пытались обосновать древность своего рода и его пребывания на своих землях путем «подгонки» своей генеалогии к фантастическим преданиям своих завоевателей[481]. В «Анналах герулов и вандалов» Н. Марешалк сообщает интересную подробность: «Антюрий поместил на носу корабля, на котором плыл, голову Буцефала, а на мачте – водрузил грифа»[482]. Знаменитый конь Александра Македонского звался Буцефалом (буквально Бычьеголовым), и с его помощью Турий объясняет возникновение сочетания бычьей головы и грифона в мекленбургском гербе. Поскольку здесь вновь идет отсылка к образу прославленного греческого полководца, возникает естественный вопрос: не является ли и эта деталь достаточно поздней выдумкой? Имеющиеся данные, однако, свидетельствуют об обратном. Грифон присутствует на гербах как отдельных западнославянских князей, так и западнославянских городов задолго до XV в. Быка и грифона мы уже видим на щите мекленбургского герцога Альбрехта II (1318 – 1379), грифонов мы видим на гербах Померании, Волегаста, Штеттина и Ростока в 1400 г., бык присутствует на щите Прибыслава II. Оба этих животных, которых еще А.С. Фаминцын связывал с культом Радигоста, сохранились на гербе Мекленбурга вплоть до нашего времени (рис. 36). В свете приводимой Марешалком символики особый интерес представляет для нас герб польского города Голенова (рис. 37), на котором изображен корабль, мачта которого заменена деревом, на вершине которого сидит грифон. Первая печать с этим весьма любопытным городским гербом датируется 1268 г.[483], то есть задолго до того, как Марешалк опубликовал свои «Анналы». Следовательно, этот автор лишь приурочил время действия родоначальника мекленбургской династии к одному из самых знаменитых персонажей античной истории, а при описании символики, помещенной им на корабль, следовал местной западнославянской традиции. Весьма показательно, что как генеалогическая легенда, так и герб Голенова помещают грифона на корабле, указывая на заморское происхождение как правящего рода, так и данного геральдического символа. Поскольку само название ободритов по наиболее вероятной этимологии было образовано от реки Одер, то интересно отметить, что немецкий Грайфсвальд (буквально «город грифонов», впервые упоминается в письменных источниках под 1209 г., впоследствии входил в вендскую, или любекскую, треть Ганзы) и польский Голенов находятся относительно недалеко от данной реки. Сами немецкие позднесредневековые источники констатируют связь грифона со славянским язычеством: «Есть, наконец, ценное указание, связывающее “грифа” именно со славянским паганизмом, идущее к тому же от одного из крупнейших гербоведов ХV века: рыцарь Грюнемберг в 1486 г. рассказывает, что у “вендов” на далматинском побережье, именно в Заре, было божество-гриф, изображение которого рассеялось, как только прикоснулся победный символ креста»[484]. Весьма показательно и то, что служившие в Византии варяги носили там прозвище грифонов[485].

Рис. 36. Герб Мекленбурга

Рис. 37. Герб города Голенова

Рис. 38. Свинцовая накладка с изображением корабля из Новгорода, XV в.

Что касается головы быка на носу корабля, то эту деталь мы видим на свинцовой накладке XV в. из Славенского конца Новгорода (рис. 38). С. Бухгольц в своей книге «Опыт по истории герцогства Мекленбург», изданной в 1753 г., также повторяет описание корабля, на котором приплыл в Германию родоначальник династии, и называет его первым герцогом вандалов и полководцем Александра Македонского. Само имя Anthyrius или Anthur он пытается объяснить как Великий Тур или Тор[486]. Никаких следов почитания Тора у ободритов нет, зато бычья голова присутствует в гербе этой династии, подтверждая правильность первого толкования. Культ тура присутствовал и в язычестве западных славян: при раскопках западнославянского святилища в Гросс-Радене было установлено, что над входом в него висел череп зубра – символ силы и благополучия[487]. Присутствовал он и у летописных варягов. Описывая войну Владимира с Рогволдом, Повесть временных лет рассказывает о происхождении последнего, одновременно говоря и о происхождении названия города Турова: «бѣ бо Рогъволодъ перешєлъ изъ заморья. имѧшє волость свою Полотьскѣ. а Туръ Туровѣ. ѿ него же и Туровци прозвашасѧ»[488]. То, что один из предводителей пришедших из-за моря варягов носит чисто славянское имя Тур, отражающее культ данного животного, в очередной раз свидетельствует о славянском происхождении самих варягов. Наличие же двух городов Туров в Мекленбурге указывает на возможный ареал происхождения предводительствуемых летописным Туром варягов. Таким образом, мы видим, что все существенные элементы корабля полумифического прародителя ободритских князей встречаются в последующем в славянских землях близ Варяжского моря.

Рис. 39. Древнерусские подвески с головой быка

Однако эти же элементы присутствуют и в Прибалтике. Если грифон с мечом в качестве герба Лифляндии появляется только на лифляндской полумарке 1573 г. и относительно более раннего присутствия этого образа в регионе у нас нет данных, то с образом тура дело обстоит иначе. Уже в Средневековье в двух местах на Западной Двине (Даугмальское городище и Нарини) были обнаружены подвески с головой быка. Поскольку впервые подобные подвески были найдены в земле радимичей (рис. 39), то ученые связывали их именно с этим племенем. Однако накопление находок показало ошибочность подобного определения: к настоящему времени известно 19 подвесок с головой быка из 11 пунктов Восточной Европы. За исключением Латвии, все они были обнаружены на территории расселения восточных славян. Проанализировавшая эти находки Н.В. Хвощинская пришла к следующему выводу: «Несомненно, мы имеем дело с четко отработанной законченной сюжетной композицией, которая несла на себе определенную семантическую нагрузку. По всей видимости, данный сюжет сформировался в определенной этнической среде и распространился на достаточно широкой территории. Отметим также, что большинство украшений выполнено в бронзе достаточно тщательно, безусловно, мастерами-профессионалами»[489]. Следует также подчеркнуть, что единственная известная в Восточной Европе литейная форма для подобных подвесок была обнаружена на Даугмальском городище в Латвии. Пытаясь определить генезис данного украшения, исследовательница предположила, что оно являлось частью костюма балтского и финского населения Восточной Европы и, появившись «в дославянской среде населения лесной зоны», затем перешло в древнерусскую культуру. Однако это объяснение Н.В. Хвощинской противоречит ее же собственному выводу, сделанному на основе анализа самих подвесок. По ее гипотезе данные подвески появляются у балтов и финнов еще в дославянскую эпоху, а затем усваиваются еще и различными славянскими племенами. Однако эта изначальная полиэтничность украшения никак не соответствует ее наблюдению о том, что композиция подвески несла на себе определенную семантическую нагрузку, а сам ее сюжет сформировался в «определенной этнической среде». Едва ли сюжет, по всей видимости мифологический (Б.А. Рыбаков убедительно связал его со славянской языческой традицией), столь свободно и без каких-либо искажений распространился в среде трех различных этносов. То обстоятельство, что единственная известная в Восточной Европе литейная форма для подобных подвесок была обнаружена на Даугмальском городище, которое находилось в 22 километрах от Риги, безусловно заслуживает внимание. Однако именно на территории Латвии в древности располагалась Прибалтийская Русь, и именно на земли близ будущей Риги, как будет показано ниже, бежали впоследствии венеды. С учетом того что бык находился в святилище отца Ререка из саги о Боси, которая также будет рассмотрена ниже, и связи родоначальника ободритских князей Антюрия с образом тура, происхождение подвесок с головой быка может быть связано не только с ливами, но и прибалтийскими русами.

Необходимо упомянуть одно важное открытие на противоположном побережье Варяжского моря. С помощью металлоискателя в датском городе Хедебю была найдена матрица с головой быка, которая может быть сопоставлена с находкой в латвийском Даугмале, а также образец штемпеля серебряной фольги, оттиснутый с помощью этой матрицы. Все остальные аналогичные подвески происходят только из Восточной Европы[490].

По поводу сложения этого торгового центра шведский археолог Б. Амбросиани пишет: «Свидетельства франкских анналов начала IX в. достаточно красноречивы… В анналах рассказывается, что Годфред в 808 г. перевез в Шлезторп какое-то число купцов из Рерика, расположенного в славянской области ободритов. Данное событие ознаменовало собой основание Хедебю как городского поселения»[491]. Как показывают данные раскопок этого города, славянское присутствие в этом вике в IX в. было достаточно заметно: из 2500 могил 1000 принадлежала саксам, 1000 – данам и 500 – славянам[492].

Остается добавить, что во время нападения на город Рерик датский король Годфрид убил князя ободритов Годлиба, бывшего, согласно мекленбургским генеалогиям, отцом летописного Рюрика. Таким образом, найденные в Хедебю матрица и штемпель с головой быка могли быть изначально связаны не просто со славянами, а именно с тем местом, где жил отец первого русского князя. Мы видим, что данный артефакт соотносится не только с символикой герба потомков ободритских князей, но и в очередной раз указывает на связь варяжской Руси на западе Балтики с Прибалтийской Русью на востоке этого моря и державой Рюриковичей – Древнерусским государством. Кроме того, есть и еще одно возможное указание на связь первопредка ободритских князей с Прибалтикой. В.И. Меркулов отмечает: «Вандалы, по легенде, вели свое происхождение от мифического короля Антура I, который был женат на богине Сиве»[493]. Имя этой западнославянской богини можно сопоставить с латышск. sieva «жена»[494], что отражает ее функцию.

О самом Антюрии известно крайне мало. Немецкий автор С. Бухгольц приписывает ему основание таких городов, как Мекленбург, Буков, Верле, Рене, Рефин (современный Росток) и Старград, а также развитие торговли с кимврами, датчанами и шведами. Наследником Антюрия в Мекленбурге стал его сын Аттавас, а другие его сыновья в 322 – 111 гг. до н. э. должны были направиться в Финляндию[495]. Как уже говорилось, хронология начальной части генеалогии из-за привязки к эпохе Александра Македонского носит искусственный характер. Насколько соответствуют действительности другие приводимые С. Бухгольцом сведения? Понятно, что все перечисленные города едва ли были основаны полумифическим родоначальником ободритских князей, однако показательно представление об основателе княжеского рода как градостроителе. На Руси аналогичным образом летописец впоследствии опишет деятельность Рюрика, что говорит о единой западно-восточнославянской традиции в этом аспекте. Касаясь возникновения этой традиции, следует отметить, что археологические данные показывают, что основание городов у западных славян действительно было очень тесно связано с княжеской властью: «Наиболее древние славянские крепости и торговые поселения с выходом к морю на принадлежащем Германии участке балтийского побережья возникают не позднее VII века. К этому времени относится основание крепости Старигард в Вагрии и крепости Мекленбург возле современного города Висмар, возможно, изначально также имевшей выход к морю по омелевшему впоследствии каналу Валленштайнграбен. Обе крепости в дальнейшем стали столицами двух сильнейших племѐн ободритского союза – вагров и ободритов соответственно. Обе крепости с самого раннего периода своего существования отличались от большинства других крепостей этих племѐн выдающимися размерами и имели сопутствующие поселения, на основании чего исследовавшие их археологи И. Габриэль и П. Донат предполагали, что как княжеские ставки они и планировались с самого начала. Как показали дальнейшие исследования, княжеские ставки и племенные “столицы” в большинстве случаев соседствовали у балтийских славян с приморскими торгово-ремесленными центрами, расцвет которых приходится на вторую половину VIII–IX век. В это время на славянском побережье юго-западной Балтики уже существовала широкая и развитая инфраструктура портовых торговых центров. Торгово-ремесленные поселения этого периода были, как правило, открытого типа, но располагались в непосредственной близости от важнейшей крепости князя того племени, на территории которого они находились. В случае торгово-ремесленного поселения Гросс-Штрёмкендорф это была крепость Мекленбург, бывшая столицей племени ободритов…»[496]

Раскопки показали, что столица ободритов Велиград занимала площадь 180×140 метров, обнесенную валом высотой до 8,6 метра. Нижний горизонт культурного слоя датируется 620 – 680 гг. Древнейший вал был возведен в первой четверти VII в., а разрушен уже в 680 г.[497] В другой своей статье А. Пауль отмечает: «Исследования славянских торгово-ремесленных центров Северной Германии – в Гросс-Штрёмкендорфе, Росток-Диркове, Менцлине и Ральсвике на Рюгене – показали тесную связь этих поселений с политическими центрами местной славянской знати. Все названные поселения, за исключением Менцлина, возникли и находились в непосредственной близости от главных крепостей – резиденций местных племенных князей. Однако и в случае Менцлина, несмотря на отсутствие руин крепостного вала, многочисленные находки оружия в Гёрке, в том числе многочисленные находки мечей, а также шпор и импорта, указывают на расположение вблизи поселения военного гарнизона и присутствие знати. Сама крепость, контролировавшая Менцлин, могла располагаться на месте современного города Анклам, где обнаружены клады арабского серебра того же времени, и потому не сохраниться. В то же время выявленная в Гросс-Штрёмкендорфе и Ральсвике на Рюгене нехарактерная для обычных поселений планомерная застройка жилыми домами в “шахматном” порядке позволяет предположить, что южнобалтийские торговые центры не просто контролировались, но и возникали не сами по себе, постепенно развиваясь из крестьянских поселений, а в результате сознательной и продуманной политики местной знати»[498]. Таким образом, в этом отношении мекленбургские генеалогии достаточно верно описывают реальное положение дел, за исключением того, что приписывают основание городов различными князьями одному полулегендарному родоначальнику ободритской династии. Весьма интересно и их указание на тесную связь этого правителя с торговлей, которая, как было показано выше, играла значительную роль в жизни уже Прибалтийской Руси. Помимо датчан и шведов торговыми партнерами Антюрия текст неожиданно называет кимвров. Это можно было бы счесть фантазией позднего автора, однако, как уже отмечалось выше, данные лингвистики действительно указывают на весьма ранние славяно-кимврские контакты.

Указание генеалогии на отправку в Восточную Европу своих сыновей уже родоначальником княжеского рода заслуживает внимания, особенно в связи с меховой торговлей. Финляндией в ту эпоху могли называть не только современную одноименную страну, но и все земли, населенные финно-уграми, то есть территорию современной Эстонии, Северной Латвии и Северной Руси. В связи с этим следует упомянуть, что в Ленинградской области был найден боевой железный топор, инкрустированный многоконечной звездой. Исходя из формы как самого оружия, так и изображенного на нем символа, С.Ю. Каргопольцев и М.Б. Щукин предположили, что данный тип оружия возник примерно в 350 – 375 гг., наибольшая концентрация подобных топоров наблюдается в междуречье Эльбы и Одера, а на север Руси он мог попасть между серединой IV и V в.[499] Если это предположение верно, то эта находка указывает по крайней мере на эпизодические контакты между населением Северной Германии и северо-западом Руси уже в этот ранний период. М.М. Казанский обращает внимание на то, что найденное позднеримское оружие не имеет параллелей в Северной Европе и поэтому оно может скорее принадлежать каким-то «южным» воинам, а не скандинавам. Следует отметить, что это не единственная находка оружия позднеримского времени в данном регионе.

Третьим правителем ободритов мекленбургские генеалогии называют Алимера (Alimer), сына Аттаваса и внука Антюрия. Однако из «Деяний данов» нам известен Олимар, король Прибалтийской Руси во время войны гуннов с данами. Судя по всему, мы имеем дело с двумя вариантами написания одного и того же достаточно редкого имени. То обстоятельство, что король Прибалтийской Руси одновременно оказывается и предком ободритских князей, говорит не только о существовании какой-то связи между этими двумя регионами, но и между двумя династиями. Необходимо отметить, что помимо труда Саксона Грамматика и мекленбургской генеалогии этого правителя упоминает и один достаточно ранний источник. После того как Карл Великий раздвинул границы своей империи, в 802 г. он велел записать целый ряд «варварских Правд» подвластных ему племен. Одна из них называлась «Lex Anglorum et Werinorum». С. Руссов, впервые опубликовавший этот памятник на русском языке, перевел это название как «Закон англов и варягов», однако по форме второго слова правильнее говорить не о варягах, а о варинах, упоминавшихся вместе с теми же англами еще Тацитом. Уже сама эта формулировка показывает степень англо-славянского взаимодействия: когда в эпоху викингов часть Англии была захвачена скандинавами, бывшими по языку гораздо ближе обитателям острова, чем славяне, англосаксы называли эту территорию «областью датского права», четко отличая свое право от датского. Сама эта Правда начиналась следующим загадочным предложением: «Incipit lex Anglorum et Werinorum, hoc est Thuringorum» – «Начинается закон англов и варягов, то есть турингов»[500]. Благодаря этому вступлению данный памятник вошел в науку под названием «Тюрингская Правда», что не совсем точно, поскольку текст прямо говорит об англах и варинах, с которыми и отождествляются тюринги. Тем не менее, поскольку англы, ко времени Карла Великого уже давно обосновавшиеся в Британии, никогда не входили в состав его империи, ученые предпочли название тюрингов, действительно подчинявшихся власти этого императора. Это обстоятельство однако не снимает вопроса о странном отождествлении. Саксы действительно покорили тюрингов. Хоть часть саксов вместе с англами переселилась в Британию, однако завоевывали Тюрингию они без них. Не отрицая в принципе возможности того, что составители этого закона по каким-то причинам назвали саксов англами, следует отметить, что в эпоху Карла Великого имелись основания для отождествления тюрингов и со славянами, которые с VII в. расселялись в Тюрингии, о чем говорят как археологические данные, так и памятники письменности.

А.Г. Кузьмин обратил внимание на одну показательную особенность этого памятника: «“Правда” содержит уникальную для христианской Европы правовую норму – “поле”, судебный поединок. При отсутствии убедительных доводов спорящих сторон назначается поединок, и вопрос решается в пользу победителя. Киевская “Русская правда” такой правовой нормы не знала. Но в Новгородской и Псковской землях она была широко применялась, а позднее получила распространение и в Северо-Восточной Руси и была включена в Судебник 1497 г., а затем скорректирована в Судебнике 1550 г.»[501]. Однако еще раньше аналогичный обычай язычников-русов описал и Ибн Руст: «Если один из них предъявляет иск другому, то судится с ним у царя их, они оба препираются, и вот решается между ними обоими, как (царь) пожелал, а если оба не соглашаются на его слова (т. е. решение), (царь) приказывает, чтобы они оба судились при посредстве своих мечей, какой из двух мечей острее – у того победа. Выходят сродники обоих, встают со своим оружием, бьются, кто из тех был сильнее своего соперника, становится решающим в тяжбе за то, что он (начавший тяжбу) хотел»[502]. Добавим, что размер наказания за воровство в «Законе англов и варинов» идентичен наказанию за это же преступление в договоре Олега с Византией 911 г., древнейшем памятнике отечественного права. Однако ценность его не ограничивается этим. Записывавший в 802 г. «Закон англов и варинов» писец между параграфами 11 и 12 статьи 5 сделал следующую пометку: «Сии права издал Вулемар (Vulemarus)»[503]. Значение этой констатации очень важно. Поскольку у тюрингов и англосаксов никакого правителя с подобным именем не было, мы вправе рассматривать его как слегка искаженное франкским писцом имя Олимера-Алимера. С аналогичным искажением мы сталкиваемся и в названии центра одной из жуп варнов Вурле (Wurle, Worle), означавшей славянское Орле, что подтверждается одним из вариантов написания названия этой крепости как Orle[504]. Сам способ передачи начального О через Ву- однозначно показывает, что франкский писец записал имя законодателя в его западнославянской передаче. Поскольку составители законов менее всего были склонны что-либо выдумывать от себя, а стремились как можно точнее передать информацию, эта приписка доказывает, что Олимер был реальной исторической личностью. Мы видим, что его упоминают не только мекленбургские генеалогии, записанные в XV–XVIII вв., не только Саксон Грамматик, изложивший датские саги в XII в., но и такой надежный источник, как «Закон англов и варинов», записанный в самом начале IX в. Следовательно, этот человек жил до эпохи Карла Великого. Поскольку «варварские Правды» обычно вводились в действие от лица правителя, сделанная писцом приписка указывает на соответствующий статус Олимера. Благодаря же самому названию этой Правды мы знаем, что Олимер был правителем племени варинов, или варнов. Интересно отметить, что в «Деяниях данов» Фротон III, одержав победу над Олимером, дарует русам законы, касающиеся не только набора войска, но и заключения браков и порядка погребения. Поскольку ни до, ни после скандинавы в подобном культуртрегерстве по отношению к покоренным народам замечены не были, а все их интересы сводились к получению денег, не исключено, что Саксон Грамматик потому отнес установление этих законов к данной эпохе, что также знал какие-то предания об Олимере как законодателе. Итак, мы видим, что в наиболее древних и потому наиболее достоверных источниках Олимер фигурирует то как король русов, то как правитель варнов, что предполагает связь этих названий. Все эти данные в своей совокупности недвусмысленно указывают на то, что племя варнов имело самое прямое отношение к варяжской Руси. В мекленбургской генеалогии Алимер является третьим правителем предков ободритских князей, что указывает на их происхождение от правителей Прибалтийской Руси.

Из деяний Алимера мекленбургские генеалогии в первую очередь называют брак с Идой, правительницей острова Рюген, благодаря которому он становится королем данного острова[505]. Если связь Рюгена и территории Прибалтики выясняется лишь после сопоставления «Деяний данов» с мекленбургской генеалогией, то другой письменный источник прямо говорит о ней. Речь идет о Космографии, или «Малом атласе», Меркатора-Хондия 1610 г., в которой содержится следующее утверждение: «Жители этого острова руги, от которых имя самого острова, а в Ливонии город Рига на реке Рубоне, которую сегодня Двиной жители называют, сохранились. (…) Руги жили частично на островах северного моря, частично на противоположном морском берегу Померании и Ливонии вокруг Венедского залива»[506]. Вполне возможно, что эти сведения Меркатора восходят к более раннему источнику, который указывал на какую-то связь ругов с землями по Рижскому заливу. На эти связи указывает и старинная топонимика. В современной Латвии «севернее Цесиса (Вендена) на старинных и современных картах Восточной Прибалтики присутствует топоним Rujena (Royen, Ruien). Данные названия полностью соответствуют некоторым формам наименования о. Рюген – Руйян, Руйя. При этом существуют также старинные карты, на которых рассматриваемый город непосредственно именуется Rugen. Таким образом, в Восточной Прибалтике не только присутствуют “русские” топонимы, но также и названия, связывающие данные территории с о. Рюген и Южнобалтийским регионом в целом. Среди таких наименований – гидроним Ruschebek – река, протекающая недалеко от Икскуля и Риги и впадающая в Западную Двину. Идентичное наименование обнаруживается между Любеком и Рериком (недалеко от которого находится поселение Russow…)»[507]. То обстоятельство, что с западнославянским регионом совпадает не только название города, но и однокорневой гидроним, показывает, что о случайном совпадении речи быть не может. Более того, достаточно небольшая часть латвийской территории благодаря этим названиям оказывается связанной с обеими землями Северной Германии, где источники фиксируют присутствие русов.

Впоследствии именно на Рюгене целый ряд средневековых источников фиксирует присутствие русов. Само современное название острова произошло от имени обитавшего там некогда племени ругов, традиционно относимого к германцам. Это имя было перенесено иностранными авторами и на новых пришельцев, став одним из названий поселившихся на Рюгене славян. Первый случай подобного наименования мы встречаем у английского писателя Беды Достопочтенного, который в пятой книге своей «Церковной истории» под 690 г. называет их Rugini[508]. Заселение Северной Германии славянами к этому времени прослеживается и по археологическим данным, поэтому это название жителей острова у Беды Достопочтенного относится к славянам. Однако имя руги, под которым зачастую их упоминают латинские хроники, было лишь одним из названий рюгенских славян. О другом их имени упоминает Адам Бременский при описании западных славян: «Другой остров расположен напротив вильцев. Им владеют раны [или руны], могучее славянское племя. По закону без учета их мнения не принимают ни одного решения по общественным делам. Их так боятся по причине их близости к богам, вернее к демонам, поклонению которым они преданы более прочих»[509]. То, что немецкий хронист имел в виду именно рассматриваемый нами остров, подтверждает схолия 121 к данному месту его сочинения, где для читателей специально разъясняется: «Рюген – остров рунов по соседству с городом Юмной, так что у них общий король»[510]. Это второе славянское название жителей острова было письменно зафиксировано весьма рано. Поведав о высоком росте данов, Иордан добавляет: «Однако статностью сходны с ними также граннии, аугандзы, евниксы, тэтель, руги, арохи, рании»[511]. Хоть впоследствии раны по своему месту жительства часто назывались ругами, однако в данном тексте оба племени упоминаются одновременно, а между ними называются еще какие-то арохи. Так как о германском племени ран не сообщает ни один источник, а Иордан далее ни разу не упоминает о нем, вряд ли его можно отнести к германцам. Таким образом, это первое упоминание будущих славянских жителей Рюгена. Поскольку данное обстоятельство противоречит традиционным представлениям о времени появления славян на территории Германии, этот фрагмент Иордана обычно игнорируется. Однако факт остается фактом: готам раны были известны уже около II в. н. э.

Наконец, в других западных средневековых источниках раны фигурируют под именем русин (Rutheni). Немецкий писатель Эббон в 1151 – 1152 гг. говорит о территории ран как «о земле варваров, которые зовутся русинами», а другой немецкий автор Герборд в 1159 г. не только неоднократно называет их русинами, но подобным же образом называет и занимаемый ими остров Рюген: «Русиния же прилегает к датчанам и в дальнейшем также и Русиния должна подчиниться епископу датчан»[512]. Проанализировавший эти и другие примеры немецкий историк Н.С. Трухачев пришел к следующему выводу: «Латинское название Rutheni, возникшее, возможно, как фонетическое подражание вероятному самоназванию “русины”, часто применялось в европейских средневековых источниках к киевским русам и значительно реже – к прибалтийским ранам»[513]. Весьма показательно, что немецкий автор Герборд в своем сочинении применял называние Rutheni одновременно и к ранам, и к киевским русам, то есть фактически отождествлял эти два народа. От себя отметим, что точно таким же термином обозначал Прибалтийскую Русь и Саксон Грамматик, что позволяет предположить тесную связь уже между тремя народами. Когда с помощью ран германскому императору Оттону удалось победить объединенные силы живших на континенте западнославянских племен, то подданными немцев после 960 г. сделались «укряне, речане, ратари, доленчане, черезпеняне, все эти племена, жившие далеко от немецкой границы, у Одера и на берегу моря, против Руси»[514]. Очевидно, что подобная географическая характеристика может быть отнесена только к острову Рюген, но отнюдь не к Киевской Руси.

Сделанное на материале немецких средневековых хроник наблюдение побудило Н.С. Трухачева сравнить описание острова русов у мусульманских авторов и описание Рюгена в западноевропейских источниках. У арабских историков неоднократно встречается описание загадочного острова Рус. Вот что, например, сообщает о нем в 966 г. Мукаддаси: «Что касается русов, то они живут на острове нездоровом, окруженном озером. И это крепость, защищающая их от нападений. Общая численность их достигает ста тысяч человек. И нет у них пашен и скота. Страна их граничит со страной славян, и они нападают на последних, поедают (и расхищают) их добро и захватывают их в плен»[515]. Гардизи описывает его чуть иначе: «Рус – это остров, который лежит в море. И этот остров – три дня пути на три дня пути и весь в деревьях. И леса (или рощи) и земля его имеют много влаги, так что если поставить ногу на сырое (место), земля задрожит от влажности. У них есть царь, которого называют хакан-рус. На острове (живет) около ста тысяч человек»[516]. Попытки отождествить остров Рус арабских писателей с каким-нибудь реальным географическим местом предпринимались неоднократно. Его помещали, в зависимости от пристрастий исследователей, и в Скандинавию, и в Крым, и в Тмутаракань, и даже в Дунайскую Болгарию. Однако все эти отождествления страдали явными натяжками и были, в сущности, произвольными.

Н.С. Трухачев детально проанализировал каждую характеристику острова русов мусульманских писателей и показал, что реальный Рюген всем им полностью соответствует. Ключевым идентифицирующим признаком этот исследователь совершенно справедливо посчитал указание на отсутствие у русов земледелия из-за нездорового болотистого характера острова в сочетании с чрезвычайно высокой плотностью населения. Совершенно аналогичная картина наблюдается и у ран, судя по независимым от восточных писателей немецким хроникам. Весьма показательно в этом отношении замечание Герборда, записанное в 1159 г.: «Рюген, остров маленький, но густонаселенный»[517]. К моменту завоевания Рюгена численность его славянского населения, по западным источникам, составляла как минимум 70 000 человек, притом что позднее, несмотря на весь прогресс земледелия, немецкое население до Второй мировой войны так и не смогло достигнуть этого небывало высокого уровня: в 1783 г. на Рюгене жил 23 431 человек, в 1933 г. – 53 900 человек. На основании этого Н.С. Трухачев заключает: «Свидетельства XI–XII вв. неоднократно подчеркивают необыкновенную многочисленность ран. Только при этом последнем условии раны могли быть сильнейшим племенем среди прибалтийских славян, как о том пишут Адам Бременский и Гельмольд. Но как можно примирить известие о необыкновенной плотности населения Рюгена с тем, что население его не занималось или почти не занималось земледелием? Возможность очень плотного населения ран объясняется их богатством: “Среди них нигде не найти ни одного нуждающегося или нищего”, – говорит Гельмольд. Богатство ран основывалось на ежегодной установленной дани, которую они получали ото всех славянских земель. Так как денег у ран не было, а были они очень многочисленны и земледелием почти не занимались, то мы вынуждены думать, что дань славян на Рюген состояла главным образом из продовольственных продуктов; ср. слова ибн-Руста, что Русь на острове “питается лишь тем, что добывает в земле славян”.

В предшествующем изложении мы рассмотрели показания ибн-Руста и Мукаддаси и нашли, что характеристика острова Рюген во всех существенных пунктах сходна с характеристикой острова русов в описании арабских авторов: размеры небольшого острова, характер его почвы, неразвитое или полностью отсутствующее земледелие, островное положение, служащее защитой от врагов, соседство со страною славян и, наконец, исключительная плотность населения – все эти признаки общи древнему Рюгену и острову русов. Можно ли считать совпадением, что на небольшом острове русов и на небольшом острове Рюген население пренебрегало земледелием и достигло при этом чрезвычайной плотности? Случайное совпадение такой характеристики островов едва ли вероятно, потому что необыкновенная плотность населения небольшого острова в связи с крайне мало развитым земледелием на нем является исключительно редким признаком, и именно поэтому названная особенность острова Рюген является первостепенным аргументом в пользу его отождествления с островом русов. Если, по словам Мукаддаси, остров русов – “это крепость, защищающая их от нападений”, а Рюген, по словам Гельмольда, был “неприступен из-за трудностей своего местоположения”, то и это обстоятельство является достаточно редким существенным признаком, объединяющим остров Рюген с островом русов»[518].

Однако болотистая почва, отсутствие земледелия в сочетании с чрезвычайной плотностью населения были не единственными признаками, объединяющими описания острова русов у восточных писателей и Рюгена у немецких хронистов. Вторым весьма характерным признаком является приоритет духовной власти над светской. Ибн Руст так рисует положение дел у русов: «У них – знахари, они господствуют над их царем, подобно хозяевам, они приказывают им приносить в жертву создателю то, что они пожелают, из женщин, мужчин, табунов лошадей; если прикажут знахари, никому не избежать совершения их приказа: захватывает знахарь то ли человека, то ли домашнее животное, набрасывает веревку на шею и вешает на дерево, пока не утечет дух его; они говорят, что это жертва богу»[519]. С другой стороны, немецкого хрониста Гельмольда подобное соотношение светской и духовной власти у ран изумило настолько, что на протяжении своего сочинения он неоднократно отмечает этот удивительный факт: «Жреца они почитают больше, чем короля»[520]. Чуть позже католический писатель подробнее описывает этот феномен и объясняет его причину: «Король же находится у них в меньшем по сравнению с жрецом почете. Ибо тот тщательно разведывает ответы (божества) и толкует узнаваемое в гаданиях. Он от указаний гадания, а король и народ от его указаний зависят»[521]. Окончательно же делает тождественными обе картины указание хрониста на то, что ране приносили жертвы богам не только христианами, но и домашними животными: «Когда жрец, по указанию гаданий, объявляет празднества в честь богов, собираются мужи и женщины с детьми и приносят богам своим жертвы волами и овцами, а многие и людьми-христианами…»[522] Итак, у русов и у ран мы видим абсолютно одинаковое положение дел: полутеократический стиль правления, когда жрецы господствуют над светской властью, беспрепятственный выбор ими любых жертв с помощью гадания (Ибн Руст молчит о гаданиях у русов, но эта черта надежно восстанавливается у киевских русов с помощью других источников – сообщения ПВЛ о выборе с помощью жребия в 983 г. в жертву богу варяга-христианина в Киеве, былины о Садко и известия Константина Багрянородного о гадании русов о жертве на о. Хортица), типичные жертвы – домашние животные и люди. Необходимо отметить, что сам остров Рюген-Руян, известный по всему славянскому поморью благодаря храму верховному богу западных славян Святовиту, был известен на Руси как остров Буян, сосредоточие максимальной святости в восточнославянских заговоров. Подробно эта тема, равно как и влияние западнославянского жречества на восточнославянское, была рассмотрена мной в исследовании о «Голубиной книге»[523].

Если немецкие источники неоднократно называют ран русинами, то, с другой стороны, и киевских русов они не раз именуют ругами – другим именем, под которым они знали славянское население острова Рюген. Самый известный случай – описание посольства киевской княгини Ольги к германскому императору Оттону под 959 г.: «Пришли к королю, как после оказалось, лживым образом, – послы Елены королевы Ругов (Helenae reginae Rugorum), которая при константинопольском императоре Романе крещена в Константинополе…»[524] Проанализировав этот и другие случаи, Н.С. Трухачев приходит к следующему выводу: «Возможность случайного фонетического сходства между названиями Киевской Руси и Руси прибалтийской, таким образом, устраняется, и мы получаем право объединить восточных и прибалтийских русов в одну этническую группу»[525]. При этом исследователь оговаривается: «То обстоятельство, что отождествление ран и киевских русов производилось в немецких источниках разными способами, показывает, что оно было сознательным актом этнического отождествления, а не случайным заблуждением»[526]. Однако занимавшийся проблемой этого странного названия Руси в западных источниках Г. Ловмянский совершенно независимо от немецкого ученого пришел к выводу о том, что отождествление киевских русов с западнославянскими ранами-ругами исходило от первых, а не от немецких писателей: «Из нескольких, большей частью хорошо известных… фактов вытекает то, что отождествление руссов с ругами было свойственно именно Киеву»[527]. Хоть Г. Ловмянский и дал неверную интерпретацию этому факту, это не умаляет значимости сделанного им наблюдения.

В дополнение к приведенным Н.С. Трухачевым данным со своей стороны обратим внимание читателя на сообщение анонимного мусульманского автора, написавшего в 1126 г. сочинение «Моджмал ат-таварих»: «Рассказывают также, что Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе. Остров не большой и не маленький, с болотистой почвой и гнилым воздухом; там он и обосновался.

Место то лесистое и труднодоступное, и никогда ни один человек не достигал того места… Рассказывают также, что у Руса был сын, которому в схватке с каким-то человеком разбили голову. Он пришел к отцу весь в крови. Тот ему сказал: “Иди и порази его!” Сын так и сделал. И остался такой обычай, что, если кто-либо (русов) ранит, они не успокоятся, пока не отомстят. И если дашь им весь мир, они все равно не отступятся от этого»[528]. Как видим, данный автор XII в. соединяет здесь сведения о восточноевропейских русах, граничащих с хазарами, со сведениями об острове русов других мусульманских авторов, то есть рассматривает их в качестве одного народа. Что касается его указание на родство Руса с Хазаром, то это неожиданное обстоятельство объясняется тем, что правители только двух этих народов в Восточной Европе носили титул хакана. По всей видимости, именно эта одинаковая титулатура правителей и подтолкнула автора «Моджмал ат-таварих» к предположению о родстве русов и хазар. Однако наибольший интерес представляет приводимое им объяснение своеобразной мстительности русов, являющееся, по его утверждению, результатом случившегося из-за раны полумифологического прецедента, ставшего народной традицией. С этой записанной восточным автором легендой перекликается сообщение автора польской «Великой хроники» о происхождении племенного названия живших на Рюгене ран: «Также рани или рана называются так потому, что при столкновении с врагами они обычно кричат “рани, рани”, т. е. “раны, раны”»[529]. Данный клич живших на этом острове славян, да еще превратившийся в их племенное самоназвание, сам по себе достаточно необычен и получает свое объяснение лишь в сопоставлении с известием «Моджмал ат-таварих». У других славянских племен, будь то на востоке, западе или юге Европы, подобный боевой клич не фиксируется источниками, что говорит в пользу его возникновения из какого-то обычая, присущего только данному племени. Таким образом, сведения автора «Моджмал ат-таварих» не только объясняют происхождение племенного названия ран, но и в очередной раз доказывают тождество острова русов восточных авторов с Рюгеном, равно как и то, что славяне этого острова составляли один народ с русами Восточной Европы. Представление о единстве обеих групп русов, как это следует из обозначенных им границ, встречается и у византийского историка XV в. Леоника Халкондила: «Россия простирается от страны скифских номадов до датчан и литовцев»[530].

Показательно, что и в некоторых западноевропейских источниках название рюгенских славян дается не в латинизированной форме Rutheni, а в форме, очевидно, более близкой к разговорному языку. Магдебургские анналы под 969 г. называют жителей острова Рюген русцами (Rusci)[531]. Сам Рюген еще в XVI в. немцами назывался Reussenland[532]. Об устойчивости «русского» названия острова красноречиво говорит тот факт, что в 1304 г. папа Бенедикт XI обращается к последним славянским князьям Рюгена Вышеславу и Самбору и именует их «знаменитыми мужами, князьями русских (principibus Russianorum)»[533]. О степени распространенности самоназвания русы у жителей острова красноречиво свидетельствует то, что количество современных топонимов с корнем рус- на Рюгене примерно совпадает с количеством названий, образованных от корня руг-: Ruschvitz, Rusewase и Rugard, Rugenhof[534]. К первое группе следует прибавить еще Rusensolt – название бухты у лежащего рядом с Рюгеном маленького островка Ое. Один из островов близ Рюгена носил название Rassower srtrom, а на самом Рюгене на карте XVII в. помимо вышеперечисленных указаны следующие названия: Ruse, Roscow, Rosengard, Rosow (2), Rossin, Rossow, Ruspernov, Russenfeld, Rustke, Weltzin, Wolthoff, Woltckow, Woltkow. Известна на острове и фамилия Rusken[535]. Ruschvitz на Рюгене в 1318 г. упоминался в письменных источниках в форме Ruskevitze[536]. Данное название происходит от славянского Ruskovici, а суффикс -ичи указывает на племенную принадлежность. Другой связанный с русами топоним Rusewase известен с 1577 г.[537] Как видим, население острова Рюген, одним из ранних правителей которого был король Прибалтийской Руси Олимар-Алимер, не только впоследствии также именуется русами, но и их происхождение указывается автором «Моджмал ат-таварих» как восточноевропейское.

Однако полулегендарный родоначальник ободритской династии связывался мекленбургскими генеалогиями с основанием городов на материке, а сам Олимар-Алимер-Вулемар упоминается в законе опять-таки континентального племени варинов. Есть ли какие-нибудь свидетельства присутствия русов не только на Рюгене, но и на материковой части Северной Германии? Для начала попробуем сузить регион поиска. Как уже отмечалось выше, варины в римскую эпоху были соседями англов до их переселения в Британию. Как следует из названия, одним из старейших городов западных славян был Старград, основание которого приписывалось Антюрию. Археологические исследования подтверждают достаточно раннее возникновение этого города: «Во второй половине VII века на 16-метровой возвышенности была возведена первая славянская крепость округлой формы и отличавшаяся немалыми размерами – около 140 м в окружности – уже в первой фазе своего существования. По всей видимости, город планировался как столица и торгово-ремесленный центр изначально»[538]. О его роли в истории западных славян немецкий хронист XII в. Гельмольд писал так: «Альденбург – это то же, что на славянском языке Старгард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов и [всегда] все войны или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших. Говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] бодричей, хижан и тех, которые живут еще дальше»[539].

Впоследствии недалеко от этого одного из главных городов ободритов был основан Любек, земли вокруг которого средневековые источники называют Русью. В одном документе 1358 г. город Любек был помещен «в Руссии»[540]. В грамоте любекского епископа Петра 1373 г. также отмечается: «Поелику Богом нам вверенная Любецкая Церковь, которая прежде имела резиденцию в России (Russia), и оттуда язычниками и неверными изгнана и жестоко преследуема от древних времен…»[541] В написанном на Руси в XVI в. одном из списков «Хождения на Флорентийский собор» отмечалось, что когда митрополит Исидор со свитой плыл в 1438 г. из Риги в Любек на корабле, то «кони митрополичи гнали берегом от Риги к Любеку на Рускую землю»[542]. Тот факт, что как немецкие, так и русские источники независимо друг от друга называют Любек Русской землей свидетельствует о том, что близлежащая территория в старину действительно называлась Русью и память об этом сохранялась до XIV–XVI вв. Данные топонимики подтверждают характеристику письменных источников Любека как города, находящегося в Русской земле. В окрестностях Ольденбурга, древнего славянского Старграда, находящегося недалеко от Любека, мы видим Rossee, Rosenhuf и Roge, а неподалеку от Любека помимо Parinа до сих пор сохранились названия Rosenhagen, Rüschenbeck, Dassow и Dassower see[543]. Последние два названия следует сопоставить с «Дажьбожьим внуком», которым в «Слове о полку Игореве» назван русский народ. Обнаруживший этот поразительный факт А.С. Фаминцын писал о нем так: «И что же, в соседнем с землей вагров, герцогстве Мекленбургском, неподалеку от Балтийского моря, находим не какую-нибудь деревню, село или местечко под именем искомого бога, а целую Дажью область, Дажье озеро, Дажий лес и еще ряд менее важных Дажьих мест. Названные местности, на немецком языке, не имеющем букв для выражения славянского ж, пишутся так… Дажь, Дажий, Дажев: нынешний Daschow и Dassow записаны в 1219 г. – Dartsowe, в 1220 г. – Dartschowe, в 1235 г. – Darsekow; название Дажья земля, Dassow Land, изображалось так: в 1158 г. – Dartsowe, 1163 – Darsowe, 1164 – Darzowe… Дажий лес, в 1188 г. – Silva Dartzchowe; Дажье озеро в 1336 – Stragnum Dartzowense, in stragno Dartzowe… наконец Datze, Datzebah, писавшееся в 1552 г. – Dartze или Dassebek. В этом последнем названии можно даже узнать самое имя Дажьбог…»[544] Кроме того, в более раннем моем исследовании было показано, что в западнославянском Старграде и восточнославянском Новгороде в языческий период существовало не фиксируемое больше нигде в славянском мире сочетание культов богини – покровительницы города и Перуна в его окрестностях. Совокупность всех этих данных приводит нас к выводу, что отечественный Новгород получил свое название «нового города» именно по отношению к Старграду, главному городу вагров.

Рис. 40. Указания на преемственность между славянским и дославянским населением Германии в эпоху позднего периода Великого переселения народов: дославянские археологические находки, неславянская гидронимика и данные палинологии о непрерывности земледелия и скотоводства

На бывших землях ободритов до сих пор сохранилась весьма показательная топонимика. Поблизости от Деммина мы видим Warrenzin, весьма точно передающий название варягов, а также Rustow. Неподалеку от Шверина находятся города Parum, возможно искаженное Перун, связанные с ругами-рунами Rugensee и Runow, неожиданно перекликающиеся с названием восточнославянского племени кривичи, у которого, впрочем, также известны западнославянские корни Kritzow и Crivitz, а также Rastow, Rastorf и Rusch. У находящегося еще ближе, по сравнениею со Шверином, к святилищу Гросс-Раден города Варин нам встречаются названия Rosenow, Ruester Krug, Ruest, Warnow. При впадении Варновы в Балтийское море есть город Росток (Rostok), название которого образовано по точно такому же принципу, как и название древнерусского города Ростова. Недалеко от него расположен Wilsen, указывающий на присутствие вильцев-велетов. На запад от Ростока есть город Рерик (Rerik), название которого перекликается как с именем первого русского князя, так и с ререгами – одним из названий ободритов, согласно Адаму Бременскому. Рядом с Рериком находятся Roggow и Russow[545] – первое название, возможно, связано с ругами, а второе однозначно соответствует названию русов. Необходимо отметить, что последнее название письменно фиксируется уже в Средневековье: под 1306 г. в Мекленбургских актовых книгах упоминается приходской священник Герхард из Руссова[546]. На полпути между Ростоком и Висмаром находится город Radegast, недвусмысленно указывающий на распространенность культа Радигоста в земле варнов. Прямо напротив Висмара лежит остров Поел с населенным пунктом Rustwerder. На восток от Ростока есть город Woltow, который точно соответствует русскому названию волотов. Топонимика по среднему и южному течениям реки Варнов вновь указывает на русов (Schloss Rossewitz, Ruester Krug, Ruester Siedlueg, Ruthen), ран или рун (Runow), кривичей (Kritzow, Crivitz)[547]. Таким образом, сохранившаяся топонимика свидетельствует о присутствии среди варнов либо в непосредственной с ними близости русов, кривичей, ругов-ран, вильцев-волотов. Кроме того, названия указывают на имя Рерика, а также на веру живших здесь славян в Радигоста.

Следует отметить, что последние исследования показали, что в ряде мест Северной Германии присутствует преемственность между славянским и дославянским населением в эпоху позднего периода Великого переселения народов (рис. 40). В этом отношении несомненный интерес представляют данные палинологии о непрерывности земледелия в отдельных регионах, отмеченные на карте черными квадратами. Наиболее западная их группа располагается в земле вагров, относительно недалеко от Старграда и Любека, еще один случай зафиксирован для Гросс-Штрёмкендорфа, то есть для Ререка письменных источников, несколько случаев отмечено и на Рюгене. Хоть в глубине материка также известны три отдельных случая такой преемственности, нельзя не обратить внимания, что все случаи непрерывности земледелия на балтийском побережье, а также его примеры в области вагров связаны именно с теми регионами, где впоследствии письменные источники отмечают присутствие русов. Это обстоятельство подтверждают указание «Деяний данов» и данные лингвистики о том, что русы на территории современной Германии появились еще до начала массовой славянской колонизации в VI в. Как уже отмечалось выше, топонимика показывает, что дославянское население Германии, если не считать одного исключения, германским по языку не являлось.

То обстоятельство, что и топонимика, и письменные источники фиксируют русов как в западнославянских землях современной Германии, так и в Прибалтике, указывает на существование какой-то связи между обоими регионами на противоположных берегах Варяжского моря. Рассмотрим, существуют ли какие-нибудь еще доказательства данной связи. О родстве населения на противоположных берегах Балтийского моря свидетельствует и антропология: «Сопоставление средиземноморских элементов, присутствующих в антропологическом строении населения Курземе, со средиземноморскими особенностями, присущими славянскому населению Х – XII вв. Мекленбурга и Померании, показывают их значительное сходство. Это стало существенным аргументом в пользу древнего проживания славян в бассейне Венты и славянской атрибуции ливонских вендов»[548]. Этот вывод, сделанный еще после Великой Отечественной войны М.В. Витовым, подтверждает и Г.А. Чеснис, который выделяет мезоморфный, долихомезокранный, узколицый тип В, характерный «для племен низовьев р. Неман II–V вв., и культуры ранних грунтовых могильников Жемайтии IV–V вв., ливских куршей IV–VI вв., пруссов I тысячелетия н. э., селов XI–XII вв., а также угро-финского племени ливов X–XII вв.», далее отмечая, что «сходные факторные веса имеют серии из Силезии III–IV вв., Мекленбурга X–XII вв., а также некоторые группы средневековых славян…»[549].

Рис. 41. Составленная А. Непокупным карта распространения балтско-славянской ойко– и хоронимической модели «префикс cers + “река”»

Это говорит о том, что на запад двинулись не только правители, но и часть рядового населения. Констатировать это переселение помогают также и данные лингвистики. Представители этой науки достаточно давно обратили внимание на название «черезпеняне». Обозначало оно «(живущие) через (реку) Пену», и носило его одно из западнославянских племен, жившее в древности на территории современной Северной Германии. Хоть это название звучит вполне по-славянски, однако, как следует из составленной А. Непокупным карты (рис. 41), аналоги данного названия зафиксированы только на территории Пруссии и Западной Латвии, причем наиболее прямой параллелью названию западнославянского племени является форма Zirzipani (Circipani) с латвийского побережья. Из письменных источников известно, что черезпеняне входили в племенной союз велетов, однако А. Пауль справедливо отметил, что это название было экзоэтнонимом, данным черезпенянами их соседями. Следует также отметить, что вельтов впервые упоминает во II в. н. э. Птолемей, причем из анализа последовательности перечисления им племен Восточной Европы следует, что это племя первоначально находилось на территории современной Литвы[550].

Весьма интересна и погребальная обрядность. В предыдущей книге было показано, что древнейшим памятником русов в Прибалтике является Кивуткалнский могильник XIII–XI вв. до н. э. Два его погребения выделяются тщательной каменной выкладкой могильных ям (погр. 143, 150) и рассматриваются специалистами как могилы вождей[551]. Данная особенность сохраняется в Прибалтике вплоть до Средневековья, однако славянам в целом она была несвойственна. Тем не менее из последнего правила есть несколько интересных исключений. Одним из них являются курганы с каменной кладкой с Рюгена. На этом острове они появляются раньше, чем в польском Поморье и Полабье, где обряд курганной культуры начинает распространяться с VIII в. А.А. Молчанова обратила внимание на интересную корреляцию между собой археологических и лингвистических данных: «Многие топонимы острова Рюген и прилегающих территорий, с которых началось распространение “каменной традиции” в западнославянских землях, – балтского происхождения…» С другой стороны, эта же особенность присутствует у самых ранних новгородских сопок (тип 3, по B.И. Петренко), сооружавшихся в VIII–XI вв. в нижнем течении Волхова и Полужье. Исследовательница склоняется к мысли о западнославянском влиянии на восточных славян, сопоставляя данную черту с распространением фельдбергской керамики, связываемой с велетами и жителями Рюгена: «Стоит обратить внимание, что древнейшие из западнославянских курганов с каменными обкладками связаны с фельдбергским горизонтом. Вспомним, что ранние курганы на берегу Чудского озера с выкладками из камней сопровождаются находками обломков керамики именно фельбергского типа»[552]. Иное объяснение этой черты погребальной обрядности восточных славян предложил В.В. Седов: «В основаниях некоторых сопок и в их насыпях на разной высоте встречаются разнообразные сооружения из камней. В ряде случаев устанавливается связь их с захоронениями. Наибольшее распространение получили кладки-помосты… Все эти сооружения из камней находят аналогии среди погребальных древностей прибалтийско-финского населения, и имеются все основания связывать их появление в сопках с местной западнофинской традицией. Очевидно, какая-то часть местных финноязычных обитателей Ильменского региона включилась в состав населения культуры сопок, привнеся элементы своей обрядности»[553]. В другой своей работе он отмечал весьма раннее появление данной черты в регионе: «Таким образом, погребальные памятники древнего финского (водского) населения Новгородской земли, начиная по крайней мере с III–IV вв. н. э., были сооружены в виде наземных каменных вымосток подчетырехугольных или неправильных очертаний. Основная часть каменных сооружений, открытых в новгородских сопках, вполне идентична этим вымосткам. (…) В связи с этим предположение о том, что каменные вымостки сопок восходят к каменным могилам местного населения Северо-Запада, представляется вполне правомерным»[554]. Однако ни топонимика, ни антропология не подтверждают предположения о наличии в составе ильменских словен значительного контингента западнофинского населения. С другой стороны, время появления в регионе каменных вымосток примерно совпадает с распространением в нем земледелия, связанного, как было показано выше, с ранней славянской колонизацией. Вне зависимости от того, появилась ли эта особенность погребальной обрядности в Приильменье напрямую из Прибалтики или через посредство западных славян, обращает на себя внимание то обстоятельство, что в качестве ее источника для обоих регионов славянского мира рассматривается именно территория бывшей Прибалтийской Руси. Следует также отметить, что основание в некоторых рюгенских курганах предварительно посыпалось песком[555] – данная черта, как было показано в предыдущей книге, присутствовала как в Балановском, так и в Кивуткалнском могильниках.

Следы каких-то весьма ранних контактов с Прибалтикой фиксируются в некоторых важных центрах северо-запада Руси, связанных впоследствии с варягами. В Старой Ладоге найдена перекладчатая фибула эстонского происхождения, датируемая III в. Поскольку столь ранних слоев на этом поселении не обнаружено, вопрос о пути попадания этой фибулы в Ладогу остается открытым, хоть, как отмечалось выше, на территории Любшанского городища была получена одна экстремально древняя радиоуглеродная датировка занятия населения там земледелием, как раз относящаяся к этому век. Исследовавший фибулу О.В. Шаров допускает мысль, что ее появление может оказаться неединичной и совсем не случайной находкой на Северо-Западе. Он констатирует, что аналогичное происхождение отмечается и для ранней арбалетной подвязной фибулы III в. с городища Георгий в Северо-Западном Приильменье, притом что в 300 метрах от городища находилось селище Васильевское-1, в культурном слое которого встречены фрагменты сетчатой и штрихованной керамики, датирумой III–IV вв. Таким образом, в последнем случае находка в слое городища фибулы связана с населением, проживавшим в этих местах[556]. Следует отметить, что городище Георгий находилось в среднем течении реки Веряжи и в центре всего поозёрского скопления поселений, выполняя там какие-то административные функции. Именно там был обнаружен нож с волютообразными завершениями рукояти, свойственный в первую очередь западным славянам[557].

Некоторые из перечисленных выше данных позволяют предположить весьма раннее начало продвижение части русов из Прибалтики на территорию современной Германии, начавшееся еще до гуннской эпохи. Впоследствии оно могло усилиться, и одной из причин этого могло быть существенное изменение климата: в Эстонии около рубежа V–VI вв. наблюдается значительное похолодание, сопровождающееся заметным понижением уровня годовых осадков[558]. Переселение это было достаточно масштабным, поскольку довоенные археологи даже отмечали обезлюдение целых областей в Прибалтике, в частности западных областей Эстонии[559]. В советский период это отрицалось, однако последние исследования показали, что в позднеримское время в Эстонии появляется мало новых могильников, что соответствует какому-то демографическому спаду, который, похоже, был преодолен в V–VI вв.[560] Если обратиться к более южному региону, то Куршское побережье Литвы и Латвии в конце позднеримского времени и в эпоху Великого переселения народов обезлюдело[561]. Судя по всему, значительная часть жителей Прибалтики в период Великого переселения народов и сразу после него направилась осваивать новые земли.

Понятно, что подобное направление миграции до сих пор вообще не рассматривалось и, следовательно, систематического поиска археологических доказательств этой гипотезы не велось. Тем не менее определенные археологические данные о связях между Прибалтийской Русью и будущей варяжской Русью имеются. С одной стороны, детали «парадных» мечей V в. типа Кнарремозе найдены в Шлезвиге и на острове Сааремаа, а навершия мечей типа Брайтхемптон/Сипли конца V – первой половины VI в., связываемого М.М. Казанским с англосаксами, обнаружены в Мекленбурге и опять-таки в Эстонии. Однако оба этих вида мечей фиксируются также в Дании, Норвегии, Германии и Финляндии и, следовательно, хоть и указывают на контакты между этими регионами, но не свидетельствуют об их эксклюзивности. С другой стороны, с начала нашей эры в Северо-Восточной Эстонии известны болотные находки типа скандинавских, например в Кунде, где встречены вещи I–II вв. Подобные находки в Кунде и Алулинте возможно отнести и к эпохе переселения народов. М.М. Казанский отмечает, что «датировать эти эстонские находки трудно, но подобные вещевые “клады” типичны для южного побережья Балтийского моря в V–VI вв., точнее, для региона Мекленбурга, а также для Готланда. В Средней Эстонии, в области Ярвамаа, к северо-западу от территории Вайга, в Рикассааре найден клад из 54 копий и 7 боевых ножей, отнесенный к VI в. Наконец, в Восточной Эстонии такой же клад найден в Игавере. Подобный клад известен и в Латгалии, в Подвинье: Мукакална (копья, топоры, сельскохозяйственные орудия, дата около 500 г.). Такие же находки известны и в Курземе: в Вецмокас (топоры, копья, украшения, сельскохозяйственные орудия, его дата VI в.), в Русиши (копье, шпоры, сельскохозяйственные орудия, удила, украшения, дата – около 500 г.), Коку Муйжа I и II (многочисленные копья, топоры, орудия труда, меч). Выстраивается как бы цепочка кладов железных изделий: Мекленбург – Готланд – Курземе – Латгалия – Эстония»[562]. Как видим, если не считать Готланда, который достаточно рано начал играть роль крупного торгового центра на Балтике, начало и конец данной цепочки кладов совпадают с обоими центрами русов на Балтийском море. Эти контакты между этими регионами не прерываются и в последующий период. В окрестностях велетского Менцлина найдена балтская фибула из Дрензе, свойственный жившим на Западной Двине племенам браслет со змееголовыми концами из Триттельвица у Демина, похожий браслет был найден близ Вердена, а самой ранней балтской находкой на Среднем Хафеле является перекладчатая фибула, датируемая примерно 700 г., в славянском трупосожжении у Прютцке[563]. В Ральсвике на Рюгене были обнаружены подковообразные фибулы, подвески со стилизованными всадниками и колокольчики, центром распространения которых была Южная Финляндия. На расположенном рядом с Менцлином, крупном торговом центре черезпенян, и, по всей видимости, в контролировавшем его поселении Гёрке был обнаружен украшенный сложным узором сакс (однолезвенный меч), датируемый VII в., ближайшие аналогии которому находятся в Швейцарии и в Финляндии[564]. «Деяния данов» отмечают торговые контакты Прибалтики с Данией примерно для этого или еще более раннего периода. Все эти обстоятельства показывают, что между западными славянами на территории современной Германии и территорией, где некогда находилась описанная Саксоном Грамматиком Прибалтийская Русь, как минимум существовали торговые контакты.

Весьма интересны и данные генетики. Согласно дополнительной таблице 4 к статье П. Андерхилла и др., частота славянской субгаплогруппы R1a-M558 составляет 3,7 % в Германии, 2,7 % в Дании, 2,8 % в Южной Швеции, 1,1 % в Нидерландах и 0,8 % в Норвегии. Очевидно, что в Северной Европе максимальная ее концентрация приходится на Германию, откуда ее распространение шло в соседние страны, что соответствует историческим данным. Поскольку носители субгаплогруппы R1a-M558 могли проникнуть в Германию не только из Прибалтийской Руси, но и из Словакии или Словении, гораздо показательнее в этом отношении азиатская ветвь данной гаплогруппы R1a-Z93. В Германии ее величина составляет 0,3 % и полностью отсутствует в соседних странах. Теоретически и она могла попасть в Германию непосредственно из Заволжья вместе с кочевниками, скифами или гуннами. Однако в Северном Причерноморье, где они обитали, она не зафиксирована. Следовательно, наиболее вероятный путь проникновения R1a-Z93 в Германию – через Прибалтийскую Русь. В Эстонии ее величина составляет 1,7 %. Поскольку же ее следы не отмечены ни в Литве, ни в Польше, остается предположить, что путь этот был морской.

Как установили генетики, в основном гаплогруппа R1a-Z93 связана с индоиранскими племенами. В силу этого рассмотрим вопрос, имеются ли следы их влияния у тех западнославянских племен, которые теснее всего были связаны с русами и часть предков которых могла переселиться на запад из Прибалтики. Одним из членов ободритского союза было племя варнов, которое, как следует из «Закона англов и варинов», было непосредственно связано с Вулемаром. По поводу происхождения названия этого племени было высказано немало гипотез, но наиболее близкой этимологической параллелью ему является санск. varna – «качество, цвет, категория», обозначавшее четыре основных сословия древнеиндийского общества, в переносном смысле социальный ранг. В пользу такого «социального» понимания названия племени варнов говорит сообщение мусульманского автора XIV в. Димешки о варягах: «Здесь есть большой залив, который называется морем Варенгов. А Варенги суть непонятно говорящий народ, который не понимает почти ни одного слова (из того, что им говорят). Они славяне славян (т. е. знаменитейшие из славян)»[565]. Слова о варягах как «славянах славян» указывают на их явную выделенность из числа прочих славянских племен. С другой стороны, И.Г. Коновалова отмечает, что «для описания русов как части славянской общности Ибн Хордадбех использует тот же самый термин джинс, что и для обозначения каст в своем рассказе об Индии»[566]. Выше уже приводилось известие немецкого хрониста XII в. Гельмольда о Старграде. Оно относится к ваграм, однако сравнительно недавно А. Пауль проанализировал упоминания данного племени в латиноязычных источниках и пришел к выводу, что наиболее ранние из них знают «вагров» как «варов», а написание «вагры» появляется лишь в XI в. у Адама Бременского. Исходя из этого, исследователь сделал следующий вывод: «Итак, можно предположить, что от полуострова Вагрия до рек Варнов и Эльба проживало одно племя, латинской формой написания которого было Wari (Х век), немецкой формой произношения Waigren (XI век, Адам), позже перешедшей в Wagiren и Wairen (XII век, Гельмольд), а ещё позже, в процессе немецкой колонизации Вагрии и постепенном упадке там славянства, в собственно “вагров”. Славянской формой в таком случае могла быть форма варины, что подтверждается чертами славянского образования в форме, проводимой Адамом, – варн-ове. (…) С начала н. э. и до XII века исторические источники сообщают о проживании на юго-западе Балтики племени варинов. Это имя известно как римским (Плиний, Тацит), так и византийским (Прокопий), франкским (Фредегар, “Правда англов и варинов”), англосаксонским (Видсид), немецким (Адам, Гельмольд) источникам и многочисленной топонимике. Русским летописям оно могло быть известно в форме “варяги”»[567]. Следует отметить, что и последнее название имеет санскритскую параллель, как будет показано ниже.

Что касается жителей Рюгена, то они упоминаются в источниках под разными названиями. Одним из них были ране. Следует отметить, что оно оказывается однокоренным с аналогичным наименованием воинов и войны в индоиранских языках: иран. rana «воин» из авест. rana «воин, боец», rana «стычка, спор», а также др.-инд. rana «битва, сражение»[568]. Хоть сам остров и получил имя от некогда живших там ругов, которое сохранилось за ним почти во всех германских языках даже после заселения его славянами, однако в скандинавских сагах встречается другое название этого острова – Рэ[569]. Данное название тем более необычно, что скандинавы были одними из ближайших соседей ран, да и само племя ругов, как показывают данные топонимики, вышло из Скандинавии. Поскольку название Рэ перекликается с Ра – именем, под которым Птолемей упоминал Волгу, – весьма вероятно, что это было одним из славянских названий острова, которые скандинавы, в силу тесных контактов с ранами, переняли у них и изредка использовали вместо гораздо более привычного им общегерманского названия Рюгена.

Ряд восточных параллелей показывает и первые два полумифических персонажа мекленбургских генеалогий. То, что образ их первопредка Антюрия был связан с туром, было уже показано выше. С другой стороны, отцом знаменитого иранского эпического героя и правителя Трайтаона-Феридуна был Пуртур, или Пургав, причем в первом случае его имя образовано из сочетания корней тур и пур – «сын»[570]. Своего второго сына Феридун также называет Туром. В более поздней пехлевийской традиции отца героя зовут не только Пуртуром, но и Атбином. В иранской Авесте Атвия был вторым человеком после Вивахванта, который выжал священный сок хаомы. Наградой ему становится рождение сына – победителя дракона Трайтаоны: «Атвия был вторым человеком, который выжимал меня для телесного мира; то благо постигло его, та прибыль дошла до него, что у него родился сын Трайтаона из богатырского дома, который убил Змея-Дахаку…»[571] Однако наиболее близкой параллелью авестийскому Атвию является Аттавас мекленбургской генеалогии. Этимологически последнее имя родственно славянскому слову отец. Как показал Э. Бенвенист, индоевропейский корень atta обозначал «отца-кормильца»[572]. С именем Аттаваса перекликается и племенное название атторосов «Баварского географа» IX в., «народа свирепейшего». С одной стороны, данное название показывает, что образ второго мифологического предка ободритских князей имел под собой какую-то историческую подоснову, отразившуюся в племенном самоназвании. С другой стороны, мы видим, что вторая часть этого названия содержит в себе корень рос-, указывающий на его связь с русами-росами. Таким образом, мы здесь видим не только этимологическое, но и семантическое сходство, что дает нам основание констатировать генетическое родство западнославянского и иранского мифологических персонажей. На иранское влияния указывает и мекленбургская генеалогия, утверждающая, что женой Аттаваса была сарматская принцесса Оритис[573]. Сопоставление всех этих данных позволяет реконструировать первоначальную форму мифа: могучая мужская сила бога-быка стимулирует плодородие богини растительности, а результатом их союза оказывается сын Аттавас, становящийся для славян «отцом-кормильцем» в буквальном смысле слова. Весьма показательно, что в Иране Атвия являлся потомком и преемником Вивахванта, тождественного индийскому Вивасвату и славянскому Дажьбогу, которые почитались в своих странах как божественные основатели солнечных династий земных владык. Культ последнего существовал не только на Руси, но и на территории Северной Германии.

Весьма показательно и название Рерика – одного из важнейших торговых городов ободритов, в котором был убит отец Рюрика. Еще А. Гильфердинг предположил, что название Рерика первоначально звучало как Рарог. С другой стороны, Адам Бременский в XI в. писал, что «ободриты… ныне зовутся ререгами»[574]. Очевидно, что не племя и город получили свое название в честь Рюрика, а сам он получил свое имя в честь символа своего племени. Само это слово в славянской мифологии обозначало огненного сокола, воплощение мистической сущности княжеской власти. По мнению лингвистов, оно непосредственно связано еще с одним важным персонажем индоиранской мифологии. А.А. Зализняк подчеркивал: «В. Махек в своей работе о слав. rarogъ обратил внимание на созвучие этого слова и особенно некоторые его видоизменений с именем Svarogъ, не решившись, однако, высказывать никаких предположений. Р. Якобсон решительно отождествляет имя Сварога с группой слов, изученных В. Махеком. В. Махек показал, что rarogъ “сокол”, а у западных славян до сих пор также “демонический сокол или карлик, способный превращаться в различных зверей, злой дух, демон” (имеет ряд видоизменений табуистического происхождения), являлся заимствованием из др. – иран. varagna “божественный сокол, одно из главных воплощений постоянно перевоплощающегося божества Vereθraγna”. Того же происхождения армянское мифологическое имя Vahagn; ср. также лит. vanagas “ястреб”. Иранское божество Vereθraγna тождественно индийскому Indra Vratahan (у которого первоначальное имя стало эпитетом, и наоборот, ср. слав. jedrъ) “воинственное божество, победитель демона Vrtra-”. Объединяя табуистические видоизменения форм rarogъ и Svarogъ, Р. Якобсон получает для славянского божества следующий ряд имен: Svarogъ, Tvarogъ, Jarogъ, Rarogъ, чеш. Rarach. Это божество обнаруживает глубокое функциональное сходство с индоиранским: оно воинственно, сообщает мужество и мужскую силу, его культ связан с годичным циклом жизни природы»[575]. Таким образом, славянский мифологический образ, в честь которого получили свое название ободриты, один из их городов и основатель русской княжеской династии, генетически был связан с индоиранским богом войны и победы.

Поразительную параллель этому западнославянскому мифологическому образу мы находим в саге о Боси. По поручению скандинавского конунга Боси должен был добыть волшебное яйцо. Приключения главного героя происходят в Биармии, причем в непосредственном соседстве от нее находится страна Glæsisvellir[576]. Поскольку еще Тацит при описании живших в Прибалтике эстиев отметил, что они «собирают янтарь, который сами они называют глезом»[577], то А. Никитин сопоставил это античное свидетельство с текстом саги и перевел название Глезисвеллир как «Янтарная страна». Посколько янтарь есть только в Прибалтике, а не на Белом море, этот исследователь указал, что упоминаемая в сагах Биармия в действительности находилась не на Северной, а на Западной Двине, в земле ливов. Сага о Боси дает следующее описание храма правителя этой земли: «Здесь в лесу стоит большой храм, который принадлежит конунгу Хареку, правившему Бьярмаландом. Бог, которому здесь поклоняются, зовется Йомали, и здесь можно найти много золота и драгоценностей. Этим храмом управляет мать конунга по имени Кольфроста; она искусна в жертвоприношениях. (…) Там (в храме) живет огромная птица, (…) такая свирепая, что уничтожает все, что окажется поблизости. Она смотрит прямо на дверь и наблюдает за всеми, кто входит… В храме есть жертвенный бык, скованный цепью»[578]. Имя конунга Бьярмаланда находит свою этимологию в авестийском языке: harək «бросать, выбрасывать», родственное арийскому sark с тем же значением и др.-инд. srka «острие (копья или стрелы)». Насколько можно судить, данное имя восходит к первому значению иранского корня har– «заботиться, следить; хранить, охранять; оберегать»[579] и первоначально означало «бросающийся (для охраны)». Не меньший интерес представляют упомянутые животные, поскольку немецкий автор Ботон так описывал идол Радигоста: «Оботритский идол в Мекленбурге, называвшийся Радигостем, держал на груди щит, на щите была (изображена?) черная буйволья голова, в руке был у него молот, на голове птица»[580]. Таким образом, мы видим, что описание священных животных храма биармов в саге совпадает с атрибутами западнославянского бога, которого немецкие хронисты изображали следующим образом (рис. 42). В более позднее время у прибалтийских венедов фиксируется и культ птицы: «Когда в Курляндии в 1868 г. была найдена костяная скульптура фантастической птицы, то в ней местные жители увидели “бога времени” курляндских вендов»[581]. Убив священных животных и жрицу (причем в последнюю они бросают голову быка), викинги «вошли в храм и… подошли к алтарю, где сидел Йомали. Они сняли с него корону, украшенную 12 драгоценными камнями, и ожерелье, стоимостью триста золотых марок. А с его колен они взяли серебряную чашу, наполненную красным золотом, такую большую, что четверо мужчин не смогли бы ее осушить»[582]. Двенадцать камней на короне соотносятся с двенадцатью месяцами солнечного календаря. Сама же корона указывает на связь божества, которому был посвящен храм, с королевской властью, и эта связь подтверждается тем, что храм принадлежал правителю этой земли, а жрицей в нем была мать этого правителя. Таким образом, сага описывает данное святилище как родовой храм правителя «Биармии».

Рис. 42. Изображение идола Радигоста в «Саксонской хронике», XV в.

Поскольку во время нападения на храм викинги увезли с собой еще находившуюся там Хлед, сестру конунга Глезисвеллира, то сыновья правителя Биармии по просьбе правившего в Янтарном краю ее брата нападают на Гаутланд, убивают местного конунга и увозят обратно Хлед. Исключительная ценность саги о Боси заключается в том, что ее автор сообщает имя сына конунга, которому принадлежал данный храм: «У короля Бьярмаланда (было) два сына: Ререк – Hrærekr и Сиггейр»[583]. Именно бабка этого Ререка была главной жрицей языческого храма, где не только хранилось волшебное яйцо, но и содержались два священных животных, с которыми изображался западнославянский бог. Безусловное значение данной саги состоит в том, что в ее тексте одновременно упоминаются как родовой храм конунга Биармии, священные животные в котором в точности соответствуют символам бога западных славян Радигоста, так и имя Ререк у сына этого конунга. Согласно же мекленбургским генеалогиям Рюрик и его братья были далекими потомками именно Радигоста. О том, что имя Ререка было не случайным совпадением со славянскими мифологическими представлениями, говорит и завершение повествования: «Сага (о Боси. – М. С.) заканчивается совершенно неожиданной прибавкой о змее, который вышел из яйца, привезенного Боси из Биармаланда и которого поборол впоследствии Рагнар Лодброк»[584]. Как было показано мной в исследовании о Рюрике, эта подробность саги полностью соответствует славянским представлениям о Рароге. Необходимо подчеркнуть, что данный фрагмент саги о Боси имеет и археологическое соответствие, подтверждающее, что Бьярмаланд этой саги действительно находился в Прибалтике. Как уже отмечалось в предыдущей книге, в 131 погребении Кивуткалнского могильника XIII–XI вв. до н. э. в захоронении женщины были найдены три вертикально поставленных яйца. Однако и в саге святилищем, где находилось волшебное яйцо, заведовала мать правителя этой страны. Ближайшим аналогом этому захоронению является погребение в великоморавском некрополе, но именно в Чехии лучше всего сохранился связанный с Рарогом славянский фольклор. Данные Кивуткалнского могильника свидетельствуют о том, что интересующее нас представление существовало у пришедшего в Прибалтику нового населения уже во второй половине II тыс. до н. э. Все это показывает единство мифологических представлений о сущности княжеской власти в Прибалтийской Руси, варяжской Руси на территории современной Германии и Древней Руси.

К какому же времени относятся описанные в саге события? В саге Боси – сын Брюнхильды, знаменитой героини германо-скандинавского эпоса, жизнь которой относится к эпохе Великого переселения народов. Вместе с тем сага объясняет успешное нападение Ререка и Сиггейра на Гаутланд тем, что Боси участвовал в Бравальской битве, то есть относит это событие к периоду около 770 г. Впрочем, еще К. Тиандер отметил, что в различных перечнях участников этой битвы Боси и его родственники больше ни разу не упоминаются, и посчитал это известие выдумкой составителя. Поскольку убийство змея, вылупившегося из привезенного Боси яйца, стало первым подвигом Рагнар, то его образ также может помочь в датировке интересующих нас событий. О жизни и приключениях самого Рагнара нам известно только из скандинавских саг, никакие другие источники не подтверждают его существование. Считается, что Рагнар погиб в 865 г. в результате неудачного набега на Англию. Однако его второй женой «Прядь о сыновьях Рагнара» неожиданно называет Аслауг, дочь Сигурда Убийцы Дракона и Брюнхильды, время жизни которых германский эпос относит к гуннской эпохе. Таким образом, из-за противоречивых сведений о биографиях обоих героев, содержащихся в сагах, похищение волшебного яйца может быть отнесено как к гуннской эпохе, так и ко времени, предшествовавшему Бравальской битве.

В связи с тем что сын местного правителя Ререк жил в Прибалтике как минимум за столетие до летописного Рюрика, следует отметить еще один весьма интересный факт из более поздней истории этого региона, также указывающий на какую-то его связь с династией Рюриковичей. Речь идет о подвесках со знаками русских князей. Из них 19 экземпляров были найдены на Руси, а 27 – в Прибалтике, где они бытовали с конца XI по XIII в. Более того, все обнаруженные в Прибалтике подвески сконцентрированы на территории проживания племени ливов. Однако это была не единственная особенность, выявившаяся при изучении данной группы находок: «Три четверти (20 экз.) найденных в Латвии подвесок, о которых идет речь, были обнаружены на сравнительно небольшой территории – между Икшкилес и Саласпилсом. (…) На городище Мартыньсала (в Саласпилсе) жил вождь местных ливов Ако, который предпринял в 1206 г. попытку объединить против немцев князя Полоцка, гауяских ливов и литовцев, но не успел сделать этого. Расположенный рядом с Мартыньсала остров Доле, на котором находится исследованное археологами кладбище Рауши, давшее шесть описанных выше подвесок, в начале XIII века называли Королевским островом (Insula Regis). Уже в 1895 г. Бухгольц в своей статье “О кирхольмских королях” обратил внимание на то, что в хрониках XIV–XVI веков есть немало указаний на проживавших на обширных землевладениях между Саласпилсом и Икшкилес свободных крестьян, которых называли “королями” и которые были, видимо, потомками местных правителей»[585]. Латышский археолог Э.С. Мугуревич предположил, что данные подвески были отличительными знаками женщин из знатных ливских родов и могли передаваться ими из поколения в поколение. Из-за находок подвесок со знаком Рюриковича преимущественно в женских и детских захоронениях может создаться впечатление, что этот знак бытовал в основном среди ливских женщин, однако это не совсем так. Наиболее раннее изображение знака Рюриковичей в этом регионе мы встречаем на серебряных ножнах меча в ливском могильнике Кримулдас Рижского района Латвии. Специалисты считают, что данный знак восходит к знаку Владимира Святославича и, следовательно, является самым ранним в этом регионе[586]. Это указывает на то, что первоначально данный знак использовался воином и лишь впоследствии стал появляться в женских и детских захоронениях.

Показательно, что находки со знаками Рюриковичей обнаружены не на всей территории проживания ливов, а именно в тех местах, где письменные источники фиксируют пребывание вендов. Немецкий хронист Генрих Латвийский (1187 – 1259) при описании событий 1206 г. сделал небольшой экскурс в прошлое региона и написал: «Венды в то время были бедны и жалки: прогнанные с Винда, реки в Куронии, они жили сначала на Древней Горе, у которой ныне построен город Рига, но оттуда были опять изгнаны курами; многие были убиты, а остальные бежали к лэттам, жили там вместе с ними…»[587] Из этого отрывка мы узнаем, что где-то по соседству с куршами, то есть там, где, согласно Саксону Грамматику, находилась некогда Прибалтийская Русь, жило племя вендов на реке, названной, по всей видимости, в честь этого племени (рис. 43). Сама эта река также находится недалеко и от мыса Колка-Русбей. Вендами сначала во франкских, а затем и в немецких хрониках традиционно называли славян, и Генрих Латвийский не мог этого не знать. Славянское присутствие в Западной Латвии прослеживается как по материалам топонимики и гидронимии, так и языкознания: лингвисты отмечают наличие и особых славяно-латгало-селоно-куронских изолекс[588]. Славянское влияние на куршей прослеживается и в трансформации погребального обряда последних. «Вскоре традиционный для куршей обряд трупоположения начинает вытесняться новым ритуалом кремации умерших, что было весьма характерно для славянского мира дохристианской поры. Новая обрядность сначала появляется в северных районах обитания куршей (в бассейне Венты и в смежных землях). (…) И все же можно полагать, импульсом в распространении обряда кремации среди куршского населения была обрядность славян-венедов-вендов. Иного объяснения пока нет»[589], – констатирует В.В. Седов. Отмечая трудность выделения прибалтийских славян, материальная культура которых в свою очередь испытывала сильное влияние со стороны соседних балтских и финно-угорских племен, этот исследователь обратил внимание на еще одну специфическую особенность, встречающуюся во всех трех регионах, где проживание вендов отмечают письменные источники: «В поисках следов расселения вендов следует обратить внимание на распространение чуждого местному населению курганного обряда, зафиксированного во всех трех регионах проживания этого этноса – в Северной Курземе, на Нижней Даугаве в окрестностях Даугмале, на Гауе в районе Венден и Турайды. Основными погребальными памятниками придауговских и гауяских ливов, так же как и латгалов, являются грунтовые могильники. Появление среди них курганных захоронений до сих пор не находило какого-либо объяснения. (…) В общем эти курганы, как и могилы в целом, абсолютно ничем не отличаются от славянских курганных памятников, распространенных как на Русской равнине, так и в западнославянском ареале. (…) Интересно, что местное население еще в XIX в. называло эти курганные могильники “krievu kapu”, т. е. “русскими могильниками”»[590]. Кроме того, В.В. Седов совершенно справедливо связал ареал расселения вендов в Латвии и распространение там же подвесок со знаками Рюриковичей: «Нельзя не обратить внимание на концентрацию различных вещевых находок древнерусского происхождения в двух регионах – в Даугмале и его ближайших окрестностях, а также в бассейне Гауи, в той его части, где стояли Венден и Турайда. Так, все без исключения находки привесок, относимых исследователями к родовым знакам Ярослава Мудрого, происходят из двух названных регионов, где, согласно Хронике Генриха Латвийского, проживали венды. Создается впечатление, что предметы русского происхождения находили спрос прежде всего среди родственного, вендского населения»[591].

Рис. 43. Венды в средневековой Прибалтике. Цифрой 1 на карте обозначены курши, 11 – пруссы

В чем же причина столь длительного существования данной традиции в ливской среде? Очевидно, что причина находок беспрецендентно большого количества этих знаков на территории части этого племени кроется в существовании каких-то особых, исключительных отношений части ливской племенной знати с Рюриковичами. Судя по всему, мы имеем дело с самоиндентификацией части ливской знати с династией Рюриковичей, выразившейся в ношении представителями ливов родового знака русских князей. Чем же она могла быть обусловлена? Ключом к разрешению данной загадки является то, что территория находок этих подвесок совпадает с территорией расселения славян-венедов, а впоследствии именно там же среди ливов отмечается существование устойчивой «королевской» традиции. Объяснить все эти явления может предположение, что среди упомянутых Генрихом Латвийским венедов, влившихся в состав ливской знати, были потомки русских королей Саксона Грамматика, считавших себя родственниками киевских Рюриковичей. Из приведенных в этой главе сведений складывается впечатление, что основная линия потомков прибалтийских русских королей переместилась в земли западных славян, из числа которых и был впоследствии призван Рюрик, однако какие-то боковые ветви вполне могли остаться на старой родине. В этом отношении оказавшиеся среди ливов потомки этой боковой линии могли считать себя родственниками Рюриковичей, активно использовать подвески с их родовым знаком, а их дальние потомки многие века спустя хранить память о своем высоком королевском происхождении. В связи с этим следует вспомнить и об одном эпизоде из Иоакимовской летописи, предшествовавшем призванию Рюрика. Получив предсказание о грядущем рождении наследника «от ложесн его», «Гостомысл не ят сему веры, зане стар бе и жены его не раждаху, посла паки в Зимеголы (В.Н. Татищев в комментарии к этому месту предположил, что имелась в виду Курляндия. – М. С.) к весчунам вопросити, и ти реша, яко имать наследовати от своих ему». И именно после этого посольства Гостомысл видит сон, после которого он провозглашает своим наследником сына своей средней дочери Умилы[592]. В связи с этим необходимо вспомнить, что в «Деяниях данов» Саксон Грамматик сообщает, что знаменитый скандинавский конунг Рагнар напал и «покорил Геллеспонт и его короля Диона (Dian). Вовлекая этого короля в бедствие за бедствием, он в конце концов убил его. Сыновья Диона, Дион (Dian) и Даксон (Daxon), который до этого женился на дочери русского короля, просили войско у своего тестя и бросились с самым яростным мужеством, чтобы осуществить мщение за своего отца»[593]. Как отмечает А.Г. Кузьмин, Геллеспонтом Саксон Грамматик называет не пролив между Европой и Азией, а устье Двины[594]. Автор «Деяний данов» не называет имени русского короля, на дочери которого женился Дион, однако его тексту вполне соответствует известие Иоакимовской летописи о том, что у Гостомысла «дочери выданы быша суседним князем в жены». В высшей степени показательно, что муж «дочери русского короля» правит именно в том же регионе, куда Гостомысл отправлял посольство спросить о своем наследнике. Время смерти Рагнара в 865 г. совершенно не противоречит тому, чтобы жена Диона была дочерью новгородского старейшины. Таким образом, мы видим, что письменные источники независимо друг от друга подтверждают высказанную выше гипотезу.

Не меньший интерес в свете индоирано-прибалтийско-западнославянских связей представляет и Аркона – самое знаменитое святилище острова Рюген. Это название имеет восточные параллели: сакское arka – «молитва, гимн; певец», arcana – «прославляющий, молящийся», arсa – «изображение бога, идол». В связи с этим Н.Р. Гусева в свое время предположила: «Возможно, в свете этих сопоставлений правомочна будет постановка вопроса о названии Арконы как места для произнесения “арка” – прославительных гимнов перед изображением божества…»[595] В знаменитом арконском храме почитался западнославянский «бог богов» Святовит, чье имя означало «святой свет». Саксон Грамматик оставил его весьма подробное описание: «В здании огромное изваяние, во всем подобное человеческому телу, но величиной превосходившее, удивляло четырьмя головами… В правой руке [бог] держал рог, изготовленный из разного рода металлов… Невдалеке были видны узда и седло бога и многие знаки его божественности. Из них вызывал удивление заметной величины меч, ножны и рукоять которого, помимо превосходного резного декора, украшали серебряные детали». Жрец Святовита, убирая святилище, следил, «чтобы в помещении не было человеческого дыхания. Всякий раз, когда требовалось вдохнуть или выдохнуть, он отправлялся к выходу, дабы присутствие бога не осквернялось дыханием смертного»[596]. Ближайшую параллель верховному богу западных славян представляет индийский Брахма. В индуизме он входил в триаду верховных богов, являясь создателем вселенной. Подобный «тысяче солнц» Брахма описывался как сияющее, могущественное и непобедимое божество. На изображениях он предстает четырехликим богом, держащим в своих руках четыре веды, сосуд с водой, лук и другие предметы[597]. Как видим, подобно Святовиту Брахма не только относится к числу верховных божеств, но также четырехглав, тесно связан со светом, а к его атрибутам относятся сосуд с водой, сопоставимый с рогом в руке арконского идола, и оружие. Подобное количество совпадений едва ли может быть случайным и свидетельствует о генетической связи обоих образов. Вполне вероятно наличие подобного божества и в первоначальном иранском пантеоне. Во всяком случае, в священных текстах тибетской религии бон, ставшей результатом влияния дозороастрийского маздеизма на местные верования, упоминаются «великий бог мудрости, милосердный бог-жрец Белый Свет; цвет его тела вечный, подобный чистому светлому хрусталю», и другое божество, Мудрый Бумхкри, сияющее белым блеском, который подобен чистому серебру[598]. Весьма интересным представляется и сообщаемая автором «Деяний данов» подробность, что жрец Святовита боялся осквернить его храм даже своим дыханием. В остальной Европе подобная особенность богослужения неизвестна, однако она встречается в Иране, причем в достаточно древний период. Говоря об одежде зороастрийских жрецов, М. Бойс отмечала: «От ахеменидской эпохи дошло несколько изображений жрецов. На них они предстают одетыми в доходящие до колен туники… Головным убором им служит напоминающая шлем шапка с кусками материи по бокам, которыми прикрывали рот. Согласно традиции, можно предполагать, что шапка и одеяние были целиком белого цвета, как у священнослужителей. (…) Что касается шлемовидной шапки с боковинами для прикрытия рта, то, хотя ее первоначальная цель – защитить от холода, жары и пыли, этот головной убор оказался прекрасно приспособлен к тому, чтобы прикрыть волосы и бороду (это необходимо в целях ритуальной чистоты) и сделать так, чтобы дыхание не могло коснуться чего-нибудь освященного. Зороастрийские священнослужители продолжали носить такую одежду на протяжении многих столетий, по крайней мере, в качестве своего профессионального одеяния»[599]. Таким образом, мы видим, что присутствие индоиранцев в варяжской Руси не ограничивается лишь данными генетики, но нашло свое отражение как в именах и названиях, так и в особенности некоторых религиозных представлений. Насколько мы можем судить, потомки той группы индоиранцев, которую русы-балановцы увлекли за собой с берегов Волги в Прибалтику, двинулись с ними на запад и дальше, когда прибалтийские русы переселились на территорию современной Северной Германии.

Следы культа Святовита присутствуют и в Прибалтике. В саге о Стурлауге уже в Биармии на западном берегу реки Вины на равнине «был храм, так сиявший, что его блеск, казалось, озарял всю равнину, так как был он украшен золотом и драгоценными камнями»[600]. По поводу описания данного храма К. Тиандер отметил: «Если обратить внимание на выражения vellir и allglæsiligt, встречающиеся в этом описании, то нам станет ясно, что здесь имеется в виду местность Glæsisvellir»[601]. Соответственно, А. Никитин перевел описание этого биармского храма как «янтарносверкающий»[602]. Стурлауг должен был добыть волшебный рог Урахорн, о местонахождении которого сага гласит следующее: «Нужно начать с того, что в Бьярмаланде стоит большой храм. Посвященный Тору и Одину, Фригг и Фрейе, он искусно сделан из дорого дерева. (Одни) двери храма смотрят на северо-запад, а другие – на юго-запад. Там внутри Тор и Один, а перед ними на столе лежит Урахорн, с виду блестящий, как золото»[603]. Когда герой проник внутрь храма, он увидел там Тора, перед которым лежал рог. Прислуживали божеству тридцать женщин, главной из которых была одна великанша, вооружившаяся против незванных пришельцев: «Жрица храма стоит, темно-синяя и вздувшаяся, и держит обоюдострый меч. Ему показалось, что на лезвиях меча горел огонь»[604]. Однако на всем Балтийском море рог и меч вместе были атрибутами только одного бога – Святовита. Число жриц в саге также показательно, поскольку в Арконе, согласно сообщению Саксона Грамматика, Святовит имел ровно в десять раз больше служителей, но уже мужчин: «Этот бог имеет также на службе своей триста отборных коней и столько же всадников»[605]. В Новгороде, на другой стороне Варяжского моря, когда горожане в 1136 г. свергли своего князя Всеволода Мстиславича, они так поступили с пленником: «Въсадиша въ епископль дворъ… и стражье стрежаху день и нощь съ оружиемь, 30 мужь на день»[606]. Хоть в одном случае тридцать жриц берегут храм божества, а в другом – тридцать мужей стерегут низложенного правителя (притом в доме верховного духовного иерарха города), числовая символика оказывается совершенно одинаковой. Имена скандинавских божеств не должны вводить нас в заблуждение, поскольку авторы саг для ясности отождествляли неизвестные мифологические персонажи других народов со своими богами. Так, например, англо-норманский хронист Ордерик Виталий в 1068 г. сообщал: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам»[607]. В данном случае, упоминая трех главных богов западных славян, он также обозначил их именами более привычных ему скандинавских богов. Гводен – это Один, верховный бог языческого пантеона викингов, которому соответствует славянский «бог богов» Святовит. Тур – это громовержец Тор. Хоть мы и не можем с абсолютной точностью определить его западнославянский аналог, но у восточных славян им был громовержец Перун, известный также и полабским славянам. Фрея была богиней любви, которой посвящалась пятница, и это однозначно указывает на почитаемую как восточными, так и западными славянами Мокошь. Комментаторы саги о Стурлауге считали, что данное описание богов биармов взято из описания храма в Уппсале, однако в последнем поклонялись трем мужским божествам – Тору, Водану и Фрикко. Гораздо ближе к тексту саги описание богов лютичей, однако и там упоминаются два бога и одна богиня. Наиболее точную аналогию ему мы видим в восточнославянском Збручском идоле, на верхней части которого были как раз изображены два бога и две богини. Одновременно с этим данный идол символизировал Первобога, объединяющего все три сферы мироздания, и в этом качестве еще первыми исследователями был отождествлен с четырехликим западнославянским Святовитом. Из текста саги непонятно, представляли ли собой изображения Тора и Одина один или два идола, однако, даже если предположить последнее, это может быть объяснено тем, что многоглавые боги были чужды скандинавам. То, что в храме служило тридцать жриц, указывает на тридцатидневный месячный цикл и, соответственно, на солярную природу божества, которому был посвящен данный храм. Не только оба священных атрибута божества, но даже число служителей находят свою аналогию в Арконе на Рюгене. С учетом всего этого мы вправе заключить, что «янтарносверкающий» храм близ Двины в саге о Стурлауге является свидетельством существования культа Святовита в Прибалтике. Кроме того, сами формы Вина или Дюна, как саги называли главную реку Бьярмаланда, указывают в качестве источника заимствования на славянскую Двину, а отнюдь не латышскую Даугаву.

Отчетливые следы культа Святовита встречаются в данном регионе и в более поздний период. При раскопках в Риге под мостовой улицы XIII в. был найден фрагмент небольшой четырехголовой фигуры, середина которой была украшена орнаментальной плетенкой, а низ оканчивался головой фантастического чудовища. Под полом деревянного строения, разрушенного в Риге в начале того же века, был найден еще один жезл, в середине которого было вырезано четырехликое изображение (рис. 44). Собственно прибалтийским древностям оно чуждо: «Подобные деревянные жезлы-антропоморфные изображения ни на латвийских средневековых памятниках, ни среди древностей прочих памятников Прибалтики пока неизвестны. Дать объяснения рижским резным фигуркам мы можем лишь на основании аналогов из археологического материала соседних стран»[608]. Исследовавший этот вопрос А. Цауне отмечает, что ближайшим аналогом четырехголовым изображениям являются древности балтийских славян, в первую очередь идол Святовита из хроники Саксона Грамматика и найденное в польском Волине деревянное четырехголовое изображение божества. Все эти находки убедительно свидетельствуют о связях в религиозной сфере части населения средневековой Риги с западными славянами.

Рис. 44. Рижские четырехликие идолы XIII в.

В свете этого несомненный интерес представляет описанное Генрихом Латвийским гадание при помощи коня, произведенное ливами в 1186 г.: «У епископа был сотрудник в проповедании Евангелия… Ливы из Торейды решили принести его в жертву своим богам, потому что жатва у него была обильнее, а на их полях погибла, затопленная дождями. Собрался народ, решили узнать гаданием волю богов о жертвоприношении. Кладут копье, конь ступает (через него) и волею Божьей ставит раньше ногу, почитаемую ногой жизни; брат устами читает молитвы, руками благословляет. Кудесник говорит, что на спине коня сидит христианский Бог и направляет ногу коня, а потому нужно обтереть спину коня, чтобы сбросить Бога. Когда это было сделано, а конь опять, как и в первый раз, ступил раньше ногою жизни, брату Теодориху жизнь сохранили»[609]. Однако подобный способ гадания, равно как и представление о Боге, незримо ездящем на священном коне, встречается при описании обычаев западных славян. Католические авторы сообщают, что аналогичные гадания проводились в Волине и на Рюгене, где священные кони, соответственно, были посвящены Триглаву и Святовиту. Когда ране предполагали начать войну, то, как описывает это Саксон Грамматик, перед храмом ставилось три копья, и если конь переступал их правой ногой прежде, чем левой, это считалось добрым знаком, а если же сначала конь шагал левой, то направление похода изменяли. Подобный способ гадания с помощью переступающего копья коня был неизвестен другим финно-угорским народам и является у ливов явно заимствованным. У индоевропейцев же конь с момента его одомашнивания наделялся солярными чертами и, как показывает само имя Святовита, получал покровительство соответствующего божества. Со Святовитом было связано также и гадание о будущем урожае. Одинаковый способ гадания в очередной раз указывает на тесные славяно-ливские контакты, на этот раз в религиозной сфере. Следует добавить, что и само название святилища Святовита на Рюгене находит себе аналог в Прибалтике, причем достаточно рано письменно зафиксированный: «Датская поземельная книга» начала XIII в. упоминает в Эстонии деревню Аркна[610]. Все эти факты свидетельствуют о достаточно тесных контактах между землями бывшей Прибалтийской Руси и новыми землями западных славян на западе Балтийского моря.

Заселению славянами Восточной Германии в немалой степени способствовало одно обстоятельство. Натиск гуннов на живших около Балтийского моря германцев привел к тому, что германский вождь Радагаст, или Радагайс, в 404 г. повел на Рим огромную армию из готов, вандалов, свевов, бургундов, численность которой римские авторы оценивали в 400 000[611]. Поход окончился неудачей, армия варваров была разбита, а сам Радагаст был казнен в Риме 23 августа 406 г. Однако почти такое же имя носил и один из богов западных славян, символы которого, согласно Марешалку, присутствовали уже у первопредка мекленбургской династии. При описании Ретры, главного центра культа Радигоста, Гельмольд отмечает: «Ибо ратари и доленчане желали господствовать вследствие того, что у них имеется древнейший город и знаменитейший храм, в котором выставлен идол Редегаста, и они только себе приписывали единственное право на первенство потому, что все славянские народы часто их посещают ради (получения) ответов и ежегодных жертвоприношений»[612]. Это замечание Гельмольда указывает как на древность культа Радигоста у живших в этом регионе славян, так и на то, что его культ давал основание для притязаний на политическую власть. Может показаться, что имя готского, или, как он именуется в других источниках, вандальского, короля Радагаста, или Радагайса, лишь случайно созвучно имени славянского бога Радигоста, однако это, по всей видимости, не так. Во-первых, в свой поход Радагаст отправился именно из того региона, который впоследствии станет центром культа Радигоста, и это вряд ли можно считать случайным совпадением. Во-вторых, мекленбургские генеалогии прямо называют Радегаста потомком Антюрия и Алимера, а в качестве его непосредственного предшественника называют Мечислава (Miecslav)[613]. Насколько мы можем судить, данные генеалогии смешивают реально существовавшего германского вождя со славянским богом, которому поклонялись впоследствии западные славяне, и С. Бухгольц прямо говорит, что Радегаста стали называть богом после его смерти. Мысль о том, что славяне впоследствии обоготворили потерпевшего поражение германского вождя, столь нелепа, что была решительно отвергнута еще в XVIII в. Э. Гиббоном[614]. В-третьих, именно от этого вандальского короля Радагаста мекленбургские генеалогии выводили род ободритских и вендских правителей, к которому впоследствии принадлежали Рюрик, Синеус и Трувор. Как видим, немецкие источники прочно связывают вождя германцев Радагаста со славянской средой, что делает вполне возможным его наречение в честь славянского бога. Само его имя указывает на культ Радигоста, о древности которого говорил Гельмольд. В-четвертых, согласно мекленбургской генеалогии Крок был сыном Радегаста, но при этом Крок-Крак фигурирует в наиболее древнем слое чешских и польских преданий. Следовательно, данный образ имеет общезападнославянский характер, присутствие его на территории Северной Германии подтверждает топонимика, а связь Крока с Радегастом в мекленбургской генеалогии свидетельствует о принадлежности последнего к славянской мифологической традиции. Если же утверждение о том, что исторический Радагаст был вандалом, верно, то с учетом вхождение варинов в вандальский племенной союз становится понятен и путь влияния славянского язычества на это племя. Поскольку поход Радагаста на Рим относится примерно к той же эпохе, что правление Олимара, не исключено, что именно этот правитель русов или кто-то из его окружения подсказал предводителю вандалов идею похода на Рим. Хоть в немецких генеалогиях между Радигастом и Алимером около десяти правителей, это объясняется стремлением создателей привязать ее начало к эпохе Александра Македонского, для чего искусственно и увеличивалось число поколений. Как уже отмечалось, с Радагастом на юг отправилось огромное количество варваров, что, несомненно, существенно облегчило впоследствии славянам заселение восточной половины территории нынешней Германии.

Насколько это предположение соотносится с известными историческими фактами? Как уже отмечалось, Радагаст в 404 г. выступил в поход на Рим. Аттила единолично начинает править гуннами с 445 г. Еще ранее, как известно из рассказа Иордана, гунны разбили в Северном Причерноморье готов, часть из которых в 376 г. бежала на территорию Византии. Если предположить, что Радагасту во время начала похода на юг было двадцать лет, а в ту эпоху это был уже возраст воина и, если позволяло происхождения, также и предводителя, то он родился около 384 г. Если исходить из этой даты, то у гуннов было восемь лет на то, чтобы после утверждения своего господства в Причерноморье попытаться распространить его и на племена, жившие у Балтийского моря. Способность кочевников предпринимать длительные рейды, в том числе и по лесной местности, в весьма сжатые сроки хорошо известна. Помимо быстроты вторжения татаро-монгол в Европу можно вспомнить и тот факт, что наконечники скифских стрел археологи находили как под Москвой, так и под Берлином. Последнее обстоятельство говорит о способности кочевников, обитавших там же, где в рассматриваемый период обитали гунны, совершать грабительские походы достаточно далеко на северо-запад. Выше уже отмечалось, что погребения гуннов начала V в. обнаружены около Кракова, Висбадена, Майнца, Вормса и Страсбурга. Соответственно, нет ничего невозможного в том, чтобы за восемь лет после своей победы над готами гунны предприняли набег по направлению к Балтийскому морю, который и послужил основой описанных Саксоном Грамматиком событий. Для сравнения отметим, что письменные источники показывают, что аварам, этой второй после гуннов волне азиатских кочевников, понадобилось всего семь лет, чтобы преодолеть путь от Северного Кавказа до Тюрингии.

Массовое славянское переселение впоследствии приводит к существенным изменениям во многих сферах жизни всего региона. Е. Ланге отмечает изменение типа хозяйствования в Северной Германии при заселении ее славянами и существенное увеличение роли земледелия: «Возраст пыльцовых диаграмм, устанавливаемых по радиоуглеродным данным, хорошо согласуется с известными нам данными по истории заселения территории. Это отмечается как для побережья (о. Рюген), так и для равнинных районов (Мекленбург и Бранденбург). (…) В период римского “железного века” (у германских племен. – М. С.) скотоводство играло более важную роль, чем земледелие. С началом заселения этого региона славянами хозяйство изменилось. Скотоводство было развито так же, как земледелие; пыльца ржи появляется в районе исследований только в период расселения славян»[615]. Как уже отмечалось выше, возникает и целая сеть славянских городов, способствующая развитию торговли.

Через полтора века после похода на Рим Радагаста это имя вновь фиксируется письменными источниками в том же регионе. Византийский историк Прокопий Кесарийский так описывает события 551 – 553 гг.: «В это время между племенем варнов и теми воинами, которые живут на острове, называемом Бриттия, произошла война и битва по следующей причине. Варны осели на севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до северного Океана и до реки Рейна, отделяющих их от франков и других племен, которые здесь основались. (…) Немного раньше некий муж, по имени Гермегискл, правил варнами. Стараясь всячески укрепить свою царскую власть, он взял себе в законные жены сестру франкского короля Теодеберта, так как недавно у него умерла его прежняя жена, бывшая матерью одного только сына, которого она и оставила отцу. Имя ему было Радигис. Отец сосватал за него девушку из рода бриттиев, брат которой был тогда царем племени ангилов; в приданое дал за нее большую сумму денег. Гермегисклу было дано знамение о скорой смерти, после чего он, заботясь о безопасности своего племени, велел сыну расторгнуть помолвку и жениться на мачехе: “При таком положении дел пусть невеста-островитянка моего сына, вызванная для этого сюда, уедет от вас, взяв с собой все деньги, которые она получила от нас, унося их с собою в качестве платы за обиду, как этого требует общий для всех людей закон. А мой сын Радигис пусть в дальнейшем станет мужем своей мачехи, как это разрешает закон наших отцов”. (…) Сын Гермегискла получил у варнов царскую власть и согласно с мнением знатнейших лиц из числа этих варваров он выполнил совет покойного и, отказавшись от брака с невестой, женился на мачехе. Когда об этом узнала невеста Радигиса, то, не вынеся такого оскорбления, она возгорела желанием отомстить ему»[616]. Вместе с войском своего брата она переправилась на материк и вторглась в пределы варнов. Война была удачной для бриттиев, варны были разбиты, Радигис взят в плен и был вынужден жениться на своей первоначальной невесте.

Поскольку Прокопий Кесарийский описывает события VI в., то очевидно, что под именем бриттиев он имеет в виду не кельтское, а уже германское население Британии. Выбор правителем варинов невесты для сына находит свое объяснение в давних связях между варнами и англами еще во время пребывания последних в Германии, отмеченных Тацитом. Что касается упомянутых Прокопием Кесарийским варнов, то их нередко считают германским племенем, что, по меньшей степени, достаточно спорно. Уже к началу ХХ в. стало очевидно, что по такому важному археологическому признаку как керамика, сходство остальной Германии с занятыми славянами бывшими восточногерманскими землями, на которых жили варны, полностью прекращается после 500 г.[617] Последующие археологические исследования показали, что из-за переселения германцев области по рекам Эльба – Сала почти полностью обезлюдели уже в III – начале IV в.[618] Кое-где небольшие группы прежнего населения оставались, однако им явно было не под силу даже на краткий период создать державу таких размеров, в которых ее описал Прокопий Кесарийский. Таким образом, германцами быть эти варны не могли. Тесные англо-западнославянские связи помогают понять, почему правитель варнов выбирает невестой для своего сына принцессу из племени ангилов, которых Прокопий по месту жительства также именует бриттиями, равно как то, что оскорбленная невеста после своей победы не убивает бывшего жениха, а увозит его с собой. Для определения племенной принадлежности варнов существенно и указание правителя варнов на то, что «закон наших отцов» разрешает сыну после его смерти стать мужем своей мачехи. У германцев подобный правовой обычай неизвестен, однако для западных славян он фиксируется еще в грамоте папского легата в Польше, Пруссии и Померании Якова от 1249 г.[619] Не менее важно, что именно у варнов, одним из правителей которого был Вулемар-Олимер, мы встречаем еще одно раннее упоминание имени, сходного с именем славянского бога Радигоста.

А. Пауль отмечает, что оба имени правителей варнов являются славянскими: «Обращают на себя внимание и переданные Прокопием имена прирейнских варнов – Гермегискл и Радигис. Оба имени вполне могли быть германской передачей славянских имен. Имя Радегаст в Средневековье было широко распространено у балтийских славян… Имя Гермегискл в то же время могло быть германской передачей или аналогом славянского Яромысл». Внося данное известие в археологический контекст, этот исследователь отмечал: «Другими словами, в то время, как Прокопий писал о варнах, живших в VI в. между славянами и данами, славянскими должны были быть уже и сами эти “области варнов”». Поскольку после всех описанных византийским автором событий отношения между франками и варнами должны были существенно ухудшиться, А. Пауль в качестве дальнейшего развития событий приводит сообщение Фредегара о том, что в 595 г. в ходе франко-варнской войны были истреблены почти все варны[620]. Данный историк обратил внимание и на то, что в «Песне о Хельги, убийце Хундинга» в Старшей Эдде наряду со славянскими топонимами встречается и ряд названий, связанных с этим племенем: «В этом же описании упоминаются и топонимы Varinsey (“остров варинов”), Varinsfjordr (“фьерд варинов”), Varinsvic (“вик (торговое поселение) варинов”) и Svarinshaugr (“холм Сваринс/ холм сваринов”). Исходя из лингвистического анализа и контекста рассказа, исследователи вполне обоснованно подозревают нахождение этих мест на юго-западе Балтики, в землях ободритов. В то время как первые три топонима указывают на населенное варинами побережье и остров и на занятие их морской торговлей, «холму Сварин» можно найти параллели в названии одного из важнейших городов ободритов, Зверина…»[621] Как отмечалось выше, специалисты считают, что Хельги, которому посвящена данная песнь, жил в V в. н. э. Занятие варинов морской торговлей уже в это время делает их наиболее вероятными торговыми партнерами Прибалтийской Руси.

Именно в этом регионе возникает название летописных варягов, сохранившееся в речи западных славян вплоть до Нового времени. Слово war у них означало «меч», и в этом смысле название варягов означало у славян «мечников», «меченосцев», «ратников». О западнославянском происхождении интересующего нас слова еще в XIX столетии писал С. Гедеонов: «Грамматическая правильность производства русского варяг от живого, по всем законам славянской лингвистики составленного, у Геннига буква в букву записанного вендского varag, – warang, неотрицаема…»[622] В других славянских языках подобное значение этого слова отсутствует, однако оно встречается на востоке индоевропейского мира. Для объяснения происхождения слова «варяг» Н.Р. Гусева обращается к санскриту, где присутствует «слово “варанга” – “меч”, а поэтому не исключаем мысли, что этим наемным воинам было присвоено название меченосцев… В контексте этого предположения не лишним будет вспомнить и о том, что в английском языке сохраняется такое название варягов, как “варангианс”, что может служить подтверждением высказанной нами догадки»[623]. Как легко заметить, в данном случае мы имеем не только фонетическое, но, что гораздо важнее, семантическое совпадение, что придает этой западнославянско-индоарийской параллели особую ценность. Примерное время распространия этого названия в западнобалтийском регионе мы можем определить благодаря англосаксонской поэме «Видсид». Текст ее, по оценкам специалистов, сложился около VII в., однако ее автор перечислял в ней различных правителей эпохи Великого переселения народов, значительная часть которых относится к III–VI вв. Непосредственно перед упоминанием племени варнов в поэме отмечалось, что «Бреока (правил. – М. С.) брондингами»[624]. В англосаксонской поэме «Беовульф», единственная рукопись которой датируется примерно 1000 г., говорится, что ее герой в молодости состязался в плавании с Брекой из «земли Бродингов»[625]. Из этого следует, что их земля находилась где-то на побережье Балтийского моря. Поскольку «Беовульф» описывает события конца VII – первой трети VIII в., это позволяет более точно определить время, когда англосаксам был известен данный персонаж. В других источниках название этого племени больше не встречается. Буквальное значение слова «брондинги» – «меченосцы». Исследователи «Видсида» соотносят его с племенным названием саксов, образованным от слова seax – «нож», однако маловероятно, чтобы англосаксонский певец стал называть оставшихся на континенте соплеменников каким-то другим именем. Более того, перечисляя далее уже не правителей, а племена, которые он посетил, автор «Видсида» упоминает саксов под их общепринятым именем. Однако значение название брондингов на древнеанглийском полностью совпадает со значением названия варягов на западнославянском языке. Их тождество объясняет и тот факт, что брондинги впоследствии ни разу не упоминаются: если сначала германоязычный певец перевел название варягов на свой язык, то впоследствии они стали известны соседям под своим собственным именем. Что же касается имени их правителя, то в славянских языках встречаются имена Брег, Бренко, Бренок, Брисок (живший в VI в.), Брык, Бьрько[626], и Брек-Бреока вполне мог быть искаженной формой одного из них.

Не менее интересен и другой вариант их названия, сохраненный в «Беовульфе». Форма бродинги весьма напоминает название бродников, которые впервые упоминаются в русских летописях под 1147 г. как союзники черниговского князя Святослава Ольговича: «В то же время. придоша к нем Бродничи. и Половци…»[627] В битве на Калке они выступают на стороне татар и помогают им обманом пленить князя Мстислава. При этом текст летописи показывает, что воевода бродников носит славянское имя и является православным: «Ту же и Бродници быша старые и воевода их Плоскыня. и тъи окаянныи целовавъ крстъ. кы кнзю Мстиславу…»[628] Из этого сообщения летописца становится очевидно, что бродники представляли собой вольное русское население в половецких степях, предтечу будущих казаков. Это предположение подтверждается характеристикой, данной им Никитой Акоминатом в 1190 г.: «…Бродники, презирающие смерть, ветвь Русских… народ повинующийся богу войны…»[629] Само их название, скорее всего, было образовано от слова брод и, как показывают данные сравнительного языкознания, возникло еще в эпоху славянской общности: болг. бродник «колдун, чародей, волшебник», диал. броник вместо бродник «небольшая группа ряженых, которая ходит и пугает по ночам»; сербохорв. brodnik «перевозчик, паромщик», словен. brodnik «перевозчик, паромщик; корабельщик, матрос»[630]. Таким образом, мы видим, что первоначально это название обозначало не собственно племя, а передвигающуюся по суше или по воде дружину, и эта древнейшая форма была зафиксирована «Беовульфом». Следующая стадия развития их самоназвания отразилась в брондингах «Видсида». То, что оно было образовано по образу племенного самоназвания саксов, равно как и территориальное соседство западных славян с этим германским племенем, показывает, что здесь мы имеем дело с оппозицией «носящих ножи» саксов с «носящими мечи» варягами и подразумеваемым превосходством последних. Это показывает, что самоназвание варягов возникло у части западнославянских племен после их появления на севере Германии и установления контакта с саксами. После «Видсида», давшего это название в переводе на древнеанглийский, новое имя постепенно становится знакомым и Западной Европе: в VIII в. во Франции, а именно в Нормандии, причем еще до появления там норманнов, появляется Варангевилл (Варяжский город), с 830 г. известно личное имя Вэринг у саксов, а в 915 г. основанный английским королем город получает название Вэрингвик, то есть Варяжская бухта[631].

В этом смысле становится понятным и уже приводившееся выше утверждение ПВЛ: «По этому же (Варяжскому. – М. С.) морю седят варяги… к западу – до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норвежцы, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы…» Как видим, отечественный летописец четко отделяет варягов и русь от шведов и норвежцев. С другой стороны, западной границей варягов является земля англов, притом что в следующем предложении и Русь помещается между готами, жителями острова Готланд, и англами, которые до своего переселения на территорию современной Англии в IV–V вв. жили на территории нынешней Дании и пограничной с ней области Германии. О «английской» топонимике на границе между Германией и Данией уже говорилось выше.

Уже само название Варяжского моря указывает как основное направление активности варягов, так и то, кто был доминирующей силой на Балтике той эпохи. Мекленбургские генеалогии называют Финляндию в качестве одного из приоритетов уже для первопредка ободритских князей. С учетом того что они же подчеркивают торговую активность Антюрия на западе, это может свидетельствовать о том, что восточное побережье Балтийского моря весьма рано стало представлять интерес для ободритов в контексте их коммерческих операций. Помимо этого источники позволяют определить еще одно направление экспансии варяжской Руси. Еще в Х в. еврейский путешественник Йакуб, лично посетивший Центральную Европу, отмечал: «Граничат с Мешко (т. е. Польшей. – М. С.) на востоке русы, а на севере – прусы. Жилища пруссов у окружающего (Балтийского. – М. С.) моря. (…) Нападают на них русы на кораблях с запада»[632]. Как видим, этот путешественник знает Киевскую Русь, находящуюся к востоку от Польши, и еще какую-то Русь, нападающую на пруссов по морю с запада. Очевидно, что второй Русью не могли быть русы из Киева или Новгорода. Регион этот интересен и тем, что в позднесредневековой русской традиции он неожиданно оказывается связанным с происхождением Рюрика. В официальной «Книге степенной царского родословия», составленной в XVI в., утверждается, что царская власть на Руси «иже начася отъ Рюрика…. иже прiиде изъ Варягъ въ великiй Новградъ со двема братома своима и съ роды своими, иже бѣ отъ племени Прусова, по его же имени Пруская земля именуется. Прусъ же братъ бысть единоначальствующаго на земли Римскаго кесаря Августа…»[633]. Впервые эта выдуманная генеалогия, связывающая московских князей с римскими императорами, появляется в послании Спиридона-Саввы в XV в. и воспроизводится, обрастая новыми подробностями, в «Сказании о князьях владимирских» и поздних отечественных летописях.

Хоть утверждение Спиридона-Саввы о том, что Рюрик «суща от рода римска царя Августа», является явным вымыслом, однако различные источники фиксируют присутствие каких-то русов в Пруссии. Описывая географическое положение завоевываемой немцами земли, средневековый хронист XIV в. Петр Дусбургский отмечает: «Земля Прусская границами своими, внутри которых она расположена, имеет Вислу, Соленое (Балтийское. – М. С.) море, Мемель (р. Неман. – М. С.), землю Руссии, княжество Мазовии и княжество Добжиньское. (…) Мемель – тоже река, вытекающая из королевства Руссии, впадающая в море рядом с замком и городом Мемельсбургом (современная Клайпеда. – М. С.), самую Руссию, Литву и Куронию, также отделяющая от Пруссии»[634]. Поскольку Киевская Русь непосредственно не граничила с Пруссией, ученые уже давно предполагали существование какой-то Неманской Руси. Сам Неман в старину называли Росью, а залив, куда он впадает, – Русной. В районе Немана был также известен повет Russen, или Rus, с деревнями Rus при Руссе, Russniten, Rossiten, а также два острова в устье Руссы под названиями Russe и Alt-Russe[635]. В окрестностях бывшего Кенигсберга известны топонимы Рос-Гартен, Росбена, Руненберга, Варникен, Росенен, Варгенау, Волитт и Волитникен. «Залив Куриш-Гаф, куда течет Неман, назывался Русною. На его косе существует древняя крепость Росситен. В самом заливе на южном берегу Варгиенен, Вилкам. На восточном берегу: Ругилль, Варусь, Русс, место и рукав Немана, который в старину по всему течению тоже назывался Рус. (…) Внутри страны древнейший город Россиены на р. того же имени, по немецким летописям Rossigen, Ruschigen, по литовски Rosejnej. Далеко вверх по Неману, за Гродно, есть болото и река Росса, Рось…»[636] О том, что вариант со случайным созвучием исключается, говорят и данные ономастики. Рассказывая о современных ему событиях, Петр Дусбургский отмечает переход в христианство «одного нобиля (знатного человека. – М. С.) из Судовии по имени Руссиген»[637]. С данным именем исследователи сопоставляют название местностей Rossigen (1419), Russien (1411 – 1419) в Пруссии, литовский Russiniai в Кедайтском районе, а также район Жемайтии Россения к северу от Немана в долине реки Дубиссы между Ливонией и Пруссией[638].

Интересны и данные лингвистики. В.В. Мартынов обратил внимание на один достаточно необычный факт, а именно «особую близость к праславянскому языку языка древнепрусского. Мы имеем в виду непропорционально (учитывая скудность прусских фактов) большое количество прусско-славянских лексико-грамматических инноваций»[639]. Иностранные лингвисты, исходящие из гипотезы существования балто-славянского единства, распад которого они датируют примерно 1210 г. до н. э., точно так же обращают внимание на необычное положение прусского языка. Традиционно он считается балтским, однако на основании своих вычислений они пришли к выводу, что язык пруссов должен быть ближе к славянским, чем к балтским[640]. На составленной ими схеме (рис. 45) видно, что литовский и латышский языки разделились сравнительно недавно, в то время как прусский отделился от общебалтского еще в Х – VIII вв. до н. э. и занимает промежуточное положение между славянскими и балтскими языками. Но если не исходить из гипотезы балто-славянского единства, разделяемой далеко не всеми лингвистами, то тогда единственным объяснением этому факту будет служить предположение о присутствии достаточно большого количества славян в прусской среде.

Рис. 45. Диаграмма разделения славянских и балтских языков

Все эти обстоятельства заставляют обратиться к истории этого края. Собственные предания пруссов, уничтоженных или онемеченных в ходе экспансии крестоносцев, до нас не дошли, однако в начале XVI в. монах Симон Грунау написал «Прусскую хронику», опираясь на несохранившуюся рукопись XIII в. первого прусского епископа Христиана, использовавшего якобы некоторые прусские исторические предания. Долгое время хроника Грунау считалась выдумкой самого этого автора, однако В.В. Иванов, В.Н. Топоров и В.И. Кулаков постарались показать, что этот поздний труд действительно является важным источником по истории пруссов. Согласно «Прусской хронике», потерпевшие в VI в. поражение от Византийской империи готы переселяются в Данию. Датский король предложил им для проживания подвластный ему остров Кимбрия. Готы вынудили проживавший в Кимбрии род во главе с королями Брутеном и Видевутом покинуть свои земли. «Брутен и его брат Видевут с их родней сели на плоты и поплыли по Хроне (Неману), воде Хайлибо (Калининградский залив)… и нашли в Ульмигании (Пруссии) неведомый народ. У него сделали они остановку и строили там на свой лад замки и деревни, используя иногда силу, иногда – хитрость, а иногда – дружелюбие, с ними спознались, и прибывшие из Кимбрии скандиане стали править в Ульмигании и пользоваться их (местных жителей) услугами. Брутен и его брат Видевут построили (замки) Хонеду, Пайлпайлло, Нангаст, Вустоппос и Галлонс, и нашли они мед и делали из него напиток, ибо ранее они пили лишь молоко, и те, кто ранее находились в Ульмигании, стали вести жизнь по образу кимбров…» В 521 г. старший брат Брутен становится верховным жрецом с культовым именем Криве-Кривейто, а страна в честь его получает название Брутения. Младший брат Видевут становится светским правителем. Через два года Брутен официально провозглашает верховными богами «Патолло, Патримпо, Перкуно, давшие нам землю и людей и дарующие еще (иное достояние)», которым строится святилище, а также устанавливает, что «верховные владыки передают (свои звания) по наследству»[641].

Археологические данные подтверждают появление примерно в это время в регионе переселенцев с запада. «Начало прусского ряда фибул связано с застежками вида Брайтенфурт, являвшимися племенным украшением саксов. Датируемые по фибулам 2,8 концом V – началом VI в., эти застежки появляются на юго-западной окраине балтского мира в результате переселения на восток группы саксов. Пришельцы принесли с собой не только племенные украшения, но и традицию изготовления урн с отверстиями, ранее характерную для западных германцев и с VI в. ставшую признаком мазурской культурной группы. (…) Уже в начале VI в. пластинчатые фибулы прусского ряда снабжаются поперечным рифлением ножки. Это может восходить к “готским” фибулам или быть заимствовано у ютландских застежек».

Исходя из этого, В.И. Кулаков сделал следующий вывод: «Во второй половине V в. на окраины земли пруссов проникают группы представителей запада Европы (саксы и фризы), известные в устье р. Вислы под именем “видивариев”. Ускоряя процесс формирования местной дружины, пришельцы привносят в материальную и духовную культуру населения Витланда новые элементы (в том числе пластинчатые “звериноголовые” фибулы…)»[642] Как письменный источник, так и археологический материал указывает на появление в Пруссии выходцев из Германии, Дании или близлежайших к ней островов. В.И. Кулаков определяет пришельцев как саксов, однако ни в прусском языке, ни в прусской религии нет ярко выраженного германского влияния. С другой стороны, выше уже отмечалось, что из текста Плиния Старшего следует, что как минимум уже в I в. н. э. существовали какие-то контакты славян с кимврами. В силу подобных давних контактов какая-та часть славян вполне могла заимствовать у германцев отдельные элементы материальной культуры. Согласно Симону Грунау, именно с острова Кимбрия в Пруссию и явились носители верховной религиозной и светской власти. Весьма показательно, что к этому же периоду относится и славянское влияние на искусство пруссов: «В эпоху Великого переселения народов на Самбии известны изображения мужских (?) фигур с согнутыми в локтях и упёртыми в бока руками. Эти фигуры представлены на двух сторонах подвески, обнаруженной в культурном слое грунтового могильника Dollkeim/Коврово (Зеленоградский р-н) и относимой к указанной эпохи по близлежащим погребальным комплексам. Как показывает массив аналогий этой форме представления (кстати, как и более ранние фигурки – выполненной графическим путём), таким образом представляли фигуры людей мастера из славянского мира»[643]. Следует добавить, что привлеченные для сравнения параллели происходят из западнославянских земель и Новгорода, в последнем случае предполагается, что изображен был Перун. Речь, следовательно, идет о религиозном искусстве.

Сравнительно недавно интересные данные относительно Вармии, одной из частей Пруссии, привела Л.П. Грот. Исследовательница установила, что «собственно вармийское название Вармии звучало как Варния, а язык назывался варнийский (Stądteż Warmia w wersji warmińskiej to Warńija, warmiński – warńijski). Есть “Warnijski słownik” и выражение “warnijsko zyto”, т. е. “варнийский обычай”»[644]. Данное самоназвание Варнии-Вармии возможно объясняет «особую близость к праславянскому языку» древнепрусского и вместе с тем указывает на варнов на территории современной Германии, с которыми, как уже отмечалось, тесно связаны упоминания русов в этих землях. Поэтому следует вспомнить и то, что на гербе Пруссии, хоть и довольно позднего происхождения, присутствует надпись «Arma Rutenorum»[645] (в некоторых латиноязычных источника рутенами называли русских).

Следует отметить, что для более позднего периода связи Рюгена с Пруссией фиксируются археологически: «Чрезвычайный интерес представляет тот факт, что традиции безурнового сожжения, производившегося на стороне, ставшего в “эпоху викингов” основным для Северной Европы, в первой половине IX в. известны на Балтике, кроме Самбии, только на островах Готланд и Рюген, с прилегающими небольшими участками материка.

Учитывая обязательное при дружинном обряде сохранение части родовых погребальных традиций (конское захоронение – у западных балтов, курганная насыпь – у западных славян), в остальном нельзя не отметить поразительное тождество обрядов сембов и руянов IX в. Оно заключается в уникальном для населения балтийского побережья использовании временной урны при перенесении ОПК с костра в могилу с последующим рассредоточением кальцинированных костей в зольнике. У обоих племен временными урнами служили сосуды сходных типов и бронзовые блюда. Сходство культур сембов и руян этим не ограничивается.

Для Адама Бременского Самбия представляет собой один из трех островов, заселенных на Балтике славянами (остальные – о-ва Фемарн и Рюген)»[646]. Отметив как сходство топонимики Самбии и Рюгена, так и социальной структуры обоих обществ, одной из черт которых была значительная власть жречества, В.И. Кулаков констатировал: «Из всего вышеизложенного следует вывод о значительной степени близости уровня духовной и материальной культур жителей Самбии и Рюгена в конце I тыс. н. э. Жесткая стандартизация погребального обряда с небольшим количеством иноэтничных включений позволяет угадывать непосредственную жреческую регламентацию ритуала. (…) В обоих замкнутых обществах, во всяком случае для IX в., можно предположить существование предгосударственного образования, т. н. “священного царства”»[647]. Однако возникновение самой этой структуры в Пруссии согласно местной традиции связано с именем Брутена. Поскольку подобная организация общества отсутствовала у саксов, это наводит на мысль, что по крайней мере часть переселенцев в Пруссию с «острова Кимбрия» составляли славяне.

В свете несомненного славянского влияния на религиозную жизнь пруссов представляет интерес одно захоронение: «Высший слой прусского общества – жрецы, по сведениям Симона Грунау… хоронились исключительно без инвентаря. Вероятно, захоронением именно жреца является обнаруженное среди комплексов с кремациями подтипа 2 поздней фазы, вар. А погр. 147 могильника Ирзекапинис. Оно представляло собой безынвентарное трупосожжение, подстилавшееся и перекрытое среди ОПК фрагментами лепного сосуда с изображением человеческого лица. Погребение располагалось в яме, имитировавшей в плане прямоугольную, слабо углубленную в грунт столбовую постройку (разм. 2,0×0,9 м) и перекрывалось развалом специально расколотого валуна со следами подтески по контуру и с прорезным, сакральным (?) изображением трезубца на лицевой стороне»[648]. Впрочем, следует отметить, что в более поздней публикации В.И. Кулаков отмечает, что погребение 147 Ирзекапиниса датируется VIII в., а возраст человека, тело которого было там сожжено, определяется в 6 – 16 лет[649]. Кому бы в действительности ни принадлежало данное захоронение, помещение в него камня с изображением трезубца (рис. 46) явно имело религиозное значение. Сам В.И. Кулаков соотнес его со знаком Рюриковичей. Правда, как установили исследователи, древнейшим знаком русских князей был двузубец, наиболее раннее изображение которого встречается на раннеславянской керамике VII–VIII вв. на территории Германии, а форму трезубца он принимает начиная со времени Владимира. Трезубец из Ирзекапиниса датируется VIII в., что указывает на то, что эволюция знака, который впоследствии на Руси станет принадлежностью династии Рюриковичей, произошла в Пруссии значительно раньше, чем в нашей стране. Если камень с этим знаком действительно находился в могиле подростка, то по своему назначению он оказывается тождественным западнославянской подвеске в виде сокола в круге, найденной в могиле маленького ребенка в Санцкове, район Демина. Отходящие от сокола девять лучей естественнее всего соотнести с девятью месяцами беременности, после которых умерший ребенок вновь должен возродиться на земле[650]. Аналогичную роль символа возрождения, по всей видимости, играл и камень с трезубцем из Ирзекапиниса. В плане религиозных связей следует отметить еще и то, что в прусском Варгене (Wargen, современный поселок Люблино в Калининградской области), само название которого восходит не к скандинавскому, а к славянскому обозначению варягов, в 1995 г. был найден ритуальный топорик с изображениями козла, волка и косого креста. Ближайшей аналогией ему является костяная игральная фишка или жребий IX в. из Микульчиц (Великая Моравия), с одной стороны которой был изображен предположительно Перун с луком, на другой – поединок козла и дракона[651]. Все эти факты показывают, что в Пруссии в древности действительно присутствовали какие-то представители варяжской Руси, связанные с западнославянскими землями.

Рис. 46. Камень с изображением трезубца из погребения 147 Ирзекапиниса, VIII в.

Собранные в этой книге материалы показывают историю различных групп русов на протяжении примерно двух тысячелетий – от начала миграции предков иранцев на юг до окончания эпохи Великого переселения народов и аварского нашествия. Очевидно, что все эти грандиозные потрясения, менявшие карту Евразии, должны были отразиться и на наших предках, однако наметить хотя бы общие контуры их истории, насколько это позволяет состояние источников, за этот период удалось впервые. Переселение огромных масс народов привело к тому, что на протяжении выбранного отрезка времени различные группы русов появляются на обширных просторах от Дании до Ирана и от берегов Адриатики до Прикамья. После прекращения существования балановской культуры часть русов осталась на месте прежнего обитания, где их потомки впоследствии влились в состав вятичей, поволжских финнов и татар, вторая часть переселилась в Прибалтику, основав там свое королевство, а третья была увлечена на юг движением ираноязычных племен. Оказавшись в различном окружении, различные группы русов неизбежно стали носителями различных археологических культур, а об их былом единстве свидетельствуют лишь данные антропологии, языкознания, мифологии и письменные источники. Упоминание страны Рас в письме ассирийского царя Саргона II (722 – 705 до н. э.) является уникальным древнейшим аутентичным письменным свидетельством существования земли, имя которой было полностью тождественно индоарийскому названию волжской прародины русов. Впоследствии примерно в том же регионе Геродот отметил племя дерусиев. Это говорит о том, что данный корень относился не только к территории, но и к людям, которые, следовательно, даже в иноплеменном окружении сохранили свое самоназвание и самосознание. Исследование иранских генетиков на северо-западе страны показало наличие там в составе гаплогруппы R1a не только азиатской R1a-Z93, но и славянских R1a-M458 и R1a-M558, причем один из максимумов последней приходится именно на Поволжье.

Упоминание в Библии князя Роша при описании скифского нападения на Палестину заставляет предположить, что оказавшиеся на Древнем Востоке русы присоединились к вторгшейся в этот регион с севера новой волне ираноязычных кочевников. Однако после того, как мидяне свергли скифское владычество в Азии, большая часть русов оказалась вынуждена вернуться вместе со скифами в Северное Причерноморье. Другая их часть осталась с персами (дерусии Геродота) и, по всей видимости, была ими постепенно ассимилирована. Путь на север ушедших со скифами русов лежал через Кавказ, где впоследствии античные источники упоминают паррасиев и амадоков. Последнее прозвище на санскрите означало «сыроядцы» и отражало культовую практику поедания сырого мяса, близкую античному культу Диониса Омадия – Сыроядца. Именно это прозвище отмечает продвижение южной группы русов по Кавказу, северу Азиатской Сарматии, по Птолемею, и их приход в Среднее Приднепровье. Антропологические данные могильника Уллубаганалы показывают бόльшую близость оставившего его населения со скифами Приднестровья и Причерноморья, чем с другими северокавказскими популяциями той эпохи. То обстоятельство, что с VI в. н. э. какие-то русы начинают упоминаться на Кавказе, позволяет предположить, что это были потомки тех русов, которые вернулись в Европу со скифами. Что касается поселившихся в Среднем Приднепровье русов, то мы видим, что связанные с амадоками названия в труде Птолемея достаточно точно попадают на территорию Русской земли А.Н. Насонова. Следует ещё помнить об антропологической преемственности населения этого региона от скифской до древнерусской эпох. О том, что настоящим именем амадоков были русы, говорят приводимые Иорданом имена росомонов, совпадающие с названиями двух амадокских городов, один из которых отождествляется с Киевом. Косвенными доказательствами присутствия интересующего нас корня в Причерноморском регионе являются схолии к Аристотелю, упоминающие Скифов-Русь, и название города Русидава на Певтингеровой карте, составленной еще до вторжения готов.

Взаимоотношения готов и славян были сложнее, чем это традиционно представлялось. С одной стороны, имел место конфликт северных пришельцев с росомонами, в результате как готского, так и гуннского нашествий часть русов возвращается на свою волжскую прародину, где они создают именьковскую археологическую культуру. С другой стороны, ряд данных указывает на присутствие русов в составе готского войска. Наиболее логичным объяснением этому, согласующим письменные и археологические данные, является предположение, что часть русов, обитавших на рубеже эр между Вислой и Одером, была известна Птолемею под именем рутиклеев. Археологически им соответствовала оксывская культура, возникшая во II в. до н. э. и существовавшая до прихода туда готов. Скорее всего, появление русов в этом регионе было обусловлено тем, что по Висле с глубокой древности проходил «янтарный путь», связывавший Балтику и Средиземное море. Находки древнеримских монет свидетельствуют, что этот путь активно функционировал и в императорский период. Изыскания О.Н. Трубачева показали, что само название янтаря было заимствовано балтами у славян, а не наоборот, как предполагалось ранее. С приходом северных пришельцев в отдельных местах оксывская культура трансформируется в вельбарскую, которую ученые связывают с готами. Поскольку впоследствии носители этой культуры двинулись к Черному морю, можно предположить, что часть населения оксывской культуры готы также увлекли за собой на юг. Вполне возможно, что отзвуком этого процесса и стала «славяно-готская» легенда, записанная уже в XII в. попом Дуклянином. Именно в ней говорится и о Брусе-Прусе, и о приходе части славян на Балканы вместе с готами, и об основании потомком династии славянских правителей города Раусия. Из сочинения Константина Багрянородного мы узнаем, что основатель города был жупаном Тервунии, название которой сопоставимо с названием готов-тервингов, а его внук получает имя Фалимер, практически тождественное имени легендарного пятого готского короля Филимера. Кроме того, в достаточно раннем слое южнославянской топонимики нам встречаются названия, содержащие корень рас-/раус-, которые указывают на связь ее носителей с русами. Остготское предание сообщает, что русы не сразу подчинились Аттиле и что гунны смогли одолеть их только с готской помощью. Ряд данных позволяет предположить, что какая-то часть русов двинулась вместе с готами в Италию и это впоследствии отразилось в упоминании о пребывании в этой стране Ильи Муромца, встречающемся как в немецком, так и в русском эпосе.

Несомненный интерес представляет наиболее западная группа русов на Балтийском море. Насколько можно судить, древнейшая история племени варнов является одним из важнейших ключей для понимания происхождения варяжской Руси. Именно с этим племенем оказываются связаны древнейшие контакты славян и русов с другими народами этого региона. Наиболее ранним из них является контакт с кимврами, в ходе которого последние узнают как название мыса Русбей, так и славянское название замерзающей части Балтийского моря Моримарусы. Датируется он временем до I в. н. э., когда эти названия становятся известны Плинию Старшему. Древнейшим славяно-английским языковым и религиозным контактам, имевшим место до переселения последних в Британию в IV–V вв., соответствует вхождение варинов вместе с англиями в религиозный союз, отмеченный в 98 г. н. э. Тацитом. Впоследствии как еврейская «Книга Иосиппон» Х в., так и отечественная Повесть временных лет XII в. независимо друг от друга упоминают варяжскую Русь именно по соседству с англосаксами. Записанный в эпоху Карла Великого «Закон англов и варинов» не только в очередной раз указывает на тесные связи обоих племен, но и упоминает в качестве создателя части его статей Вулемара. Имя последнего мы можем сопоставить как с королем Прибалтийской Руси Олимаром у Саксона Грамматика, так и с третьим правителем ободритов Алимером мекленбургских генеалогий. Связи Прибалтийской Руси с балтийскими славянами, равно как и следы тесных контактов обеих групп русов с индоиранцами, были подробно рассмотрены в последней главе. Около 77 г. н. э. Плиний Старший пишет о вхождении варинов в племенной союз вандалов. Имевшиеся в ходе этого контакты объясняют неожиданное появление имени Рауса у вандальского короля II в., одинаковые принципы наследования верховной власти у вандалов, балтийских славян и в Древней Руси, а также позволяют понять причины устойчивой средневековой традиции отождествления славян и вандалов. Следует подчеркнуть, что сопоставление имени Рауса с балканским топонимом Раусий, а также с мидийским Раусаном, упомянутым в табличке из Нимруда 728 г. до н. э., и именами Rauzaka, Rauzazza в надписях Персеполя показывает, что эта переходная форма от Расы к Руси возникла у наших предков задолго до начала нашей эры. Примерно к середине VI в. относится сообщение Прокопия Кесарийского о королевстве варнов к северу от Истра на землях от северного Океана до Рейна, равно как и о том, что королевский сын был помолвлен с принцессой ангилов. Данное известие сообщает не только о продолжении тесно англо-варнских контактов, но и о наличии у варнов культа Радигоста, широко распространенного впоследствии как у ободритов, так и у велетов. Следует напомнить, что именно Радигост указан в мекленбургских генеалогиях как дальний предок Рюрика и его братьев. Наконец, согласно «Прусской хронике», именно с острова Кимбрия в Пруссию в VI в. прибывают носители верховной религиозной и светской власти, притом что первоначальным названием одной из прусских земель Вармии была Варния. Также в Пруссии отмечается весьма сильное славянское влияние, а различные источники впоследствии опять-таки фиксируют там присутствие каких-то варягов и русов. Хоть позднесредневековая отечественная традиция, выводившая Рюрика из Пруссии, и ошибалась, однако древнейший из известных на сегодняшний день трезубцев на Балтийском море действительно был обнаружен в прусском погребении VIII в. в Ирзекапинисе.

Насколько позволяют судить источники, существенные изменения за рассматриваемый период претерпевает и древнейший центр русов на берегах Балтики. Согласно «Деяниям данов», в гуннскую эпоху Прибалтийская Русь имела уже шесть королей и большой флот. Как лингвистические, так и археологические данные подтверждают морскую торговлю древних русов. Во время противостояния данов и гуннов наши предки вступили в союз с последними и, согласно Саксону Грамматику, потерпели серьезное поражение в морской битве с данами. Однако из той же хроники следует, что уже после этого сын Фротона III Фридлав оказывается на воспитании на Руси у Олимара. При этом Вулемар упоминается в «Законе англов и варинов», а мекленбургские генеалогии говорят о браке третьего правителя ободритов Алимера с королевой острова Рюген Идой. Целый ряд других данных указывает на переселение части населения Прибалтики на север современной Германии. Поскольку после Олимара «Деяния данов» при последующих упоминаниях Прибалтийской Руси больше ни разу не говорят о наличии там королей, создается впечатление, что носители верховной власти переселились на запад, а в Прибалтике остались представители боковых ветвей, к числу которых можно отнести упоминаемых скандинавскими источниками Харека, Флоки и Диона. Тем не менее память о данном родстве сохранялась и впоследствии, чем объясняется как брак Диона с дочерью русского короля, которого можно отождествить с Гостомыслом, так и то, что перед принятием решения об объявлении своим наследником Рюрика новгородский старейшина отправляет посольство в Прибалтику. Этим же может быть объяснено и небывало широкое распространение подвесок со знаком Рюриковичей в среде прибалтийских ливов.

Подводя итог, следует отметить, что большинство русов выдержало грандиозные потрясения, вызванные Великим переселением народов, в ходе которого с лица земли исчезли многие племена и пала Западная Римская империя. Разразившаяся буря тем не менее привела к существенным передвижениям отдельных групп русов. Прекращают свое существование рутиклеи-русичи, часть которых вместе с готами впоследствии оказывается на Балканах. Часть приднепровских русов вынуждена была переселиться не только на Среднюю Волгу, но и в Прикамье. Из Прибалтики идет движение русов как на запад, на территорю современной Германии, так и на восток, в Приильменье. С одной стороны, по всей видимости, массовые миграции уменьшали силы старых центров русов в Приднепровье и Прибалтике. С другой стороны, необходимо отметить, что Антюрий и Олимер своей продуманной политикой создания опорных пунктов по всему южному побережью Балтийского моря от границ с англосаксами на западе до финнов на востоке закладывали основы грядущего могущества варяжской Руси, сыгравшей впоследствии важную роль в отечественной истории.

Произошедшие изменения коснулись не только географии распространения русов, но и их социально-политического устройства. Если государственность исчезает в Прибалтийской Руси, то мы видим начало ее складывания в других регионах русского мира. Снаряжение большого славянского флота для осады Константинополя в 626 г. и последующее противостояние с Аварским каганатом предполагает начало зарождения политического устройства у русов Среднего Приднепровья. О наличии какого-то политического объединения в Поднепровье, по мнению И.О. Гавритухина и А.М. Оболенского, свидетельствуют и богатые украшения днепровских раннесредневековых кладов. Многочисленные находки восточного серебра и не менее многочисленные захоронения дружинников у именьковцев, которых можно отождествить с Артой-Арсой мусульманских писателей, вместе с началом у них собственного монетного обращения также указывают на то, что и на северо-восточной окраине расселения русов сложились предпосылки для возникновения государственности. Что же касается варнов, то известия о существовании у них королевства в VI в. достигли даже Византии. Таким образом, у различных групп наших предков начался процесс, который впоследствии приведет к образованию известного нам по летописям и зарубежным источникам Древнерусского государства. Но это тема уже следующей книги.

Рис. 1. Казарницкий А.А. Векторы миграций степного населения Восточной Европы в эпохи средней и поздней бронзы (по палеоантропологическим данным) // Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. Кн. 2. CПб., 2012

Рис. 2. Кузьмина Е.Е. Откуда пришли индоирии? М., 1994

Рис. 3. Les Fastes De Sargon Roi D'assyrie (721 À 703 Avant J. C.) Traduits Et Publiés D'après Le Texte Assyrien De La Grande Inscription Des Salles Du Palais De Khorsabad Par Mm. Jules Oppert Et J. Ménant. Paris, 1863

Рис. 4. Бухарин М.Д., Ладынин И.А., Ляпустин Б.С., Немировский А.А. История Древнего Востока. М., 2009

Рис. 5. Муравьев С.Н. Проблема ахеменидских податных округов по Геродоту 3 89 – 97 и ее решение // Балканские чтения 1. М., 1990

Рис. 7. Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1. М., 2009

Рис. 8. Пламеницкая О. Castrum Camenecensis. Фортеця Кам’янець. Кам'янець-Подільський, 2013

Рис. 11. Дуриданов И. Езикът на Траките. София, 1976

Рис. 12. Ковалевская В.Б. Кавказ – скифы, сарматы, аланы I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. М., 2005

Рис. 14. Underhill P. et al. The phylogenetic and geographic structure of Y-chromosome haplogroup R1a // European Journal of Human Genetics. 2015. № 23

Рис. 15. Седов В.В. Формирование славянского населения Среднего Поднепровья // СА. 1972. № 4

Рис. 16. Седов В.В. Формирование славянского населения Среднего Поднепровья // СА. 1972. № 4

Рис. 17. Щеглова О.А. Женский убор из кладов «древностей антов»: готское влияние или готское наследие? // Stratum plus. 1999. № 5

Рис. 18. Седов В.В. К этногенезу волжских болгар // Российская археология. 2001. № 2

Рис. 19. Голдина Р.Д., Волков С.Р. Шлемы Тарасовского могильника // Уфимский археолический сборник. Уфа, 2000. № 2

Рис. 20. Голдина Р.Д., Волков С.Р. Шлемы Тарасовского могильника // Уфимский археолический сборник. Уфа, 2000. № 2

Рис. 21. Збруева А.В. Население берегов Камы в далеком прошлом // По следам древних культур. От Волги до Тихого океана. М., 1954

Рис. 22. Allmäe R. Human bones in Salme I boat-grave, the Island of Saaremaa; Estonia // PAPERS ON ANTHROPOLOGY. XX. TARTU, 2011

Рис. 23. Konsa M. Salmen laivahauta Saarenmaalla.// Hiisi. Lehti muinaisuuden harrastajille, 2011. № 2

Рис. 24. Konsa M. Salmen laivahauta Saarenmaalla.// Hiisi. Lehti muinaisuuden harrastajille, 2011. № 2

Рис. 26, 27, 28, 29. И. фон Фиркс. Суда викингов. Л., 1982

Рис. 30. Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986

Рис. 31. nap1000. Реконструкция древнеславянской ладьи // http: //nap1000.livejournal.com/6450.html

Рис. 32. nap1000. Реконструкция древнеславянской ладьи // http: //nap1000.livejournal.com/6450.html

Рис. 33. Дмитренко С.Г. Морские тайны древних славян. СПб., 2003

Рис. 34. Галкин Л.П. Откуда «приплыли» каменные ладьи? // Наука и жизнь. 1991. № 9

Рис. 35. Еремеев И., Дзюба О. Очерки исторической географии лесной части пути из варяг в греки. СПб., 2010

Рис. 37. Bobowski B. Motywy gospodarcze na pieczeciach sredniowiecznych i wczesnonowozytnych Goleniowa // Najnowsze badania nad numizmatyka i sfragistyka Pomorza Zachodniego, Szczecin, 2004

Рис. 38. Гайдуков П.Г. Славенский конец Средневекового Новгорода. Нутный раскоп. М., 1982

Рис. 39. Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988

Рис. 40. Пауль А. Роль рюгенских славян в южнобалтийских связях с Восточной Европой // Вестник ЛГПУ. Серия «Гуманитарные науки». 2014. № 2 (11)

Рис. 41. Непокупний A. Куршско-полабская топонимическая изголоса Cirspene – Circipene // Baltų onomastikos tyrimai: Aleksandrui Vanagui atminti, Vilnius, 2006

Рис. 42. Botе С. Chronecken der Sassen. Mainz, 1492

Рис. 43. Bliujiene A. Northern Gold: Amber in Lithuania (c. 100 to c. 1200). Leiden, 2011

Рис. 44. Цауне А. Язычество древней Риги // Славянская археология, 1990. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып.1. М., 1993

Рис. 45. Novotná P., Blažek V. Glottochronology and its application to the Balto-Slavic languages // Baltistica. 2007. XLII

Рис. 46. Кулаков В.И. Пруссы и восточные славяне // Труды V международного конгресса славянской археологии. Т. III. Вып. 1а. М., 1987

Каховский В.Ф. Археология Среднего Поволжья. Чебоксары, 1977. С. 48, 42.

Бадер О.Н. Балановский могильник. М., 1963. С. 265 – 266.

Ставицкий В.В. О некоторых дискуссионных проблемах изучения лесной полосы Среднего Поволжья в бронзовом веке // Археология восточноевропейской лесостепи. Вып. 2. Том. 2. Пенза, 2008. С. 61 – 63.

Кузьмина О.В. Металлические изделия и вопросы относительной хронологии абашевской культуры // Древние общества юга Восточной Европы в эпоху палеометалла. СПб., 2000. С. 83, 91.

Трофимова Т.А. Антропологические материалы к вопросу о происхождении чувашей // Советская этнография. 1950. № 3. С. 61.

Хохлов А.А. Раритетные палеоантропологические материалы эпохи средней бронзы Самарского Поволжья и Приуралья // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2010. Вып. № 6 – 1. Т. 12. С. 248.

Бадер О.Н., Халиков А.Х. Памятники балановской культуры. М., 1976. С. 81 – 82.

Бочкарев В.С. Культурогенез и древнее металлопроизводство Восточной Европы. СПб., 2010. С. 57.

Отрощенко В.В. О возможности участия полтавкинских и катакомбных племен в сложении срубной культуры // Советская археология (далее – СА). 1990. № 1. С. 111.

Хохлов А.А. Палеоантропология эпохи бронзы Самарского Поволжья // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Бронзовый век. Самара, 2000. С. 319.

Зубова А.В. Происхождение населения андроновской (федоровской) культуры Западной Сибири по одонтологическим данным // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2012. № 2. С. 75.

Потемкина Т.М. О некоторых спорных вопросах ранней и средней бронзы Волго-Уральского региона // СА. 1990. № 1. С. 120 – 127.

Иванов В.В. История славянских и балканских названий металлов. М., 1983. С. 32, 34.

Кузьмина Е.Е. Откуда пришди индоирии? М., 1994. С. 177.

Подосинов А.В., Скржинская М.В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011. С. 197.

Геродот. История. М., 1993. С. 188.

Абаев В.И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов // Древний Восток и античный мир. М., 1972. С. 37.

Дандамаев М.А., Луконин В.Г. Культура и экономика древнего Ирана. М., 1980. С. 9 – 41.

Les Fastes De Sargon Roi D'assyrie (721 À 703 Avant J. C.) Traduits Et Publiés D'après Le Texte Assyrien De La Grande Inscription Des Salles Du Palais De Khorsabad Par Mm. Jules Oppert Et J. Ménant. Paris, 1863. Р. 3.

Хинц В. Государство Элам. М., 1977. С. 138, 140 – 142.

Геродот. История. М., 1993. С. 52.

Расторгуева В.С., Эдельман Д.И. Этимологический словарь иранских языков (далее – ЭСИЯ). Т. 2. М., 2003. С. 274.

Кузьменко Ю.К. Ранние германцы и их соседи. СПб., 2011. С. 12 – 13.

Дьяконов И.М. История Мидии. М. – Л., 1956. С. 202, примеч. 5.

Mayrhofer M. Onomastica Persepolitana. Wien, 1973. S. 226–227.

История Европы. Т. 1. М., 1988. С. 103.

Грантовский Э.А. Ранняя история иранских племен Передней Азии. М., 2007. С. 351 – 352.

Там же. С. 343.

Дьяконов И.М. История Мидии. М. – Л., 1956. С. 245.

Там же. С. 246.

Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии VII–IV веков до н. э. СПб., 2003. С. 119.

Иосиф Флавий. Иудейский древности. Т.1. М., 1994. С. 17.

Карышковский П.О. Лев Диакон о Тмутараканской Руси // Византийский временник. Вып. 17. М., 1960. С. 49.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Вып.1 и 2. СПб., 1992. С. 11 – 25.

Страбон. География. М., 1994. С. 631, 696.

Акашев Ю.Д. История народа Рос: от ариев до варягов // http://www.litmir.info/br/?b=234442&p=33

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 171 – 172.

Лавров П.А. Материалы по истории возникновения древнейшей славянской письменности. Т. 1. Л., 1930. С. 30.

Трубачев О.Н. В поисках единства. М., 2005. С. 180.

Карышковский П.О. Лев Диакон о Тмутараканской Руси // Византийский временник. Вып. 17. М., 1960. С. 48.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 602, 611, 876.

Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 456, 480.

Там же. С. 456.

Белявский В.А. Война Вавилонии за независимость (627 – 605 гг. до н. э.) и гегемония скифов в Передней Азии // Исследования по истории стран Востока. Л., 1964. С. 124.

Канева И.Т. Шумерский язык. СПб., 2006. С. 7.

Ardeshir Bahmanimehr, Fatemeh Nikmanesh. Paternal genetic affinity between Iranian Azeris and neighboring populations // Journal of Cell and Molecular Research. 2014. № 6 (1). Р. 29 – 37.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. II. Вып. 1. Латинские писатели. СПб., 1904. С. 210.

Там же. С.116.

Подосинов А.В., Скржинская М.В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011. С. 191.

Геродот. История. М., 1993. С. 252, 253, 332, 535, 570.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. II. Вып. 1. Латинские писатели. СПб., 1904. С. 208.

Страбон. География. М., 1964. С. 481.

Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 264.

Бадер О.Н. Балановский могильник. М., 1963. С. 171.

Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 283.

Восточные славяне. Антропология и этническая история. М., 2002. С. 274, 276.

Там же. С. 294.

Алексеев В.П. Происхождение народов Кавказа. М., 1974. С. 81–82, 92–93.

Хаджимурадова М.А. Археолого-антропологические данные как свидетельства этнокультурной общности народов горного Дагестана и Чечни // «Актуальные проблемы социологии, политологии, философиии истории»: материалы международной заочной научно-практической конференции. Новосибирск, 2013. С. 88–94.

Подосинов А.В., Скржинская М.В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011. С. 187.

Ельницкий Л.А. Скифия евразийских степей. Новосибирск, 1977. С. 145 – 146.

Виноградов В.Б. Связи Центрального и Восточного Предкавказья со скифо-савроматским миром // Проблемы скифской археологии. М., 1971. С. 178 – 179.

Тихонов А.Г. Новые данные к антропологии населения кобанской культуры (по материалам могильника Уллубаганалы) // Вестник антропологии. Альманах. Вып. 1. М., 1996. С. 74 – 96.

Алексеев А.Ю. Хронография Европейской Скифии VII–IV веков до н. э. СПб., 2003. С. 117.

Там же. С. 154.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. I. Греческие писатели. СПб., 1890. С. 253.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1. М., 2009. С. 187.

Там же. С. 185, 187.

Готун І.А., Гаскевич Д.Л., Лисенко С.Д. Вивчення старожитностей первісної доби біля с. Ходосівка // Археологічні відкриття в Україні 2002 – 2003 рр. К., 2004. С. 104.

Карта Сумской области // Большая Советская энциклопедия. Т. 24. Кн. 1. М., 1976. Вклейка между с. 392–393.

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Монголы и Русь. СПб., 2002. С. 28 – 29.

Там же. С. 39.

Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян по данным антропологии. М.,1973. С. 256.

Мовсесян А.А. Фенетический анализ в палеоантропологии в связи с проблемами расо– и этногенеза. Автореферат… докт. биол. наук. М., 2005. С. 39.

Великанова М. С. К этнической антропологии Прутско-Днестровского междуречья в I тысячелетии н. э. // Краткие сообщения Института археологии (далее – КСИА). Вып. 105. 1965. С. 64.

Козинцев А.Г. Скифы Северного Причерноморья: межгрупповые различия, внешние связи, происхождение // Археология, этнография и антропология Евразии. № 4 (32). 2007. С. 146.

Там же. С. 154.

Граков Б.Н., Мелюкова А.И. Две археологические культуры в Скифии Геродота // СА. 1953. № 18. С.121.

Ефимова С.Г. Соотношение лесостепных и степных групп населения Европейской Скифии по данным краниологии // Скифы и сарматы в VII–III вв. до н. э.: палеоэкология, антропология и археология. 2000. С. 39.

Там же. С.43

Павсаний. Описание Эллады. Т. 1. М., 2002. С. 28.

Отто Б. Приносимый в жертву бог // Вестник древней истории. 1996. № 2. С. 104.

Еврипид. Трагедии. Т. 2. М., 1999. С. 392.

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С. 52.

Страбон. География. М., 1964. С. 448.

Геродот. История. М., 1993. С. 240.

Павсаний. Описание Эллады. Т. 2. М., 2002. С. 218.

Farnell L.R. The cults of the Greek States. Oxford, 1909. Vol. V. P. 100–107.

Златковская Т.Д. Возникновение государства у фракийцев VII–V вв. до н. э. М., 1971. С. 217.

Иванов В. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 30.

Там же. С. 123.

Геродот. История. М., 1993. С. 214.

Этимологический словарь славянских языков (далее – ЭССЯ). Вып. 5. М., 1978. С. 182 – 183.

Шрамко Б.А. Глиняные скульптуры лесостепной Скифии // РА. 1999. № 3. С. 46 – 47.

Бессонов П.А. Белорусские песни. М., 1871. С. 33.

Поэзия крестьянских праздников. Л., 1970. № 512 – 513.

Овидий. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1994. С. 115.

Там же. С. 332.

Грейвс Р. Белая Богиня. Екатеринбург, 2005. С. 430.

Телегин Д.Я. Там, где вырос Киев. Киев, 1982. С. 36.

Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996. С. 202.

Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 716.

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 212.

Злобин П.С. Ёлс, верхокамская Елисна и проблема Велеса // Зеленинские чтения. Киров, 2013. С. 79.

Зеленин Д.К. Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии. Ч. II // Сб. МАЭ. Т. IX. Л., 1930. С. 99.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 2. Тбилиси, 1984. С. 512.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. II. Вып. 1. Латинские писатели. СПб., 1904. С. 207–208.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. I. Греческие писатели. СПб., 1890. С. 385.

Ковалевская В.Б. Кавказ – скифы, сарматы, аланы I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. М., 2005. С. 29.

Серяков М.Л. Русы от Волги до Дуная. М., 2015. С. 28 – 32.

Дуриданов И. Езикът на Траките. София, 1976. С. 113.

ПСРЛ. Т. 31. Летописцы последней четверти XVII в. М., 1968. С. 11.

Лаврентьев А.В., Турилов А.А. «Повесть о Словене и Русе» о происхождении и ранней истории славян и Руси // Славяне и их соседи. Миф и история. Происхождение и ранняя история славян в общественном сознании позднего Средневековья и раннего Нового времени. Тезисы XV конференции. М., 1996. С. 19.

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. М., 2003. С. 44.

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 4.

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // ВИ. 1970. № 10. С. 31.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 171 – 172.

Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 25.

Мошин В.А. Начало Руси. Svarek 1. С. 43.

Сыромятников С.Н. Древлянский князь и варяжский вопрос // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ХL, июль 1912. С. 132 – 133.

Срезневский И.И. Мысли об истории русского языка. СПб., 1850. С. 130 – 131, 154.

Мельникова Е.А. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // Древнейшие государства на территории СССР. 1982 год. М., 1984. С. 64 – 68.

Руберт И.Б. Становление и развитие английских регулятивных текстов. Диссертация… докт. филолог. наук. СПб., 1996. С. 325.

Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994. С. 70.

Нидерле Л. Славянские древности. М., 2000. С. 105.

Там же. С. 102.

Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 142.

Глебов В.Л. Дискуссионные вопросы славянского этногенеза // Древняя Русь: новые исследования. Славяно-русские древности. Вып. 2. СПб., 1995. С. 25.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 40.

Там же. С. 156.

Там же. С. 255.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 107.

Тацит К. Сочинения в двух томах. СПб., 1993. С. 353.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 106.

Мелетинский Е.М. Нертус // Мифы народов мира. Т. 2. М.,1992. С. 213.

Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 12.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 218.

Откупщиков Ю.В. Балто-славянская ремесленная лексика // Славяне. Этногенез и этническая история. Л., 1989. С. 46.

Топоров В.Н. Мифопоэтический образ бобра в балтийско-славянской переспективе: генетическое, ареальное и типологическое // Балто-славянские исследования. 1997. М., 1998. С. 455 – 460.

Васильев В. Л. Архаическая топонимия с префиксом по-/па- на Русском Северо-Западе // Вопросы ономастики. 2009. № 7. С. 9 – 10.

Грот К. Известия Константина Багрянородного о сербах и хорватах и их расселении на Балканском полуострове. СПб., 1880. С. 175.

Безсонов П. Калеки перехожие. М., 1861. Вып. 2. С. 303 – 304.

Орбини М. Царство славян. М., 2015. С. 155.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975. С. 222.

Древние германцы. М., 1937. С. 47.

Steinacher R. Wenden, Slawen, Vandalen. Eine frühmittelalterliche pseudologische Gleichsetzung und ihr Nachleben bis ins 18. Jahrhundert // Auf der Suche nach den Ursprüngen. Von der Bedeutung des frühen Mittelalters. Wien, 2004, S.353, 346.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 40.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 47.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg, Rostock, 1753. S. 29, 40 – 42, 35.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 45 – 46.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 28.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., 1987. С. 57 – 58.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 100.

Пауль А. Балтийские славяне от Рерика до Старигарда. М., 2016. С. 164 – 166.

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М.–Л., 1962. С. 108.

Пауль А. На каком языке говорили на юге Балтики до славян // http://pereformat.ru/2014/10/balto-slavica/

Пауль А. Балтийские славяне от Рерика до Старигарда. М., 2016. С. 37.

nap1000. Мегалиты и курганы бронзового века в народных преданиях и легендах // http://nap1000.livejournal.com/39582.html

Диснер Г.И. Королевство вандалов. СПб., 2002. С. 21, 24.

Монгайт А.Л. Археология Западной Европы. Каменный век. М., 1973. С. 283.

Dio’s Roman Histore. V. 9. L., 1879. P. 14 – 15.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 56.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 99.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 28 – 29.

Меркулов В.И. Немецкие генеалогии как источник по варяго-русской проблеме // Сборник Русского исторического общества. Т. 8 (156). Антинорманизм. М., 2003. С. 138.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 104 – 105.

http://ru.wikipedia.org/wiki/Светлогорск_(Калининградская_область)

Матузова В.И. Английские средневековые источники IX–XIII вв. М., 1979. С. 212.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 4. М., 2009. С. 250.

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // Вопросы истории (далее – ВИ). 1970. № 10. С. 42.

ПСРЛ. Т. 7. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856. С. 231.

Польша. Общегеографическая карта. М., 1994.

Claudii Ptolemaei. Geographia. T. 1. Lipsiae, 1843. S. 118.

Арутюнова-Фиданян В.А. «Рузы» в Закавказье (Х в.) // Внешняя политика Древней Руси. М., 1988. С. 6.

Назаренко А.В. Об имени «Русь» в немецких источниках IX–XI вв. // Вопросы языкознания (далее – ВЯ). 1980. № 5. С. 56.

Щукин М.Б., Еременко В.Е. К проблеме кимвров, тевтонов и кельтоскифов: три загадки // АСГЭ. 1999. № 34. С. 142 – 146.

Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья // МИА. № 163. М., 1970. С. 107 – 108.

Янин В.Л., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. 1971. № 2. С. 51.

Малярчук Б. Следы балтийских славян в генофонде русского населения Восточной Европы // The Russian Journal of Genetic Genealogy (Русская версия). Т. 1. № 1. 2009. С. 26.

Гимбутас М. Балты. М., 2004. С. 63 – 64.

Renata Ciolek. Monety rzymskie na terenach zajmowanych przez ludnosc grupy debczynskiej // Najnowsze badania nad numizmatyka i sfragistyka Pomorza Zachodniego. Szczecin, 2004. S. 43, tab. 1.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 34 – 35.

Трубачев О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. М., 1999. С. 128.

Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М., 1876. С. 156.

Лыугас В. Находки на острове Сааремаа // Наука и жизнь. 1983. № 3. С. 97 – 100.

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 278 – 279.

Истрин В.М. Первая книга хроника Иоанна Малалы // Записки имп. Академии наук по историко-филологическому отделению. Т. 1. СПб., 1897. № 3. С. 19.

Манаков А.Г. Этногенез славян по данным топонимии (историко-географическое исследование). Псков, 2007. С. 173.

Моора Х.А. Вопросы сложения эстонского народа и некоторых соседних народов в свете данных археологии // Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. С. 95, 102.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 70.

Могильников В.А. Погребальный обряд культур III века до н. э. – III века н. э. в западной части балтийского региона // Погребальный обряд Северной и Средней Европы в I тысячелетии до н. э. – I тысячелетии н. э. М., 1974. С. 137.

Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине I тысячелетия н. э. М., 1993. С. 183.

Топоров В.Н. Галинды в Западной Европе // Балто-славянские исследования, 1982. М., 1983; Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 56.

Marta Mielnik-Sikorska,Patrycja Daca, Boris Malyarchuk, Miroslava Derenko,Katarzyna Skonieczna, Maria Perkova,Tadeusz Dobosz, Tomasz Grzybowski. The History of Slavs Inferred from Complete Mitochondrial Genome Sequences // http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3544712/

Рудич Т.А. К вопросу об антропологическом составе населения черняховской культуры междуречья Южного Буга и Тилигула // Boristhenika-2004 Материалы международной научной конференции к 100-летию начала исследования острова Березань Э.Р. фон Штерном. Николаев, 2004. С. 142 – 143.

Летопись попа Дуклянина // http://www.vostlit.info/Texts/rus6/Dukljanin/frametext.htm

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 5. М., 2009. С. 185.

Азбелев С.Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 49.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 36 – 37, 71.

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986. С. 664.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 95 – 96.

Шаровольский И. Сказание о мече Тюрфинге. Ч. 3. Киев, 1906. С. 29.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 42 – 45.

Геродот. История. М., 1993. С. 202.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 91 – 92.

Мачинский Д.А., Кулешов В.С. Северные народы середины IV – первой половины VI в. в «Getica» Иордана // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 64.

Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973. С. 101.

Карсанов А. Н. Об этнической принадлежности росомонов // Имя – этнос – история. М., 1989.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975. С. 327.

Брайчевский М.Ю. Когда и как возник Киев. Киев, 1964. С. 105.

Телегин Д.Я. Там, где вырос Киев. Киев, 1982. С. 88.

Седов В.В. Формирование славянского населения Среднего Поднепровья // СА. 1972. № 4. С. 118.

Там же. С. 127.

Сегеда С.П. Антропологічний склад давнього населення України: етногенетичні аспекти // Магістеріум. Археологічні студії. 2001. Вип. 6. С. 32 – 33.

Алексеева Т.И. Славяне и германцы в свете антропологических данных // Вопросы истории. 1974. № 3. С. 65 – 66.

Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 219–222.

Айбабин А.И. Хронология могильников Крыма позднеримского и раннесредневекового времени // МАИЭТ. Вып. I. Симферополь, 1990. C. 71–72.

Алексеева Т.И. Славяне и германцы в свете антропологических данных // Вопросы истории. 1974. № 3. С. 65.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1. М., 2009. С. 187.

Там же. С. 256.

Ольховский В.С. Население Крыма по данным античных авторов // СА. 1981. № 3. С. 54.

Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1989. С. 135.

Айбабин А.И. Этническая история ранневизантийского Крыма. Симферополь, 1999. С. 13.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 2. М., 2010. С. 89.

Там же. С. 189.

Васильевский В.Г. Труды. Т. III. СПб., 1915. С. CXXIV.

Карышковский П.О. Лев Диакон о Тмутараканской Руси // Византийский временник. Вып. 17. М., 1960. С.46 – 47.

Латышев В.В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. Т. I. Греческие писатели. СПб., 1890. С. 194.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 1. М., 2009. С. 241.

Лысенко Н.Н. Асы-аланы в Восточной Скифии. СПб., 2002. С. 367.

Книга Степенная царского родословия. ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908. С. 63.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 189.

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 7 – 187.

Там же. С. 166.

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М., 2004. С. 38.

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 131.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 115.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 356, 359.

Там же. С. 355.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 101 – 102.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 362.

Азбелев С.Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 37.

Вернадский Г.В. История России. Древняя Русь. М. – Тверь, 1996. С. 268.

Моисей Кагенкатваци. История агван. СПб., 1861. С. 73 – 77.

Летопись попа Дуклянина // http://www.vostlit.info/Texts/rus6/Dukljanin/frametext.htm

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., 1987. С. 53.

Риттих А.Ф. Славянский мир. М., 2013. С. 159.

Назаренко А.В. О «русской марке» в средневековой Венгрии // Восточная Европа в древности и Средневековье. М., 1978. С. 303 – 304.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 143, 115.

Соловьев А.В. Русичи и русовичи // Слово о полку Игореве – памятник XII века. М. – Л., 1962. С. 286.

Ономастика Украiни першого тисячолiття нашоi ери. Киев, 1992. С. 35.

Соловьев А.В. Византийское имя России // Византийский временник. Т. XII. 1957. С. 143.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 151.

Там же. С. 386, примеч. 8.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 27.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 70.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 133.

Рудич Т. А. Население черняховской культуры Дунайско-Днестровского междуречья по материалам антропологии // Stratum plus. № 4. 2010. С. 229.

Пащенко Е.Н. Дубровник в сравнительном изучении славянской мифологии // Балканские чтения – 1. М., 1990. С. 133 – 134.

Воробьева И.Г. Свободы сладостная власть // Славяне и их соседи. ХXV конференция. М., 2010. С. 32.

Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. 1906. Т. 11. Кн. 3. С. 30.

Азбелев С.Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 56 – 57.

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // «Откуда есть пошла Русская земля». Т. 1. М., 1986. С. 666.

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 439.

Гавритухин И.О., Оболенский А.М. Гапоновский клад и его культурно-исторический контекст. М., 1996. С. 143.

Там же. С. 145 – 146.

Щеглова О.А. Женский убор из кладов «древностей антов»: готское влияние или готское наследие? // Stratum plus. 1999. № 5. С. 309.

Винокур I.С., Мегей В.П. Ювелiрна майстерня ранньосередньовiчних слов'ян // Археологiя. Киiв, 1992. № 3. С. 82 – 95; Винокур I.С. Перша ливарна форма для пальчатих фибул // Старожитност Русi-Украiни. Киiв, 1994. С. 23 – 27. Его же. Слов'янськi ювелiри Поднiстров'я: За матерiалами дослiджень Бернашiвського комплексу середини 1 тис. н. е. Кам'янець-Подшьський, 1997. С. 53 – 56; Винокур И.С. Бернашевский ювелирный комплекс антско-склавинского пограничья // Общество, экономика, культура и искусство славян: Труды VI Международного конгресса славянской археологии. Т. 4. М., 1998. С. 230.

Казанский М.М. Археологическая ситуация в Среднем Поднепровье в VII в. // Проблемы взаимодействия населения Восточной Европы в эпоху Великого переселения народов. М., 2014. С. 80 – 81.

Рыбаков Б.А. Древние русы // СА. 1953. № 17. С. 40, 42.

Там же. С. 101.

Третьяков П.Н. О древнейших русах и их земле // Славяне и Русь. М., 1968. С. 184, 185.

Там же. С. 187.

Сухобоков О.В. Славяне Днепровского Левобережья. Киев, 1975. С. 136.

Толочко П.П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. СПб., 2003. С. 12.

Фирдоуси. Шахнаме. Т. 4. М., 1969. С. 48, 50.

Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 350.

Буданов М.А. К вопросу о влиянии еретических воззрений на христианство Древней Руси // http://krotov.info/history/10/988/buda1999.html

Седов В.В. Древнерусская народность. М., 1999. С. 50 – 60.

Беленов Н.В. К проблеме архаичной славянской гидронимии в Среднем Поволжье // Международный научно-исследовательский журнал. 2016. № 5 (47). Ч. 2. Май. С. 14 – 15.

Матвеева Г.И. Этнокультурные процессы в Среднем Поволжье в I тысячелетии н. э. // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 160 – 161.

Вязов Л.А. Земледелие племен именьковской культуры // Вестник СамГУ. 2008. № 5/1. С. 38 – 39.

Белых С.К., Макаров Л.Д. Население Камско-Вятского края в булгарское время // История татар с древнейших времён в семи томах. Т. 2. Казань, 2006. С. 390.

Сташенков Д.А. О ранней дате именьковской культуры // 40 лет Средневолжской археологической экспедиции: Краеведческие записки. Самара, 2010. С. 116.

Голдина Е.В., Липина Л.И. Бусы в захоронениях воинов (по материалам Тарасовского могильника) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Т. 17. № 3. 2015. С. 293.

Генинг В.Ф. Тураевский могильник V в. н. э. (захоронения военачальников) // Из археологии Волго-Камья. Казань, 1976. С. 55 – 108.

Голдина Р.Д., Беренц В.А. Предварительные итоги раскопок бескурганной части Тураевского I могильника // Удмуртской археологической экспедиции – 50 лет. Ижевск, 2004. С. 159.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 21 – 22.

Кондрашин В.В. Железообработка в Среднем Поволжье и Прикамье в III в. до н. э. – VII в. н. э. (технологический аспект). Автореф…. канд. ист. наук. Ижевск, 2003. С. 5, 14.

Там же. С. 13, 20.

Матвеева Г.И. Этнокультурные процессы в Среднем Поволжье в I тысячелетии н. э. // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 166.

Голдина Р.Д., Волков С.Р. Шлемы Тарасовского могильника // Уфимский археолический сборник. Уфа, 2000. № 2. С. 102.

Голдина Р.Д. Древняя средневековая история удмуртского народа. Ижевск, 1999. С. 262 – 266.

Казанцева О.А. Кудашевский могильник – памятник эпохи великого переселения народов в Среднем Прикамье // Удмуртской археологической экспедиции – 50 лет. Ижевск, 2004. С. 133 – 138.

Иванов В. Угорские племена в Восточном Закамье и Приуралье // История татар с древнейших времён в семи томах. Т. 2. Казань, 2006. С. 409.

Богачев А.В. Хронология двукружковых поясных накладок и проблема миграции в Волго-Камье на рубеже IV–V вв. // Проблемы археологии Оренбуржья. Вып. VIII. Оренбург, 2007. С. 20.

Голдина Е.В., Голдина Р.Д. «Дальний импорт» Прикамья – своеобразное проявление процессов взаимодействия народов Евразии (VIII в. до н. э. – IX в. н. э.) // Бусы могильников неволинской культуры (конец IV–IX в.). Ижевск, 2010. С. 157 – 167.

Чагин Г.Н. Из истории открытия в Перми Великой средневековых путей Востока и Запада // Вестник Пермского университета. История и политология. 2007. Вып. 3 (8). С. 72.

Грот Л.П. Призвание варягов, или Норманны, которых не было. М., 2013. С. 337.

Голдина Р.Д. Истоки «дальнего импорта» в Приуралье // Известия Коми научного центра УРО РАН. 2012. № 2 (10). С. 116.

Маршак Б.И. Серебро за меха // Византийская идея. Византия в эпоху Комнинов и Палеологов. СПб., 2006. С. 73 – 74.

Голдина Р.Д. Истоки «дальнего импорта» в Приуралье // Известия Коми научного центра УРО РАН. 2012. № 2 (10). С. 110.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 3, 34 – 36.

Кляшторный С., Старостин П. Праславянские племена в Поволжье // История татар с древнейших времён в семи томах. Т. 1. Казань, 2002. С. 214.

Мельничук А.Ф., Вильданов Р.Ф., Голдобин А.В., Головчанский Г.П. Истоки восточноримской утвари и монетного материала на средневековых памятниках археологии Верхнего Прикамья // Труды КАЭЭ ПГГПУ. Вып. 10. Пермь, 2015. С. 27.

Петров И.В. Восточное монетное серебро: Средняя Волга, Вятка, Кама (до 825 г.) // Международный журнал экспериментального образования. 2012. № 5. С. 125.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 20.

Маршак Б.И. Серебро за меха // Византийская идея. Византия в эпоху Комнинов и Палеологов. СПб., 2006. С. 79 – 80.

Даркевич В.П. Художественный металл Востока VIII–XIII вв. М., 1976. С. 153, примеч. 164.

Голдина Р.Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. Иркутск, 1985. С. 150.

Мачинский Д.А., Кулешов В.С. Северные народы середины IV – первой половины VI в. в «Getica» Иордана // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 26 – 67.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 462 – 463.

Казанский М.М. Курганы старой Уппсалы и восточный путь // http://www.ladogamuseum.ru/litera/kazanskiy/pub117/

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 71, 112.

Грот Л.П. Призвание варягов, или Норманны, которых не было. М., 2013. С. 340.

Босенко И.В. Этнокультурные связи неволинской культуры (по материалам бронзовых украшений) // Труды КАЭЭ. Вып. 4. Пермь, 2007. С. 77 – 82.

Голдина Р.Д. Истоки «дальнего импорта» в Приуралье // Известия Коми научного центра УРО РАН. 2012. № 2 (10). С. 117.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. М., 1987. С. 703 – 704.

Мельникова Е.А. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // Древнейшие государства на территории СССР. 1982 год. М., 1984. С. 72.

Назаренко А.В. Имя «Русь» и его производные в немецких средневековых актах (IX–XIV вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования – 1982. М., 1984. С. 92.

Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 103.

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 32.

Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 103.

Пауль А. Из варяг на Русь: балтийский торговый путь // http://pereformat.ru/2014/06/ostseeweg/

Напольских В.В. Балто-славянский языковой компонент в Нижнем Прикамье в середине I тыс. н. э. // Славяноведение. М., 2006. № 2. С. 15 – 16.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С.408 – 413.

Коновалова И.Г. Ал-Индриси о странах и народах Восточной Европы. М., 2006. С. 119 – 120.

Там же. С. 237, примеч. 53.

Черных Е.Н. История древнейшей металлургии Восточной Европы. М., 1966. С. 81.

Шмидт А.В., Иессен А.А. Олово на севере Европейской части СССР // Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 110. М., 1935. С. 212 – 215.

Кореневский С.Н. Металлические втульчатые топоры Уральской горнометаллургической области // СА. 1973. № 1. С. 51.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 64, 71 – 72.

Там же. С. 33, 73.

Памятники русского права. Т. 1. М., 1952. С. 99.

Янин В.Л. Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода. М., 2009. С. 100 – 261.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 74.

Археологический музей Удмуртского государственного университета. Эпоха Великого переселения народов в Прикамье // http://v4.udsu.ru/files/1305473944.pdf

Макарова Л.Н. Древние наименования города Кирова (Вятка – Хлынов) // Вятская земля в прошлом и настоящем. Т. II. Киров, 1992. С. 139 – 141; Напольских В.В. Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов Поволжья и Предуралья // История татар с древнейших времен. Т. 2. Казань, 2006. С. 103.

Ухов С.В. Чепца и удмуртский вопрос // Герценка: Вятские записки. Киров, 2010. Вып. 18.

Напольских В.В. Балто-славянский языковой компонент в Нижнем Прикамье в середине I тыс. н. э. // Славяноведение. М., 2006. № 2. С. 3 – 19.

Ефимова С.Г. Палеоантропология Поволжья и Приуралья. М., 1991. С. 19 – 60.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М, 1965. С. 418, примеч. 268.

Коновалова И.Г. Рассказ о трех группах русов в сочинениях арабских авторов XII–XIV // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992 – 1993 годы. М., 1995. С. 146.

Шмидт А.В., Иессен А.А. Олово на севере Европейской части СССР // Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 110. М., 1935. С. 214.

Перевощиков С.Е., Малых О.О. К вопросу о происхождении мечей Тарасовского могильника (по данным металлографии) // Вестник Челябинского государственного университета. 2014. № 22 (351). История. Вып. 61. С. 18–25.

Кондрашин В.В. Железообработка в Среднем Поволжье и Прикамье в III в. до н. э. – VII в. н. э. (технологический аспект). Автореф…. канд. ист. наук. Ижевск, 2003. С. 23.

Старостин П.Н., Хомутова Л.С. Железообработка у племен именьковской культуры // СА. 1981. № 3. С. 208, 216.

Старостин П.Н. Именьковская культура // Очерки по археологии Татарстана. Казань, 2001. С. 110 – 111.

Соколов С.Н. Авестийский язык. М., 1961. С. 112.

Брагинский И.С. Из истории персидской и таджикской литератур. М., 1972. С. 127.

Дьяконов И.М. Восточный Иран до Кира // История иранского государства и культуры. М., 1971. С. 139.

Словарь русских народных говоров. Вып. 1. М. – Л., 1965. С. 278.

ПСРЛ. Т. 25. М. – Л., 1949. С. 201.

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. Софийская II летопись. М., 2001. С. 325.

Там же. С. 348

ПСРЛ. Т. 19. История о Казанском царстве. СПб., 1903. С. 127.

Там же. С. 478.

Атаманов М. Из истории формирования этнолингвистических групп удмуртов. Арская группа // Finno-Ugrica. 2003 – 2004. № 1 (7 – 8). С. 65.

ПСРЛ. Т. 19. История о Казанском царстве. СПб., 1903. С. 233.

Митрофанова В.В. Историческая действительность в загадках // Славянский фольклор и историческая действительность. М., 1965. С. 295 – 296.

Словарь русских народных говоров. Вып. 1. М. – Л., 1965. С. 278.

Грамота великого князя Ивана Васильевича на Вятку… // Труды ВУАК. Вып. 3. Вятка, 1905.

Атаманов М. Из истории формирования этнолингвистических групп удмуртов. Арская группа // Finno-Ugrica. 2003 – 2004. № 1 (7–8). С. 59 – 62.

Там же. С. 58.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 204.

Напольских В.В. Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов Поволжья и Предуралья // История татар с древнейших времен. Т. 2. Казань, 2006. С. 101.

ПСРЛ. Т. 9. Никоновская летопись. М., 2000. С. 4.

Трубачев О.Н. В поисках единства. М., 2005. С. 173.

Седов В.В. К этногенезу волжских болгар // РА. 2001. № 2. С. 7.

Младшая Эдда. Л., 1970. С. 67 – 78.

Глазырина Г.В. Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 256, 320 – 321.

Пріцак О. Походження Русі. Т. 2. Киев, 1997. С. 395 – 396, 465 – 466.

Голдина Р.Д. Истоки «дальнего импорта» в Приуралье // Известия Коми научного центра УРО РАН. 2012. № 2 (10). С. 117.

Мухамадиев А.Г. Древние монеты Поволжья. Казань, 1990. С. 64.

Останина Т. Кирбинское городище на р. Меше // Finno-Ugrica. 2001 – 2002. № 1 (5 – 6). С. 15 – 43.

Некрылова А. Русский традиционный календарь. СПб., 2009. С. 432 – 433.

Седов В.В. К этногенезу волжских болгар // Российская археология. 2001. № 2. С. 6.

Некрылова А. Русский традиционный календарь. СПб., 2009. С. 494.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 154 – 155.

Ibid. S.155 – 156.

Ibid. S. 159.

Ibid. S. 159 – 160.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. М., 1967. С. 142.

Шувалов П.В. Pelles sappherinae и восточный путь. К вопросу о политической истории Балто-Скандии в V–VI вв. // Ладога и Глеб Лебедев. СПб., 2004. С. 95 – 96.

Сулимирский Т. Сарматы. М., 2008. С. 176.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 12. М., 1987. С. 354.

Зутис Я. Русско-эстонские отношения // Историк-марксист. 1940. № 3. С. 54 – 55.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 172.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 40.

Формозов А.А. Древнейшие этапы истории Европейской России. М., 2002. С. 53 – 55.

Дженкинс Н. Ладья под пирамидой. М., 1986. С. 108.

Збруева А.В. Население берегов Камы в далеком прошлом // По следам древних культур. От Волги до Тихого океана. М., 1954. С. 118, 120; Борзунов В.А. Ананьинский могильник // http://www.ural.ru/spec/ency/encyclopaedia-1-59-ananinskij-mogilnik.html

Марков В. Н. Нижнее Прикамье в ананьинскую эпоху (Об этнокультурных компонентах ананьинской общности) // Археология евразийских степей. Вып. 4. Казань, 2007. С. 59.

Ашихмина Л.И. Генезис ананьинской культуры в Среднем Прикамье (по материалам керамики и жилищ). Казань, 2014. С. 16, 42.

Формозов А.А. Древнейшие этапы истории Европейской России. М., 2002. С. 135.

Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987. С. 121.

Галкин Л.П. Откуда «приплыли» каменные ладьи? // Наука и жизнь. 1991. № 9. С. 63.

Витсен Н. Путешествие в Московию. СПб., 1996. С. 21.

Пауль А. Культура варягов и их соседей по берегам Балтики // http://pereformat.ru/2014/08/kultura-varyagov/

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 103, 117 – 118, 138, 155, 162, 164.

Петрухин В.Я. Погребальная ладья викингов и «корабль мертвых» у народов Океании и Индонезии // Символика культов и ритуалов у народов зарубежной Азии. М., 1980. С. 79 – 91.

Stuart Brookes. Boat-rivets in Graves in pre-Viking Kent: Reassessing Anglo-Saxon Boat-burial Traditions // Medieval Archaeology. Vol. 51. Issue 1. 2007. Р. 1 – 2.

Петрухин В.Я. «Русь и вси языци». М., 2011. С. 79.

Костык Е.А., Кулаков В.И. Каталог археологических объектов и предметов, расположенных на территории Калининградской области, прилегающей к Куршскому и Вислинскому заливам. Калининград, 2009. С. 46.

Кулаков В.И. Ирзекапинис // Stratum plus. № 5. 1999. С. 212 – 271.

Костык Е.А., Кулаков В.И. Каталог археологических объектов и предметов, расположенных на территории Калининградской области, прилегающей к Куршскому и Вислинскому заливам. Калининград, 2009. С. 48 – 49.

Пауль А. Контакты балтийских славян с Северной и Северо-Восточной Европой в раннем Средневековье // Вестник ЛГПУ. Серия «Гуманитарные науки». 2014. Вып. 1. С. 117 – 118.

Иванова-Бучатская Ю.В. Plattes Land: Символы Северной Германии. СПб., 2006. С. 165.

Стальсберг А. О скандинавских погребениях с лодками эпохи викингов на территории Древней Руси // Историческая археология: традиции и перспективы. М., 1998. С. 279 – 281.

Шаповалов Г.І. Поховання на човнах у давніх слов’ян // Підводні дослідження: Археологія. Історія. Дайвінг. 2009. Вип. 1. С. 9 – 16.

Allmäe R. Human bones in Salme I boat-grave, the Island of Saaremaa; Estonia // PAPERS ON ANTHROPOLOGY. XX. TARTU, 2011; Raili Allmäea, Liina Maldrea, Teresa Tomek.The Salme I Ship Burial: An Osteological View of a Unique Burial in Northern Europe // Interdisciplinaria archaeologica. 2011. V. II. Issue 2; Конса M. Самое древнее судно Эстонии // Вaltfort: balticmilitary history magazine. 2008. № 4; Marge Konsa, Atko Heinsalu, Jüri Vassiljev. Arheoloogilise objekti geoloogilisi aspekte: muinaslaev Salme muinasrannal // Piirideta geoloogia. Tartu, 2009; Konsa M. Salmen laivahauta Saarenmaalla.// Hiisi. Lehti muinaisuuden harrastajille, 2011. № 2; Ристо Берендсон. В захоронении в Сальме нашли 26 останков знати // http://rus.postimees.ee/309377/v-zahoronenii-v-salme-nashli-26-ostankov-znati; На раскопках в Сальме нашли меч богатого воина // http://rus.postimees.ee/313692/na-raskopkah-v-salme-nashli-mech-bogatogo-voina

Jüri Peets, Raili Allmäe, Liina Maldre. Archaeological investigations of Pre-Viking Age burial boat in Salme village at Saaremaa // Archaeological fieldwork in Estonia. 2010; Peets J., Allmäe R., Maldre L. Research results of the Salme ship burials in 2011-2012 // Archaeological fieldwork in Estonia 2012. Tallinn, 2012; Ристо Берендсон. В захоронении в Сальме нашли 26 останков знати // http://rus.postimees.ee/309377/v-zahoronenii-v-salme-nashli-26-ostankov-znati

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 66 – 67.

Чернягин Н.Н. Гребень из Псковского городища // СА. 1948. Х. С. 306.

Raili Allmäea, Liina Maldrea, Teresa Tomek. The Salme I Ship Burial: An Osteological View of a Unique Burial in Northern Europe // Interdisciplinaria archaeologica. 2011. V. II. Is. 2. Р. 119.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий ІІ. Православие в Эстонии // https://www.sedmitza.ru/lib/text/430055/

Рождественская Т.В. Древнерусские надписи на стенах храмов. СПб., 1992. С. 21.

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1. СПб., 1893. С. 592.

Галкин Л.П. Откуда «приплыли» каменные ладьи? // Наука и жизнь. 1991. № 9. С. 62.

Дмитренко С.Г. Морские тайны древних славян. СПб., 2003. С. 126, 113 – 114.

Пигулевская Н.В. Сирийские источники по истории народов СССР. М. – Л., 1941. С. 165 – 166.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 73.

Куник А., Розен В. Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Ч. 1. СПб., 1878. С. 51.

Артамонов М.И. История хазар. СПб., 2001. С. 177.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 362–363.

Книга Степенная царского родословия. ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908. С. 63.

Дорн Б. Каспий. СПб., 1875. С. 37.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 74–75.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 365.

История Ирхана // http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/VI/Dag_chron/Ist_Irchan/text.htm

Тарих Дагестан // http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/VI/Dag_chron/Muchammadrafi/text.htm

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 82, 88.

Там же. С. 28.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 1. М., 1962. С. 124.

Артамонов М.И. История хазар. СПб., 2001. С. 315.

Новосельцев А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000. С. 369.

Тебеньков М. Древнейшие сношения Руси с Прикаспийскими странами и поэма «Искандер-Наме» Низами как источник для характеристики этих сношений. Тифлис, 1896. С. 40 – 41.

Гаджи-Али. Очевидец о Шамиле // http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XIX/Arabojaz_ist/Gadzi-Ali/text2.htm

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле // http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XIX/Arabojaz_ist/Gadzi-Ali/text1.htm

Бакиханов А. Гюлистан-и Ирам // http://www.vostlit.info/Texts/rus2/Bakihanov/framevved.htm

Умарова П.У. Устаревшая лексика в аварском языке. Автореф. дисс…. канд. филолог. наук. Махачкала, 2013. С.10.

Тарих Дагестан // http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/VI/Dag_chron/Muchammadrafi/text.htm

Шагиров А.Киев, Дзидзария О.П. К проблеме индоарийских (праиндийских) лексических заимствований в северокавказских языках // ВЯ. 1985. № 1. С. 58.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1986. С. 258.

Nasidze I., Ling E.Y.S и др. Mithochondrial DNA and Y-chromosome Variation in the Caucasus. Annal Human Genetic. 2004. № 68. Р. 211.

Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 104 – 105.

Юнусбаев Б.Б. Популяционно-генетическое исследование народов Дагестана по данным о полиморфизме Y-хромосомы и ALU-инсерций. Автореф…. канд. биол. наук. Уфа, 2006. С. 14.

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 9.

Ауліх В.В. Зимнівське городище – слов'янська пам'ятка VI–VII ст. н. е. в Західній Волині. Киев, 1972. С. 53 – 54.

Тимощук Б.А. Социальная сущность городища Зимно // Раннеславянский мир. М., 1990. С. 154.

Кухаренко Ю.В. Раскопки на городище и селище Хотомель // КСИИМК. Вып. 68. 1957. С. 97.

Боровский Я.Е. Византийские, старославянские и старогрузинские источники о походе русов в VII в. на Царьград // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 114 – 119.

Свод древнейших письменный известий о славянах. Т. II (VII–IX вв.). М., 1995. С. 85–87.

Там же. С. 71.

Гуревич А. Избранные труды. Норвежское общество. М., 2009. С. 28.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 185.

Ibid. S. 185.

Ibid. S. 187.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 262 – 263.

Там же. С. 683.

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 67 – 69.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 241.

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 169.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 242.

Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 243.

Ibid. S. 245.

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 42 – 43.

Там же. С. 40, 53, 54.

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 71.

Конча С.В. Скандинавские элементы Иоакимовской летописи и вопрос о ее происхождении // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2012. № 3. С. 103 – 105.

Еремеев И., Дзюба О. Очерки исторической географии лесной части пути «из варяг в греки». СПб., 2010. С. 82 – 153.

Там же. С. 24 – 28.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975. С. 338.

Срезневский И.И. Материалы к словарю древнерусского языка. Т. 1. СПб., 1893. С. 180.

Васильев В.Л. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород, 2005. С. 229 – 231.

Дамбе В.Ф. Славянские следы в латвийской гидронимии и микротопонимии // Балто-славянские исследования. 1980. М., 1981. С. 161.

Шитов М.В., Константинова Т.А., Лоскутов И.Г., Плешивцева Э.С., Сумарева И.В., Чухина И.Г., Щеглова О.А. Городская среда, землепользование и сельское хозяйство в средневековой Ладоге и ее округе (по палинологическим и карпологическим данным). II: середина I тысячелетия от Р.Х. – середина IХ в. // Вестник СпбГУ. Сер. 7. 2007. Вып. 3. С. 57.

Константинова Т.А. Погребенные почвы средневековых археологических памятников Нижнего Поволховья // Материалы по изучению русских почв. Вып. 6 (33). СПб., 2009. С. 72.

Там же. С. 70.

Серяков М.Л. Загадки римской генеалогии Рюриковичей. М., 2014. С. 91 – 93.

Матерь Лада. М., 2003. С. 415.

Bobowski B. Motywy gospodarcze na pieczeciach sredniowiecznych i wczesnonowozytnych Goleniowa // Najnowsze badania nad numizmatyka i sfragistyka Pomorza Zachodniego. Szczecin, 2004. S. 186, tab. 21 – 22.

Егоров Д.Н. Колонизация Мекленбурга в XIII в. Славяно-германские отношения в Средние века. Т. 1. М., 1915. С. 444.

Кондаков Н. Русские клады. Т. 1. СПб., 1896. С. 19 – 20.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 35 – 39.

Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 264.

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 63 – 64.

Хвощинская Н.В. Об этнической атрибутации подвесок с изображением головок быка // Славяне, финно-угры, скандинавы, волжские булгары. Доклады международного научного симпозиума по вопросам археологии и истории 11 – 14 мая 1999 г. Пушкинские Горы. СПб., 2000. С. 249.

Фон Карнап-Борнхайм Киев, Хильберг Ф., Кальмринг С., Шульце Й. Хедебю, поселение и порт: старые материалы и новейшие исследования // Российская археология. 2010. № 1. С. 57.

Грот Л.П. XIII в. – время появления первых городов в Швеции (к вопросу, почему скандинавы не могли быть русскими варягами?) // Российская государственность в лицах и судьбах ее созидателей: IX–XХI вв. Липецк, 2015. С. 90.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 238.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 106.

Трубачев О.Н. История славянских терминов родства. М., 1959. С. 165.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 35 – 39.

Пауль А. Контакты балтийских славян с Северной и Северо-Восточной Европой в раннем средневековье // Вестник ЛГПУ. Серия «Гуманитарные науки». 2014. Вып. 1. С. 109 – 110.

Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 334.

Пауль А. Роль рюгенских славян в южнобалтийских связях с Восточной Европой // Вестник ЛГПУ. Серия «Гуманитарные науки». 2014. Вып. 2. С. 103 – 104.

Каргопольцев С.Ю., Щукин М.Б. Новая находка оружия позднеримского времени на западе Ленинградской области // Старая Ладога и проблемы археологии Северной Руси. СПб., 2002. С. 79 – 83.

Руссов С. Варяжские законы. СПб., 1824. С. 7.

Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 238.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967. С. 95.

Руссов С. Варяжские законы. СПб., 1824. С. 14.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 107, примеч. 420.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 39 – 40.

alex_oleyni. Ругия в Космографии, или «Малом атласе» Меркатора-Хондия (1610) // http://vk.com/wall-65403299?offset=1460&own=1&w=wall-65403299_95

Колтырин С.А. «Русская» топонимика в южнобалтийском регионе // Исторический формат. 2016. № 1. С. 283–285.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2001. Кн. 5, IX.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 104.

Там же. С. 127.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 69.

Трухачев Н.С. Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1980. М., 1981. С. 161.

Там же. С. 160 – 161.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 370.

Трухачев Н.С. Попытка локализации Прибалтийской Руси на основании сообщений современников в западноевропейских и арабских источниках X–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1980. М., 1981. С. 168.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967. С. 78.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 4. М., 2010. С. 254.

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 173 – 174.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М., 1967. С. 96.

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 100.

Там же. С. 237.

Там же. С. 129.

Серяков М.Л. «Голубиная книга» – священное сказание русского народа. М., 2012.

Голубинский Е. История русской церкви. Т. 1. М., 1901. С. 103.

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 166.

Там же. С. 167.

Ловмянский Г. Русы и руги // ВИ. 1971. № 9. С. 47.

Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 401.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., 1987. С. 53.

Трухачев Н.С. Попытка локализации… С. 167.

Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // ВИ. 1970. № 10. С. 39.

Святной Ф. Что значит в Несторовой летописи выражение «поидоша из Немец», или Несколько слов о Варяжской Руси. СПб., 1842. С. 9 – 10.

Кузьмин А.Г. Два вида руссов в Юго-Восточной Прибалтике // Сборник Русского исторического общества. Т. 8 (156). М., 2003. С. 209.

Карта Mecklenburg-Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200 000

Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М., 1876. С. 171 – 173.

http://www.wizlaw.de/html/polabisch.html

http://www.ruegen-web.de/Ruegen-von-A-bis-Z/Inhaltsverzeichnis.html

Пауль А. Балтийские славяне от Рерика до Старигарда. М., 2016. С. 94 – 95.

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 53 – 54.

Кузьмин А.Г. Сведения иностранных источников о Руси и ругах // Откуда есть пошла Русская земля. Т. 1. М., 1986. С. 681.

Морошкин Ф.Л. Историко-критическия исследования о руссах и славянах. СПб., 1842. С. 27.

Казакова Н.А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // Труды отдела древнерусской литературы. т. ХXV. 1970. С. 65, примеч. 14.

Карта Mecklenburg-Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1: 200 000.

Фаминцын А.С. Божества древних славян. СПб., 1995. С. 224 – 225.

Карта Mecklenburg-Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200 000.

Колтырин С.А. «Русская» топонимика в южнобалтийском регионе // Исторический формат. 2016. № 1. С. 280.

Карта Mecklenburg-Vorpommern, изд. Marco Polo, масш. 1:200 000.

Витов М.В. Антропологическкая характеристика населения Восточной Прибалтики (по материалам антропологического отряда Прибалтийской экспедиции 1952 – 1954 гг.) // Вопросы этнической истории народов Прибалтики. М., 1959. С. 575 – 576.

Чеснис Г.А. Многомерный анализ антропологических данных как средство решения проблемы выделения балтских племенных союзов в эпоху железа (преимущественно на территории Литвы) // Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига, 1990. С. 23, 26 – 27.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 59.

Денисова Р.Я. Опыт реконструкции структуры общества (по данным могильника эпохи бронзы) // СЭ. 1984. № 6. С. 36, 37, 40.

Молчанова А.А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Диссертация… канд. ист. наук. М., 2007. С. 94 – 102.

Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995. С. 240.

Седов В.В. Новгородские сопки. М., 1970. С. 18.

Пауль А. Балтийские славяне от Рерика до Старигарда. М., 2016. С. 29.

Шаров О.В. О находке перекладчатой фибулы в Старой Ладоге // Славяне и финно-угры. Контактные зоны и взаимодействие культур. СПб., 2006. С. 193–195.

Носов Е.Н. Новгородская земля: Северное Приильменье и Поволховье // Русь в IX–XI веках: археологическая панорама. М. – Вологда, 2012. С. 97.

Еремеев И., Дзюба О. Очерки исторической географии лесной части пути «из варяг в греки». СПб., 2010. С. 541.

Шмидехельм М.Х. Некоторые результаты археологических исследований в Советской Эстонии // СА. 1963. № 3. С. 139.

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 64.

Žulkus V. Die Volkerwanderung und die Westbalten die Entstehung der Kuren // Archaeologia Baltica. 2000. T. 4. S. 92 – 97.

Казанский М.М. Скандинавская меховая торговля и «Восточный путь» в эпоху переселения народов // Stratum plus. 2010. № 4. С. 55 – 56, 58, 70.

Херрман Й. Ободриты, лютичи, руяне // Славяне и скандинавы, М., 1986. С. 348.

Пауль А. Роль рюгенских славян в южнобалтийских связях с Восточной Европой // Вестник ЛГПУ. Серия «Гуманитарные науки». 2014. Вып. 2. С. 107, 110.

Гедеонов С. Отрывки из исследований о варяжском вопросе // Записки Императорской академии наук. Т. II. Кн. I. СПб., 1862. С. 148, 150.

Коновалова И.Г. Образование Древнерусского государства: взгляд с Востока // Вестник РГГУ. 2015. № 9. С. 39.

Пауль А. Варины, которых называли ободритами // http://pereformat.ru/2014/04/varini-obodriti/

ЭСИЯ. Т. 1. М., 2000. С. 195.

Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1995. С. 394, 673.

Фирдоуси. Шахнаме. Т. 1. М., 1993. С. 613.

Авеста в русских переводах (1861 – 1996). СПб., 1998. С. 148.

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 148.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 39.

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 40.

Зализняк А.А. Проблемы славяно-иранских языковых отношений древнейшего периода // Вопросы славянского языкознания. 1962. Вып. 6. С. 43.

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 298 – 299.

Тацит К. Сочинения в двух томах. СПб., 1993. С. 355.

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 208 – 209.

ЭСИЯ. Т. 3. М., 2007. С. 367 – 371.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 182, примеч. 697.

Зеленин Д.К. О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. 1954. № 6. С. 87.

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 209.

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 297.

Там же. С. 300.

Знаки Рюриковичей или подвески знатных ливских женщин // Восточный путь. Austwegr. 1996. № 2. С. 32.

Ширинский С.С. Ременные бляшки со знаками Рюриковичей из Бирки и Гнездова // Славяне и Русь. М., 1968. С. 219.

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. – Л., 1938. С. 94.

Брейдак А.Б. Древнейшие латгало-селоно-славянские языковые связи // Балто-славянские исследования, 1980. М., 1981. С. 44 – 45.

Седов В.В. Очерки по археологии славян. М., 1994. С. 77.

Там же. С. 82, 85.

Там же. С. 81.

Татищев В.Н. История российская. Т. 1. М. – Л., 1962. С. 109 – 110.

Saxonis Grammatici. Gesta Danorum. Strassburg, 1886. S. 308.

Кузьмин А.Г. Начало Руси. М., 2003. С. 94.

Гусева Н.Р. Индуизм. М., 1977. С. 165.

Матерь Лада. М., 2003. С. 407 – 413.

Топоров В.Н. Брахма // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1991. С. 185.

Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет. История религии бон. СПб., 1998. С. 114.

Бойс М. Зороастрийцы. М., 1986. С. 83 – 84.

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 153.

Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906. С. 308.

Никитин А. Костры на берегах. М., 1986. С. 455.

Глазырина Г.В. Исладские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 151.

Там же. С. 155.

Иванова-Бучанская Ю.В. Символы Северной Германии. СПб., 2006. С. 51.

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 24.

Гильфердинг А. Собрание сочинений. Т. 4. История балтийских славян. СПб., 1874. С. 159, примнч. 635.

Цауне А. Язычество древней Риги // Славянская археология, 1990. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып. 1. М., 1993. С. 206.

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М. – Л., 1938. С. 72 – 73.

Шмидехельм М.Х. Археологические памятники разложения родового строя на северо-востоке Эстонии. Таллин, 1955. С. 232.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. Т. 3. М., 1997. С. 384; Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003. С. 362.

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 73.

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte Herzogthums Mecklenburg. Rostock, 1753. S. 39 – 44.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. Т. 3. М., 1997. С. 416, примеч. 67.

Lange E. Paper on development of vegetation and husbandary in early historical times in the lowlands of the GDR // Палинология голоцена и маринопалинология. Труды III Международной палинологической конференции. М., 1973. С. 91.

Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 438 – 439.

Егоров Д.Н. Колонизация Мекленбурга в ХIII в. Славяно-германские отношения в Средние века. Т. 1. М., 1915. С. 236 – 237, примеч. 42.

Herrmann J. Zwischen Hradschin und Vineta. Berlin, 1976. S. 19.

Котляревкий А.А. Сочинения. Т. 4. СПб., 1895. С. 106 – 107.

Пауль А. Балтийские славяне от Рерика до Старигарда. М., 2016. С. 280, 282.

Там же. С. 223 – 224.

Гедеонов С. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 169.

Гусева Н.Р. Русский Север – прародина индославов. М., 2010. С. 93.

Древнеанглийская поэзия. М., 1982. С. 16.

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 53 – 54.

Морошкин М. Славянский именослов. СПб., 1867. С. 26 – 28, 31.

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001. Стб. 342.

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001. Стб. 508.

Голубовский П. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. Киев, 1884. С. 199.

ЭССЯ. Вып. 3. М., 1976. С. 38.

Кузьмин А.Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 228, 226.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 3. М., 2009. С. 79.

Книга Степенная царского родословия. ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908. С. 7.

Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М., 1997. С. 49.

Святной Ф. Дополнения к статье «Что значит в Несторовой летописи выражение “поидоша из Немец”, или Несколько слов о Варяжской Руси». СПб., 1845. С. 36.

Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М., 1876. С. 176 – 177.

Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М., 1997. С. 132.

Там же. С. 313.

Мартынов В.В. Славянский, италийский, балтийский // Славяне. Этногенез и этническая история. Л., 1989. С. 38.

Novotná P., Blažek V. Glottochronology and its application to the Balto-Slavic languages // Baltistica. 2007. XLII. Р. 204.

Кулаков В.И. Восточная Пруссия с древнейших времен до конца второй мировой войны. Калининград, 1996. С. 62 – 63.

Кулаков В.И. «Звериноголовые» фибулы балтов (V–VII вв.) // СА. 1990. № 4. С. 209, 212 – 213.

Кулаков В.И. Антропоморфные изображения у пруссов // Исторический формат. 2016. № 1. С. 150.

Грот Л.П.О летописных урманах и о титуле «князь урманский» // Исторический формат. 2015. № 2. С. 35.

Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 109.

Кулаков В.И. Погребальный обряд пруссов в эпоху раннего Средневековья // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М., 1990. С. 189 – 190.

Там же. С. 190 – 191.

Там же. С. 193.

Кулаков В.И. Ирзекапинис // Stratum plus. № 5. 1999. С. 268.

Серяков М. Рюрик и мистика истинной власти. М., 2016. С. 280 – 281.

Кулаков В.И., Скворцов К.Н. Топорик из Варген (Ранговое оружие последних язычников Европы) // Slavia Antiqua. Т. XLI. 2000. С. 173 – 189.