Все цитаты из «Алисы в Стране Чудес» и «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, используемые в книге, даются по второму варианту перевода Нины Демуровой (стихи в переводе Самуила Маршака, Дины Орловской и Ольги Седаковой), изданному в серии «Литературные памятники» в 1978 году, и не оговариваются в примечаниях.

Во сне я стоял посреди Оак-стрит, а вокруг была тёмная ночь. Уличные фонари не горели; лишь бледный свет луны отражался на огромном мече, которым я описывал круги над головой, пока Бармаглот подкрадывался всё ближе. Он пыхтел вдоль тротуара, сгибая крылья и напрягая мускулы для последнего рывка; его когти щёлкали по камням, как матрицы по верстаткам линотипа. Затем, что удивительно, он заговорил.

— Док, — сказал он. — Вставайте, док.

Рука — не лапа Бармаглота — трясла меня за плечо.

И были ранние сумерки, а не тёмная ночь, и я сидел во вращающемся кресле за своим потрёпанным столом, глядя через плечо на Пита. Пит улыбался мне.

— Мы готовы, док, — говорил он. — Вам только надо вырезать две строчки из последней гранки, и мы готовы. Рано сегодня.

Он положил передо мной гранку, набранную всего одним шрифтом. Я взял голубой карандаш и вычеркнул две строчки так, чтобы получилось связное предложение, и Питу не пришлось бы ничего перенабирать.

Он подошёл к линотипу и выключил его, и вдруг в доме стало очень тихо, так тихо, что я слышал, как в дальнем углу капает вода из крана.

Я встал и потянулся, чувствуя себя недурно, хоть и немного сонным из-за того, что задремал, пока Пит отливал ту последнюю гранку. На этот раз, в этот четверг, «Гудок Кармел-Сити» рано готов к печати. Конечно, никаких настоящих новостей в нём не было, но ведь их и никогда не бывало.

И всего половина седьмого, и на улице ещё не стемнело. Мы закончили на несколько часов раньше обычного. Я решил, что это призыв к выпивке, здесь и сейчас.

В бутылке из моего стола хватало виски для одной доброй порции выпивки или двух поменьше. Я спросил Пита, не хочет ли он глотнуть, и он сказал, что нет, не сейчас, он подождёт, пока дойдёт до Смайли, так что я угостился как следует, как и надеялся сделать. И было вполне безопасно спрашивать Пита; он редко употреблял до конца дня, и, хотя моя часть работы была сделана, Питу предстоял ещё почти час трудов по механической части.

Напиток согрел меня под поясом, когда я подошёл к окну у линотипа и встал там, глядя в тихий сумрак. Пока я стоял, на Дубовой улице загорались огни. Я спал, видя во сне, что сплю?

На тротуаре через дорогу Майлз Харрисон колебался перед закусочной Смайли, как будто мысль о стакане прохладного пива соблазняла его. Я почти что чувствовал, как работает его разум: «Нет, я помощник шерифа округа Кармел, и у меня ещё есть работа сегодня вечером, и я не пью на службе. Пиво может подождать».

Да, его совесть, похоже, победила, раз он пошёл дальше.

Сейчас мне интересно, хотя тогда я, конечно, не задавался этим вопросом, знай он, что будет мёртв ещё до полуночи, не зашёл ли бы он за пивом? Думаю, так он и сделал бы. Я знаю, что он так сделал бы, но это ничего не доказывает, потому что я сделал бы это в любом случае; у меня никогда не было совести, как у Майлза Харрисона.

Позади меня, у аппарата, Пит вставлял последнюю гранку в первую полосу.

— Окей, док, всё сходится, — сказал он. — Мы готовы.

— Вращай прессы, — ответил я.

Просто манера говорить, конечно. Пресс был только один, и он не вращался, ведь это был вертикальный «Миле», который качался вверх-вниз. И даже не до самого утра. «Гудок» — еженедельная газета, выходящая по пятницам; мы набираем его в четверг вечером, а Пит запускает пресс в пятницу утром. Небольшой пробег.

— Идёте к Смайли? — спросил Пит.

Глупый вопрос; я всегда хожу к Смайли в четверг вечером, и обычно, закончив запирать набор, Пит присоединяется ко мне, по крайней мере, на какое-то время.

— Само собой, — ответил я.

— Тогда принесу вам вёрстку, — сказал Пит.

Пит всегда так делает, хотя я обычно только пробегаю её. Пит слишком хороший печатник, чтобы выловить за ним какие-нибудь серьёзные ошибки, а что до мелких опечаток, то против них Кармел-Сити не возражает.

Я был свободен, меня ждал Смайли, но почему-то я не торопился уходить. После тяжёлой работы в четверг это было приятно, и пусть вас не смущает тот короткий сон; я работал, стоя там и глядя на тихую улицу в тихих сумерках, и обдумывая интенсивную кампанию ничегонеделания, при помощи нескольких рюмок, на остаток вечера.

Майлз Харрисон, в десятке шагов от Смайли, остановился, повернулся и направился обратно. Хорошо, подумал я, будет с кем выпить. Я отвернулся от окна и надел пиджак и шляпу.

— Увидимся, Пит, — сказал я, спустился по лестнице и шагнул в тёплый летний вечер.

Я недооценил Майлза Харрисона; он уже выходил от Смайли, слишком рано, даже чтобы успеть быстро пропустить по одной, и вскрывал пачку сигарет. Он увидел меня и помахал рукой, дожидаясь под дверью Смайли и раскуривая сигарету, пока я пересекал улицу.

— Выпьем, Майлз, — предложил я.

Он с сожалением покачал головой.

— Хотел бы я, док. Но у меня работа. Знаешь, надо поехать с Ральфом Бонни в Нилсвилл получить его платёжную ведомость.

Конечно, я знаю. В маленьком городке все всё знают.

Ральф Бонни владел компанией «Фейерверки Бонни», совсем недалеко от Кармел-Сити. Они выпускали фейерверки, в основном большие, для ярмарок и городских выставок, продававшиеся по всей стране. И несколько месяцев в году, примерно до 1 июля, они работали днём и ночью, чтобы удовлетворить спрос 4 июля.

А Ральф Бонни что-то имел против Клайда Эндрюса, президента Городского банка Кармела, и вёл дела в Нилсвилле. Он ездил каждый четверг поздно вечером в Нилсвилл, и там открывали банк, чтобы выдать ему наличные по платёжной ведомости ночной смены. Майлз Харрисон, как помощник шерифа, всегда сопровождал его для охраны.

Мне это всегда казалось глупой процедурой, ведь платёжная ведомость ночной смены редко превышала несколько тысяч долларов, и Бонни мог получить их вместе с наличными для дневной смены и держать в офисе, но так уж он вёл дела.

— Конечно, Майлз, — сказал я, — но это не займёт много времени. А один стакан тебе не повредит.

— Знаю, что не повредит, — ухмыльнулся он, — но, возможно, выпью тогда другой, раз первый мне не повредил. Так что я придерживаюсь того правила, что не выпью ни одного, пока я на службе, а если не буду его придерживаться, мне конец. Но всё равно спасибо, док. Возьму скидочный талон.

Он был прав, но хотел бы я, чтобы он так не поступил. Хотел бы я, чтобы он позволил мне купить ему выпивку, даже несколько порций, ведь тот скидочный талон не стоил воображаемой бумаги, на которой он был напечатан для человека, которого убьют ещё до полуночи.

Но я не знал этого и не настаивал.

— Конечно, Майлз, — сказал я и спросил его о детях.

— В порядке, оба. Заходи как-нибудь.

— Конечно, — сказал я и пошёл к Смайли.

Большой лысый Смайли Уилер был один. Он улыбнулся, когда я вошёл, и сказал:

— Привет, док. Как дела редакторские?

А потом засмеялся, как будто произнёс что-то мучительно забавное. У Смайли нет и тени чувства юмора, и он ошибочно полагает, что скрывает этот факт, смеясь почти над всем, что скажет сам или услышит.

— Смайли, ты делаешь мне больно, — сказал я ему. Сообщать Смайли правду всегда безопасно; независимо от того, насколько серьёзно ты говоришь и что имеешь в виду; он думает, что ты шутишь. Если бы он засмеялся, я бы сказал ему, в каком месте он причинил мне боль, но на сей раз он не смеялся.

— Рад, что вы пришли пораньше, док, — сказал он. — Сегодня вечером чертовски скучно.

— В Кармел-Сити каждый вечер скучно, — ответил я. — И обычно мне это нравится. Но, Бог мой, как бы я был рад, чтобы хоть что-нибудь случилось как-нибудь в четверг вечером. Хоть однажды за мою долгую карьеру я выдал бы запыхавшейся публике горячий материал.

— Чёрт, док, никто не ищет горячих новостей в окружном еженедельнике.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и хотел бы одурачить их хоть раз. Я издаю «Гудок» двадцать три года. Один горячий материал. Разве я многого прошу?

— Была пара краж со взломом, — нахмурился Смайли. — И одно убийство, несколько лет назад.

— Конечно, — сказал я, — и что с того? Один из рабочих у Бонни заспорил спьяну с другим и слишком сильно пристукнул его, затеяв драку. Это не убийство, это непредумышленное лишение жизни, и, в любом случае, случилось оно в субботу и было давно известно всем в городе к следующей пятнице, когда вышел «Гудок».

— Они всё равно покупают вашу газету, док. Они ищут там свои имена среди посещавших церковные собрания, и у кого есть подержанная стиральная машина, и хотите выпить?

— Пришло время одному из нас подумать об этом, — сказал я.

Он налил мне и, чтобы мне не пить одному, немного плеснул себе. Мы выпили, и я спросил:

— Думаешь, Карл зайдёт вечером?

Я имел в виду Карла Тренхольма, юриста, моего лучшего друга в Кармел-Сити, одного из трёх-четырёх человек в городе, кто играет в шахматы и вовлекается в умные беседы о чём-то помимо посевов и политики. Карл часто заглядывал к Смайли по четвергам, зная, что я всегда захожу хоть на пару стаканчиков, когда закончу с газетой.

— Не думаю, — сказал Смайли. — Карл был тут почти весь день и как следует отметил. Он рано разделался в суде и выиграл дело. Думаю, пошёл домой отсыпаться.

— Чёрт, — произнёс я. — Почему он не мог подождать до вечера. Я бы помог ему. Слушай, Смайли, ты сказал, Карл праздновал, потому что выиграл то дело? Если только мы не говорим о разных вещах, он проиграл его. Ты про развод Бонни?

— Да-а.

— Тогда Карл представлял Ральфа Бонни, а жена Бонни получила развод.

— Ты так написал в газете, док?

— Конечно, — сказал я. — Это самое близкое к хорошему материалу, что есть у меня на этой неделе.

— Карл говорил мне, — покачал головой Смайли, — он надеется, что ты не поместишь это, или, хотя бы, как следует обрежешь, мол, она просто получила развод.

— Я не понимаю, Смайли, — сказал я. — Почему? И разве Карл не проиграл дело?

Смайли доверительно наклонился вперёд через стойку, хотя в заведении были только мы двое.

— Это так, док, — сказал он. — Бонни хотел развода. Его жена была стервой, понимаешь? Только у него не было никаких оснований, по крайней мере, таких, какие он захотел бы тащить в суд, понимаешь? Так что он вроде как купил себе свободу. Дал ей обеспечение, если в суд пойдёт она, и признал обвинения, которые она выдвинула против него. Где ты взял свою версию истории?

— От судьи, — произнёс я.

— Ну, он видел всё снаружи. Карл говорит, Бонни хороший парень, а все те обвинения в жестокости — куча чепухи. Он руки на неё не поднимал. Но эта женщина была таким адом на колёсиках, что Бонни признал бы что угодно, лишь бы от неё освободиться. И дать ей сверх того сто тысяч обеспечения. Карла беспокоило это дело, потому что обвинения в жестокости смотрелись так чертовски глупо.

— Вот дьявол, — сказал я, — в «Гудке» такое не прозвучит.

— Карл говорил, он знает, что ты не сможешь рассказать правду об этой истории, но надеялся, что ты её пригасишь. Просто напишешь, что миссис Б. получила развод, и что уплачено обеспечение, не расписывая обвинения.

Я подумал о своём единственном за неделю настоящем материале, и о том, как тщательно я перечислил все обвинения, что выдвинула жена Бонни, и застонал при мысли, что придётся переписывать или резать статью. А резать придётся, теперь, когда я узнал факты.

— Чёртов Карл, — сказал я, — почему Рон не пришёл и не сказал мне об этом, пока я не написал статью и не отдал в набор?

— Он думал насчёт этого, док. А потом решил, что не хочет использовать дружбу с тобой, чтобы влиять на то, как ты подаёшь новости.

— Чёртов дурак, — сказал я. — Ему всего-то надо было перейти улицу.

— Но Карл сказал, что Бонни отличный парень, и что ему не повезёт, если ты перечислишь все те обвинения, ведь все они на самом деле неправда, и...

— Не дави, — прервал я. — Я изменю статью. Если Карл говорит, что дело обстоит так, я ему поверю. Я не могу сказать, что обвинения были ложны, но, по крайней мере, могу их опустить.

— Было бы здорово, док.

— Само собой. Ладно, налей мне ещё по одной, Смайли, и я пойду поправлю там, пока Пит не ушёл.

Я выпил ещё, ругая себя, что так сглупил и испортил единственный заслуживающий упоминания материал, но знал, что должен это сделать. Я не знал Бонни лично, разве что здоровался на улице, но Карла Тренхольма я знал достаточно хорошо, чтобы быть чертовски уверенным — если он говорит, что Бонни был прав, материал, каким я его написал, нечестен. И я достаточно хорошо знал Смайли, чтобы быть уверенным — он не исказил мне то, что на самом деле говорил Карл.

Так что я, ворча, поплёлся обратно через улицу и вверх по лестнице в редакцию «Гудка». Пит уже закреплял набор первой страницы.

Когда я сказал ему, что нам надо сделать, он ослабил крепления, и я обошёл машину так, чтобы снова прочесть статью, конечно, вверх ногами, поскольку шрифт всегда так читается.

Первый абзац можно оставить, как он есть, и это будет вся статья. Я сказал Питу убрать остальной набор в ящик, а сам подошёл к матрицам и набрал короткий заголовок «Бонни Получил Развод», вместо более длинного у старого материала. Передав строку Питу, я смотрел, как он меняет заголовки.

— В странице остаётся дыра дюймов в девять, — сказал он. — Что втыкаем туда?

Я вздохнул.

— Придётся ставить наполнитель, — ответил я. — Не на первой полосе, но нам нужно найти на четвёртой странице что-нибудь, что можно переместить на первую, а туда поставить девять дюймов наполнителя.

Я спустился к четвёртой странице и измерил длину материалов. Пит подошёл к стеллажу и зацепил там наполнителя. Единственным, что хоть немного приближалось к нужному размеру, была информация Клайда Эндрюса, банкира Кармел-Сити и светила местной баптистской церкви, о распродаже барахла, намеченной приходом на вечер вторника.

Материал был далеко не потрясающей важности, но зато примерно нужной длины, если переставить его с отступом. И в нём было много имён, и это означало, что многим людям, особенно Клайду Эндрюсу, понравится, если я перенесу его на первую страницу.

Так мы и сделали. Затем Пит переустановил его в набор первой страницы, пока я закрывал пробел на четвёртой странице наполнителем и закреплял набор обратно. К тому времени, как я покончил с четвёртой страницей, Пит ещё возился со своей распродажей, и на сей раз раз я дождался, пока он закончил первую страницу, чтобы мы могли пойти к Смайли вместе.

Я мыл руки и думал о той первой полосе. «Первая полоса»[1]. Тени Хекта и Макартура. Бедный Хорас Грили[2] вертится в гробу.

Теперь мне очень хотелось выпить.

Пит начал ковыряться в вёрстке, и я сказал ему, чтобы он не беспокоился. Может, покупатели и прочитают первую страницу, но я этого делать не собирался. А перевёрнутый заголовок или кривой абзац, пожалуй, её только улучшат.

Пит умылся, и мы заперли дверь. Для вечера четверга было всё ещё рано, чуть позже семи. Ме следовало этому радоваться, и я бы, наверное, радовался, будь у нас хороший номер. Что до только что свёрстанного нами, я задавался вопросом, доживёт ли он до утра.

У Смайли было ещё несколько клиентов, и он ждал их, а я был не в настроении ждать Смайли, так что я зашёл за барную стойку, взял бутылку «Старого Хендерсона» и два стакана и отнёс их за столик нам с Питом. Мы со Смайли достаточно знаем друг друга, так что я всегда могу обеспечить себя в любое удобное время, а с ним уладить потом.

Я налил нам с Питом. Мы выпили, и Пит сказал:

— Ну, вот и ещё неделя, док.

Я задумался, сколько раз он повторил это за те десять лет, что работает на меня, а потом задумался, сколько раз об этом уже думал, и это выходило...

— Сколько будет пятьдесят два на двадцать три, Пит? — спросил я.

— А? Чертовски много. А что?

Я посчитал сам.

— Пятьдесят на двадцать три — одна тысяча сто пятьдесят; и ещё дважды под двадцать три даёт сорок шесть. Пит, тысячу сто девяность шесть раз я сдавал эту газету в четверг вечером, и ни разу не было там по-настоящему большой, горячей новости.

— Тут не Чикаго, док. Чего вы ждёте, убийства?

— Люблю убийства, — ответил я.

Было бы забавно, скажи тут Пит: «Док, как вам сразу три за ночь?»

Но он, конечно, этого не говорил. В некотором смысле, однако, он сказал нечто ещё более забавное. Он произнёс:

— Но предположим, это был бы ваш друг? Скажем, ваш лучший друг. Карл Тренхольм. Хотели бы вы, чтобы его убили просто ради материала в «Гудке»?

— Конечно, нет, — сказал я. — Предпочтительно убить кого-то мне неизвестного, если такие вообще есть в Кармел-Сити. Пусть будет Иегуди.

— Что за Иегуди? — спросил Пит.

Я посмотрел на Пита, пытаясь понять, не шутит ли он, но это, очевидно, было не так, и я разъяснил:

— Человечек, которого там не было. Не помнишь стишок?

Пит засмеялся.

— Док, вы всё безумнее. Это опять «Алиса в Стране Чудес», как все те странные шутки, что вы цитируете, когда выпьете?

— На сей раз нет[3]. Но кто говорит, что я цитирую Льюиса Кэрролла, только когда выпью? Я могу цитировать его сейчас, а я едва ли начинал сегодня пить, ведь, как Чёрная Королева сказала Алисе: «Приходится пить изо всех сил, чтобы только остаться на том же месте!» Но слушай, я процитирую тебе действительно кое-что стоящее:

Пит встал.

— «Бармаглот» из «Алисы в Зазеркалье», — сказал он. — Вы, док, мне его не один, а все сто раз цитировали. Я, чёрт подери, сам его уже чуть не выучил. Но мне пора, док. Спасибо за выпивку.

— Ладно, Пит, но не забывай одну вещь.

— Что такое?

И я произнёс:

— Эй, док! — позвал меня Смайли из-за телефона, и я вспомнил, как слышал, что тот прозвонил минуту назад. — Тебя к телефону, док, — крикнул Смайли и засмеялся так, словно это было самое забавное, что случилось за долгое время.

Я встал и направился к телефону, по дороге пожелав Питу спокойной ночи.

Я поднял трубку, сказал «Алло» и получил такой же ответ. Затем там сказали: «Док?», а я ответил: «Да».

Тогда там сказали:

— Говорит Клайд Эндрюс, док. — Его голос звучал довольно спокойно. — Это убийство.

Пит, должно быть, уже в дверях; именно это пришло мне на ум первым делом.

— Секундочку, Клайд, — сказал я и, зажав рукой трубку, завопил: — Эй, Пит!

Тот уже стоял в дверях, но повернулся.

— Не уходи, — крикнул я ему через весь бар. — Срочный материал про убийство. Надо переделывать!

Я ощутил, как в баре Смайли внезапно повисла тишина. Разговор между двумя другими посетителями оборвался на полуслове, и оба повернулись ко мне. Пит, от дверей, повернулся ко мне. Смайли, с бутылкой в руке, повернулся ко мне и даже не улыбался. Собственно говоря, как только я опять отвернулся к телефону, бутылка выскользнула из рук Смайли и рухнула на пол с таким шумом, что я подпрыгнул и быстро зажал рукой рот, не давая выпрыгнуть из него сердцу. Бутылка, разбившаяся о пол, на какой-то миг прозвучала револьверным выстрелом.

Я подождал, пока не ощутил, что снова могу говорить, а затем убрал руку от микрофона трубки и спокойно — или почти спокойно — сказал:

— Хорошо, Клайд, продолжай.

— Ты же уже сдал номер в печать, док? — произнёс голос Клайда. — Должен был, потому что я пытался звонить сперва в редакцию, а там кто-то мне сказал, что раз тебя нет, ты у Смайли, но это значило, что ты уже…

— Всё в порядке, — сказал я. — Продолжай.

— Я знаю, док, это натуральное убийство — просить тебя изменить статью, когда ты уже почти подготовил газету и ушёл, но, понимаешь, та распродажа, которую мы хотели устроить во вторник, она отменилась. Ты ещё можешь грохнуть статью? Иначе многие прочитают об этом, придут во вторник в церковь и расстроятся.

— Конечно, Клайд, — сказал я. — Займусь этим.

Я повесил трубку. Я вернулся и сел обратно за столик. Я плеснул себе виски, а когда вернулся Пит, налил и ему.

Он спросил меня, кто звонил, и я рассказал.

Смайли и те два посетителя всё ещё пялились на меня, но я помалкивал, пока Смайли не позвал:

— Что случилось, док? Разве ты не говорил что-то про убийство?

— Я просто пошутил, Смайли, — сказал я. Он засмеялся.

Мы с Питом допили виски, и он сказал:

— Я знал, что-то будет неладно, раз мы так рано закончили. Теперь у нас опять на первой полосе дыра в девять дюймов. Что мы туда засунем?

— Будь я проклят, если знаю, — ответил я. — Но чёрт с ним со всем на сегодня. Зайду, когда ты займёшься этим утром, и что-нибудь придумаем.

— Это сейчас вы так говорите, док, — сказал Пит. — Но если вы не зайдёте ровно в восемь, что мне делать с той дырой в странице?

— Твоё неверие меня ужасает, Пит. Если я сказал, что зайду утром, то зайду. Возможно.

— А если нет?

Я вздохнул.

— Делай что хочешь.

Я знал, что, если я не зайду, Пит как-нибудь всё поправит. Перетащит что-нибудь с задней полосы, а её засыплет наполнителем или рекламой. Выйдет паршиво, потому что у нас уже есть один рекламный блок и чертовски много наполнителя; ну, тех заметочек, которые сообщают, сколько футов доски в секвойе и каковы современные темпы производства кефали в долине Евфрата. В малых дозах смотрится отлично, но когда насыпаешь целую колонку…

Пит сказал, что лучше он пойдёт, и на сей раз так и сделал. Я не без враждебности посмотрел, как он уходит. Пит Кори — хороший печатник, и я плачу ему почти столько, сколько беру сам. Возимся мы примерно одинаково по времени, но это мне нужно беспокоиться, если вдруг есть о чём, а так почти всегда и бывает.

Другие посетители Смайли ушли почти вслед за Питом, и я не хотел сидеть один за столиком, так что перебрался к бару.

— Смайли, — сказал я, — не хочешь купить газету?

— Хм-м? — И он засмеялся. — Шутишь, док. Её же напечатают не раньше полудня, а?

— Нет, — ответил я. — Лучше ждать всю будущую неделю. Следи за этим, Смайли. Но я имел в виду не это.

— Хм-м? О, ты имеешь в виду, хочу ли я купить твою газету. Вряд ли, док. Не думаю, что буду хорош в этом деле. Не выходит почему-то хорошо писать. Слушай, ты же говорил мне как-то, что Клайд Эндрюс хотел её у тебя купить. Почему бы не продать ему, раз ты хочешь её продать?

— Кто, чёрт возьми, сказал, что я хочу продать её? — спросил я. — Я просто спросил, не хочешь ли ты её купить.

Смайли выглядел озадаченным.

— Никогда не поймёшь, — сказал он, — серьёзен ты, док, или нет. Серьёзно, ты действительно хочешь продать её?

Хотел бы я это сам знать. Я медленно проговорил:

— Не знаю, Смайли. Прямо сейчас меня это чертовски искушает. Думаю, меня не тянет уйти, в основном, потому, что сперва мне хочется сделать один хороший выпуск. Просто один хороший выпуск за двадцать три года.

— Если ты продашь её, то что будешь делать?

— Полагаю, Смайли, я проведу остаток своих дней, не редактируя газету.

Смайли решил, что я опять шучу, и засмеялся.

Дверь открылась, и вошёл Эл Грейнджер. Я помахал ему бутылкой, и он подошёл к бару, где я стоял, а Смайли достал ещё один бокал и воду на запивку; Элу вечно нужно запить.

Эл Грейнджер — всего-навсего юный выскочка лет двадцати двух или трёх, но он один из немногих шахматистов в городе и ещё более немногих, кто понимает моё увлечение Льюисом Кэрроллом. Кроме того, он вполне себе тянет на Таинственного Обитателя Кармел-Сити. Не то чтобы для этого нужно быть таким уж таинственным.

— Привет, док, — сказал он. — Когда ещё раз сыграем в шахматы?

— Нет лучшего времени, чем настоящее, Эл. Здесь и сейчас?

Смайли держал под рукой набор шахмат для таких чокнутых, как мы с Элом Грейнджером и Карлом Тренхольмом. Он достал их и, как всегда, держал так, словно ожидал, будто они взорвутся у него в руках.

Эл покачал головой.

— Хотел бы я найти время. Надо идти домой кое-что сделать.

Я плеснул ему виски и немного пролил, пытаясь долить до краёв. Он медленно затряс головой.

— Белый Конь едет вниз по кочерге, — сказал он. — Того и гляди упадёт.

— Я только на второй линии, — ответил я. — Но ход будет удачный. Проскочу до четвёртой на паровозе, знаешь ли.

— Поторопись, док. Знаешь, сколько стоит дым от паровоза? Тысячу фунтов — одно колечко!

Смайли переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Чёрт возьми, о чём вы, ребята? — желал он знать.

Пытаться объяснять было бессмысленно. Я указал на него пальцем и проговорил:

— Взгляни-ка! Там сидит… Знаешь кто? Баобабочка! Она вся деревянная, а усики у нее зеленые и нежные, как молодые побеги! А ест она стружки и опилки.

— Смайли, — сказал Эл, — ты должен спросить его, что случится, если их не будет.

— Тогда я скажу, — ответил я, — что она, конечно, умрёт, а ты скажешь, что часто так бывает, а я скажу, что всегда.

Смайли снова посмотрел на нас, медленно покачал головой и сказал:

— Вы правда чокнутые.

Затем он отошёл вымыть и вытереть стаканы.

Эл Грейнджер ухмыльнулся мне.

— Какие планы на вечер, док? — спросил он. — Возможно, я смогу ускользнуть на пару партий. Ты будешь у себя наверху?

Я кивнул.

— Я как раз подумывал, не пойти ли домой, а там почитать книжку. И выпить ещё разок-другой. Если ты зайдёшь до полуночи, я буду достаточно трезв для игры. Во всяком случае, достаточно трезв, чтобы победить такого юного щенка, как ты.

Эту последнюю часть можно было сказать без проблем, ведь она была так очевидно ошибочна. За последний год Эл выигрывал у меня две партии из трёх.

Он усмехнулся и процитировал:

Ну, раз у Кэрролла был на то ответ, нашёлся и у меня:

— Может, у тебя там что-то и есть, док, — сказал Эл. — Но пропустим следующие строфы, чтобы ты сразу добрался до «Сосчитаешь ступень за ступенью!» Мне всё равно уже пора.

— Ещё по одной?

— Думаю, нет, пока не закончу работы. Ты можешь пить и думать разом. Надеюсь, в твоём возрасте мне это тоже удастся. Изо всех сил постараюсь забежать к тебе сыграть партию, но не ищи меня, если я не появлюсь к десяти, по крайней мере, к половине одиннадцатого. И спасибо за угощение.

Он вышел, и через окно забегаловки я разглядел, как он садится в свой блестящий кабриолет. Он сдавил клаксон и помахал мне в ответ, забираясь на сиденье.

Я взглянул на себя в зеркало на задней стенке бара и задумался, насколько старым меня считает Эл Грейнджер. «Надеюсь, в твоём возрасте мне это тоже удастся», в самом деле. Звучало так, словно он думал, что мне как минимум восемьдесят. Мне скоро исполнится пятьдесят три.

Но приходилось признать, что выгляжу я стариком, и волосы мои поседели. Я смотрел на себя в зеркало, и эта белизна слегка пугала. Нет, я был ещё не стар, но уже на пути. И я люблю жизнь настолько же, насколько она меня раздражает. Я не хочу стареть и не хочу умирать. Тем более, что не способен видеть впереди, как многие мои честные сограждане, вечную игру на арфе и выковыривание вшей из крыльев. Как и вечное копание угля, если уж на то пошло, хотя это в моём случае всё-таки вероятнее.

Вернулся Смайли. Он указал пальцем на дверь.

— Не нравится мне этот парень, док, — сказал он.

— Эл? Да нормальный парень. Может, молоко на губах слегка не обсохло. Ты предубеждён, потому что не знаешь, откуда он берёт деньги. Вдруг он завёл станок и сам их печатает? Если задуматься, у меня печатный станок есть. Не попробовать ли?

— Чёрт, да не в этом беда, док. Не моё дело, как он зарабатывает деньги и где их берёт, если не зарабатывает. Суть в том, как он говорит. Ты тоже говоришь безумно, но ты, ну, мило это делаешь. А когда он мне что-то говорит, ощущение, что он хочет заставить меня почувствовать себя тупым ублюдком. Может, я такой и есть, но…

Мне вдруг стало стыдно за всё, что я когда-либо сказал Смайли, заранее зная, что он не поймёт.

— Дело не в интеллекте, Смайли, — произнёс я. — Это просто вопрос образования. Выпьем, и мне пора бы идти.

Я налил ему на сей раз больше, чем себе. Эффект уже ощущался, и я не хотел слишком надираться, чтобы Эла Грейнджера ждала хорошая партия в шахматы, если он заглянет.

И я безо всяких причин сказал:

— Ты хороший парень, Смайли.

А он засмеялся и сказал:

— Ты тоже, док. Вопрос образования или нет, ты слегка того, но парень ты хороший.

А потом, поскольку мы оба смутились, заметив, что болтаем такое, я поймал себя на том, что смотрю поверх Смайли на календарь над барной стойкой. Это был обычный для таких мест календарь с почти слишком сладострастной обнажённой женщиной, отпечатанный братьями Бил.

Я заметил, что слегка нервничаю из-за того, что уставился на него, хотя выпил слишком мало, чтобы это как-то подействовало на голову. Прямо в тот момент, например, я думал о двух вещах разом. Часть моего мозга, к отвращению моему, упорно задавалась вопросом, смогу ли я убедить «Братьев Бил» давать объявление на четвёртую часть страницы вместо восьмой; я пытался подавить эту мысль, говоря себе, что сегодня вечером мне всё равно, кто и когда вообще будет помещать рекламу в «Гудке», но эта часть моего мозга продолжала спрашивать меня, почему, чёрт побери, я упустил шанс продать «Гудок» Клайду Эндрюсу, раз уж так к этому отношусь. Но другая часть моего сознания всё больше и больше раздражалась от картинки на календаре, и я сказал:

— Смайли, тебе надо убрать этот календарь. Он лжив. Таких женщин не бывает.

Он обернулся и тоже посмотрел на него.

— Думаю, ты прав, док; таких женщин не бывает. Но мечтать не вредно, а?

— Смайли, — сказал я, — если это не первая глубокая мысль, тобой сказанная, то уж точно самая глубокая. Ты прав. Более того, я разрешаю тебе оставить календарь.

Он засмеялся и отошёл протереть остальные стаканы, а я стоял там и удивлялся, почему не иду домой. Было ещё рано, не пробило и восьми. И я пока не хотел выпить. Но к тому времени, как приду домой, захочу.

Так что я достал бумажник и подозвал Смайли. Мы подсчитали, на сколько я отлил из бутылки, и я одобрил, а затем я купил ещё одну бутылку, полную кварту, а он завернул её мне.

Я вышел с бутылкой под мышкой и сказал: «Пока, Смайли», а он сказал: «Пока, док», так же небрежно, как обычно, как будто та ночь невнятной болтовни, что ещё не началась, была уже позади… Но позволим вещам идти своим чередом.

Дорога домой.

Всё равно нужно было идти мимо почты, так что я заглянул туда. Отделение, конечно, было закрыто, но вестибюль всегда оставляют открытым по вечерам, чтобы обладатели личных ящиков могли забирать оттуда почту.

Я забрал свои письма, среди которых не оказалось ничего важного, а затем, как всегда, задержался у доски объявлений, чтобы посмотреть вывешенные там бумаги и розыскные циркуляры.

Среди них было несколько новых, и я внимательно прочитал их, изучив фотографии. У меня хорошая память на лица, даже те, кого я видел только на картинке, и я всегда надеялся, что в один прекрасный день встречу в Кармел-Сити объявленного в розыск преступника и сделаю из этого материал в газету, даже если не получу награду.

Через несколько домов я миновал банк, и это напомнило мне о его президенте, Клайде Эндрюсе, который хотел купить у меня газету. Конечно, он не сам собирался её вести; у него был брат где-то в Огайо, работавший в газете, и он ей и займётся для Эндрюса, продай я её.

Определённо, меньше всего в этой идее мне нравилось то, что Эндрюс занимался политикой, и, если он будет контролировать «Гудок», тот поддержит его партию. Я, управляя «Гудком», поливал грязью обе партии, когда они того заслуживали, и каждую из них порой осыпал цветами, когда они, весьма редко, заслуживали этого. Быть может, я сумасшедший, как говорят другие вроде Смайли и Эла, но, думаю, газета должна вестись именно так, особенно если это единственная газета в городе.

Могу отметить, что это не лучший способ заработка. Он доставил мне немало друзей и подписчиков, но от подписчиков газета дохода не получает. Получает она его от рекламы, а большинство горожан достаточно влиятельных, чтобы давать рекламу, запускали руки в политику, и, по какой бы партии я не бил, я, скорее всего, терял тем самым ещё одно объявление.

Боюсь, эта политика также не способствовала моей подаче новостей. Лучший источник новостей — управление шерифа, а в тот момент шериф Рэнс Кейтс был едва ли не злейшим моим врагом. Кейтс честен, но к тому же он глуп, груб и полон расовых предрассудков; а расовые предрассудки, хоть и не играют большой роли в Кармел-Сити, одна из моих любимых мозолей. В своих колонках я не бил по Кейтсу ни до, ни после его избрания. Он оказался замешан лишь потому, что его оппонент, также далеко не интеллектуальный тяжеловес, за неделю до выборов закатился в кабак в Нилсвилле, где был арестован и обвинён в умышленном нападении и нанесении побоев. «Гудок» сообщил и об этом, а следовательно, нёс, должно быть, ответственность за избрание Рэнса Кейтса шерифом. Но Рэнс помнил лишь то, что я сказал про него, и едва ли хоть раз заговаривал со мной на улице. Что, должен прибавить, ничуть меня не заботило лично, но вынуждало получать все полицейские новости окольным путём.

Позади остались супермаркет, и «Братья Бил», и музыкальный магазин Дика, где я однажды купил скрипку, но забыл взять к ней инструкцию, а теперь за угол, и через улицу...

Дорога домой.

Быть может, я немного набрался, потому что в тот момент был совсем не так трезв, как потом. Но мой разум, ах, он пребывал в том восхитительном состоянии кристальной ясности центра и расплывчатости краёв, том состоянии, что постиг, но неспособен ни объяснить, ни определить любой каждый умеренно выпивающий, состоянии, когда даже Кармел-Сити кажется восхитительным, а его убогая политика и всё ей подобное — забавным.

Позади осталась аптека Папаши Хинкла на углу, где я пил газировку, когда был ребёнком, до того, как отправился в колледж, где сделал большую ошибку, став изучать журналистику. Позади магазин кормов Горхэма, где я работал старшеклассником на каникулах. Позади — театр Бижу. Позади — похоронная контора Хэнка Грибера, через которую прошли оба мои родителя, соответственно пятнадцать и двенадцать лет назад.

На углу у здания суда, где всё ещё горел свет в кабинете шерифа Кейтса, я так развеселился, что за тысячу долларов или вроде того зашёл бы поболтать с ним. Но рядом не было никого, кто бы предложил бы мне тысячу долларов.

Прочь из торгового квартала, мимо дома, где жила Элси Минтон, где она умерла, когда мы были помолвлены двадцать пять лет назад.

Мимо дома, где жил Элмер Конклин, когда я купил у него «Гудок». Мимо церкви, куда я ребёнком ходил в воскресную школу и выиграл однажды приз за заучивание стихов из Библии.

Мимо моего прошлого, слегка петляя, к дому, в котором я был зачат и рождён.

Нет, я не прожил в нём пятьдесят три года. Мои родители продали его и перебрались в дом побольше, когда мне было девять, и там родилась моя сестра, которая теперь замужем и живёт во Флориде. Я выкупил его обратно двенадцать лет назад, когда тот оказался выставлен за продажу за умеренную цену. Это коттедж всего в три комнаты, не слишком большой для человека, живущего там в одиночку, если он любит жить один, а я люблю.

О, людей я тоже люблю. Мне нравится, когда кто-нибудь заходить поговорить, или сыграть в шахматы, или выпить, или всё сразу. Нравится пару раз в неделю сидеть час-другой у Смайли или в какой-нибудь ещё закусочной. Нравится иногда сыграть в покер.

Но вечерами я всему предпочту книги. Две стены моей гостиной уставлены ими, они перетекают в шкафы в моей спальне, и у меня даже в ванной есть полка. Да о чём я? По-моему, ванная комната без книжной полки так же неполна, как и без туалета.

И это хорошие книги. Нет, я не буду одинок сегодня вечером, даже если Эл Грейнджер не заглянет сыграть в шахматы. Как я могу быть одинок с бутылкой в кармане и ожидающей меня хорошей компанией? Ведь читать книгу — почти так же хорошо, как слушать человека, её написавшего и сидящего перед тобой. В чём-то даже лучше, ведь с ним не надо быть вежливым. Можно заткнуть его в любой момент, как захочется, и выбрать кого-нибудь другого. И снять ботинки, и положить ноги на стол. Можно выпить и читать, пока не позабудешь всё на свете кроме того, что прочитал; можно забыть, кто ты, и тот факт, что газета мельничным жерновом висит на твоей шее, весь день и каждый день, пока ты не удаляешься домой, в святилище и беззаботность.

Дорога домой.

И так до угла Кэмбелл-стрит, и до поворота туда.

Прохладный июньский вечер и ночной воздух почти полностью отрезвили меня за те девять кварталов, что я прошёл от Смайли.

Поворот за угол, и я увидел, что в прихожей моего дома горит свет. Я ускорил шаг, слегка озадаченный. Я знал, что не оставлял его, уходя на работу утром. А если бы оставил, то его потушила бы миссис Карр, уборщица, которая приходит каждый вечер часа на два поддерживать в доме порядок.

Мне пришло в голову, что, возможно, Эл Грейнджер покончил с делами и пришёл так рано, но нет, Эл не пришёл бы пешком, а машины рядом припарковано не было.

Это могло бы стать загадкой, но не стало ей.

Когда я вошёл, там была миссис Карр, надевавшая шляпу перед зеркалом в дверце шкафа.

— Я как раз ухожу, мистер Стэгер, — сказала она. — Я не смогла прийти сегодня днём, так что зашла убраться вечером и только что закончила.

— Отлично, — сказал я. — Кстати, на дворе вьюга.

— Что?

— Вьюга. Метель. — Я поднял пакет с бутылкой. — Так что, быть можем, вам лучше немного перекусить со мной перед уходом домой, как думаете?

Она засмеялась.

— Спасибо, мистер Стэгер. Обязательно. У меня был довольно тяжёлый день, и это недурная мысль. Принесу стаканы.

Я убрал шляпу в шкаф и проследовал за ней на кухню.

— Трудный день? — спросил я. — Надеюсь, никаких бед.

— Ну, ничего такого уж серьёзного. Мой муж, он, знаете, работает на фабрике фейерверков у Бонни, обжёгся из-за несчастного случая, который у них там сегодня был, и его отвезли домой. Ничего серьёзного, ожог второй степени, так сказал доктор, но он сильно болел, и я подумала, что лучше останусь с ним после обеда, а потом он, наконец, пошёл спать, так что я побежала сюда, и, боюсь, наводила у вас порядок довольно быстро и не особо хорошо.

— Мне кажется, всё безупречно, — сказал я. Я откупоривал бутылку, а она доставала нам стаканы. — Надеюсь, с ним всё будет в порядке, миссис Карр. Но если вы хотите какое-то время не приходить...

— О нет, я могу приходить как раньше. Он будет дома всего несколько дней, но сегодня его привезли в два часа, как раз когда я собиралась идти сюда, и этого достаточно, спасибо.

Мы коснулись стаканов, и я осушил свой, пока она выпила едва ли половину.

— О, вам звонили час назад, — сказала она. — Сразу как я пришла.

— Узнали, кто это был?

— Он не сказал мне, просто заметил, что это неважно.

Я с грустью покачал головой.

— В этом, миссис Карр, одно из главных заблуждений человеческого ума. В представлении, что вещи можно произвольно делить на важные и несущественные. Как кто-либо способен решить, важен или нет некий факт, если он не знает о нём всё; а нет никого, кто знал бы о чём-либо всё.

Она улыбнулась, но слегка неопределённо, и я решил спустить её на землю.

— Что бы вы назвали важным, миссис Карр? — сказал я.

Она склонила голову набок и серьёзно задумалась.

— Ну, работа ведь важна?

— Нет, — ответил я. — Ставлю вам ноль баллов. Работа — лишь средство для достижения цели. Мы работаем, чтобы иметь возможность делать важные вещи, те, что мы хотим делать. Делать то, что мы хотим, — вот что важно, если важно хоть что-то.

— Звучит занятно, но, возможно, вы правы. Ну, в любом случае, этот человек, который звонил, сказал, что позвонит или зайдёт попозже. Я сказала ему, что вас, наверное, не будет дома раньше восьми-девяти.

Она допила и отказалась повторить на бис. Я проводил её до дверей, сказав, что рад был бы отвезти её домой, но у меня на машине спустились две шины. Я обнаружил это утром, когда собирался ехать на работу. Одну я мог бы, задержавшись, починить, но две обескуражили меня; я решил оставить машину в гараже до субботы, когда у меня будет много времени. Кроме того, я ведь знаю, что должен ходить на работу и обратно пешком, но не делаю этого, пока моя машина в рабочем состоянии. Однако ради миссис Карр теперь я жалел, что не починил шины.

— Тут всего пара кварталов, мистер Стэгер, — сказала она. — Я бы не подумала беспокоить вас, даже если бы машина была на ходу. Доброй ночи.

— О, минуточку, миссис Карр. В каком отделении у Бонни работает ваш муж?

— В отделении римских свечей.

И это заставило меня на мгновение забыть, к чему я задал этот вопрос.

— Отделение римских свечей! — сказал я. — Чудесная фраза; мне она нравится. Если я продам газету, провалиться мне, если на следующий же день я не приду к Бонни. Хотел бы я работать в отделении римских свечей. Ваш муж — счастливец.

— Всё шутите, мистер Стэгер. Но вы в самом деле думаете продавать газету?

— И весьма напряжённо. — И тут я вспомнил. — У меня нет никакого материала про несчастный случай у Бонни, я даже не слышал о нём. И мне очень нужна статья на первую полосу. Вы знаете детали произошедшего? Кто-нибудь ещё пострадал?

Она уже спускалась с крыльца, но повернулась и подошла ближе к двери.

— Ох, прошу вас, — сказала она, — не пишите об этом в газету. Ничего важного; пострадал только мой муж, и он говорит, что это его вина. А мистеру Бонни не понравится, если это будет в газете; у него и так хватает проблем, как набрать столько людей, сколько ему нужно в горячий сезон перед Четвёртым, а так много людей боятся работать с порохом и взрывчатыми веществами. Джорджа, должно быть, уволят, если про это напишут в газете, а ему нужна работа.

Я вздохнул; всё это казалось неплохой идеей. Я заверил её, что писать об этом ничего не буду. А если пострадал только Джордж Карр, и никаких деталей у меня нет, вся история не займёт и дюйма.

И всё же мне бы очень хотелось напечатать ту прекрасную фразу, «отделение римских свечей».

Я вернулся в дом и запер дверь. Я устроился поудобнее, сняв пиджак и ослабив галстук, затем взял бутылку виски и стакан и поставил их на журнальный столик у дивана.

Я ещё не снял ни галстука, ни туфель; приятнее делать это постепенно, когда всё больше и больше расслабляешься.

Выбрав несколько книг, я разложил их в пределах досягаемости, налил себе выпить, уселся и открыл одну из книг.

В дверь позвонили.

Рано же, подумалось мне, пришёл Эл Грейнджер. Я подошёл к двери и открыл её. Там стоял человек, поднимавший руку позвонить вновь. Но то был не Эл; этого человека я никогда прежде не видел.

Он был невысок, примерно с меня ростом, но, раздаваясь вширь, казался даже ниже. Прежде всего на его лице выдавался нос; длинный, тонкий, заострённый, гротескно не сочетавшийся с пухлым телом. Свет, падавший из-за моей спины, отражался мерцающими точками в его глазах, придавая им кошачий блеск. Однако в нём не было ничего зловещего. Пухлому коротышке невозможно выглядеть зловеще, как ни падай свет ему в глаза.

— Вы доктор Стэгер? — спросил он.

— Док Стэгер, — поправил я. — Но не доктор медицины. Если вам нужен медик, один живёт в четырёх дверях к западу.

Он улыбнулся, весьма мило.

— Мне известно, что вы не медик, доктор. Доктор философии, Бергойн-колледж, тысяча девятьсот двадцать второй год, полагаю. Автор «Льюиса Кэрролла в Зазеркалье» и «Чёрной Королевы и Белой Королевы».

Я был поражён. Не тем, что он знал мой колледж и год выпуска с отличием; потрясало остальное. «Льюис Кэрролл в Зазеркалье», исследование на дюжину страниц, было отпечатано восемнадцать лет назад едва ли сотней экземпляров. Если один из них существовал где-либо за пределами моей собственной библиотеки, я был бы сильно удивлён. А «Чёрная Королева и Белая Королева» была журнальной статьёй, появившийся по меньшей мере двенадцать лет назад в издании, малоизвестном и тогда, а теперь, когда оно давно перестало выходить, и вовсе забытом.

— Да, — сказал я. — Но не могу представить, откуда вам это известно, мистер...

— Смит, — серьёзно проговорил он. А затем усмехнулся. — А зовут меня Иегуди.

— Нет! — произнёс я.

— Да. Видите ли, доктор Стэгер, меня назвали сорок лет назад, когда имя Иегуди, хотя и малораспространённое, ещё не получило того комического оттенка, который имеет сегодня. Мои родители не догадывались, каким забавным оно станет и как особенно нелепо будет смотреться в сочетании с фамилией Смит. Знай они, с какими трудностями я ныне сталкиваюсь, убеждая людей, что не разыгрываю их, называя своё имя... — Он печально рассмеялся. — Я всегда ношу с собой визитки.

Он протянул мне одну. На ней было написано:

Не было ни адреса, ни иных сведений. Тем не менее, я решил сохранить эту карточку и убрал её в карман, а не вернул обратно.

— Знаете, некоторых людей зовут Иегуди, — сказал он. — Есть Иегуди Менухин[4], скрипач. И есть...

— Прекратите, пожалуйста, — прервал я. — Вы убеждаете в правдоподобии этого факта. Мне больше нравилось обратное.

Он улыбнулся.

— Тогда я не ошибся в вас, доктор. Вы когда-нибудь слышали о «Стрижающих мечах»?

— Во множественном числе? Нет. Конечно, в «Бармаглоте»:

— Но Бог мой! Зачем мы говорим о стрижающих мечах у двери? Заходите. У меня есть бутылка, и я надеюсь и полагаю, что нелепо спрашивать человека, говорящего о стрижающих мечах, пьёт ли он.

Я отступил в сторону, и он вошёл.

— Садитесь где угодно, — сказал я. — Принесу ещё один стакан. Вам смешать или запьёте?

Он покачал головой, и я отправился на кухню за новым стаканом. Вернувшись, я наполнил его и передал гостю. Тот уже устроился поудобнее в мягком кресле.

Я вновь сел на диван и поднял свой стакан, сказав:

— Несомненно, тост за него. За Чарльза Лютвиджа Доджсона, известного в Стране Чудес под именем Льюиса Кэрролла.

— Вы уверены, доктор? — тихо произнёс он.

— В чём?

— В фразеологии вашего тоска. Я бы сформулировал так: За Льюиса Кэрролла, скрывавшегося за мнимой личностью Чарльза Лютвиджа Доджсона, почтенного оксфордского дона[5].

Я ощутил смутное разочарование. Это ещё одна, даже ещё более нелепая теория, Бэкона-как-настоящего-Шекспира? Истрически сложилось так, что не могло быть никаких сомнений в том, что преподобный Доджсон создал под именем Льюиса Кэрролла «Алису в Стране Чудес» и её продолжение.

Но главным в тот момент было напиться. Так что я торжественно произнёс:

— Во избежание любых трудностей, фактических или семантических, мистер Смит, выпьем за автора книг об Алисе.

Он склонил голову с серьёзностью, не уступавшей моей, затем откинул её назад и выпил до дна. Я немного запоздал, удивившись — и восхитившись — его манерой пить. Я никогда не видел подобного. Стакан внезапно замер в добрых трёх дюймах от его рта. А виски текло внутрь, не проливая ни капли. Я и раньше видел, как люди забрасывают его в рот, но не с такой небрежной точностью и не с такого большого расстояния.

Своё я выпил более прозаичным способом, но решил попробовать его систему как-нибудь наедине и с полотенцем или носовым платком наготове.

Вновь наполнив стаканы, я сказал:

— И что теперь? Мы спорим о личности Льюиса Кэрролла?

— Давайте начнём с этого, — произнёс он. — Собственно говоря, давайте отложим этот вопрос, пока я не смогу представить вам определённое доказательство того, во что мы верим, точнее, в чём мы уверены.

— Мы?

— «Стрижающие мечи». Организация. И, должен добавить, весьма небольшая организация.

— Почитателей Льюиса Кэрролла?

Он подался вперёд.

— Да, конечно. Любой грамотный и наделённый воображением человек почитает Льюиса Кэрролла. Но не только это. У нас есть тайна. Довольно эзотерическая.

— Касательно личности Льюиса Кэрролла? Вы имеете в виду, что верите, как некоторые верят или верили в пьесы Шекспира, написанные Фрэнсисом Бэконом, что не Чарльз Лютвидж Доджсон, а кто-то иной написал книги об Алисе?

Я надеялся, что он скажет «Нет».

Он сказал:

— Нет. Мы верим, что это Доджсон. Сколь много вам о нём известно, доктор?

— Он родился в тысяча восемьсот тридцать втором, — сказал я, — и умер незадолго до окончания столетия, в девяносто восьмом или девятом. Это был оксфордский дон, математик. Он написал несколько математических трактатов. Он любил и сочинял акростихи и другие загадки и задачи. Он так и не женился, но обожал детей, и лучшие его книги созданы для них. По крайней мере, он думал, что пишет только для детей; в действительности, «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье», будучи очень привлекательны для детей, литература взрослая — и великая. Мне продолжать?

— Вне всякого сомнения.

— Он также был способен создать и создал несколько почти невероятно плохих произведений. Должен быть принят закон, запрещающий издание томов Полного собрание сочинений Льюиса Кэрролла. Его следует помнить за то великое, что он написал, а плохое зарыть с его останками. Хотя признаю, что даже в плохих произведениях встречаются порой отблески. В «Сильвии и Бруно»[6] есть моменты, которые едва ли не стоят того, чтобы прочесть их, продравшись через тысячи скудных слов. И есть случайные хорошие строки или строфы даже в худших стихотворениях. Возьмём первые три строки «Чертога лжи и чуши»[7]:

— Конечно, ему следовало остановиться на этом, а не добавлять полтора-два десятка дурных терцетов. Но «мошек мраморный мирок» великолепен.

Тот кивнул.

— Выпьем за это.

Мы выпили за это.

— Продолжайте, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Я только что осознал, что легко могу делать это часами. Могу процитировать каждую строчку стихов в книгах об Алисе и большую часть «Охоты на Снарка». Но я надеюсь и предполагаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мою лекцию о Льюисе Кэрролле. Мои сведения о нём довольно подробны, но вполне ортодоксальны. Полагаю, что ваши не таковы, и хотел бы услышать их.

Я наполнил наши стаканы.

— Вполне верно, доктор, — медленно кивнул он. — Должен сказать, наши сведения в высшей степени неортодоксальны. Думаю, ваши образование и склад ума позволят их постичь и поверить в них, увидев доказательства. Более ординарному уму они показались бы чистой фантазией.

С каждой минутой всё лучше и лучше.

— Только не останавливайтесь, — сказал я.

— Очень хорошо. Но, прежде чем продолжить, должен предупредить вас, доктор, кое-о-чём. Эти сведения также чрезвычайно опасны. Я говорю не легкомысленно и не метафорически. Я имею в виду, что они представляют серьёзную, смертельную опасность.

— Это, — сказал я, — чудесно.

Он сидел там, играл со своим стаканом, в котором плескалась всё ещё третья порция, и не смотрел на меня. Я изучал его лицо. Интересное лицо. Тот длинный, тонкий, заострённый нос, настолько несочетавшийся с его телосложением, что его можно было бы принять за нос подлинного Сирано де Бержерака[8]. И теперь, в ярком свете, я мог заметить глубокие морщинки вокруг его мясистого рта. Поначалу я предположил бы, что ему тридцать лет, а не сорок, как он утверждал; теперь, изучив его лицо вблизи, я видел, что он не преувеличивал свой возраст. Нужно долго смеяться, чтобы вытравить такие борозды.

Но сейчас он не смеялся. Он выглядел смертельно серьёзным — и совсем не выглядел безумным. Но произнёс нечто, звучавшее безумно. Он сказал:

— Доктор, вам никогда не приходило в голову, что фантазии Льюиса Кэрролла — вовсе не фантазии?

— Вы имеете в виду, — спросил я, — что фантазия часто ближе к фундаментальной истине, чем так называемая реалистическая литература?

— Нет. Я имею в виду, что они буквально, действительно истинны. Что это вовсе не вымысел, что они нечто сообщают.

Я уставился на него.

— Если вы так полагаете, тогда кем или чем, по-вашему, был Льюис Кэрролл?

Он слабо улыбнулся, совсем невесёлой улыбкой.

— Если вы действительно хотите знать и не боитесь, — сказал он, — сегодня вечером сможете узнать. Будет собрание, недалеко отсюда. Придёте?

— Могу я быть откровенным?

— Естественно.

— Думаю, это безумно, — сказал я, — но только попробуйте меня удержать.

— Несмотря на то, что существует опасность?

Конечно, я пойду, опасно это или нет. Но, возможно, его настойчивые предупреждения можно использовать, чтобы вытянуть из него еще что-нибудь. Поэтому я сказал:

— Могу я спросить, какого рода эта опасность?

Он как будто поколебался, а затем извлёк бумажник и вынул из его внутреннего отделения газетную вырезку примерно на три абзаца и протянул мне.

Я прочёл её и узнал шрифт и набор; вырезка была из «Бриджпортского Аргуса». И я вспомнил, что читал это пару недель назад. Я подумывал вырезать её на обмен, но затем решил этого не делать несмотря на то, что заголовок заинтересовал меня. Он гласил:

Фактов было мало, и они были просты. Человек по имени Колин Хоукс, живший отшельником неподалёку от Бриджпорта, был найден мёртвым на лесной тропе. Горло мужчины было разорвано, и, по мнению полиции, на него напала большая и злобная собака. Но репортёр, написавший статью, допускал возможность, что раны мог нанести волк, или даже пантера либо леопард, сбежавшие из цирка или зоопарка.

Я снова сложил вырезку и вернул её Смиту. Конечно, это ничего не значило. Такие истории легко найти, если поискать. Человек по имени Чарльз Форт[9] нашёл их тысячи и поместил в четыре написанные им книги, стоявшие у меня на полках.

Конкретно эта была менее загадочна, чем большинство из них. Собственно говорят, тут вовсе не было никакой подлинной тайны; несомненно, убийство совершила некая злобная собака.

И всё же что-то покалывало у меня в затылке.

Конечно, это был заголовок, а не статья. Забавно, что может сделать с вами слово «неизвестный» и вызванные им мысли. Если бы статья была озаглавлена «Человек убит злобной собакой», или львом, или крокодилом, или любым другим определённым существом, каким бы злобным и опасным оно ни было, в этом не было бы ничего пугающего.

Но «неизвестное чудовище»... Ну, если у вас такое же воображение, как у меня, думаю, вы поймёте. А если нет, то и не смогу объяснить.

Я взглянул на Иегуди Смита как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова, будто фокусник, втягивает в себя виски. Я вернул ему вырезку и опять наполнил наши стаканы.

— Интересный материал, — сказал я. — Но где связь?

— Наше последнее собрание было в Бриджпорте. Это всё, что я могу вам сообщить. В смысле, об этом. Вы спросили, в чём заключается опасность; поэтому я и показал это вам. И пока ещё не поздно сказть «нет». И не будет поздно, пока мы туда не доберёмся.

— Куда?

— Всего в нескольких милях отсюда. У меня есть указания, как добраться до дома на дороге, именуемой Дартаун-Пайк. У меня есть машина.

— У меня тоже, — некстати сказал я, — но колёса спустились. Сразу два.

Я задумался про Дартаун-Пайк.

— Вы, случайно, направляетесь не в дом, известный как «Тот самый Уэнтворт»? — произнёс я.

— Да, так он именуется. Вам он известен?

Будь я совершенно трезв, я бы там же и тогда же увидел, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Унюхал бы ложь. Или кровь.

— Нам придётся взять свечи или фонари, — сказал я. — Этот дом пустует с тех пор, как я был ребёнком. Мы прозвали его домом с привидениями. Поэтому вы его и выбрали?

— Да, конечно.

— И ваша группа собирается там сегодня вечером?

Он кивнул.

— В час ночи, если быть точным. Вы уверены, что не боитесь?

Бог мой, конечно, я боялся. Кто бы не боялся после той вырезки, которую он только что показал мне?

Так что я ухмыльнулся ему и сказал:

— Конечно, я боюсь. Но просто постарайтесь держать меня подальше.

И тут меня осенило. Если я собирался в час ночи в дом с привидениями, чтобы поохотиться на Бармаглотов, попытаться вызвать дух Льюиса Кэрролла или сделать что-нибудь ещё столь же разумное, не помешает иметь рядом кого-то знакомого. И если Эл Грейнджер заглянет, надо уточнить, не заинтересуется ли он. Конечно, он — фанат Кэрролла, но остальное было мне неизвестно.

— Один вопрос, мистер Смит, — сказал я. — Один мой юный друг может скоро зайти сыграть в шахматы. Насколько эксклюзивно это предложение? Я имею в виду, ничего страшного, если он тоже пойдёт, если захочет?

— Вы полагаете, он достаточно квалифицирован?

— Зависит от того, что считать квалификацией, — ответил я. — Навскидку я бы сказал, что надо быть поклонником Льюиса Кэрролла и немного не в себе. Или, если подумать, это одна и та же квалификация?

Он засмеялся.

— Они немногим отличаются. Но расскажите мне что-нибудь о вашем друге. Вы сказали: «молодой друг»; насколько он молод?

— Ему года двадцать три. Недавно из колледжа. Хороший литературный вкус и образование, то есть, он знает и любит Кэрролла. Может цитировать почти столько же, сколько я. Играет в шахматы, если это относится к квалификации, но мне кажется, что да. Доджсон не только играл в шахматы, но и выстроил «Алису в Зазеркалье» на шахматной партии. Зовут его, если это важно, Эл Грейнджер.

— И он захочет пойти?

— Честно говоря, — признал я, — под этим углом я вопрос не рассматривал.

— Надеюсь, он пойдёт, — сказал Смит, — и если он поклонник Кэрролла, я буду рад знакомству. Но, если он пойдёт, обещаете ли вы молчать обо всём, рассказанном мною вам, по крайней мере, пока я не буду способен составить о нём хотя бы некоторое мнение? В самом деле, было бы почти беспрецедентным взять на себя смелость самолично пригласить кого-либо на столь важное собрание, как сегодняшнее. Вы приглашены, поскольку мы многое о вас знаем. За ваше приглашение проголосовали, и, могу сообщить, что сделано это было единогласно.

Я вспомнил, что он знаком с двумя забытыми трудами о Льюисе Кэрролле, мной написанными, и не усомнился, что он — или они, если он в самом деле представляет группу — кое-что обо мне знает.

— Но, если у меня будет возможность встретиться с ним, — произнёс он, — и убедиться, что он действительно подходит, я могу рискнуть спросить его. Можете ли вы ещё что-нибудь о нём рассказать? Например, чем он зарабатывает на жизнь?

На это ответить было трудно.

— Ну, он пишет пьесы, — сказал я. — Но не думаю, что он живёт на это; собственно говоря, не уверен, продал ли он хоть одну. Он в своём роде загадка Кармел-Сити. Живет тут с рождения, не считая учёбы в колледже, но никто не знает, откуда у него берутся деньги. У него шикарная машина и собственный дом, где он жил с матерью, умершей несколько лет назад, и, кажется, денег на расходы ему хватает, но никто не знает, откуда они. — Я ухмыльнулся. — И это чертовски раздражает весь Кармел-Сити. Сами знаете эти маленькие городки.

Он кивнул.

— Разве не логично было бы предположить, что он унаследовал деньги?

— В каком-то смысле, да. Но это не слишком правдоподобно. Его мать всю жизнь трудилась модисткой, но так и не обзавелась собственным магазином. Весь город, помнится, задавался вопросом, на какие заработки ей удалось купить собственный дом и послать сына в колледж. Но она не могла заработать достаточно, чтобы сделать всё это, ещё и оставив ему достаточно денег, чтобы поддерживать его праздность. Ну, может, писание пьес и не праздность, но оно не вознаграждается, если за несколько лет их не продал. — Я пожал плечами. — Но, вероятно, никакой тайны тут нет. Должно быть, у неё был доход от сделанных мужем инвестиций, а Эл или унаследовал доход, или получил сам капитал. Возможно, он не говорит о своих делах, потому что любит выглядеть загадочным.

— Его отец был богат?

— Отец умер до его рождения — и до того, как миссис Грейнджер переехала в Кармел-Сити. Так что его отца тут никто не знал. И, думаю, это всё, что я могу рассказать вам об Эле, не считая того, что он почти всегда обыгрывает меня в шахматы, и что я надеюсь, что вам удастся с ним повидаться.

Смит кивнул.

— Если он придёт, посмотрим.

Он взглянул на свой пустой стакан, я понял намёк и наполнил оба. Вновь я, заворожённый, наблюдал за его невероятным способом пить. Могу поклясться, что на сей раз стакан не приблизился к его губам и на шесть дюймов. Несомненно, это был фокус, которому я могу научиться. Хотя бы затем, что вкус виски мне не нравится в той же степени, в какой радует его воздействие. При его способе пить, похоже, у него не было ни малейшей возможности ощутить вкус напитка. Тот был там, в стакане, а затем исчезал. Кадык, похоже, не работал, и если он говорил в тот момент, когда пил, то слова едва ли прерывались.

Зазвонил телефон. Я извинился и поднял трубку.

— Док, — произнёс голос Клайда Эндрюса, — это Клайд Эндрюс.

— Ладно, — сказал я, — полагаю, ты понимаешь, что сорвал мой еженедельный выпуск, сняв материал с первой полосы. Что отменяется на сей раз?

— Прости, док, если в самом деле создал тебе проблемы, но распродажа отменилась, и я подумал, что ты не захочешь публиковать про это и подводить людей, чтобы они...

— Конечно, — прервал я. Мне не терпелось вернуться к беседе с Иегуди Смитом. — Всё в порядке, Клайд. Но что ты хочешь сейчас?

— Узнать, решил ли ты, хочешь ли ты продавать «Гудок» или нет.

На мгновение я необоснованно разозлился.

— Чёрт возьми, Клайд, — сказал я, — ты прерываешь единственный по-настоящему интересный для меня разговор за много лет, чтобы спросить меня о том, что мы обсуждаем уже не первый месяц? Я не знаю. Я хочу и не хочу его продавать.

— Прости, что перебиваю, док, но я только что получил заказное письмо от брата из Огайо. Он получил предложение на Западе. Говорит, что предпочтёт Кармел-Сити, если, конечно, ты решишь продать мне «Гудок». Но то предложение ему надо принять в течение завтрашнего дня или никогда. Как видишь, всё поменялось, док. Мне надо знать немедленно. Не сегодня же вечером, конечно, такой спешки нет. Но я хотел бы узнать в течение завтрашнего дня, так что подумал, что лучше позвоню тебе, чтобы ты смог начать решать.

Я кивнул, но потом понял, что ему не видно, как я киваю, поэтому сказал:

— Хорошо, Клайд, я понял. Извини, что не подумал. Ладно, дам тебе знать завтра утром. Так или иначе. Окей?

— Отлично, — сказал он. — Времени хватит. О, кстати, есть для тебя новость, если не слишком поздно её вставить. Или ты уже знаешь?

— Что знаю?

— Про сбежавшего маньяка. Детали мне неизвестны, но мой друг только что приехал из Нилсвилла и говорит, что останавливают машины на дорогах в обе стороны от окружной психушки. Думаю, можешь позвонить туда и узнать детали.

— Спасибо, Клайд, — сказал я.

Я повесил трубку обратно и посмотрел на Иегуди Смита. Я дивился, как, учитывая все рассказанные им невероятности, я ещё не догадался.

Я испытывал адское разочарование. Ох, не то чтобы я действительно поверил в «Стрижающие мечи», или что мы отправляемся в дом с привидениями мысленно вызывать Бармаглота, или ещё там что-нибудь делать.

Но даже думать об этом было захватывающе, как волнуешься от шахматной партии, даже зная, что короли и ферзи на доске не существуют в реальности, и когда слон поражает коня, не проливается настоящей крови. Думаю, именно такое, замещающего типа, волнение испытывал я от обещаний Иегуди Смита. Или, может, лучше сравнить это с чтением увлекательной книжки, которая, вне всякого сомнения, не соответствует действительности, но в неё можно верить, покуда не дойдёшь до последней страницы.

Теперь не было даже этого. Напротив меня, как я с горьким разочарованием осознал, был всего лишь человек, сбежавший из сумасшедшего дома. Иегуди, маленький человечек, который мысленно был не здесь.

Самое смешное, что он мне всё ещё нравился. Милый парень, с которым я только что провёл очаровательные полчаса. Меня удручало, что нужно передать его в руки санитаров и вернуть туда, откуда он явился.

Что ж, подумалось мне, это по крайней мере даст новость, которая заполнит дыру в девять дюймов на первой странице «Гудка».

— Надеюсь, этот звонок никак не нарушает наших планов, доктор, — сказал он.

Звонок нарушил что-то много большее, но, конечно, я не мог ему сказать это, также как не мог сказать по телефону Клайду Эндрюсу, в присутствии Смита, чтобы он позвонил в лечебницу и попросил их заглянуть ко мне домой, если они хотят забрать свой экземпляр.

Так что я покачал головой, пытаясь сообразить, как выйти из дома и позвонить от соседей.

Я встал. Возможно, я был пьян сильнее, чем казалось, потому что с трудом удержал равновесие. Я помню, каким кристально ясным казался мне мой разум, но, конечно, ничто не кажется более кристально ясным, чем призма, позволяющая видеть за углом.

— Нет, звонок не помешает нашим планам, — сказал я, — разве что на несколько минут. Мне нужно оставить сообщение соседу. Простите и выпейте ещё виски.

Я отправился в кухню, а оттуда в черноту ночи. По обеим сторонам от меня в домах горели огни, и я задумался, кого из соседей побеспокоить. А затем задумался, зачем я вообще так спешу беспокоить кого-то из них.

Конечно, подумалось мне, человек, именующий себя Иегуди Смитом, не опасен. И, безумен он или нет, но это самый интересный человек, встреченный мной за многие годы. Похоже, он знал что-то про Льюиса Кэрролла. И я снова вспомнил, что он знал о моей забытой брошюре и столь же забытой журнальной статье. Как?

Итак, если пораскинуть мозгами, почему бы мне не отложить звонок еще на час-другой, а пока расслабиться и развлечься? Теперь, пережив первое разочарование от известия, что он безумен, почему бы не счесть обсуждение его бреда почти столь же интересным, как если бы всё это существовало на самом деле.

По-другому интересным, само собой. Мне часто думалось, что хорошо бы как-нибудь поговорить с параноиком о его заблуждениях, ни споря с ним, ни соглашаясь, а просто пытаясь выяснить, что им движет.

А вечер только начинался; было не раньше половины девятого, так что соседи не лягут спать, по меньшей мере, ещё часа два.

Так зачем так торопиться звонить? И я не стал торопиться.

Конечно, мне пришлось убить снаружи кучу времени, чтобы можно было поверить, что я действительно сходил к соседу оставить сообщение, так что я стоял там у чёрного хода, глядя в чёрное бархатное небо, усеянное звёздами, но безлунное, и задаваясь вопросом, что за всем этим стоит и почему безумцы безумны. И как странно вышло бы, если бы один из них был прав, а все мы, остальные, сошли с ума.

Затем я вернулся в дом и оказался достаточно труслив, чтобы сделать нелепый поступок. Из кухни я прошёл в спальню и открыл шкаф. В обувной коробке на верхней полке лежал короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра, одна из тех компактных, лёгких моделей, которые называют «специально для банкира». Я никогда из него ни во что не стрелял и надеялся, что и не буду этого делать, и я не был уверен, что смогу попасть в нечто меньшее, чем слон, или на расстоянии дальше пары ярдов. Мне и вообще не нравится оружие. Я его не покупал; один знакомый занял у меня двадцать баксов и настоял на том, чтобы я для безопасности взял пистолет. А потом он захотел ещё пять и сказал, что если я их дам ему, то могу забрать оружие. Мне не хотелось, но ему очень нужна была та пятёрка, и я дал ему её.

Он был всё ещё заряжен теми же пулями, что и четыре-пять лет назад, когда мы совершили эту сделку, и я не знал, будут они ещё стрелять или нет, но положил его в карман брюк. Конечно, я бы не использовал его, разве что в самом крайнем случае, и не попал бы ни во что, куда целился, но думал, что просто ощущать в кармане пистолет сделает предстоящий разговор более опасным и захватывающим, нежели в ином случае.

Я прошёл в гостиную, и он был всё ещё там. Он не налил себе выпить, так что я плеснул нам обоим и снова уселся на диван.

Я поднял свой стакан и поверх его края наблюдал, как он вновь проделывает тот чудесный трюк, просто подбросив стакан к губам. Опустошив свой менее эффектно, я сказал:

— Хотел бы, чтоб у меня была кинокамера. Я бы снял, как вы это делаете, а потом изучил на замедленной перемотке.

Он засмеялся.

— Боюсь, это мой единственный повод похвастаться. Когда-то я был жонглёром.

— А кто вы теперь? Если позволите спросить.

— Исследователь, — сказал он. — Исследователь Льюиса Кэрролла и математики.

— И этого хватает на жизнь? — спросил я.

Он немного поколебался.

— Вы не возражаете, если я отложу ответ, пока вы не узнаете то, что узнаете на сегодняшнем собрании?

Конечно, никакого собрания сегодня вечером не будет; теперь я знал это. Но я сказал:

— Вовсе нет. Но, надеюсь, вы не имеете в виду, что мы не можем до собрания говорить о Кэрролле в целом.

Я надеялся, что он даст на это должный ответ; это значило бы, что я смогу разговорить его о предмете его помешательства.

— Конечно, нет, — сказал он. — Собственно говоря, я хочу говорить о нём. Есть факты, которые я хотел бы вам сообщить, чтобы вы смогли понимать вещи лучше. Некоторые из фактов вам уже известны, но я всё равно их освежу. Например, даты. Даты его рождения и смерти вы привели точно, по крайней мере, почти. Но знаете ли вы даты создания книг об Алисе либо иных его работ? Последовательность важна.

— Не вполне, — ответил я. — Думаю, он написал первую книгу об Алисе, когда был сравнительно молод, лет в тридцать.

— Близко. В тридцать два. «Алису в Стране Чудес» напечатали в восемьсот шестьдесят третьем, но он шёл по следу и до того. Вам известно, что он опубликовал перед этим?

Я покачал головой.

— Две книги. Он написал и издал «Конспекты по плоской алгебраической геометрии» в восемьсот шестидесятом, а годом позже — «Формулы плоской тригонометрии». Читали ли вы что-то из них?

Мне вновь пришлось покачать головой.

— Математика — не моя сильная сторона, — сказал я. — Я читал лишь не узконаучные работы.

Он улыбнулся.

— Таких нет. Вы просто не смогли опознать математику, скрытую в книгах об «Алисе» и его поэзии. Уверен, вам известно, что многие из его стихотворений — акростихи.

— Конечно.

— Все они — акростихи, но более тонким образом. Впрочем, я понимаю, почему вы не смогли отыскать ключи, если не читали его математические трактаты. Полагаю, вы не читали его «Элементарное руководство по теории детерминантов». Но как насчёт его «Математических курьёзов»?

Очень не хотелось его снова разочаровывать, но пришлось.

Он нахмурился.

— Их-то вы, по крайней мере, должны были прочесть. Книга совсем не узконаучная и содержит большинство ключей к фантазиям. Дальнейшие и окончательные ссылки на них помещены в его «Символической логике», опубликованной в восемьсот девяносто шестом, всего за два года до его кончины, но они менее прямолинейны.

— Так, погодите минутку, — сказал я. — Если я верно вас понимаю, вы утверждаете, что Льюис Кэрролл, оставляя в стороне любое обсуждение, кем или чем был он в действительности, разработал с помощью математики и выразил с помощью фантазии тот факт, что?..

— Что есть другой уровень существования, помимо того, в котором мы сейчас находимся. Что мы можем иметь и порой имеем туда доступ.

— Но что это за уровень? Уровень зазеркалья, уровень сна?

— В точности, доктор. Уровень сна. Это не совсем точно, но примерно то, что я смогу объяснить вам прямо сейчас. — Он подался вперёд. — Рассмотрим сны. Разве они не являют собой почти точную параллель приключений Алисы? Например, последовательность воды-и-вязания, когда всё, на что смотрит Алиса, превращается во что-то иное. Вспомните лавочку, где вяжет старая овца, как Алиса изо всех сил всматривается, пытаясь разглядеть, что лежит на полках, но полка, на которую она смотрит, всегда пуста, хотя другие вокруг неё всегда чем-то полны, хотя она так и не узнаёт, чем?

Я медленно кивнул.

— Она заметила: «Какие здесь вещи текучие!» — сказал я. — А потом овца спросила, умеет ли Алиса грести, и дала ей пару вязальных спиц, и спицы в её руках превратились в вёсла, и она оказалась в лодке, а овца всё ещё вязала.

— В точности, доктор. Идеальная последовательность сновидения. И учтите, что «Бармаглот», вероятно, лучший момент второй книги об Алисе, написан именно на языке снов. Он полон таких слов, как «злопастный», «глущоба», «граахнул», дающих вам идеальное изображение в контексте, который вы не можете разъяснить. Во сне вы вполне понимаете подобные смыслы, но забываете их, проснувшись.

Между «глущобой» и «граахнул» он допил последнюю порцию. Я не стал наливать ещё; я уже задавался вопросом, кто протянет дольше, бутылка или мы. Но на нем совсем не проявлялся эффект выпитого. Не могу сказать то же о себе. Я осознавал, что мой голос слегка охрип.

— Но зачем постулировать реальность такого мира? — сказал я. — Я вижу вашу мысль иначе. Бармаглот сам по себе является воплощением пришедших из ночного кошмара существ с огненными глазами и клацающими челюстями, и почему он пылкает, не смогли бы объяснить даже Фрейд и Джеймс Джойс вместе взятые. Но почему бы не предположить, что Льюис Кэрролл пытался, и чертовски успешно, писать, словно во сне? Зачем выдвигать гипотезу, что этот мир реален? Зачем пытаться проникнуть в него, за исключением, конечно, того проникновения, что мы еженощно совершаем во сне?

Он улыбнулся.

— Потому, что этот мир реален, доктор. Сегодня вечером вы услышите доказательства этого, математические доказательства. И, я надеюсь, реальные. У меня есть такие доказательства, и, надеюсь, они будут у вас. Но, по крайней мере, вы увидите расчёты, и вам объяснят, как они проистекают из «Математических курьёзов» и подтверждаются свидетельствами, выявленными в других книгах. Кэрролл опередил своё время более чем на столетие, доктор. Вы читали о недавних экспериментах Либница и Уинтона с подсознанием и об их попытках нащупать правильное направление через математический подход?

Я сознался, что не слышал ни о Либнице, ни об Уинтоне.

— Они не слишком известны, — признал он. — Видите ли, её недавно никто, кроме Кэрролла, даже не рассматривал возможность достичь, скажем так, уровня сна, пока я не покажу вам, что он реален физически так же, как и ментально.

— И Льюис Кэрролл достиг его?

— Должен был, чтобы узнать то, что он знал. Вещи настолько революционные и опасные, что он не осмелился изложить их открыто.

На какое-то ускользающее мгновение это прозвучало так разумно, что я засомневался, не может ли это быть правдой. Почему бы нет? Почему не может быть иных измерений, кроме нашего? Почему бы гениальному математику с умом и фантазией не найти путь в одно из них?

Я мысленно обругал нашего Клайда Эндрюса за то, что тот рассказал мне про побег из психушки. Если бы я не знал об этом, какой бы чудесный выдался вечер. Даже зная, что Смит безумен, я обнаружил, что, быть может, с помощью виски, задаюсь вопросом, вдруг он прав. Как чудесно было бы, не зная об его безумии, умерять удивление дивным чудом. Это был бы поистине вечер в Стране Чудес.

И, здоровый или безумный, он мне нравился. Здоровый или безумный, он фигурально относился к отделению, в котором реально работал муж миссис Карр. Я засмеялся и, конечно, вынужден был объяснить причину.

Его взгляд просветлел.

— Отделение римских свечей. Это чудесно. Отделение римских свечей.

Вы понимаете, о чём я.

Мы выпили за отделение римских свечей, а затем вышло так, что никто из нас больше не заговаривал, и стало так тихо, что я вздрогнул, когда зазвонил телефон.

Я поднял трубку и сказал в неё:

— Отделение римских свечей.

— Док? — раздался голос Пита Кори, моего печатника. Он звучал напряжённо. — У меня плохие новости.

Пита нелегко возбудить. Я немного протрезвел и спросил:

— Что такое, Пит?

— Послушайте, док. Помните, пару часов назад вы говорили, что хотели бы, чтобы случилось убийство или что-нибудь вроде того, и тогда у вас будет материал для газеты, и помните, как я спросил вас, хотели бы вы этого, даже если такое случится с вашим другом?

Конечно, я вспомнил; он упомянул моего лучшего друга, Карла Тренхольма. Я крепче сжал трубку и сказал:

— Давай напрямки, Пит. Что-то случилось с Карлом?

— Да, док.

— Бог мой, что? Хватит предисловий. Он мёртв?

— Так я слышал. Его нашли у дороги; не знаю, машина сбила или как.

— Где он сейчас?

— Привезли. Думаю так. Я знаю только, что мне позвонил Хэнк, — Хэнк — зять Пита и помощник шерифа, — и сказал, что им позвонил кто-то, кто нашёл его там у дороги. Даже Хэнк знает всё из третих рук, ему позвонил Рэнс Кейтс и сказал прийти последить за офисом, пока он будет там. И Хэнк знает, что Кейтс вас не любит и даже намекать не станет, так что Хэнк позвонил мне. Но не создавайте Хэнку проблем с боссом, не говорите никому, откуда намекнули.

— Ты звонил в больницу? — спросил я. — Если Карл просто ранен...

— Они бы ещё не успели доставить его туда или куда там они его везут. Хэнк просто позвонил мне из дома, прежде чем пойти в офис шерифа, а Кейтс только что позвонил ему из офиса и уже уходил.

— Окей, Пит, — сказал я. — Спасибо. Я иду в город; позвоню в больницу из редакции «Гудка». Можешь звонить мне туда, если услышишь ещё что-нибудь.

— Чёрт возьми, док, я тоже иду.

Я сказал ему, что ему не надо, но он сказал, что чёрт с тем, что не надо, ему хочется. И я не спорил.

Я повесил трубку и обнаружил, что уже стою на ногах.

— Простите, — сказал я, — но с моим другом случайно произошло нечто важное. — Я подошёл к шкафу взять пальто. — Хотите подождать здесь, или...

— Если не возражаете, — сказал он. — То есть, если вы думаете, что не слишком надолго уходите.

— Этого я не знаю, но позвоню сюда и дам вам знать сразу, как смогу. Если зазвонит телефон, отвечайте; это буду я. Виски и книги к вашим услугам.

Он кивнул.

— Со мной всё будет в порядке. Надеюсь, ваш друг не слишком пострадал.

Больше меня ничто не задерживало. Я надел шляпу и поспешил прочь, на сей раз всерьёз ругая два спустившихся на машине колеса и то, что я не нашёл с утра времени починить их. Девять кварталов — не такая долгая прогулка, когда никуда не торопишься, но это чертовски далеко, если очень хочется добраться побыстрее.

Я шёл быстро, собственно говоря, так быстро, что запыхался через два квартала и сбавил шаг.

Я продолжал думать о том же, о чём, конечно, подумал Пит. Вот чёртово совпадение, что мы оба упомянули возможность того, что Карл...

Но мы говорили об убийстве. Карл убит? Конечно, нет; такого не бывает в Кармел-Сити. Должно быть, это авария, а водитель улизнул. Ни у кого в целом мире нет ни малейшей причины убивать Карла Тренхольма. Ни у кого, кроме...

И вывод из этой мысли заставил меня резко остановиться. Ни у кого, кроме маньяка, нет ни малейшей причины убивать Карла Тренхольма. Но сегодня вечером на свободе оказался сбежавший маньяк, и если не он ушёл, а ждал меня, то сидел прямо в моей гостиной. Я думал, что он безвреден, хоть и положил предосторожности ради в карман тот револьвер, но как я могу быть уверен? Я не психиатр; с чего мне взбрела на ум светлая мысль, что я могу отличить безобидного психа от маньяка-убийцы?

Я уже развернулся, но понял, что возвращаться бесполезно и глупо. Он либо ушёл, как только я скрылся за углом, либо не догадывается, что я его заподозрил, и будет ждать, как я ему и сказал, вестей от меня. Так что мне всего лишь нужно поскорее позвонить в лечебницу, чтобы они прислали охранников в мой дом забрать его, если он ещё там.

Я снова прибавил шаг. Да, нелепо было бы возвращаться в одиночку, даже с тем револьвером в кармане. Он может сопротивляться, а мне не хотелось бы использовать оружие, тем более, что у меня нет никаких настоящих причин думать, что он убил Карла. С тем же успехом это может быть несчастный случай; я даже не мог составить об этом внятного представления, прежде чем узнаю, каковы раны Карла. Я шёл так быстро, как только мог, не рискуя запыхаться.

Вдруг я подумал о той вырезке из газеты: «ЧЕЛОВЕК УБИТ НЕИЗВЕСТНЫМ ЧУДОВИЩЕМ». Дрожь пробежала у меня по спине, вдруг на теле Карла...

И тут пришла ужасная мысль. Что, если неведомое чудовище, убившее человека неподалёку от Бриджпорта, и сбежавший маньяк — одно лицо? Что, если он сбежал до убийства в Бриджпорте или, если уж на то пошло, не был помещён в лечебницу до самого убийства, безотносительно того, подозревали ли его в нём.

Я подумал про ликантропию[10] и вздрогнул. С кем я мог говорить о Бармаглотах и неведомых чудовищах?

Внезапно пистолет в моём кармане расположился со всеми удобствами. Я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что никто меня не преследует. Улица позади была пуста, но я всё же пошёл чуть быстрее.

Вдруг уличные фонари оказались не такими уж яркими, и ночь, чудесная июньская ночь, превратилась в нечто ужасное и угрожающее. Я был очень напуган. Я ещё не догадывался, что ничего пока и не начиналось, и, наверное, это было к лучшему.

Я был рад, что прохожу мимо здания суда с горящим светом в кабинете шерифа. Я даже подумывал войти. Может быть, там теперь Хэнк, а Рэнс Кейтс всё ещё не вернулся. Но нет, я уже слишком далеко, и я иду в редакцию «Гудка» и начну звонить оттуда. Кроме того, если Кейтс увидит, что я в его кабинете говорю с Хэнком, у Хэнка будут неприятности.

Так что я продолжал идти. Угол Оак-стрит, и я повернул, всего в полутора кварталах от «Гудка.» Но преодолеть их отняло у меня немало времени.

Большой тёмно-синий «бьюик» с закрытым верхом внезапно затормозил у бордюра и медленно подкатил ко мне. Спереди сидели двое мужчин, и тот из них, что был за рулём, высунул голову из окошка и произнёс:

— Эй, паренёк, что это за город?

Давненько меня уже не называли «пареньком», и это не слишком-то мне понравилось. Не понравился ни взгляд этих людей, ни тон, каким был задан вопрос. Минутой раньше я думал, что буду рад любой компании, кроме сбежавшего маньяка; теперь решил иначе.

Я не часто бываю груб, но могу поступить так в ответ. Я сказал:

— Извини, приятель, я сам не местный.

И пошёл дальше.

Я услышал, как мужчина за рулём «Бьюика» что-то сказал пассажиру, а затем они обогнали меня и вывернули на бордюр впереди. Водитель вышел и двинулся ко мне.

Я застыл на месте и постарался не вытаращить глаза, когда узнал его. Моё внимание к розыскным циркулярам на почтовой доске объявлений вот-вот должно быть окупиться, хотя, судя по выражению лица этого человека, вознаграждение окажется не таким, какое мне мнилось.

Человек, идущий ко мне и находившийся, когда я остановился, всего в двух шагах от меня, был Бэт Мастерс, чьё изображение появилось всего лишь на прошлой неделе и всё ещё висело на доске. Я не мог не узнать его лицо и ясно запомнил имя, похожее на Бэта Мастерсона[11], знаменитого стрелка с Дикого Запада. Сначала мне это показалось совпадением, а потом я понял, что сходство Мастерса с Мастерсоном делает такое прозвище[12] вполне естественным.

Это был крупный мужчина с длинным лошадиным лицом, широко расставленными глазами и ртом, узкой прямой линией отделявшим фонареобразную челюсть от широкой верхней губы; на последней была двухдневная щетина, указывавшая, что он начал отращивать усы. Но потребовались бы пластическая хирургия и окладистая борода, чтобы скрыть это лицо от любого, кто недавно, пусть и небрежно, изучал его фотографию. Бэт Мастерс, грабитель банков и убийца.

У меня был в кармане пистолет, но в тот момент я об этом не вспомнил. Вероятно, не зря; если бы я вспомнил, то испугался бы и потянулся за ним. А это, вероятно, не было бы здравым поступком. Он шёл на меня, сжав кулаки, но пистолета ни в одном из них не было. Он не намеревался убивать меня, хотя любой из этих кулаков мог это сделать легко и непреднамеренно. Я едва ли дотяну до ста сорока фунтов[13], а он весил почти в два раза больше, и его плечи выпирали из-под пиджака.

Не было времени даже повернуться и бежать. Его левая рука возникла, схватила меня за воротник и потянула вперёд, почти что стащив с тротуара.

— Слушай, ты, не наезжай, — сказал он. — Я задал тебе вопрос.

— Кармел-Сити, — сказал я. — Кармел-Сити, Иллинойс.

Позади нас раздался голос его спутника, сидевшего в машине.

— Эй, Билл, не цепляй парня. Нам не нужно... — Он, конечно, оборвал фразу; сказать, что ты не хочешь привлекать лишнее внимание, верный способ его привлечь.

Мастерс посмотрел поверх моей головы, не идёт ли там кто-нибудь или что-нибудь, а затем, всё ещё держа воротник моего пальто, обернулся и посмотрел в другую сторону. Он не боялся, что я замахнусь на него, и не стал не спускать с меня глаз; а я не винил его за такой подход к делу.

Примерно в квартале от нас приближалась машина. А из аптеки на противоположной стороне улицы, всего в паре домов, вышли двое. Потом позади себя я услышал, как ещё одна машина сворачивает на Оак-стрит.

Мастерс повернулся и отпустил мой воротник, чтобы прохожему мы показались просто стоящими лицом к лицу.

— Ладно, — сказал он. — В другой раз, когда тебя спросят, не дерзи так.

Он по-прежнему смотрел на меня так, будто ещё не вполне отказался от мысли подарить что-то на память о нём, быть может, просто лёгкий шлепок ладонью, который не причинит мне вреда, кроме разве что сломанной челюсти и выбитых в горло зубных протезов.

— Конечно, извините, — сказал я, и мой голос звучал испуганно, но я старался не выглядеть настолько испуганным, каким был на самом деле, потому что даже думать не хотел, что будет, заподозри он хоть самую малость, что я мог его узнать.

Он развернулся, подошёл к машине, сел и уехал. Полагаю, мне стоило запомнить номер, но машина всё равно была в угоне, и, кроме того, я об этом не подумал. Я даже не смотрел, как машина уезжает; если кто-нибудь из них обернётся, не стоит, чтобы они подумали, будто я слежу за ними. Я не хотел давать им ни малейшей возможной причины передумать.

Я пошёл дальше, держась середины тротуара и стараясь выглядеть человеком, размышляющим над своими делами. И стараясь не позволять коленям дрожать настолько, чтобы я упал. Я шёл как по волоску. Будь улица совсем пуста...

Я мог бы сообщить в офис шерифа уже минуту назад, развернувшись и направившись в ту сторону, но не стал рисковать. Если кто-нибудь наблюдает за мной через заднее стекло машины, то развернуться — не лучшая идея. В любом случае, разница составляла один квартал; я был в полуквартале от здания суда и в в полутора кварталах от Смайли и от редакции «Гудка» впереди по улице. В любом из этих мест я мог снять трубку и сообщить важную новость, что Бэт Мастерс со спутником только что проехали через Кармел-Сити в северном направлении, возможно, в Чикаго. А Хэнк Гэнзер в офисе шерифа сообщит это полиции штата, и их, вполне вероятно, поймают через час-другой.

А если так, я даже получу часть вознаграждения за информацию, но это меня заботило куда меньше будущего материала. Да, это был материал, даже если их не поймают, а если поймают, то настоящий материал. К тому же местный, если наводка поступит из Кармел-Сити, даже если их поймают в каком-нибудь округе севернее. Возможно, будет даже перестрелка; а я, судя по слишком уж близкому опыту общения с Мастерсом, предчувствовал, что она будет.

И время, подумалось мне, что надо. На сей раз что-то произошло в четверг вечером. И я обойду чикагские газеты. У них, конечно, тоже будет материал, а многие в Кармел-Сити читают чикагские газеты, но они приходят с поездом ближе к вечеру, а «Кларион» появится куда раньше.

Да, на сей раз у меня будет газета с новостями. Даже если Мастерса с приятелем не поймают, сам факт, что они проехали через город, делает статью. Кроме того, был сбежавший маньяк, и Карл Тренхольм...

Подумав о Карле, я вновь невольно ускорил шаг. Теперь это было безопасно; с тех пор, как «Бьюик» уехал, я прошёл уже четверть квартала. Машину нигде не было видно, на улице вновь стало тихо; слава Богу, что не было так тихо, пока Мастерс решал, бить меня или нет.

Я миновал музыкальный магазин Дика с тёмной витриной. Миновал такой же тёмный супермаркет. Банк...

Да, я миновал и банк, когда вдруг замер, словно врезавшись в стену. В банке тоже было темно. Но так быть не должно; там всегда горит над сейфом маленький ночник. Я проходил в темноте мимо банка тысячи раз, и никогда прежде свет там не гас.

На мгновение в моей голове пронеслась дикая мысль, что Бэт со спутником, должно быть, только что обокрали банк, хотя Мастерс специализировался на грабежах, а не кражах со взломом, а затем я понял, как смехотворна эта мысль. Конечно, они могли бы обокрасть банк, а затем объехать на машине квартал, но тогда бы они торопились сбежать. Преступники порой вытворяют довольно-таки глупые вещи, но не настолько же глупые, чтобы остановить машину недалеко от места преступления и спросить, в каком городе они находятся, а затем, в довершение всего, вылезти из машины и избить случайного прохожего, потому что им не понравился его ответ.

Нет, Мастерс и компания банка не грабили. И не ограбят теперь. Их машина уехала; я не видел этого, но уши мои сказали мне, что она удалилась прочь. И даже если ошибся мой слух, не ошибся я. Я встретился с ними всего несколько секунд назад; у них не было времени вломиться туда, даже если они остановились.

Я отступил на несколько шагов и заглянул в окно банка.

Сначала я не различил ничего, кроме смутного силуэта заднего окна, точнее, его верхней половины, видимой над прилавком. Затем силуэт стало менее расплывчатым, и я разглядел, что окно открыто; было ясно видно, что верхняя планка нижней створки находится в нескольких дюймах от края рамы.

Способ проникновения был ясен, но находился взломщик ещё внутри или ушёл, оставив окно открытым?

Я вгляделся в темноту слева от окна, где стоял сейф. И вдруг там мелькнул тусклый огонёк, словно зажгли спичку, задув её прежде, чем фосфор воспламенил дерево. Я увидел только отсвет вспышки, блеснувшей ниже уровня прилавка; кто это сделал, разглядеть я не мог.

Грабитель был ещё там.

И тут я побежал на цыпочках обратно в район между банком и почтой.

Бог мой, не спрашивайте меня, почему. Конечно, у меня были в банке деньги, но банк страховал от кражи, и, будь он ограблен, я бы ничуть не пострадал. Я даже не подумал, какой отличный материал будет у «Гудка», если я поймаю грабителя — или он меня. Я вообще ни о чём не думал. Я бежал мимо банка к тому окну, которое грабитель оставил открытым, чтобы выбраться через него.

Думаю, это была просто реакция на трусость, проявленную и испытанную минутой раньше. Должно быть, я слегка охмелел от Бармаглотов и Стрижающих мечей, и убийц-маньяков-ликантропов, и бандитов, и взломщиков, или, быть может, я подумал, что меня внезапно взяли в отделение римских свечей.

Быть может, я был пьян, быть может, слегка неуравновешен психически, назовите это, как хотите, но тогда я бежал на цыпочках вглубь квартала. Точнее, бежал, насколько позволял падавший с улицы свет; затем я ощупью пробрался вдоль стены здания, пока не выбрался в переулок. Там было тусклое освещение, достаточное, чтобы я мог различить окно.

Оно было всё ещё открыто.

Я стоял и смотрел на него, начиная смутно осознавать, как был безумен. Почему я не побежал в офис шерифа за Хэнком? Грабитель — или, судя по всему, грабители — только начал возиться с сейфом. Он пробудет там долго, достаточно долго, чтобы Хэнк явился с наручниками. Если он выйдет прямо сейчас, что делать мне? Застрелить его? Нелепо; я лучше позволю ему ограбить банк, чем сделаю это.

А потом стало слишком поздно, потому что из окна вдруг послышался тихий шорох, а на подоконнике возникла чья-то рука. Он уходил, а для меня не было никакой возможности удалиться неуслышанным. Что тогда будет, я не знал. И так и не узнал.

Мгновением ранее, уже подбираясь к тому месту у окна, где я встал, я наступил на кусок дерева, раздвоенную палку около фута длиной. Это было оружие, доступное моему пониманию. Я протянул руку, схватил его и повернулся как раз вовремя, когда в окне показалась голова.

Слава Богу, я не сильно качнулся. В последнюю секунду, даже в том слабом свете, я подумал, что...

Головы и руки в окне больше не было, а тело тихо рухнуло на пол внутри. На несколько мгновений исчезли и звуки, и движения. На несколько долгих мгновений, а затем раздался звук моей палки, шлёпнувшейся в грязь переулка, и я понял, что уронил её.

Если бы не то, что, как мне казалось, я увидел в ту последнюю долю секунды, когда слишком поздно было остановить удар, я мог бы броситься в офис шерифа. Но...

Я должен был рискнуть — возможно, своей головой. Подоконник доходил мне до пояса. Я перегнулся через него, чиркнул спичкой — и оказался прав.

Я залез в окно, и нащупал его сердце; оно билось. Дышал он, похоже, нормально. Я очень осторожно провёл руками по его голове, а затем поднёс их рассмотреть к открытому окну; крови не было. Тогда не случилось ничего худшего, чем сотрясение мозга.

Я опустил окно, чтобы никто не заметил, что оно открыто, а затем пробрался к ближайшему столу, зная его расположение после тысяч посещений банка, и стал нащупывать на нём телефон, пока не нашёл его. «Номер, пожалуйста?» — раздался голос оператора, и я стал диктовать его, а потом вспомнил, что она знает, откуда поступил звонок, и что банк закрыт. Естественно, она подслушивает. Возможно, она даже позвонит в офис шерифа сказать им, что кто-то воспользовался телефоном в банке.

Узнал ли я её голос? Мне казалось, что да.

— Это Милли? — сказал я.

— Да. Это мистер Стэгер?

— Верно, — сказал я. Я был рад, что она узнала мой голос. — Послушай, Милли, я звоню из банка, но всё в порядке. Тебе нет нужды беспокоиться. И сделай мне одолжение, ладно? Не подслушивай, пожалуйста.

— Хорошо, мистер Стэгер. Конечно. Какой вам нужен номер?

И я продиктовал — номер Клайда Эндрюса, президента банка. Услышав звонок на другом конце провода, я подумал, как удачно, что я знаю Милли всю её жизнь и что мы нравимся друг другу. Я знал, что она сгорит от любопытства, но подслушивать не станет.

Голос Клайда Эндрюса ответил. Я всё ещё был осторожен в своих словах, не зная, нет ли на том конце совмещённой линии.

— Это док Стэгер, Клайд, — сказал я. — Я в банке. Приезжай сюда немедленно. Поскорее.

— Хм? Док, ты выпил или как? Что ты делаешь в банке? Он закрыт.

— Здесь кто-то был внутри, — сказал я. — Я ударил его палкой по голове, когда он вылезал из окна, и он без сознания, но не особо пострадал. Но на всякий случай захвати по дороге дока Минтона. И поспеши.

— Конечно, — сказал он. — Шерифу ты позвонишь или лучше мне?

— Не надо. Не звони никому. Просто захвати Минтона и поскорее приезжай.

— Но я не понимаю. Почему не звонить шерифу? Это розыгрыш?

— Нет, Клайд, — сказал я. — Слушай, ты сперва сам захочешь посмотреть на грабителя. Он не особо пострадал, но, ради Бога, кончай спорить и приезжай вместе с Минтоном. Понял?

И он уже другим тоном произнёс:

— Я буду. Через пять минут.

Я положил трубку и снова её поднял. Снова раздался голос Минни: «Номер, пожалуйста», — и я спросил её, знает ли она что-то про Карла Тренхольма.

Она не знала; она вообще не знала о случившемся. Когда я рассказал ей то немного, что знал сам, она ответила, что, да, соединила звонок с фермы с офисом шерифа полчаса назад, но в это время было несколько других звонков, и она не слушала.

Я решил, что мне лучше подождать, пока я окажусь ещё где-нибудь, прежде чем сообщить о появлении Бэта Мастерса или сбежавшем маньяке у меня дома. Звонить отсюда небезопасно, а несколько минут ничего не изменят.

Я вернулся, ощупью пробравшись в темноте мимо тусклого квадрата окна, и вновь нагнулся к мальчику, сыну Клайда Эндрюса. Его дыхание и сердце были в порядке, и он слегка шевельнулся и что-то пробормотал, как будто приходя в чувство. Я ничего не знаю о сотрясении мозга, но подумал, что это хороший признак, и приободрился. Было бы ужасно, если бы я ударил сильнее, убив его или нанеся тяжёлые увечья.

Я сел на пол, чтобы мою голову никто не мог разглядеть через переднее окно, куда я сам заглянул несколько минут назад, и стал ждать.

Произошло столько всего, что я впал в лёгкий ступор. Нужно было подумать о таком количестве всего, что я, кажется, не думал ни о чём. Я просто сидел там в темноте.

Когда зазвонил телефон, я подпрыгнул фута на два.

Я нащупал его и ответил.

— Мистер Стэгер, — произнёс голос Милли, — я подумала, что лучше сказать вам, если вы ещё там. Кто-то из аптеки через дорогу только что позвонил в офис шерифа и сказал, что в банке выключен ночник, а в офисе шерифа кто-то, похожий на одного из помощников, а не мистера Кейтса, сказал, что они сейчас приедут.

— Спасибо, Милли, — сказал я. — Огромное спасибо.

Снаружи притормозила машина; я различил её через окно. Я с облегчением вздохнул, узнав выходивших из неё Клайда Эндрюса и доктора.

Я включил свет внутри, пока Клайд отпирал входную дверь. Я бегло рассказал ему о звонке в офис шерифа, пока вёл их туда, где лежал Харви Эндрюс. Мы немного передвинули его так, чтобы ни его, ни склонившегося над ним доктора Минтона нельзя было разглядеть из передней комнаты, и сделали это вовремя. В дверь стучал Хэнк.

Я тоже оставался вне поля зрения, чтобы не объяснять, что я там делаю. Я слышал, как Клайд Эндрюс отпер Хэнку и объяснил, что всё в порядке, что кто-то и ему позвонил сказать, что ночник не горит, и что он только что приехал проверить и что просто перегорела лампочка.

Когда Хэнк ушёл, слегка побледневший Клайд вернулся.

— С ним всё будет в порядке, Клайд, — сказал доктор Минтон. — Начинает приходить в себя. Как только он сможет ходить с нашей поддержкой, мы отвезём его в больницу для осмотра, не беспокойся.

— Клайд, мне нужно бежать, — сказал я. — Сегодня вечером столько всего стряслось. Но, как только ты будешь уверен, что с парнём всё в порядке, дашь мне знать, хорошо? Я, возможно, буду в «Гудке», но могу быть у Смайли или, если пройдёт много времени, дома.

— Конечно, док. — Он положил руку мне на плечо. — И большое спасибо, что позвонил мне, а не в офис шерифа.

— Всё в порядке, — ответил я. — И, Клайд, я не знал, кто это, когда ударил. Он вылезал через заднее окно, и я подумал...

— Я заглянул в его комнату, когда ты позвонил, — сказал Клайд. — Он собрал вещи. Я не могу понять это, док. Ему всего пятнадцать. Зачем ему делать такое... — Он покачал головой. — Он всегда был упрям и пару раз имел кое-какие неприятности, но понять это я не могу. — Он серьёзно посмотрел на меня. — А ты?

Я подумал, что, возможно, немного это понимаю, но вспомнил про Бэта Мастерса и про то, что тот удаляется с каждой минутой всё дальше, а мне лучше как можно скорее известить полицию штата.

Поэтому я сказал:

— Давай обсудим завтра, Клайд? Расспроси мальчика, когда он сможет заговорить, и просто постарайся до тех пор быть непредвзятым. Думаю, всё может быть не так плохо, как кажется тебе сейчас.

Я оставил его, всё ещё выглядящего так, словно он получил едва ли не смертельный удар, и ушёл.

Я шёл по улице, думая, каким же дураком надо быть, чтобы сделать то, что сделал я. Но всё же где сегодня вечером я упустил возможность и сделал что-то не так? И, по размышлении, тут я мог поступить вполне правильно. Позвони я Хэнку, парня могли бы застрелить, а не просто вырубить. И, в любом случае, его бы арестовали.

Было бы плохо. Сейчас есть шанс, что его можно исправить, пока не стало слишком поздно. Наверное, ему поможет психиатр. Только вот Клайду Эндрюсу нужно понять, что и ему стоит посоветоваться с психиатром. Он хороший человек, но суровый отец. Нельзя ожидать от пятнадцатилетнего мальчика того, что Клайд ждал от Харви, и при этом не допускать мысли, что что-то может пойти не так. Но я совсем не ожидал от него ограбления банка, даже банка своего собственного отца — и я не мог решить, лучше это или хуже. Это слегка пугало. Побег Харви из дома меня бы совсем не удивил; пожалуй, в этом я бы не стал его винить.

Можно быть хорошим человеком, но слишком добросовестным и строгим отцом, чтобы сын мог тебя когда-нибудь полюбить. Если бы Клайд Эндрюс хоть раз в жизни как следует напился, он мог бы взглянуть на вещи совсем иначе, даже если не сделает с тех пор ни глотка спиртного. Но он не пил ни разу за всю свою жизнь. Не думаю, что он когда-нибудь выкурил сигарету или произнёс непристойность.

Мне он всё равно нравился; думаю, я довольно-таки толерантен. Но я рад, что мой отец был не таким, как он. На мой вкус, лучшим отцом в городе был Карл Тренхольм. Тренхольм, про которого я ещё не выяснил, мёртв он или только ранен!

Теперь я был всего в полуквартале от Смайли и «Гудка». Я перешёл на рысь. Даже в моём возрасте меня это не напрягало. Должно быть, прошло менее получаса с тех пор, как я вышел из дома, но по дороге случилось столько всего, что казалось, будто прошли дни. Ну, во всяком случае, до прихода к Смайли со мной случиться не может. И не случилось.

Через окно я увидел, что посетителей в баре нет, а за стойкой одиноко стоит Смайли. Как всегда, протирает стаканы; думаю, он протирает одну и ту же посуду десятки раз, если ему больше нечем заняться.

Я ворвался внутрь и бросился к телефону.

— Смайли, — сказал я, — сегодня чёрт-те что творится. Там сбежавший маньяк, и что-то случилось с Карлом Тренхольмом, и парочка грабителей в розыске проезжали тут минут пятнадцать-двадцать назад, и мне надо...

Сообщив всё это, я как раз добрался до телефона и потянулся к трубке. Но так её и не коснулся.

— Полегче, паренёк, — произнёс голос позади меня.

Я медленно обернулся. Они сидели за угловым столиком, единственным, который нельзя увидеть через дверное стекло или окна. Вероятно, поэтому они его и выбрали. Стаканы из-под пива стояли перед ними пустыми. Но я не ожидал, что в их руках будут пистолеты.

Один из пистолетов, в руке спутника Бэта Мастерса, был нацелен на Смайли. А Смайли, вовсе не улыбавшийся, держал руки неподвижно, не шевеля ни единым мускулом.

Пистолет в руке Мастерса был нацелен на меня.

— Так ты узнал нас, паренёк? — сказал он.

Отрицать не было ни малейшего смысла; я уже слишком много сказал.

— Вы Бэт Мастерс, — произнёс я.

Я посмотрел на второго мужчину, которого не разглядел ясно, когда тот сидел в машине. Он был приземист и коренаст, с круглой головой и маленькими поросячьими глазками. Выглядел он карикатурой на германского офицера.

— Извините, — сказал я, — вашего друга я не узнал.

Мастерс засмеялся.

— Видишь, Джордж, — произнёс он, — я знаменит, а ты нет. Как тебе?

Джордж не сводил глаз со Смайли.

— Думаю, тебе лучше выйти на эту сторону бара, — сказал он. — У тебя там может быть припрятан пистолет, и тебе вздумается нырнуть за ним.

— Подойди и сядь с нами, — сказал Мастерс. — Оба идите. Закатим вечеринку, Джордж?

— Заткнись, — сказал Джордж, слегка изменив моё мнение о нём. Лично я бы не стал предлагать Бэту Мастерсу заткнуться, да ещё таким тоном. Правда, минут двадцать назад я был с ним дерзок, но я не знал, кто это такой. Я даже не видел ещё, какой он большой.

Смайли подошёл к выходу из барной стойки. Я поймал его взгляд и одарил в ответ, по-видимому, болезненной улыбкой.

— Прости, Смайли, — сказал я. — Похоже, на сей раз я лажанулся.

Его лицо было совершенно бесстрастным.

— Не твоя вина, док, — произнёс он.

Я не был так уж в этом уверен. Я вдруг вспомнил, что смутно заметил припаркованную у заведения Смайли машину. Если бы мои мозги помещались в правильном конце моей анатомии, у меня хватило бы ума бросить на эту машину хотя бы беглый взгляд. А будь у меня столько ума, мне хватило бы его, чтобы пойти в редакцию «Гудка», а не бездумно врываться к Смайли прямо в руки Бэта Мастерса с Джорджем.

А если бы полиция штата явилась, пока они у Смайли, «Гудку» достался бы поистине хороший материал. Сейчас материал, наверное, тоже выйдет хороший, но кто его напишет?

Теперь мы со Смайли стояли почти рядом, и Мастерс, по-видимому, заключил, что одного пистолета на двоих достаточно. Свой он сунул в наплечную кобуру и взглянул на Джорджа.

— Ну? — произнёс он.

Это вновь доказывало, что Джордж тут босс или, по крайней мере, имеет равный статус с Мастерсом. И, изучая лицо Джорджа, я мог понять, почему. Мастерс большой, и, должно быть, наглости и храбрости ему не занимать, но именно у Джорджа в этой паре мозги.

— Думаю, нам придётся забрать их с собой, Бэт, — произнёс Джордж.

Я знал, что это значит.

— Послушайте, тут есть задняя комната, — сказал я. — Вы не можете нас просто связать? Если нас найдут через несколько часов, какое это будет иметь значение? Вы останетесь чисты.

— А вас могут найти через несколько минут. А вы, возможно, заметили, на какой мы машине, и знаете, в какую сторону мы едем. — Он покачал головой, вполне решительно. — Не будем здесь задерживаться, — проговорил он, — а то кто-нибудь войдёт. Бэт, иди посмотри, что там снаружи.

Мастерс встал и направился к двери; затем, поколебавшись, он вернулся к бару. Взяв две пинтовые[14] бутылки виски, он сунул их в карманы пальто. Потом, нажав на кассе кнопку закрытия продаж, он вытащил купюры; мелочь его не занимала. Сложив купюры, он убрал их в задний карман брюк. Затем он вышел из-за стойки и направился к двери.

Порой мне кажется, что люди безумны. Смайли протянул руку.

— Пять баксов, — сказал он. — По два пятьдесят за каждую пинту.

Он мог получить за это пулю, здесь и сейчас, но Мастерсу почему-то понравилось. Он усмехнулся, вытащил из кармана скомканные купюры, отделил пятёрку и сунул её в руку Смайли.

— Хватит копаться, Бэт, — произнёс Джордж. — Иди наружу.

Я заметил, что он крайне внимательно следил за происходящим и держал пистолет направленным прямо в грудь Смайли, пока тот убирал в карман пятидолларовую банкноту.

Мастерс открыл дверь, вышел наружу, небрежно огляделся и поманил нас. Тем временем Джордж встал, обошёл нас и оказался сзади, убрав пистолет в карман пальто, но не выпуская его из руки.

— Ладно, ребята, пошли, — произнёс он.

Всё было крайне дружелюбно. В некоем смысле.

Мы вышли в прохладный тёплый вечер, которому не суждено было продлиться долго, судя по тому, как шли дела. Да, «Бьюик» был припаркован у самого входа к Смайли. Посмотри я на него хоть одним глазом, прежде чем войти, не случилось бы всей этой кутерьмы.

«Бьюик» оказался четырёхдверным седаном.

— Садитесь назад, — сказал Джордж, и мы так и поступили. Джордж разместился спереди, но сел боком, повернувшись лицом к нам.

Мастерс сел за руль и завёл мотор.

— Ну, паренёк, куда? — проговорил он через плечо.

— Милях в пяти отсюда есть леса, — сказал я. — Если вы отвезёте нас туда и свяжете, то нет ни малейшей вероятности, что нас найдут раньше завтрашнего дня.

Умирать мне не хотелось, как не хотелось и смерти Смайли, и эта идея смотрелась так здорово, что на мгновение я ощутил надежду. Затем Мастерс произнёс:

— Что это за город, паренёк?

И я понял, что надежды нет. Нет просто потому, что я дал ему дерзкий ответ на дерзкий вопрос получасом ранее.

Машина съехала с тротуара и направилась на север.

Я был напуган и трезв. И, похоже, мне не было никакой причины сохранять оба эти качества.

— Как насчёт выпивки? — сказал я.

Джордж полез в карман Мастерса и протянул через спинку сиденья одну из бутылок. Мои руки слегка тряслись, пока я ногтем большого пальца снимал целлофан и отвинчивал крышку. Сперва я протянул её Смайли, и тот немного отхлебнул и вернул бутылку. Я сделал долгий глоток, и там, где таился лютый холод, потеплело. Не могу сказать, что это сделало меня счастливее, но почувствовал я себя лучше. Я задался вопросом, про что думает Смайли, вспомнил, что у него жена и трое детей, и пожалел, что вспомнил об этом.

Я вернул ему бутылку, и он быстро отхлебнул ещё раз.

— Прости, Смайли, — сказал я.

— Всё в порядке, док, — сказал он. И засмеялся. — Одно плохо, док. Выйдет шикарная статья для твоего «Гудка», но сможет ли Пит написать её?

Я поймал себя на мысли, что вполне серьёзно задаюсь этим вопросом. Пит — один из лучших печатников в Иллинойсе, но как он разберётся с тем, что происходило сегодня вечером и произойдёт завтра утром? Газету он выпустит, но он никогда не писал новостей, по крайней мере, пока работал на меня, а справиться со всеми новостями, какие достанутся ему завтра, будет тяжко. Сбежавший маньяк, произошедшее с Карлом и то, особенно интересное для меня, что случится с нами двоими. Я задавался вопросом, найдут наши дела вовремя, чтобы написать про это в газету, или это будет просто двойное исчезновение. Хватятся нас обоих скоро. Смайли, потому что его заведение ещё открыто, но за стойкой никого нет. Меня, потому что мне надо встретиться с Питом в «Гудке», и где-то через час, если я так и не появлюсь, он забеспокоится.

К тому моменту мы как раз выезжали из города, и я заметил, что мы свернули с главной улицы, составлявшей часть большого шоссе. Бёргойн-стрит, по которой мы ехали, переходила в сельскую дорогу.

Когда мы подъехали к развилке, Мастерс затормозил и обернулся.

— Куда ведут эти дороги? — спросил он.

— Обе ведут в Уотертаун, — ответил я. — Та, что налево, идёт вдоль реки, а другая сквозь холмы; она короче, но ехать труднее.

Против трудностей Мастерс, похоже, не возражал. Он свернул направо, и мы стали взбираться на холм. Сам я, сидя за рулём, этого бы не сделал. Холмы довольно высокие, а дорога сквозь них узкая и довольно извилистая, по большей части с обрывом слева или справа. Обрыв не такой высокий и крутой, как бывает на настоящих горных дорогах, но достаточный, чтобы вылетевшая за барьер машина разбилась и чтобы растревожить мою акрофобию.

Фобии — нелепая, необъяснимая вещь. Я почувствовал, что моя возвращается, сразу же, как только вдоль обочины начался скромный обрыв, когда мы въехали на первый холм. Собственно, в тот момент я боялся обрыва больше, чем пистолета Джорджа. Да, забавная штука эти фобии. Моя, страх высоты, одна из распространённейших. Карл боится котов. Эл Грейнджер — пирофоб, болезненно боящийся огня.

— Знаешь, Док? — произнёс Смайли.

— Что? — спросил я.

— Я думал, как Питу придётся писать для газеты. Почему бы тебе не вернуться и не помочь ему? Есть же писатели-призраки.

Я застонал. После всех этих лет Смайли выбрал именно этот момент, чтобы сообщить единственную забавную вещь, какую я когда-либо от него слышал.

Дорога поднялась уже высоко; впереди был резкий поворот, а затем спуск. Мастерс остановил машину.

— Ладно, балбесы, — произнёс он. — Вылезайте и катитесь обратно.

Он употребил именно это слово. Задние фары машины давали им достаточно света, чтобы сбросить нас вниз. И, вероятно, это место он выбрал, потому что наши тела было легко скатить с дороги вниз по склону туда, где их не сразу обнаружат. Оба они уже вылезли из машины.

Большая рука Смайли быстро сжала мою руку; я не знал, знак прощания это или сигнал.

— Давай, док, — сказал он — так спокойно, словно составлял напиток за барной стойкой.

Я открыл дверь со своей стороны, но боялся сделать хоть шаг. Не потому, что знал, что меня застрелят; ведь это произойдёт, даже если я не выйду. Они либо вытащат меня, либо застрелят на месте, окровавив заднее сиденье машины. Нет, я боялся вылезти, потому что машина стояла у самого обрыва, начинавшегося всего лишь в ярде от открытой двери. Моя чёртова акрофобия. Там было темно, и я видел только обочину дороги и ничего больше, но мне рисовалась пропасть за ней. Я колебался, наполовину снаружи, но наполовину внутри машины.

— Давай, док, — снова произнёс Смайли, и я услышал, как он шевельнулся позади меня.

Затем что-то вдруг щёлкнуло, и повисла полная, кромешная тьма. Смайли протянул свою длинную руку через спинку сиденья к приборной панели и выключил свет. Все фары погасли.

Какой-то толчок посреди моей спины выбросил меня из двери автомобиля, словно пробку из бутылки шампанского; не думаю, чтобы мои ноги хоть раз коснулись этого ярда обочины. Проваливаясь с обрыва во тьму и неизвестность, я услышал позади себя ругань и выстрелы. Я так боялся упасть, что с удовольствием вернулся бы на дорогу пытаться, увиливая от пуль, бежать в сторону города. По крайней мере, я был бы мёртв до того, как меня сбросили бы с обрыва.

Я ударился, упал и покатился. Обрыв оказался не столь уж крутым, всего в сорок пять градусов, и поросшим травой. Я раздавил пару кустов, прежде чем ещё один остановил меня. Я слышал, как за мной скользит Смайли, и карабкался вперёд так быстро, как только мог. Руки и ноги, похоже, работали, так что серьёзно я не расшибся.

Теперь, когда мои глаза немного привыкли к темноте, я мог что-то видеть. Разглядев впереди деревья, я пополз к ним вниз по склону — то бежал, то скользил, то просто падал, а это служит самым простым, пусть и не самым удобным способом спуска.

Я добрался до деревьев — и услышал, что добрался и Смайли, — как раз в тот момент, когда на дороге наверху вспыхнули фары машины. Несколько выстрелов пронеслось в нашу сторону, а затем я расслышал, как Джордж говорит: «Не трать их зря. Поехали», а Бэт отвечает: «Ты думаешь, нам...»

— Чёрт подери, да, — заворчал Джордж. — Там внизу лес. Мы целый час потратим на игру в прятки. Поехали.

И это были самые чудесные слова, какие я только слышал за много-много лет.

Я расслышал, как хлопнули дверцы машины, и она тронулась.

Ярдах в двух левее меня голос Смайли произнёс:

— Док? Ты в порядке?

— Думаю, что да, — сказал я. — Ты умница, Смайли. Спасибо.

Он появился из-за дерева позади меня, и теперь я его видел.

— Давай, док, — сказал он. — Пошли, быстрее. У нас есть шанс, очень маленький шанс их остановить.

— Остановить? — произнёс я. Мой голос звучал пронзительно и странно. Я подумал, не сошёл ли Смайли с ума. Я не мог придумать, чего в целом мире я хочу меньше, чем остановить Бэта Мастерса и Джорджа.

Но он схватил меня за руку и начал спускаться с холма, через смутно различимые деревья, прочь от дороги, увлекая меня за собой.

— Послушай, док, — сказал он, — я знаю эти места, как свои пять пальцев. Я часто тут охотился.

— На грабителей? — спросил я.

— Слушай, эта дорога делает петлю и проходит прямо под нами ярдах в сорока отсюда. Если мы сможем оказаться чуть выше дороги раньше, чем они туда приедут, и если я найду большой валун, чтобы скатить его вниз, когда машина...

Я ещё не настолько свихнулся, но он тащил меня за собой, и мы уже вошли в рощу. Мои глаза привыкли к темноте, и я смутно различал дорогу в дюжине ярдов впереди и ниже нас. Вдалеке, за поворотом, послышался шум автомобиля; я его ещё не видел. Шум раздавался в отдалении, но быстро приближался.

— Ищи валун, док, — сказал Смайли. — Если не сможешь найти достаточно большой, чтобы его скатить, то можно бросить что-нибудь. Если мы сможем разбить им лобовое стекло или вроде того...

Он, нагнувшись, шарил вокруг. Я сделал то же самое, но земля была гладкой и травянистой. Если там и были камни, я их не нашёл.

Смайли, похоже, тоже не повезло. Он выругался.

— Будь только у меня пистолет... — произнёс он.

И я кое-что вспомнил.

— У меня есть, — сказал я.

Он выпрямился и посмотрел на меня, и я был рад, что вокруг слишком темно, чтобы он мог разглядеть моё лицо, а я — его.

Я протянул ему оружие. Из-за поворота показались огни машины. Смайли оттолкнул меня обратно в рощу и встал за одним из деревьев, высунув только голову и руку с пистолетом.

Машина вылетела, как адская летучая мышь, но Смайли спокойно прицеливался. Первый выстрел он сделал, когда машина была ярдах в сорока от него, второй — когда оставалось только двадцать ярдов. Первый выстрел попал в радиатор; не то чтобы мы тогда могли это понять, но так оказалось впоследствии. Второй пробил лобовое стекло, почти по центру, но, конечно, под углом. Он оставил борозду на шее Мастерса. Машина накренилась, а затем съехала с дороги вбок и вниз, прочь от нас. Она несколько раз перевернулась, лучи фар пронзили ночь пьяными параболами, а затем автомобиль с шумом, подобающим концу света, врезался в дерево и остановился.

Лишь на секунду вслед за всем этим шумом повисла почти оглушающая тишина. А затем взорвался бензобак.

Машина вспыхнула, ярко осветив всё вокруг. Подбегая к ней, мы заметили, что одного из мужчин из неё выбросило; приблизившись, мы смогли разглядеть, что это Мастерс. Джордж был всё ещё в машине, но мы ничего не могли для него сделать. И в этом ревущем аду для него не было ни малейшего шанса дожить хотя бы до того момента, как мы доберёмся до места крушения.

Мы оттащили Мастерса подальше от огня и лишь затем проверили, жив ли он. Удивительно, но он был жив. Его лицо выглядело прокрученным сквозь мясорубку, а обе руки были сломаны. Стряслось ли с ним что-то ещё, мы не могли сказать, но он ещё дышал, а его сердце ещё билось.

Смайли глядел на пылающие обломки.

— Отличный «Бьюик» пошёл ко всем чертям, — сказал он. — Пятидесятая модель.

Он печально покачал головой, а потом отскочил вслед за мной, когда в машине вновь что-то взорвалось; должно быть, патроны в пистолете Джорджа.

— Возвращаться придётся одному из нас, — сообщил я Смайли. — Другому лучше остаться тут, ведь Мастерс ещё жив.

— Пожалуй, — сказал он. — Не знаю, что кто-нибудь из нас может для него сделать, но нельзя нам обоим просто уйти и его бросить. Слушай, там машина едет.

Я посмотрел туда, куда он указывал, на верхний участок дороги, где мы вышли из машины, прежде чем дорога сделала крутой поворот, и там показались огни приближающегося автомобиля.

Мы вышли на дорогу, готовые окликнуть, но он всё равно остановился бы. Это была машина полиции штата с двумя копами. К счастью, я знал одного из них, Вилли Пибла, а Смайли знал другого, так что они поверили нам на слово. Особенно потому, что Пибл знал про Мастерса и смог опознать его, несмотря на обезображенное лицо.

Мастерс был ещё жив, и его сердцебиение и дыхание оставались такими же чёткими, как прежде, когда мы добрались до него. Пибл решил, что лучше не пытаться его поднимать. Он вернулся в полицейскую машину и воспользовался радиосвязью, чтобы вызвать скорую помощь и сообщить в управление о случившемся.

Вернувшись, Пибл сказал:

— Мы подвезём вас с приятелем в город, как только прибудет скорая помощь. Вам, конечно, нужно будет дать показания, подписать их и всё такое, но шеф говорит, вы можете сделать это завтра; он знает вас обоих и говорит, всё порядке.

— Шикарно, — сказал я. — Мне нужно вернуться в редакцию как можно скорее. А что до Смайли, его заведение открыто, и там никого нет. — И тут меня осенило: — Слушай, Смайли, у тебя случаем не осталось той бутылки, из которой мы пили в машине, а?

Он покачал головой.

— Выключая свет, и выталкивая тебя, и выбираясь оттуда...

Я вздохнул, провожая утрату хорошей выпивки. Другая бутылка, та, что оставалась в левом кармане Бэта Мастерса, не пережила крушения. Тем не менее, Смайли спас нам жизни, так что пришлось простить его за выброшенную бутылку.

Огонь уже гас, и меня подташнивало от запаха шашлыка. Хотелось, чтобы приехала скорая помощь и забрала нас.

Внезапно вспомнив про Карла, я спросил Пибла, не сообщали ли по полицейскому радио что-нибудь про Карла Тренхольма. Он покачал головой.

— Но говорили про сумасшедшего на воле, — сказал он. — Сбежал из окружной психушки. Должно быть, его поймали; нам отменили поручение.

В каком-то смысле это была хорошая новость. Это значило, что Иегуди всё-таки не дожидался у меня дома. Мне почему-то очень не нравилась мысль натравить на него санитаров, пока он там. Безумен он или нет, это неподобающее отношение к гостю.

А тот факт, что по полицейскому радио ничего не говорили о Карле, хотя бы не обескураживал.

С противоположной стороны показалась машина, и водитель затормозил, увидев тлеющие обломки и автомобиль полиции штата. Нам со Смайли повезло. Водитель оказался из Уотертауна, был знакомым Вилли Пибла и ехал в Кармел-Сити. Когда Пибл представил нас и поручился, тот сказал, что будет рад отвезти нас со Смайли в Кармел-Сити.

Поначалу, взглянув на циферблат часов на приборной панели автомобиля, я не поверил, что мы приехали в Кармел-Сити в десять с минутами; казалось невероятным, что столько всего могло случиться за едва ли четыре полных часа, прошедшие с тех пор, как я ушёл из редакции. Но мы проехали мимо светящихся часов в витрине, и я увидел, что часы в машине всё же показывали правильное время, ошибаясь лишь на несколько минут. Была четверть одиннадцатого.

Мы вышли у заведения Смайли. Через улицу я увидел в редакции огни, значит, Пит был там. Я подумал, что выпью немного со Смайли, прежде чем пойду в редакцию, и так и поступил.

В баре с нашего ухода ничего не изменилось. Если и заходил какой-нибудь посетитель, он устал ждать и уже удалился.

Смайли зашёл за стойку и налил нам выпивки, а я отправился к телефону. Я собирался позвонить в больницу разузнать про Карла Тренхольма, но потом решил лучше позвонить Питу. Конечно, он уже звонил в госпиталь. Поэтому я продиктовал номер «Гудка».

Узнав мой голос, Пит сказал:

— Док, вы где, чёрт подери?

— Скажу через минуту, Пит. Прежде всего, ты что-нибудь знаешь про Карла?

— С ним всё в порядке. Не знаю точно, что случилось, но он окей. Я звонил в больницу, и они сказали, что ему помогли и выписали. Я пытался выяснить, что это были за травмы и как они получены, но они сказали, что таких сведений не предоставляют. Я звонил ему домой, но, думаю, он ещё не вернулся; никто не ответил.

— Спасибо, Пит, — сказал я. — Это здорово. Слушай, нам есть о чём написать. Несчастный случай с Карлом, когда мы с ним свяжемся, и побег и поимка сумасшедшего, и что-то даже большее, чем обе эти истории. Так что, думаю, мы могли бы заняться этим вечером, если ты не против.

— Конечно, док. Лучше покончу с этим вечером. Вы где?

— Тут, у Смайли. Заходи отпраздновать здоровье Карла. Он не мог сильно пострадать, раз его отпустили так быстро.

— Ладно, док, буду. Но где вы были? И Смайли, кстати, тоже? Я заглянул к нему, когда шёл в редакцию, увидел, что там нет света, и понял, что вы ещё не пришли, но вы оба со Смайли куда-то делись. Я подождал минут пять-десять, а затем решил, что лучше пойду прямо сюда на случай, если кто-то позвонит, и начну плавить металл для линотипа.

— Мы со Смайли немного прокатились, — сказал я. — Расскажу тебе.

— Окей, док. Увидимся через пару минут.

Я вернулся к барной стойке, и протянутая за налитым Смайли напитком рука дрогнула.

Смайли ухмыльнулся и проговорил:

— Моя тоже, док.

Он протянул руку, и я увидел, что она держит стакан ненамного твёрже моей.

— Ну, — сказал он, — у тебя есть статья, док. Ты об этом беспокоился. А вот и твой пистолет. — Он извлёк короткоствол тридцать восьмого калибра и положил на стойку. — Как новенький, только двух пуль нет. Кстати, откуда он у тебя оказался, док?

Мне почему-то не хотелось рассказывать ни ему, ни кому-либо ещё, что меня довёл до этого сбежавший сумасшедший, гостивший у меня дома. Поэтому я сказал:

— Я решил прогуляться в центр, а Пит только что позвонил мне, что сбежал сумасшедший, поэтому я сунул его в карман. Занервничал, наверное.

Он посмотрел на меня и медленно покачал головой. Я знал, он думает про то, что у меня всё это время, всё время той поездки, которую мы считали последней для нас, был в кармане пистолет, а я даже не пытался им воспользоваться. Я так перепугался, что совершенно забыл о нём, пока Смайли не сказал, что хотел бы, чтобы у него был пистолет.

Я усмехнулся и сказал:

— Смайли, ты прав в своих мыслях. Я обращаюсь с оружием не лучше, чем змей с роликовыми коньками. Держи.

— Ну? Док, ты серьёзно? Я подумывал, не держать ли в стойке пистолет.

— Конечно, именно это я и имею в виду, — ответил я. — Я боюсь этих чёртовых штук, и мне безопаснее без них.

— Хорошее оружие. — Он оценивающе взвесил его. — Чего-то да стоит.

— Моей жизни, Смайли, — сказал я. — Для меня, по крайней мере. А ты спас её, когда вытолкнул меня сегодня из машины в обрыв.

— Забудь, док. Я сам не мог выбраться через ту дверь, пока ты там завис. А выбираться с другой стороны машины было бы не лучшей идеей. Ну, если ты всерьёз, спасибо за пистолет.

Он спрятал его под барную стойку и налил нам по второй.

— Побыстрее, — сказал я ему. — У меня ещё много работы.

Он взглянул на часы — всего половина одиннадцатого.

— Ну, док, вечер только начинается, — произнёс он.

«Зато как начинается!» — подумал я.

Интересно, что бы я подумал, если б догадался, что всё это были только родовые схватки того вечера.

Вошёл Пит.

Мы со Смайли еще не успели притронуться к налитой им второй порции, так что у Пита Кори было время присоединиться; Смайли налил и ему.

— Ладно, док, — сказал Пит, — что там с рассказами, будто вы со Смайли куда-то прокатились? Вы говорили мне, что ваша машина сломана, а Смайли не водит.

— Пит, — проговорил я, — Смайли нет нужды водить машину. Он умнейший джентльмен. Он убивает или ловит убийц. Этим мы и занимались. Во всяком случае, это делал Смайли. Я просто прокатился с ним.

— Вы шутите, док.

— Если не веришь мне, — сказал я, — прочти завтрашний «Гудок». Слышал что-нибудь про Бэта Мастерса?

Пит покачал головой и потянулся за стаканом.

— Значит, увидишь, — сообщил я ему. — В завтрашнем «Гудке». А о Джордже слышал?

— Каком Джордже?

Я открыл рот сказать, что я не знаю, но Смайли опередил меня:

— Джордже Крамере.

Я уставился на Смайли.

— Откуда ты знаешь его фамилию?

— Видел в одном журнале. И его фото, и Бэта Мастерса. Они члены банды Джина Келли.

Мои глаза округлились ещё больше.

— Ты их узнал? В смысле, пока я не пришёл?

— Конечно, — сказал Смайли. Но звонить копам, пока они сидели здесь, было не лучшей идеей, так что я ждал, когда они уйдут, чтобы сообщить копам штата, чтобы они сцапали их по дороге в Чикаго. Именно туда они ехали. Я слушал их разговор, слов было немного, но главное я уловил. Чикаго. У них встреча там завтра днём.

— Смайли, ты серьёзно? — спросил я. — Ты действительно их узнал ещё до моего прихода?

— Покажу тебе журнал с их фотографиями, док. Фотографиями всей банды Джина Келли.

— Почему ты мне не сказал?

Смайли пожал большими плечами.

— Ты не спрашивал. Почему ты мне не сказал, что у тебя в кармане пистолет? Если бы ты подсунул мне его в машине, мы бы разделались с ними раньше. Дело верное; когда мы выехали из города, на заднем сиденье было так темно, что Джордж Крамер ничего не заметил бы.

Он рассмеялся, словно сказал что-то забавное. Может быть, и на самом деле сказал.

Пит переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Послушайте, — произнёс он, — если это шутка, вы, ребята, затянули. Что, чёрт возьми, произошло?

Мы не обратили на Пита внимания.

— Смайли, где тот журнал? — спросил я. — Можешь его принести?

— Конечно, он наверху. Ты мне не веришь?

— Смайли, — сказал я, — я бы поверил тебе, если бы ты сказал мне, что лжёшь. Нет, у меня на уме, что этот журнал избавит меня от многих бедствий. Там сведения про парней, с которыми мы играли сегодня вечером в полицейских и воров. Я думал, мне придётся звонить в Чикаго узнавать всё у тамошних копов. Но если в том журнале целая статья про банду Джина Келли, мне хватит и её.

— Принесу немедленно, док. — И Смайли ушёл наверх.

Я сжалился над Питом и вкратце обрисовал ему наш опыт общения с гангстерами. Забавно было смотреть, как он разевает рот, и думать, что немало других ртов в Кармел-Сити сделают завтра, получив «Гудок», то же самое.

Смайли вернулся с журналом, я убрал его в карман и снова подошёл к телефону. Мне всё ещё нужны были для газеты подробности о случившемся с Карлом. Просто для собственного сведения; они были уже не так важны, раз он пострадал не сильно.

Сначала я обратился в больницу, но там отделались той же отговоркой, что с Питом; извините, но, поскольку мистера Тренхольма выписали, никакой информации предоставить не можем. Я поблагодарил их. Позвонив Карлу, ответа я не дождался, поэтому вернулся к Питу и Смайли.

Смайли смотрел в окно.

— Кто-то только что зашёл к тебе в редакцию, док, — сказал он. — Похож на Клайда Эндрюса.

Пит тоже обернулся, но было слишком поздно.

— Угадайте, кто это должен быть, — сказал он. — Забыл сообщить вам, док; он звонил минут двадцать назад, когда я ждал вас в редакции. Я сказал ему, что вы будете с минуты на минуту.

— Ты же не запер дверь, Пит? — спросил я. Он покачал головой.

Я подождал, давая банкиру время подняться по лестнице и войти в комнату, а затем вернулся к телефону и продиктовал номер «Гудка». Какое-то время Клайд, похоже, размышлял, ответить или нет. Наконец, он это сделал.

— Это док, Клайд, — сказал я. — Как мальчик?

— С ним всё в порядке, док. В полном порядке. И я хочу ещё раз поблагодарить тебя за то, что ты сделал, и поговорить с тобой кое о чём. Придёшь сюда?

— Я через дорогу, у Смайли. Может, заглянешь сюда, если надо поговорить?

Он поколебался.

— А ты не можешь прийти сюда? — спросил он.

Я мысленно усмехнулся. Клайд Эндрюс — не только ярый сторонник воздержания; он возглавляет местное отделение (слава Богу, небольшое) Антисалунной лиги. Должно быть, он ни разу в жизни не бывал в питейном заведении.

— Боюсь, что не могу, Клайд, — постарался я произнести как можно серьёзнее. — Боюсь, если ты хочешь поговорить со мной, придётся сделать это у Смайли.

И он всё понял.

— Буду, — сухо проговорил он.

Я неторопливо вернулся к бару.

— Сюда идёт Клайд Эндрюс, Смайли, — сказал я. — Открывай счёт.

Смайли уставился на меня.

— Не верю, — со смехом произнёс он.

— Увидишь, — ответил я.

Я торжественно обошёл барную стойку, взял бутылку и два стакана и отнёс их к столику в дальнем от бара конце. Мне нравилось, какими глазами глядели на меня Пит со Смайли.

Я наполнил оба стакана и сел. Пит со Смайли уставились ещё пристальнее. Затем они повернулись и уставились туда, где возник, скованно шагая, Клайд. Поприветствовав Пита: «Добрый вечер, мистер Кори», а Смайли: «Добрый вечер, мистер Уилер», он направился ко мне.

— Садись, Клайд, — произнёс я, и он уселся.

Я посмотрел на него. Я строго сказал:

— Клайд, мне заранее не нравится твой вопрос.

— Но, док, — серьёзно, почти умоляюще проговорил он, — тебе действительно нужно это напечатать? Харви не собирался...

— Именно это я и имел в виду, — сказал я. — Что заставляет тебя считать, будто я хотя бы подумал, не напечатать ли про это хоть слово?

Он устремил на меня взгляд, и его лицо переменилось.

— Док! Ты не собираешься...

— Конечно, нет. — Я подался вперёд. — Послушай, Клайд, я готов пари держать — был бы готов, если бы ты их держал. Так вот, я готов поспорить, что знаю, сколько денег у парня было в кармане, когда он уходил через окно — и нет, я не заглядывал в его карманы. Готов поспорить, у него есть сбережения на счету, он работает летом не первый год, не правда ли? И он уезжал. И он чертовски хорошо знал, что ты не позволишь взять ему его собственные деньги и что он не сможет взять их без твоего ведома. Будь у него двадцать долларов или тысяча, готов поспорить, ровно столько и было у него на счету.

Он глубоко вздохнул.

— Ты прав. Абсолютно прав. И спасибо, что ты так думал, ещё не зная точно. Я хотел тебе это сообщить.

— Для пятнадцатилетнего Харви неплохой парень, Клайд. А теперь послушай, ты признаёшь, что я правильно сделал, что позвонил тебе, а не шерифу? И что ничего не напишу в газете?

— Да.

— Ты в салуне, Клайд. В притоне беззакония. Ты должен сказать: «Чёрт подери, да». Но я не думаю, что у тебя это прозвучит естественно, так что не настаиваю. Но, Клайд, ты подумал, почему мальчик убегал? Он уже рассказал тебе?

Тот вновь медленно покачал головой.

— Сейчас он в кровати, мирно спит. Доктор Минтон дал ему успокоительное, но сказал мне, что с Харви лучше не разговаривать до завтра.

— Тогда я скажу тебе, — проговорил я, — что у него не будет на этот счёт никакого вразумительного рассказа. Быть может, он скажет, что убегал записаться в армию, или пойти на сцену, или ещё зачем-нибудь. Но это не будет правдой, даже если он сам так думает. Знает он это сам или нет, но, Клайд, он убегал откуда-то. А не куда-то.

— И от чего?

— От тебя, — сказал я.

На секунду я подумал, что он сейчас рассердится, и был рад, что он этого не сделал, потому что тогда я бы тоже мог рассердиться, и это всё испортило бы.

Вместо этого он слегка поник. И произнёс:

— Продолжай, док.

Мне не хотелось этого делать, но я должен был бить, когда замах хорош.

— Послушай, Клайд , — проговорил я, — можешь в любой момент встать и уйти, но я скажу тебе прямо. Ты был паршивым отцом.

В любое другое время он ушёл бы. Я видел по его лицу, что даже сейчас эти слова ему не нравились. Но в любое другое время он и не сидел бы за задним столиком в заведении Смайли.

— Ты хороший человек, Клайд, — сказал я, — но слишком много работаешь. Ты жёсткий, непреклонный, праведный. Шомпол не нравится никому. И нет ничего плохого в том, что ты религиозен. Некоторые хорошие люди религиозны. Но надо понимать, что не все, кто думает не так, как ты, обязательно ошибаются.

— Возьмём, — продолжал я, — алкоголь в буквальном смысле, если тебе угодно; вот теперь тобой стакан виски. Но, в любом случае, возьмём его в переносном смысле. Он служит утешением человеческой расе, одной из тех вещей, что делают жизнь терпимее, с чертовски давних времён, с тех лет, когда человеческая раса едва ли была человеческой. Да, некоторые люди не могут с ним справиться, но это не причина запрещать его людям, которые с ним справиться могут и чьи жизненные удовольствия растут благодаря его умеренному или даже порой неумеренному потреблению, при условии, что это не делает их драчливыми или иным образом неприятными. Но оставим алкоголь. Я хочу сказать, что человек может быть хорошим человеком, не пытаясь так сильно вмешиваться в жизнь своего соседа. Или своего сына. Мальчики — люди, Клайд. Человечество вообще состоит из людей; и люди более человечны, чем кто-либо ещё.

Он не говорил ни слова, и это был обнадёживающий признак. Быть может, десятая часть его изменилась.

— Завтра, когда ты сможешь поговорить с парнем, — произнёс я, — что ты ему скажешь, Клайд?

— Не знаю, док.

— Не говори ничего, — сказал я. — Прежде всего, не задавай ему вопросов. Ни единого. И оставь ему те деньги наличными, чтобы он мог уехать в любой момент, когда этого захочет. Тогда он, может быть, не захочет. Если ты изменишь своё отношение к нему. Но, чёрт возьми, Клайд, ты не можешь изменить своё отношение к нему, не можешь стать терпимее, не став терпимее к человеческой расе в целом. Ребёнок — тоже человек. И ты можешь быть человеком, если захочешь. Возможно, ты думаешь, это будет стоит тебе твоей бессмертной души, но сам я так не думаю; а думаю я, что есть много действительно религиозных людей, кто тоже так не думаешь; но если ты настаиваешь, что ты не такой, то своего сына ты потеряешь.

Я решил, что это всё. Больше я не мог сказать ничего, не ослабляя свою позицию. Я решил, что лучше помолчать. И так и сделал.

Казалось, прошло много, очень много времени, прежде чем он открыл рот. Он смотрел в стену над моей головой. И отвечая на мои слова, он по-прежнему ничего не говорил. Он поступил лучше, куда лучше.

Он взял стоявший перед ним виски. Я вовремя подхватил свой стакан, чтобы осушить его в тот момент, когда он сделает глоток. Он скорчил гримасу.

— Ужасный вкус, — сказал он. — Док, тебе правда эта штука нравится?

— Нет, — ответил я. — Вкус я ненавижу. Ты прав, Клайд, он ужасный.

Он посмотрел на стакан в своей рук и слегка вздрогнул.

— Не пей это, — сказал я. — Тот глоток подтвердит твою точку зрения. И не пытайся выплюнуть, а то можешь подавиться.

— Полагаю, его надо учиться любить, — проговорил он. — Док, я пару раз пил вино, довольно давно, и мне оно не так уж не нравилось. У мистера Уилера есть вино?

— Его зовут Смайли, — сказал я, — и вино у него есть. — Я встал. Я похлопал его по спине, первый раз в жизни. И добавил: — Пошли, Клайд, посмотрим, что там найдётся у ребят в задней комнате.

Я отвёл его в бар, к Питу и Смайли.

— Пьём за счёт Клайда, — сказал я Смайли. — Ему вино, а мне в этот раз немного пива; мне еще надо переписать вечером газету.

Я нахмурился, заметив на лице Смайли предельное изумление, и он понял намёк и исправился.

— Конечно, мистер Эндрюс, — произнёс он. — Какое вино?

— У вас есть шерри, мистер Уилер?

— Клайд, — сказал я, — это Смайли. Смайли, Клайд.

Смайли засмеялся, а Клайд улыбнулся. Улыбка вышла слегка натянутой, придётся ещё попрактиковаться, но я знал, чертовски хорошо знал, что Харви Эндрюс больше не захочет убегать из дома.

Отныне у него будет отец-человек. О, я вовсе не имею в виду, будто ожидал, что Клайд внезапно станет лучшим клиентом Смайли. Возможно, он больше никогда не вернётся к Смайли. Но, заказав в баре хоть раз хотя бы вино, он перешёл Рубикон. Он больше не был безупречен.

Сам я начинал снова ощущать выпитое, а выпивки, купленной Клайдом, мне не хотелось, но это был Случай, и я им воспользовался. Но я торопился вернуться через улицу в «Гудок» и заняться всеми теми статьями, какие следовало написать, так что быстро проглотил напиток, и мы с Питом ушли. Клайд ушёл вслед за нами, поскольку хотел вернуться к сыну; и я его не виню.

В «Гудке» Пит проверил тигель в линотипе и нашёл его достаточно горячим, а я пододвинул к столу подставку для пишущей машинки и принялся ругать древний «Ундервуд». Я прикинул, что с учётом всей пустой болтовни в журнале Смайли, мне хватит трёх-четырёх колонок, так что предстояло немало работы. Сбежавший псих и Карл могли теперь подождать, коли первый пойман, а второй, как я знал, в безопасности, покуда я не закончу главный материал.

Я велел Питу, пока он ждёт первой порции, набрать заголовок «ВЛАДЕЛЕЦ БАРА ЛОВИТ УБИЙЦ В РОЗЫСКЕ» и посмотреть, пойдёт ли он. О, конечно, я собирался упомянуть и себя, но героем должен был оказаться Смайли, по одной простой причине: он им был.

Пит набрал заголовок как раз к тому моменту, когда я попросил его установить его в машину.

В середине второй колонки я понял, что не знаю точно, жив ли ещё Бэт Мастерс, хотя в передовице я высказался в соответствующем духе. Стоило узнать наверняка, жив ли он и в каком состоянии.

Я знал, что лушче не звонить в полицию за сведениями более подробными, чем мёртв он или нет, поэтому вызвал управление полиции штата в Уотертауне. Ответил Вилли Пибл.

— Конечно, док, он жив, — сказал тот. — Он даже был в сознании и кое-что сообщил. Решил, будто умирает, так что разошёлся.

— Он умирает?

— Само собой, но не в том смысле, как думает он. Это будет стоить штату несколько киловатт. И он не отмажется; прижарят всю банду, как только поймают. В том ограблении банка в Колби они убили шестерых, из них двух женщин.

— Джордж там был?

— Ну как же. Он и застрелил женщин. Одна была кассиршей, а другая посетительницей, слишком напуганной, чтобы не шевелиться, когда ей велели лежать плашмя.

Теперь я не так расстраивался из-за случившегося с Джорджем. Впрочем, не то чтобы меня это так уж беспокоило.

— Тогда я могу написать в статье, что Бэт Мастерс сознался? — сказал я.

— Не знаю, док, честно. С ним сейчас говорит в больнице капитан Эванс, и мы получили отчёт, что Мастерс говорит, но не детали. Не думаю, что кэп его вообще будет об этом расспрашивать.

— Тогда о чём он спрашивает?

— Об остальной банде, где они. Там есть ещё двое помимо Джина Келли, и было бы настоящим прорывом, если кэп сможет вытянуть из Мастерса что-то, что поможет нам найти остальных. Особенно Келли. Те двое, кого мы взяли сегодня вечером, мелочь по сравнению с Келли.

— Большое спасибо, Вилли, — сказал я. — Слушай, если еще что-нибудь выяснится, позвонишь мне? Я пока тут, в «Гудке».

— Конечно, — сказал он. — Пока.

Я повесил трубку и вернулся к материалу. Он шёл великолепно. Я был уже на четвёртой колонке, когда зазвонил телефон, и это оказался капитан Эванс из полиции штата, звонивший из госпиталя, куда отвезли Мастерса. Он только что связывался с Уотертауном и узнал о моём звонке туда.

— Мистер Стэгер? — произнёс он. — Вы будете тут ещё минут пятнадцать-двадцать?

Я собирался работать ещё несколько часов и так ему и сказал.

— Отлично, — проговорил он, — я подъеду.

Это был полный восторг; я получу материал о допросе Мастерса из первых рук. Так что я не стал тревожить его по телефону никакими вопросами.

И обнаружил, что, закончив колонку, дошёл как раз до того места, где должен последовать допрос Мастерса, так что решил, что подожду, пока не поговорю с Эвансом, раз он собирается скоро появиться.

Тем временем я мог бы начать снова проверять две других истории. Я позвонил Карлу Тренхольму, вновь не получив ответа. Я позвонил в окружную психиатрическую лечебницу. Её заведующего, доктора Бакена, на месте не было, как сказала мне девушка на коммутаторе; она спросила, не хочу ли я поговорить с его помощником, и я согласился.

Она соединила меня с ним, и, не успел я объяснить, кто я такой и чего хочу, он прервал меня:

— Он уже едет повидаться с вами, мистер Стэгер. Вы в редакции «Гудка»?

— Да, — сказал я, — сейчас я там. И вы говорите, доктор Бакен едет? Отлично.

Опустив трубку, я радостно подумал, что материал сам едет ко мне. И капитан Эванс, и доктор Бакен. Вот бы Карл тоже зашёл и объяснил, что с ним случилось.

Так он и сделал. Не в ту самую секунду, но через пару минут. Я подошёл к готовому набору, злорадно взирая на ужасную первую полосу, размышляя, как чудесно она будет выглядеть через пару часов, и слушая щёлканье матриц в клиньях линотипа, когда дверь распахнулась, и вошёл Карл.

Одежда его была слегка пыльной и взъерошенной, на лбу красовался большой пластырь, а глаза смотрели слегка затуманено. Он застенчиво улыбался.

— Привет, док, — сказал он. — Как дела?

— Чудесно, — ответил я. — Что с тобой стряслось, Карл?

— Как раз зашёл тебе это рассказать, док. Подумал, можешь получить искажённую версию и встревожиться из-за меня.

— Мне и искажённой не досталось. Больница не дала никакой. Что случилось?

— Напился. Пошёл прогуляться за город, чтобы протрезветь, и так захмелел, что понадобилось прилечь на минутку, так что я направился на травку за придорожной канавой, ну и, когда я перебирался через канаву, нога поскользнулась, выбив из земли камешек, а тот полетел мне прямо в лицо.

— Кто нашёл тебя, Карл? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Даже и не знаю. Я очухался или начал очухиваться в машине шерифа по дороге в больницу. Отговаривал его везти меня туда, но он настоял. Меня проверили на сотрясение мозга и отпустили.

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Ты действительно хочешь знать?

— Ну, — проговорил я, — может и нет. Выпьешь?

Он вздрогнул. Я не настаивал. Вместо этого я спросил его, где он был с тех пор, как ушёл из больницы.

— Пил кофе в «Жирной ложке». Думаю, уже способен добраться до дома. Собственно, я туда и направляюсь. Но я знал, что ты слышал про меня, и подумал, что ты можешь... эээ... раз уж факты ясны...

— Не будь ослом, Карл, — ответил я. — Не получишь ни строчки, даже если захочешь. И, кстати, Смайли всё объяснил мне про развод Бонни, так что я сократил статью до самого необходимого и вырезал все обвинения в адрес Бонни.

— Так мило с твоей стороны, док.

— Почему ты мне сам не сказал правду? — спросил я. — Боялся нарушить свободу прессы? Или использовать преимущества дружбы?

— Что-то среднее, полагаю. В любом случае, спасибо. Ну, может, завтра увидимся. Если доживу.

Он вышел, и я вернулся за стол. Линотип ждал, когда свою часть сделает пишущая машинка, и я надеялся, что скоро появится Эванс или доктор Бакен из психушки, так что я смогу закончить хотя бы одну из статей и не заставлю Пита работать дольше необходимого. На себя мне было плевать. Я был слишком возбуждён, чтобы заснуть.

Ну, по крайней мере кое-что мы могли сделать, чтобы сэкономить себе время потом. Мы подошли к готовому набору вытащить с последних страниц весь наполнитель, чтобы переместить туда менее важные материалы с первой полосы, очищая место под две предстоящие большие статьи. Нам нужно было по крайней мере две полных колонки на первой полосе и даже более того, чтобы уместить поимку грабителей и побег безумца.

Мы как раз открепили набор, когда появился доктор Бакен. Пожилая леди с ним показалась мне смутно знакомой, но связать их появление не мог.

Она улыбнулась мне и произнесла:

— Вы помните меня, мистер Стэгер?

И её улыбка помогла; я вспомнил. Она жила по соседству, когда я был ребёнком, сорок с лишним лет назад, и давала мне печенье. И я вспомнил, что, когда был в колледже, то слышал, что она немного, неопасно, тронулась и была помещена в лечебницу. Это было, Бог мой, лет тридцать назад. Должно быть, ей теперь около семидесяти. И её зовут...

— Конечно, миссис Гризуолд, — ответил я. — Я помню даже печенье и конфеты, которые вы мне давали.

И я улыбнулся ей. Она выглядела такой счастливой, что нельзя было не улыбнуться в ответ.

— Я так рада, что вы вспомнили, мистер Стэгер, — сказала она. — Вы могли бы оказать мне большую услугу, и я так рада, что вы помните те дни, ведь тогда вы, наверное, мне поможете. Доктор Бакен был так мил, что предложил привезти меня сюда, чтобы я могла вас спросить. Я действительно совсем не сбегала сегодня вечером. Я просто запуталась. Дверь была открыта, а я забыла. Я думала, что сейчас сорок лет назад, и задумалась, что я там делаю, и почему я не дома с Отто, поэтому я просто пошла домой, вот и всё. А к тому времени, когда я вспомнила, что Отто давно умер, а я... — и ее улыбка почти погасла, а в глазах показались слёзы, — ну, к тому времени я потерялась и не могла вернуться, пока меня не нашли. Я даже пыталась сама вернуться, ведь я вспомнила и знала, где я должна быть.

Я посмотрел поверх её головы на рослого доктора Бакена, и он кивнул мне. Но я всё ещё не знал, к чему всё это. Не мог этого понять, поэтому сказал:

— Понимаю, миссис Гризуолд.

И улыбка вернулась. Она радостно закивала.

— Значит, вы не напишете об этом в газете? В смысле, что я ушла? Ведь я совсем не собиралась это делать. А Клара, моя дочь, живёт сейчас в Спрингфилде, но она всё ещё подписана на вашу газету, чтобы знать новости дома, и если она прочтёт в «Гудке», что я сбежала, она подумает, я там несчастна, и расстроится. А я счастлива, мистер Стэгер... Доктор Бакен так добр ко мне, и я не хочу, чтобы Клара расстраивалась или тревожилась из-за меня, и вы же не напишете про это, в самом деле?

Я нежно похлопал её по плечу и сказал:

— Конечно, нет, миссис Гризуолд.

И тут она, рыдая, упала мне на грудь, а я чертовски смутился. Наконец, доктор Бакен мягко оторвал её и повёл к двери. На секунду задержавшись, он сказал мне так тихо, чтобы она не могла слышать:

— Так и есть, Стэгер. Я имею в виду, это может сильно встревожить её дочь, а она действительно не убегала, просто заблудилась. И её дочь действительно читает вашу газету.

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Я не буду об этом упоминать.

Позади него открылась дверь, и показался капитан Эванс из полиции штата. Он оставил дверь открытой, и миссис Гризуолд уже побрела наружу.

Доктор Бакен быстро пожал мне руку и сказал:

— Тогда большое спасибо. От меня, не только от миссис Гризуолд. Естественно, заведениям вроде нашего вредит огласка побегов. Не то чтобы я лично просил вас снять из-за этого материал. Но, поскольку наша пациентка имеет хорошую и законную причину просить вас об этом...

Обернувшись, он увидел, что его пациентка уже спускается вниз. Он поспешил за ней, пока она вновь не запуталась и не заблудилась.

Пожимая руку Эванасу, я подумал, что ещё один материал ускользнул. Дорого обошлось то печенье, даже если оно того стоило. И тут я вдруг задумался обо всех материалах, от которых в этот вечер пришлось отказаться. Ограбление банка по уважительной и очевидной причине. Несчастный случай с Карлом, оказавшийся вполне тривиальным, к тому же способный оглаской погубить его репутацию адвоката. Несчастный случай в отделении римских свечей, ведь он может лишить мужа миссис Карр такой нужной работы. Развод Ральфа Бонни, от которого я, конечно, не отказался полностью, но переиграл длинный, важный материал в краткую новостную заметку. Побег миссис Гризуолд из лечебницы, поскольку она угощала меня когда-то печеньем и поскольку это могло встревожить её дочь. Даже аукцион в баптистской церкви по самой очевидной из всех возможных причин, ведь он был отменён.

Но какое, чёрт возьми, всё это имело значение, раз у меня оставался по-настоящему большой материал, крупнейший из всех? И не было никакой разумной причины его не напечатать.

Капитан Эванс сел на стул, пододвинутый мной к столу, а я откинулся во вращающемся кресле и приготовил карандаш записывать его рассказ.

— Большое спасибо, что пришли сюда, капитан. Итак, что же вам сообщил Мастерс?

Он сдвинул шляпу на затылок и нахмурился, а затем сказал:

— Простите, док. Приказ сверху. Мне придётся просить вас вообще не упоминать эту историю.

Не знаю, что в тот момент выразило моё лицо. Знаю, что уронил карандаш и что пришлось откашляться, потому что с первого раза ничего сказать не удалось.

Во второй раз получилось, пусть и слегка ворчливо.

— Капитан, вы шутите. Вы же не можете на самом деле это предлагать. Единственное важное событие, какое только случалось здесь... Это же шутка?

Он покачал головой.

— Нет-нет, док. Это Маккой. Приказ самого шефа. Само собой, я не могу заставить вас снять материал. Но я хочу изложить вам все факты и надеюсь, что вы решите сделать это сами.

Я вздохнул чуть свободнее, когда он сказал, что не может меня принуждать. Это не помешает мне вежливо слушать.

— Продолжайте, — ответил я. — Это лучше всего.

Он подался вперёд.

— Дело вот в чём, док. Эта банда Джина Келли — грязное дело. Настоящие убийцы. Думаю, сегодня вечером вы сами узнали это про двоих из них. И, кстати, вы чертовски хорошо поработали.

— Это всё Смайли Уилер. Я просто прокатился с ним.

Шутка вышла слабая, но он посмеялся. Возможно, просто чтобы меня порадовать.

— Если мы сможем держать всё в тайне еще сорок часов, до полудня субботы, то поймаем всю шайку целиком. Включая главную шишку, самого Джина Келли.

— Почему до полудня субботы?

— У Мастерса с Крамером встреча в субботу в полдень с Келли и остальной шайкой. В отеле в Гэри, штат Индиана. Они разошлись после предыдущего дела и собираются там, чтобы договориться о следующем, понимаете? Когда Келли и все остальные явятся на ту встречу, ну, мы их поймаем. То есть, если не появится новость, что Мастерс с Крамером уже пойманы. Тогда Келли и компания не придут.

— Почему бы не поправить в статье всего один нюанс? — предложил я. — Просто напишем, что Мастерс с Крамером оба мертвы?

Он покачал головой.

— Те ребята рисковать не будут. Нет-нет, если они узнают, что двое из них схвачены или убиты, они дружно будут держаться подальше от Гэри.

Я вздохнул. Я знал, что это не поможет, но с надеждой проговорил:

— Возможно, никто из членов банды не читает «Гудок Кармел-Сити».

— Вам это известно лучше, чем кому-либо ещё, док. Подхватят другие газеты по всей стране. Если не пятничные вечерние, то субботние утренние. — И тут его как будто поразила внезапная мысль. — Слушайте, док, кто представляет тут новостные агентства? У них уже есть материал?

— Их представляю я, — печально проговорил я. — Но я ещё никому из них не телеграфировал на сей счёт. Собирался дождаться, пока не выйдет мой собственный номер. Конечно, они бы меня уволили, и это обошлось бы мне в несколько баксов в год, но на сей раз я хотел пропечатать большой материал в своей газете, прежде чем брошу его на растерзание волкам.

— Мне очень жаль, док, — сказал он. — Понимаю, для вас это большой материал. Но так, по крайней мере, вы не потеряете работу на агентства. Можете сказать им, что придерживали новость по просьбе полиции, например, до субботы вечером. После этого отсылаете его и будете вознаграждены.

— Наличными, имеете в виду. Я вознаграждён материалом в «Гудке», чёрт побери.

— Но вы придержите его, док? Послушайте, эти ребята — убийцы. Вы спасёте жизни, если позволите нам схватить их. Вы слышали что-нибудь о Джине Келли?

Я кивнул; я прочитал о нём в журнале Смайли. Это был не слишком хороший человек. Эванс был прав, говоря, что публикация материала будет стоить человеческих жизней, если он спасёт Келли от неминуемой ловушки.

Я поднял голову. Пит стоял поодаль и слушал. Я пытался понять по его лицу, о чём он думает, но он тщательно хранил бесстрастность.

Я сердито посмотрел на него и сказал:

— Выключи этот чёртов линотип. Не слышу своих мыслей.

Он пошёл и выключил.

Эванс с облегчением вздохнул.

— Спасибо, док, — сказал он. Вечер был прохладный, но он ни с того ни с сего вытащил платок и протёр лоб. — Нам так повезло, что Мастерс ненавидит остальную банду настолько, что сдал их нам, решив, что с ним покончено. И что вы готовы придержать материал, пока мы их не схватим. Ну, вы можете использовать его через неделю.

Не было нужды говорить ему, что через неделю я могу напечатать главу-другую из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря[15]; это будет столь же древняя история.

Поэтому я не сказал ничего, и через несколько секунд он встал и ушёл.

Без работающего линотипа стало ужасно тихо. Подошёл Пит.

— Что ж, док, — сказал он, — у нас так и осталась та девятидюймовая дыра на первой полосе, про которую вы сказали, что найдёте утром, чем её заполнить. Может, теперь, пока мы здесь...

Я провёл пальцами по тому, что осталось от моих волос.

— Запускай как есть, Пит, — ответил я ему, — только с чёрной рамкой вокруг.

— Послушайте, док, я могу повозиться с той заметкой про выборы в «Женской взаимопомощи», а если я перенаберу её узкой колонкой, она, возможно, далеко протянется.

Я не мог придумать ничего лучшего и ответил: «Конечно, Пит», но, когда он направился к линотипу вновь включить его, сказал:

— Но не сегодня, Пит. Утром. Уже половина одиннадцатого. Иди домой к жене и детишкам.

— Но я бы так же быстро...

— Убирайся к чёрту отсюда, — произнёс я, — пока я не разрыдался. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я это сделаю.

Он ухмыльнулся, показывая, что понимает, что я не совсем это имел в виду, и сказал:

— Конечно, док. Тогда приду завтра пораньше. В половине восьмого. Вы тоже появитесь?

— Через несколько минут, — сказал я. — Доброй ночи, Пит. Спасибо, что пришёл, и вообще за всё.

Когда он ушёл, я ещё с минуту сидел за своим столом — и не плакал, но действительно этого хотел. Казалось невероятным, что произошло столько всего, а я не могу вытащить из этого ни строчки текста. На несколько минут мне захотелось стать сукиным сыном, а не сосунком, и пойти напечатать всё это. Даже если это позволит банде Келли уйти и убить ещё кого-нибудь, лишит работы мужа моей уборщицы, сделает дураком Карла Тренхольма, встревожит дочь миссис Гризуолд и обрушит репутацию Харви Эндрюса рассказом, как он был пойман, сбегая из дома, на ограблении банка родного отца. И, занимаясь этим, я мог бы заодно очернить Ральфа Бонни, перечислив ложные обвинения, выдвинутые против него в бракоразводном процессе, и написать шутливую заметку о вожде местной группировки по борьбе с салунами, пропускающем с ребятами ещё по одной у Смайли. И даже вернуть материал про распродажу на том основании, что отмена заявлена слишком поздно, позволив десяткам граждан зря туда съездить. Так чудесно быть сукиным сыном, а не сосунком, и всё это сделать. Сукиным сынам жить куда забавнее, чем большинству людей. И уж точно газеты у них больше и лучше.

Я подошёл, взглянул на набор первой страницы и, чтобы чем-то заняться, перебросил наполнитель обратно на четвёртую страницу. Тот, который мы убирали, чтобы освободить первую полосу от текущего хлама под все те большие материалы. Я снова запер набор.

Было чертовски тихо.

Я сам удивился, почему я ещё не ушёл выпить ещё по одной — или даже чертовски много — у Смайли. Удивился, почему я не хочу напиться в хлам. Но я не хотел.

Я подошёл к окну и встал там, глядя вниз на тихую улицу. Ставни ещё не были опущены, ведь в Кармел-Сити питейные заведения закрываются в полночь, но никто уже не находил туда.

Проехала машина, и я узнал автомобиль Ральфа Бонни, вероятно, ехавшего забрать Майлза Харрисона и отвезти его в Нилсвилл среди ночи за платёжной ведомостью фабрики фейерверков, включая отделение римских свечей. В которое я как-то хотел...

Я решил выкурить ещё одну сигарету и пойти домой. Я полез в карман, достал упаковку, и что-то вытолкнуло на пол карточку.

Я поднял её и так и уставился на буквы. Там было написано:

И тут мёртвый вечер вновь ожил. Я списал со счетов Иегуди Смита, когда услышал, что сбежавший безумец пойман. Списал так решительно, что забыл добавить обратно, когда ко мне пришли поговорить доктор Бакен с миссис Гризуолд.

Иегуди Смит не был сбежавшим безумцем.

Внезапно мне захотелось подпрыгнуть и щёлкнуть в воздухе каблуками, захотелось бежать, захотелось вопить.

Потом я вспомнил, как давно ушёл, и едва ли не подбежал к телефону на столе. Я назвал свой номер, и сердце упало, когда в трубке зазвонило один раз, другой, третий, и лишь после четвёртого звонка голос Смита ответил сонным приветствием.

— Это док Стэгер, мистер Смит, — сказал я. — Я возвращаюсь домой. Хотел бы извиниться, что заставил вас так долго ждать. Кое-что случилось.

— Хорошо. То есть хорошо, что вы возвращаетесь. Сколько времени?

— Около половины одиннадцатого. Буду через пятнадцать минут. И спасибо, что дождались.

Я поспешил надеть пальто и схватил шляпу. Я чуть не забыл выключить свет и запереть дверь.

Сперва к Смайли, но не чтобы выпить; я захватил бутылку с собой. Та у меня дома, когда я уходил, начинала пустеть; Бог знает, что произошло с ней с тех пор.

Уходя от Смайли с бутылкой, я вновь выругался, вспомнив, что моя машина стоит со спущенными шинами. Не то чтобы прогулка была длинной, и я совершенно не возражаю пройтись, когда не спешу, но сейчас я вновь спешил. В прошлый раз из-за того, что думал, будто Карл Тренхольм мёртв или серьёзно ранен, и чтобы спастись от Иегуди Смита. На сей раз, чтобы к нему вернуться.

Мимо почты, теперь тёмной. Дальше банк, на сей раз с горящей лампой и без единого видимого следа преступления. Мимо того места, где остановился «Бьюик», и голос спросил кого-то, названного «пареньком», что это за город. Теперь вокруг не было видно ни одной машины — ни друга, ни врага. Мимо всего, что я миновал много тысяч раз, и прочь с главной улицы в дружелюбные, приятные переулки, не кишащие более ни убийцами-маньяками, ни прочими ужасами. За всю дорогу домой я ни разу не оглянулся.

Мне было так хорошо, что я чувствовал себя даже глуповато. Лучше всего было то, что я протрезвел от всего случившегося и был готов и в настроении к новой выпивке и новым безумным беседам.

Я всё ещё не до конца верил, что он там, но он был там.

И выглядел он, сидя там, таким знакомым, что я удивился, зачем сомневался. Я сказал «Привет» и зашвырнул шляпу на вешалку, а она, зацепившись за колышек, осталась там. Это произошло впервые за много месяцев, и я понял, что сегодня мне везёт. Как будто я нуждался в доказательствах.

Я сел напротив него, как мы сидели прежде, и налил каждому из той, первой бутылки; похоже, он пил немного, пока не появился я, вновь повторяя уже сделанные по телефону извинения за столь долгое отсутствие.

Он своим обычным жестом отмахнулся от извинений.

— Это не имеет значения, главное, что вы вернулись. — Он улыбнулся. — Я неплохо вздремнул.

Мы чокнулись стаканами и выпили.

— Итак, посмотрим, на чём мы остановились, когда вам позвонили, — проговорил он, — а это напоминает мне ваши слова, что с вашим другом произошло несчастье. Могу я спросить?..

— С ним всё в порядке, — ответил я. — Ничего серьёзного. Меня задержали так долго другие вещи.

— Хорошо. Тогда, о, я припоминаю. Когда зазвонил телефон, мы говорили об отделении римских свечей. Мы только что выпили за это.

Я вспомнил и кивнул.

— Вот где я был с тех пор, как ушёл отсюда.

— В самом деле?

— Вполне, — сказал я. — Меня уволили полчаса назад, но всё это было забавно. Погодите, но это не так. Я не стану вам лгать. В тот момент, когда оно происходило, это было ужасно.

Его брови слегка приподнялись.

— Стало быть, вы говорите серьёзно. Что-то произошло. Знаете, доктор...

— Док, — сказал я.

— Знаете, док, вы другой. Как-то изменились.

Я вновь наполнил стаканы, всё ещё из первой бутылки, хотя в этот раз и прикончил её.

— Думаю, что временно. Да, мистер Смит, я...

— Смитти, — проговорил он.

— Да, Смитти, у меня был довольно-таки плохой, пока он не завершился, опыт, и я всё ещё реагирую на него, но долго эта реакция не продлится. Я всё ещё напуган всем этим и могу перепугаться ещё сильнее завтра, когда пойму, по сколь узкой жёрдочке прошёл, но я всё тот же самый парень. Доктор Стэгер, пятидесяти трёх лет отроду, блистательно провалившийся как герой и как редактор.

На несколько секунд повисло молчание, а затем он произнёс:

— Док, вы мне нравитесь. Думаю, вы отличный парень. Я не знаю, что произошло, и не думаю, что вы захотите мне рассказать, но об одном готов поспорить.

— Спасибо, Смитти, — сказал я. — Не то чтобы я не хотел рассказывать вам о том, что случилось сегодня вечером; просто я не хочу сейчас к этому возвращаться. В другой раз я буду рад вам рассказать, но прямо сейчас я хочу перестать думать об этом и начать снова думать о Льюисе Кэрролле. Но насчёт чего вы готовы поспорить?

— Что вы провалились как редактор. Как герой, возможно, ведь чертовски мало кто из нас — герои. Но поспорить готов, вы говорите, что провалились как редактор, поскольку уничтожили материал по некой доброй причине. И не ради своей безопасности. Выиграл я пари?

— Разумеется, — сказал я. Я не хотел говорить ему, что он выиграл его пять раз подряд. — Но я не горжусь собой за то, чего мне в прочих отношениях надо стыдиться. Ведь мне придётся стыдиться своей газеты. Всем газетчикам, Смитти, следует быть сукиными детьми.

— Почему? — И прежде чем я смог ответить, он опустошил только что наполненный ему стакан — опустошил, как и прежде, тем очаровательным трюком, при котором стакан не касается его губ, — а затем сам ответил ещё более неразрешимым вопросом: — Так газеты должны развлекать? Ценой человеческих жизней, которые они могут разрушить или даже уничтожить?

Настроение пропало — или просто не подходило. Я слегка встряхнулся и сказал:

— Давайте вернёмся к Бармаглотам. И, Бог мой, всякий раз, когда я начинаю говорить серьёзно, это меня отрезвляет. Начало вечера имело столь чудесное преимущество. Давайте вновь выпьем и снова вернёмся к Льюису Кэрроллу. И к той тарабарщине, которую вы мне излагали, звучавшей, как Эйнштейн в запое.

— Чудесное слово: «тарабарщина», — улыбнулся он. — Кэрролл мог бы изобрести его, но в его время тарабарщины было меньше. Хорошо, док, вернёмся к Кэрроллу.

И вновь его стакан опустел. Этому трюку мне следовало научиться, сколько бы времени это ни заняло и сколько бы виски я не пролил. Но в первый раз — наедине.

Я выпил свой виски, третий с тех пор, как я вернулся домой пятнадцать минут назад; и я начинал ощущать выпитое. Не то чтобы я ощущал три порции с нуля, но в этот начинались они не с нуля. Я пропустил их уже немало в начале вечера, прежде чем свежий воздух прогулки вкупе с Бэтом и Джорджем не прочистили мою голову, а потом ещё несколько у Смайли.

Теперь они влияли на меня. Не сильно, но определённо.

Комнату окутал туман. Мы вновь говорили о Кэрролле и математике, или, точнее, говорил Иегуди Смит, а я пытался сосредоточиться на его словах. На мгновение он как будто слегка расплывался и то приближался, то отступал, пока я смотрел на него. И голос его тоже расплывался, распадаясь на синусы и косинусы. Я встряхнул головой, чтобы слегка прояснить её, и решил, что лучше на время отложить бутылку.

В этот момент я понял, что сказанное им только что было вопросом, и извинился.

— Часы на вашей каминной полке, — повторил он, — идут верно?

Я постарался сосредоточить взгляд на них. Без десяти минут двенадцать.

— Да, верно, — сказал я. — Ещё рано. Конечно, вам незачем думать об уходе. Я пока немного охмелел, но...

— Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться туда? У меня, конечно, есть указания, как туда доехать, но вы, возможно, рассчитаете необходимое нам время лучше меня.

Секунду я смотрел на него пустым взглядом, пытаясь понять, о чём он говорит.

Затем вспомнил.

Мы направлялись в дом с привидениями охотиться на Бармаглота или кого-то вроде.

Быть может, вы не поверите, что я мог забыть об этом, но я забыл. С тех пор, как я ушёл из дома, и до того момента, как вернулся, произошло столько всего, что, пожалуй, лишь чудом я помнил даже своё имя — и Иегуди.

Без десяти минут двенадцать, а нам, по его словам, надо там быть в час.

— У вас есть машина? — спросил я.

Он кивнул.

— В паре домов ниже. Я вышел не там, где надо, чтобы посмотреть номера домов, но оказался достаточно близко, чтобы не перегонять машину.

— Тогда мы доберёмся туда минут за двадцать-тридцать, — ответил я.

— Отлично, доктор. Тогда, рассчитывая на полчаса, у нас есть ещё сорок минут.

Приступ хмеля быстро проходил, но на сей раз я наполнил только его стакан. Я хотел протрезветь слегка, а не до конца, поскольку, протрезвей, я мог бы одуматься и решить, что не поеду, а этого я не хотел.

Смит, не глядя на меня, откинулся на спинку кресла, а я смотрел на него и задавался вопросом, что я делаю, слушая его абсурдную историю о «Стрижающих мечах» и старом доме Уэнтвортов.

Он не был сбежавшим сумасшедшим, но это не значило, что он не сбрендил — а я и того больше. Какого чёрта мы собираемся там делать? Попытаемся выманить из норы Брандашмыга? Или пройдём сквозь зеркало, или нырнём в кроличью нору, отправляясь охотиться на нечто в его родной стихии?

Ну, пока я не протрезвел настолько, чтобы всё испортить, дела шли замечательно. Безумный или нет, я отлично проводил время. Лучшее с того Хеллоуина почти сорок лет назад, когда мы... Но не стоит об этом; признак старости — вспоминать о том, что ты делал в молодости, — а я еще не стар. По крайней мере, не сильно.

Да, мои глаза снова нормально фокусировались, но туман всё ещё висел в комнате, и я понял, что это не туман, а дым. Я покосился на окно и подумал, достаточно ли сильно я хочу его открыть, чтобы встать и сделать это.

Окно. Чёрный квадрат, обрамляющий ночь.

Полночь. С кем ты в полночь? С Иегуди. Кто такой Иегуди? Человечек, которого там не было. Но у меня есть карточка. Посмотри-ка, док. Хм-м-м. Какой у тебя номер жучка? Мой номер жучка?

И чёрная ладья берёт белого коня.

Дым определённо слишком помутнел, как и я сам. Я подошёл к окну и поднял нижнюю створку. Свет позади меня превратил её в зеркало. В нём было моё отражение. Незначительный человечек с седеющими волосами, в очках и с сильно перекошенным галстуком.

Он улыбнулся мне и поправил свой галстук. Я вспомнил тот стишок Кэрролла, что цитировал мне в начале вечера Эл Грейнджер:

И это заставило меня думать про Эла Грейнджера. Я задавался вопросом, есть ли ещё шанс, что он появится. Я говорил ему, что он может прийти в любое время до полуночи, а она уже наступила. Теперь мне хотелось, чтобы он пришёл. Не ради шахмат, как мы планировали, а чтобы поехать с нами в экспедицию. Не то чтобы я боялся, но мне, пожалуй, хотелось, чтобы Эл Грейнджер появился.

Мне пришло в голову, что он мог зайти или позвонить, а Иегуди забыл упомянуть об этом. Я спросил его.

— Нет, док, — покачал он головой. — Никто не приходил, а единственный звонок был ваш, перед тем, как вы вернулись.

Так и будет, разве что Эл покажется в ближайшие полчаса или я позвоню ему. А я не хотел этого делать. Я уже достаточно выказал себя трусом за этот вечер.

И тут я ощутил некую пустоту...

Бог мой, я пуст. Я съел днём бутерброд, но прошло уже восемь часов, а с тех пор я ничего не ел. Неудивительно, что меня так разверло от последней выпивки.

Я предложил Иегуди совершить набег на холодильник, и он сказал, что ему это кажется прекрасной идеей. Такой она и была, поскольку оказалось, что голоден он не меньше меня. На двоих мы прикончили фунт варёной ветчини, большую часть ржаной буханки и средних размеров банку солений.

Когда мы закончили, была почти половина первого. Самое время выпить на посошок, что мы и сделали. С едой в желудке виски имело куда более приятный вкус и спускалось вниз куда легче предыдущих порций. Оно было таким вкусным, собственно говоря, что я решил взять с собой вторую, уже начатую нами, бутылку. В конце концов, мы можем угодить в метель.

— Вы готовы идти? — спросил Смит.

Я решил, что лучше закрыть окно. В его отражении я мог видеть стоящего за моим плечом у двери, дожидаясь меня, Иегуди Смита. Отражение было ясным и чётким; оно подчёркивало мягкую округлость его лица, дорожки, прочерченные смехом вокруг губ и глаз, округлую нелепость его тела.

И некий импульс заставил меня подойти и протянуть ему руку, и пожать его руку, удивлённо вложенную в мою. Мы не обменялись рукопожатием, знакомясь на крыльце, и что-то заставило меня сделать это теперь. Я не имею в виду, будто я ясновидящий. Нет, ведь тогда бы я никогда туда не пошёл. Нет, я не знаю, почему пожал ему руку.

Просто импульс, но я очень рад, что последовал ему. Так же, как рад, что накормил и напоил его, а не отпустил на страннул смерть трезвым или на пустой желудок.

И ещё больше я рад, что сказал:

— Смитти, ты мне нравишься.

Он выглядел довольным, но слегка смущённым.

— Спасибо, док, — произнёс он, но впервые его взгляд не встретился с моим.

Мы вышли, спустились по тихой улице туда, где он оставил свою машину, и тронулись.

Странно, как ясно помнишь одни вещи и как смутно — другие. Помню, что на приборной панели была кнопочная радиостанция и что нажата была кнопка «WBBM»[16], и что ручка переключения передач была из ярко отполированного оникса. Но не помню, была эта машина купе или седаном, и не имею ни малейшего представления, какой она была марки или цвета. Припоминаю, что двигатель был довольно шумным, что служит мне единственным ключом, была та машина новой или старой, и тот факт, что рычаг переключения передач помещался на полу, а не на подставке для рулевого колеса.

Помню, что вёл он хорошо и аккуратно, а говорил мало, быть может, из-за шумного мотора.

Я направлял его, но теперь не помню, да это и неважно, какую дорогу мы выбрали. Впрочем, вспоминаю, что я не заметил подъездной дорожки к старому поместью Уэнтвортов — сам дом стоял двольно далеко от дороги, и его не было видно из-за деревьев даже при дневном свете, — но чуть дальше я узнал ферму, где жили мои тётушка с дядюшкой много лет назад, и понял, что мы проехали цель.

Тогда он повернул назад, и на сей раз я заметил подъездную дорожку, так что мы свернули и подъехали по ней между деревьями к самому дому, где припарковались.

— Первые здесь, — во внезапной тишине произнёс Смит, выключая двигатель.

Я вышел из машины, не зная, зачем; или зная? Я взял с собой бутылку. Снаружи было так темно, что я не мог её разглядеть, наклоняя вверх прямо перед собой.

Смит выключил фары и вылезал со своей стороны автомобиля. В руке у него был фонарик, и, когда он подошёл, я снова смог видеть. Я протянул ему бутылку и сказал: «Хотите?», а он сказал: «Читаете мои мысли, док», и взял её. Мои глаза уже немного привыкли к темноте, так что я мог видеть очертания дома и задумался о нём.

Боже, но это место очень старое, — вдруг понял я. Я хорошо его знал по тем летним неделям, когда ребёнком навещал тётю с дядей чуть дальше по дороге попробовать на вкус жизнь на ферме вместо большого города Кармел-Сити, штат Иллинойс.

То было больше сорока лет назад, и уже тогда дом был стар и необитаем. С тех пор там жили, но каждый раз недолго. Почему те немногие, кто пытался жить там, уезжали, я не знал. Публично они никогда не жаловались, по крайней мере, на привидений. Но никто ни разу не оставался там надолго. Возможно, причина заключалась в самом доме; место было в самом деле угнетающее. С год назад «Гудок» давал объявление об аренде по очень разумной цене, но никто не снял его.

Я подумал про Джонни Хаскинса, жившего на ферме между моим дядей и этим домом. Мы с ним несколько раз исследовали это место при дневном свете. Джонни был теперь мёртв. Его убили во Франции в 1918 году, почти в самом конце Первой мировой войны. Надеюсь, днём, ведь Джонни всегда боялся темноты, как я боялся высоты, а Эл Грейджер боялся огня, и каждый боится чего-нибудь ещё.

Джонни боялся старого дома Уэнтвортов, боялся даже сильнее меня, хоть и был несколькими годами старше. Он немного верил в призраков; по крайней мере, боялся их, хоть и не так сильно, как темноты. А я перенял от него долю этого страха и сохранял еще несколько лет, когда вырос.

Но не дольше. Чем старше становишься, тем меньше боишься призраков независимо от того, веришь в них или нет. К тому времени, как перешагиваешь отметку в пятьдесять лет, знаешь уже столько ныне покойных людей, что не все призраки, даже если они и есть, будут незнакомцами. Некоторые из лучших твоих друзей — призраки; так зачем же их бояться? И осталось не так уж много лет до того, как сам ты окажешься по ту сторону.

Нет, я не боялся ни призраков, ни темноты, ни дома с привидениями, но чего-то я боялся. Я не боялся Иегуди Смита; он слишком нравился мне, чтобы его бояться. Несомненно, я сглупил, приехав сюда с ним и ничегошеньки о нём не зная. И всё же я поставил бы немалую сумму, что он не опасен. Быть может, чокнулся, но не опасен.

Смит снова открыл дверцу и сказал:

— Я только что вспомнил, что захватил свечи; мне говорили, что электричества здесь нет. И тут ещё один фонарик, если хотите, док.

Конечно, я хотел. Я почувствовал себя чуть лучше, чуть меньше стал бояться того, чего боялся, как только собственный фонарик устранил для меня внезапную опасность оказаться в темноте одному.

Я провёл лучом фонарика по крыльцу, и дом стал таким, каким я его помнил. В нём жили достаточно часто, чтобы его ремонтировать или, по крайней мере, поддерживать в довольно хорошем состоянии.

— Пойдёмте, док, — сказал Иегуди Смит. — Мы могли бы подождать внутри.

И он тронулся по ступенькам крыльца. Они скрипели под нами, но были прочны.

Парадная дверь не была заперта. Смит, должно быть знал это, судя по тому, как уверенно открыл её.

Мы вошли, и он закрыл за нами дверь. Лучи фонариков заплясали впереди нас в длинном полумраке коридора. Я с удивлением отметил, что он покрыт ковром и меблирован; когда я исследовал его ребёнком, он был пуст и гол. Последний здесь живший съёмщик или владелец, уехав по какой-то причине, оставил мебель, быть может, надеясь благодаря этому сдать или продать дом.

Мы свернули в огромную гостиную слева от коридора. Там тоже была мебель, покрытая белыми чехлами. И относительно недавно, поскольку те не слишком испачкались, да и пыли вокруг особо не было.

Что-то вызвало у меня покалывание в затылке. Быть может, призрачный облик этой мебели в чехлах.

— Подождём здесь или поднимемся на чердак? — спросил меня Смит.

— Чердак? Зачем чердак?

— Там будет собрание.

Это нравилось мне всё меньше и меньше. Будет ли собрание? Действительно ли приехали сюда сегодня остальные?

Было уже пять минут второго.

Я огляделся и задумался. Лучше остаться здесь или подняться на чердак? Обе альтернативы выглядели безумно. Почему бы мне не пойти домой? Зачем оставаться здесь?

Мне не нравилась призрачная мебель в белых чехлах.

— Пойдёмте на чердак, — сказал я.

Да, я зашёл настолько далеко. Я хотел увидеть весь путь до конца. Если там на чердаке зеркало, а он хочет, чтобы мы прошли сквозь него, я и это сделаю. Только при условии, что он пойдём первым.

Но мне хотелось ещё немного отхлебнуть из той бутылки. Я предложил Смиту, и он покачал головой, так что я сделал глоток сам, и это немного согрело холод, начавший расти в моём животе.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, не встретив ни призраков, ни снарков. Мы открыли дверь, ведущую к ступеням на чердак.

Мы поднялись по ним, Смит впереди, а я после него, так что его пухлая задница была прямо передо мной.

Мой разум продолжал напоминать мне, как всё это нелепо. Каким безумием с моей стороны было вообще прийти сюда.

Где ты был в час ночи? В доме с привидениями. Что там делал? Ждал прихода «Стрижающих мечей». Что это за «Стрижающие мечи»? Я не знаю. Что они собираются делать? Не знаю, я же сказал. Быть может, ничего. Вырастят ребёнка из корня мандрагоры[17]. Устроят суд, чтобы разобраться, кто украл крендели или посадил Белого рыцаря обратно на коня. Или, быть может, просто чтобы зачитать протокол последнего собрания и доклад казначея Бенчли. Кто такой Бенчли? КТО ТАКОЙ ИЕГУДИ?

Кто такой твой Ктотакой?

Док, не хочется это говорить, но...

Боюсь, что...

Так жаль, и, ох, так очевидно верно. Ты пьян, док, не правда ли? Ну, не совсем, но...

Пухлые ягодицы Иегуди Смита, взбирающиеся по лестнице на чердак. Зад лошади поднимается вслед за ней.

Мы достигли верха, и Смит попросил меня посветить фонариком по верхушке перил, пока он не зажжёт там свечу. Он достал из кармана короткую толстую свечу, легко державшуюся без подставки, и зажёг её.

По углам чердака были разбросаны сундуки и кое-какая сломанная или потёртая мебель; центральная часть была пуста. Единственное окно, в задней стене, было заколочено изнутри.

Я огляделся, и, несмотря на отсутствие чехлов на здешней мебели, это место мне не понравилось ещё больше, чем большая комната внизу. Свет одной свечи был слишком тусклым, чтобы рассеять тьму на столь обширном пространстве. И мне не нравились мерцающие тени, которые он отбрасывал. То могли быть Бармаглоты или кто угодно, кем только их захочется вообразить. Должны быть тесты Роршаха на мерцающие тени; то, что ум сделает из них, окажется куда показательнее чернильных пятен.

Да, я мог бы задействовать больше, куда больше света. Но Смит убрал свой фонарик в карман, и я сделал вслед за ним то же самое; фонарик его, и у меня не было никакого оправдания изнашивать батарею, держа его включёным. Кроме того, в такой большой комнате от него не было толку.

— Что нам теперь делать? — спросил я.

— Ждать остальных. Который час, док?

Я постарался исследовать свои часы при свете свечи и ответил ему, что сейчас семь минут второго.

Он кивнул.

— Подождём их до четверти второго. Есть кое-что, что я должен сделать тогда, именно в то время, придут они сюда или нет. Послушайте, это не машина?

Я прислушался и подумал, что так и есть. Здесь, на чердаке, её было не слишком хорошо слышно, но, как мне показалось, я слышал машину, которая могла возвращаться с главной дороги к дому. Я был в этом вполне уверен.

Я снова откупорил бутылку и предложил её Смиту. На сей раз он тоже глотнул. Мой глоток выдался долгим. Мне показалось, что я трезвею, а здесь было не время и не место трезветь. Тут и пьяным находиться глупо.

Я больше не слышал машину, а затем снова расслышал громче прежнего, словно она затормозила и вновь тронулась. Но звук, по-видимому, исчезал, как будто машина свернула с дороги, приостановилась и вновь вырулила на главную дорогу. Шум затих.

Тени мерцали. Снизу не доносилось ни звука.

Я слегка вздрогнул.

— Помогите мне кое-что отыскать, док, — сказал Смит. — Это должно быть где-то здесь, наготове. Маленький столик.

— Столик?

— Да, но не трогайте его, если найдёте.

Он снова извлёк фонарик и принялся пробираться вдоль одной стены чердака, а я пошёл вдоль другой, радуясь случаю посветить фонариком на эти чёртовы тени. Я задавался вопросом, что за столик, чёрт побери, я ищу. «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих»[18], вспомнилось мне. Но тут, надеялся я, нет никого из моих врагов.

Я нашёл это первым. В дальнем углу чердака.

Это был столик на трёх ножках, со стеклянной крышкой, и на нём лежали два маленьких предмета.

Я начал смеяться. Призраки и тени — или нет. Я громко хохотал. Одним из предметов на столике был маленький ключик, а другим — пузырёк с привязанной к нему биркой.

Столик со стеклянной крышкой, который Алиса нашла в зале на дне кроличьей норы, столик, на котором лежали ключ, отпиравший дверцу в сад, и пузырёк с бумажкой, гласившей «ВЫПЕЙ МЕНЯ!», на горлышке.

Я часто видел этот столик на иллюстрации Джона Тенниела[19] к «Алисе в Стране Чудес».

Шаги Смита позади оборвали мой хохот. В конце концов, для него эта нелепица могла быть чем-то вроде ритуала. Мне это казалось забавным, но он мне нравился, и я не хотел оскорбить его чувства.

Он даже не улыбнулся.

— Да, это оно, — произнёс он. — Уже четверть второго?

— Почти что.

— Хорошо. — В одну руку он взял ключ, а в другую — пузырёк. — Другие, должно быть, задержались, но мы сделаем первый шаг. Держите это. — Он бросил ключ мне в карман. — А это я выпью. — Он вынул пробочку из пузырька. — Простите, что не могу поделиться с вами, когда вы столь щедро делились со мной своими напитками, но, поймите, пока вы не прошли полную инициацию...

Он казался искренне смущённым, поэтому я кивнул понимающе и прощающе.

Теперь я больше не боялся. Всё было слишком нелепо, чтобы бояться. Что должен был сделать этот пузырёк «ВЫПЕЙ МЕНЯ!»? О да, он уменьшится в размерах до нескольких дюймов, а затем должен найти и открыть маленькую коробочку с пометкой «СЪЕШЬ МЕНЯ!» на пирожке внутри, и съесть его, и внезапно вырасти настолько, что...

Он поднял пузырёк и проговорил:

— За Льюиса Кэрролла.

Поскольку это был тост, я сказал: «Подождите!», тут же вытащил пробку из бутылки виски, которую всё ещё носил с собой, и поднял бутылку в ответ. Не было никаких причин не произносить и мне этот тост, коль скоро мои губы неофита не осквернили священного эликсира в пузырьке «ВЫПЕЙ МЕНЯ!».

Он слегка чокнулся пузырьком с бутылкой у меня в руках и выплеснул в себя его содержимое, как я мог видеть краем глаза, отхлёбывая из своей бутылки, вновь выплеснул тем странным трюком, так что пузырёк застыл в нескольких дюймах от его губ, а напиток влетел в них, не теряя ни капли.

Я затыкал пробкой бутылку из-под виски, когда Иегуди Смит умер.

Он выронил пузырёк с бумажкой «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» и схватился за горло, но умер, полагаю, ещё до того, как пузырёк упал на пол. Его лицо жутко искривилось от боли, но боль не могла длиться и доли секунды. Глаза, всё ещё распахнутые, вдруг стали пустыми, ужасно пустыми. И глухой удар его падения на пол у моих ног, казалось, сотряс весь дом.

Наверное, несколько секунд я просто стоял там и дрожал. Наконец, я смог шелохнуться.

Я видел его лицо, видел и слышал, как он упал; у меня не было причин сомневаться, что он мёртв. Но следовало убедиться. Я опустился на колени и пощупал рукой под его пиджаком и рубашкой, пытаясь уловить сердцебиение. Его не было.

Уверенность укрепилась. У фонарика, который он мне дал, была круглая плоская линза; я некоторое время держал её над его ртом и перед ноздрями, и на ней не возникло ни малейшего следа влаги.

Маленький пустой пузырёк, из которого он пил, был из довольно толстого стекла. Упав на пол, он не разбился, а бумажка, привязанная к горлышку, не дала ему укатиться далеко. Не дотрагиваясь до него, я опустился на четвереньки и понюхал горлышко. Запах соответствовал хорошему виски, больше ничего я определить не мог. Никакого аромата миндаля, и если в том виске была не синильная кислота, то, должно быть, разрушительный яд такой же силы. Или это всё-таки синильная кислота, а запах виски перекрыл горький аромат миндаля? Я не знал.

Я встал и заметил, что мои колени трясутся.

За вечер это был уже второй умерший на моих глазах. Но Джордж меня не слишком заботил. Во-первых, он сам к этому шёл, а во-вторых, его тело было внутри смятой машины; собственно, я не видел, как он умер. И тогда я был не один; со мной был Смайли. Я бы отдал всё содержимое своего банковского счёта, все триста двадцать долларов, чтобы Смайли оказался сейчас со мной на чердаке.

Мне хотелось выбраться оттуда побыстрее, но я был слишком напуган, чтобы пошевелиться. Я подумал, что немного успокоюсь, если смогу разобраться, в чём дело, но всё это было настоящим безумием. Даже сумасшедшему бессмысленно приводить меня сюда под столь странным предлогом, чтобы сделать очевидцем своего самоубийства.

На самом деле, если я и был в чём-то уверен, так это в том, что Смит не покончил с собой. Но кто его убил и зачем? «Стрижающие мечи»? Была ли такая группа?

Где они были? Почему не пришли?

Мурашки поползли у меня по спине от внезапной мысли. Возможно, они пришли. Мне казалось, что я слышал, пока мы ждали, как приехала и уехала машина. Почему бы ей не высадить пассажиров?

Ждут меня внизу — или прямо сейчас карабкаются ко мне по чердачной лестнице.

Я посмотрел вниз. Свеча мерцала, тени танцевали. Я напряг слух, но не раздавалось ни звука. Ниоткуда.

Я боялся шелохнуться, а потом постепенно осознал, что этого уже не боюсь. Мне надо уйти отсюда, прежде чем я сойду с ума. Если что-то есть внизу, то лучше спуститься и встретиться с ним, а не ждать, когда оно поднимется сюда за мной.

Я чертовски жалел, что отдал Смайли тот револьвер, но пожелание мне револьвера не вернуло.

Ну, бутылка виски была своего рода оружием. Я переложил фонарик в левую руку, а правой взял за горлышко бутылку. Полная более чем наполовину, она была вполне тяжела для дубинки.

Я подкрался на цыпочках к лестнице. Не знаю, зачем я встал на цыпочки, разве что стараясь не перепугать себя ещё сильнее собственным шумом; до сих пор тут стояла такая тишина, что падение Смита отдалось по всему дому. Если внизу кто-то был, он знал, что не один в здании.

Я взглянул на квадратный набалдашник перил и короткую, толстую свечу, всё ещё горящую на нём. Мне не хотелось к ней прикасаться; хотелось иметь возможность сказать, что я не прикасался ни к чему, лишь пытался нащупать сердцебиение. Но и оставить свечу горящей я не мог; упав, она могла поджечь дом, ведь Смит не закрепил её плавленым воском, а просто поставил на перила.

Я пошёл на компромисс, задув свечу, но не дотронувшись до неё.

Фонарик показал мне, что на лестнице, ведущей вниз, на второй этаж, никого и ничего нет, а дверь внизу по-прежнему закрыта.

Прежде чем спускаться, я в последний раз оглядел чердак в свете фонарика. Когда луч пронёсся вдоль стен, запрыгали тени, а потом я зачем-то задержал круг света на теле Иегуди Смита, распластавшегося на полу, всё ещё невидяще взирающего широко раскрытыми глазами на стропила, с лицом, искажённым гримасой той жуткой, хоть и недолгой боли, что его убила.

Мне ужасно не хотелось оставлять его одного там, в темноте. Какой бы глупой и сентиментальной не была эта мысль, я не мог от неё избавиться. Этот парень был такой милый. Кто, чёрт возьми, убил его, и зачем, и почему столь странным образом, и что вообще всё это было? И он говорил, что приходить сюда сегодня вечером опасно, и был в самом деле мёртв, как и опасался. А я?..

Тут я снова испугался. Я ещё не ушёл отсюда. Ждёт ли кто-то или что-то внизу?

Не покрытые ковром ступени чердачной лестницы скрипели так громко, что я оставил попытки идти тихо и прибавил шаг. Дверь тоже скрипнула, но по ту её сторону ничто меня не ждало. Как и внизу. Я посветил фонариком в большую гостиную, проходя мимо неё, и на мгновение испугался, подумав, что нечто белое приближается ко мне… Но это был лишь покрытый скатертью стол — и лишь казалось, что он движется.

Крыльцо — и вниз по ступенькам крыльца.

Машина всё ещё стояла на подъездной дорожке рядом с домом. Теперь я заметил, что это было купе, той же марки и модели, что и у меня. Мои ноги хрустели гравием, когда я шёл к машине; я всё ещё боялся, но не осмеливался бежать. Я думал, не оставил ли Смит ключи в автомобиле, и отчаянно надеялся, что это так. Мне следовало подумать об этом, пока я был ещё на чердаке и мог порыться в его карманах. И я понимал, что теперь не вернусь туда ни за что на свете. Лучше пойти в город пешком.

По крайней мере, дверца машины была не заперта. Я скользнул под руль и осветил фонариком приборную панель. Да, ключ зажигания в замке. Я захлопнул дверцу и почувствовал себя в запертой машине в большей безопасности.

Я повернул ключ, нажал на стартер, и двигатель завёлся сразу же. Я переключился на нижнюю передачу, а затем, не выжимая сцепления, снова осторожно вернулся на нейтральную и, оставив двигатель работать вхолостую, застыл.

Это была не та машина, на которой Иегуди Смит привёз меня сюда. Ручка переключения передач была из жёсткой резины с рубчиком, а не из гладкого оникса, который я заметил на ручке в его машине. Она походила на ту, что в моей машине, стоявшей дома в гараже с двумя спущенными шинами, которые я так и не починил.

Я включил верхний свет, хотя мне это было уже ненужно. Я уже знал — по ощущению органов управления при заводе и переключении передач, по звуку двигателя, по десятку разных мелочей.

Это была моя машина.

И это было так невозможно, что я забыл испугаться, что так поспешно покинул дом. О, в отсутствии страха была некая логика; если бы кто-нибудь поджидал меня, он сделал бы это в доме. Он не позволил бы мне добраться до машины и не оставил бы в замке ключ, чтобы я мог завести мотор.

Я вышел из машины и при свете фонарика осмотрел две шины, спустившиеся утром. Теперь они были целы. Кто-то или починил их, или просто спустил из них прошлой ночью воздух, а затем снова накачал их ручным насосом из моего багажника. Второе казалось более вероятным; теперь, когда я задумался об этом, выглядело странным, что две шины — обе в хорошем состоянии и с хорошими камерами — спустились, полностью спустились одновременно и в тот момент, когда машина стояла в моём гараже.

Я обошёл машину кругом, осмотрел её и не заметил ничего странного. Вернувшись за руль, я с минуту сидел там с работающим двигателем, задаваясь вопросом, неужели возможно, что Иегуди Смит привёз меня сюда на моей собственной машине.

И решил, что нет, совсем нет. Я не разглядел его машину, не считая трёх деталей, но этих трёх деталей было достаточно. Кроме ручки переключения передач, я вспомнил то радио с нажатой кнопкой «WBBM», хотя в моей машине радио нет вообще. А ещё то, что у него мотор шумный, а у меня тихий. Сейчас, когда он работал вхолостую, я его почти не слышал.

Если я не сошёл с ума…

Мог ли я вообразить ту другую машину? И если так, мог ли я вообразить Иегуди Смита? Мог ли я приехать сюда сам, в своей машине, подняться на чердак один…

Ужасно вдруг заподозрить себя в безумии, полном галлюцинаций.

Я понял, что мне лучше перестать думать об этом здесь, одному в машине, одному среди ночи, около дома с привидениями. Я мог свести себя с ума, если уже не сошёл.

Я как следует отхлебнул из бутылки, лежавшей теперь на соседнем сидении, вывернул на шоссе и поехал обратно в город. Быстро я не вёл, быть может, поскольку был слегка нетрезв — физически. Ужасное происшествие на чердаке, фантастическая, немыслимая смерть Иегуди Смита потрясли меня трезвого, душевно.

Я не мог представить…

Но на окраине города вернулись сомнения, а затем пришёл ответ на них. Я съехал на обочину и включил верхний свет. У меня были карточка, ключ и фонарик — три воспоминания об испытанном. Я вынул фонарик из кармана пальто и изучил его. Просто карманный фонарик; ни на что не указывает, только что он не мой. Карточка — уже что-то. Я рылся по всем карманам, чертовски забеспокоившись, пока не нашёл её в кармане рубашки.

Да, карточка была, и на ней по-прежнему было имя Иегуди Смита. Я почувствовал себя чуть лучше и вернул её в карман. Там же нашёлся и ключ. Ключ, лежавший рядом с пузырьком «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» на столике со стеклянной крышкой.

Он всё ещё был в кармане, куда его положил Смит; я не притрагивался к нему и не изучал его пристально. Конечно, это был не тот ключ, но это я заметил с первого взгляда на него, лежащий на столике на чердаке; в том и состояла часть того восторга, что рассмешил меня. Это был обычный ключ фирмы «Йель», а должен был оказаться маленький золотой ключик, которым Алиса открыла дверцу дюймов в пятнадцать вышиной, ведущую в сад удивительной красоты.

Если задуматься, все три предмета на чердаке были не те — так или иначе. Столик был со стеклянной столешницей, а должен был оказаться стеклянным целиком; деревянные ножки не годились. Ключу следовало быть не никелевым «Йелем», а «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» не должно было содержать яд. На самом деле, согласно Алисе, он чем-то напоминал вишневый пирог с кремом, ананас, жареную индейку, сливочную помадку и горячие гренки с маслом. Смит не мог ощутить ничего подобного.

Я снова не спеша тронулся. Теперь, вернувшись в город, следовало определиться, ехать в офис шерифа или звонить в полицию штата. Я неохотно предпочёл идти прямо к шерифу. Определённо, это дело в его ведении, если он не обратится за помощью в полицию штата. Они всё равно свалят это ему, даже если я позволю им.

А он и без того ненавидел меня от всей души, причём я всё усугубил, не сообщив ему о важном преступлении.

Не то чтобы я ненавидел его меньше, но сегодня вечером он мог создать мне проблемы куда проще, чем я ему.

Так что я припарковался напротив суда и ещё раз глотнул для храбрости из бутылки, прежде чем рассказать Кейтсу всё то, что следовало ему рассказать. Затем я перешёл улицу и поднялся в здании суда в офис шерифа на втором этаже. Я подумал, что, если мне повезёт, Кейтса не будет на месте, и там окажется его помощник, Хэнк Гэнзер.

Мне не повезло. Там не было Хэнка, а Кейтс говорил по телефону. Когда я вошёл, он бросил на меня взгляд и вернулся к разговору.

— Чёрт, я мог бы сделать это отсюда по телефону. Иди к парню. Разбуди его и убедись, что он достаточно проснулся, чтобы вспомнить все мелочи, которые может. Да-а, и позвони мне опять, прежде чем вернёшься. — Он положил трубку, и его вращающееся кресло пронзительно заскрипело, когда он развернулся ко мне лицом. — Тут ещё нет никакого материала, — крикнул он. Рэнс Кейтс всегда кричит; я ни разу не слышал, чтобы он говорил что-то тихо или хотя бы спокойным голосом.

Голос соответствует красному, всегда злому на вид лицу.

Я часто задумывался, выглядит ли он так же и в постели. Задумывался, но выяснять это не собирался.

Однако в том, что он только что прокричал мне, было так мало смысла, что я просто посмотрел на него.

— Я пришёл сообщить об убийстве, Кейтс, — сказал я.

— У-у? — Он заинтересовался. — Имеете в виду, что нашли Майлза или Бонни?

В тот момент эти имена ничего мне не говорили.

— Этого человека зовут Смит, — сказал я. Я подумал, что лучше не сразу упоминать имя «Иегуди», лучше пусть Кейтс сам прочтёт его на карточке. — Тело лежит на чердаке старого особняка Уэнтвортов за городом.

— Стэгер, вы пьяны?

— Я пил, — ответил я. — Я не пьян. — По крайней мере, я на это надеялся. Возможно, последний глоток в машине перед уходом был лишним. Мой голос звучал хрипло даже для меня самого, и я догадывался, что мой взгляд кажется затуманенным; я уже и сам начинал это ощущать изнутри.

— Что вы делали на чердаке особняка Уэнтвортов? Вы имеете в виду, что были там сегодня вечером?

Я снова пожалел, что здесь нет Хэнка Гэнзера вместо Кейтса. Хэнк поверил бы мне на слово и поехал за телом; тогда моя история не звучала бы так невероятно, как когда я её рассказываю.

— Да, я только что оттуда, — сказал я. — Я поехал туда со Смитом по его просьбе.

— Кто такой этот Смит? Вы его знаете?

— Я впервые встретил его сегодня вечером. Он пришёл ко мне.

— Зачем? Что вы там делали? В доме с привидениями!

Я вздохнул. Мне ничего не оставалось, как отвечать на его чёртовы вопросы, а они становились всё жёстче.

Как мне всё изложить, чтобы это не звучало слишком безумно?

— Мы там были, — сказал я, — потому что он считается домом с привидениями, Кейтс. Этот Смит интересовался оккультными… психическими явлениями. Он попросил меня пойти туда с ним поставить эксперимент. Я полагал, что появится ещё кто-то, но они не пришли.

— Что за эксперимент?

— Не знаю. Его убили, прежде чем мы смогли им заняться.

— Вы были там одни?

— Да, — сказал я, но понял, к чему это ведет, и добавил: — Но я не убивал его. И не знаю. Кто это сделал. Его отравили.

— Как?

Часть моего мозга хотела сказать: «Из маленького пузырька с пометкой „ВЫПЕЙ МЕНЯ!“ на стеклянном столике, как в „Алисе в Стране Чудес“». Разумная часть моего мозга сообщила мне, что он должен выяснить это сам. Я сказал:

— Из бутылочки, которую ему там оставили выпить. Кто это сделал, я не знаю. Но вы, похоже, не верите мне. Почему бы вам не поехать взглянуть самому, Кейтс? Чёрт возьми, я сообщаю об убийстве. — И тут мне пришло в голову, что никаких доказательств убийства, в самом деле, нет, и я поправился: — Или, по крайней мере, о насильственной смерти.

Он уставился на меня, и, думаю, самую малость убедить его удалось. Телефон зазвонил, и вращающееся кресло вновь взвизгнуло, когда он развернулся к аппарату.

— Алло. Шериф Кейтс, — рявкнул он в трубку. Затем его голос немного смягчился. Он сказал: — Нет, миссис Харрисон, ничего не слышал. Хэнк в Нилсвилле, проверяет с того конца, а на обратном пути снова осмотрит дорогу. Позвоню вам, как только что-нибудь выясню. Но не беспокойтесь; едва ли тут что-то серьёзное. — Он снова повернулся ко мне. — Стэгер, если это шутка, я вас на куски разорву. — Он имел это в виду и действительно мог это сделать. Кейтс среднего роста, не сильно выше меня, но физически силён и крепок, как скала. Он может справиться с мужчинами вдвое большего веса. И у него достаточно садистских наклонностей, чтобы охотно делать это, если только нашлось веское оправдание.

— Это не шутка, — сказал я. — Что там с Майлзом Харрисоном и Ральфом Бонни?

— Исчезли. Уехали из Нилсвилла с платёжной ведомостью Бонни вскоре после половины двенадцатого и должны были вернуться сюда около полуночи. Уже почти два, и никто не знает, где они. Слушайте, если бы я думал, что вы трезвый, и там правда что-то стряслось, я бы вызвал копов штата. Мне нужно оставаться здесь, пока мы не выясним, что случилось с Майлзом и Бонни.

Полиция штата показалась мне отличной мыслью. Я сообщаю туда, куда следует, а Кейтсу нечего мне предъявить, если в полицию штата позвонит он сам.

Я только открыл рот сказать, что это хорошая идея, как телефон снова зазвонил. Кейтс что-то завопил в него, а затем:

— Кассирша говорит, они ехали обратно, Хэнк? Ничего необычного с того края, да? Окей, возвращайся и поглядывай по обеим сторонам дороги, вдруг они съехали вбок или типа того… Да-а, в колючки. Только туда и могли. О, и ещё, притормози по дороге у дома Уэнтвортов и глянь на чердаке… Да-а. Я сказал, на чердаке. Тут док Стэгер, пьяный, как сапожник, и он говорит, там на чердаке кое-что есть. Если оно там, я займусь этим.

Он бросил трубку и принялся перебирать бумаги на столе, придавая себе вид загруженного делами человека. Наконец, он придумал, чем заняться, и позвонил в компанию Бонни узнать, не появлялся ли там Бонни и не звонил ли туда.

Судя по тому, что я мог расслышать, тот не сделал ни того, ни другого.

Я понял, что всё ещё стою, и решил, что теперь, раз Кейтс велел своему помощнику туда съездить, то до возвращения Хэнка ничего не произойдёт — по крайней мере, если тот будет ехать медленно и смотреть по сторонам. Поэтому я взял стул и сел. Кейтс снова тасовал бумаги и не уделял мне внимания.

Я задумался о Бонни и Майлзе, надеясь, что с ними ничего не стряслось. Если произошла авария, то серьёзная, ведь прошло уже два часа. И тогда оба сильно пострадали, иначе один из них давно бы добрался до телефона. Конечно, они могли остановиться где-нибудь выпить, но это казалось сомнительным, по крайней мере, в последние два часа. Если задуматься, они вообще не могли этого сделать; заведения закрывались одновременно во всём округе, не только в Кармел-Сити. Полночь минула почти два часа назад.

Мне захотелось, чтобы это было не так. Не то чтобы я так уж хотел выпить или тем более нуждался в выпивке именно в тот момент, но куда приятнее было бы дожидаться у Смайли, чем здесь, в офисе шерифа.

Кейтс внезапно развернул кресло ко мне.

— Так вы ничего не знаете про Бонни и Харрисона?

— Ничегошеньки, — ответил я.

— Где вы были в полночь?

С Иегуди. Кто такой Иегуди? Человечек, которого там не было.

— Дома, — сказал я, — говорил со Смитом. Мы оставались там до половины первого.

— С кем-нибудь ещё?

Я покачал головой. Если подумать, то, судя по всему, никто, кроме меня, вообще не видел Иегуди Смита. Если на чердаке Уэнтвортов не будет его тела, мне придётся потратить чертовски много времени, доказывая его существование. Карточкой, ключом и фонариком.

— Откуда этот Смит вообще взялся?

— Не знаю. Он не сказал.

— Как его имя?

Я решил потянуть с этим.

— Не помню, — сказал я. — Где-то у меня была его карточка. Он давал мне.

Пусть думает, что карточка может быть где-то в том доме. Я был ещё не готов показать ему её.

— Как он мог явиться к вам и позвать с собой в дом с привидениями, если даже не был знаком с вами?

— Он знал, что я поклонник Льюиса Кэрролла, — сказал я.

— Чего?

— Льюиса Кэрролла. «Алиса в Стране Чудес», «Алиса в Зазеркалье». — И пузырёк «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» на стеклянном столике, и ключик, и «Стрижающие мечи» с Бармаглотами. Но пусть Кейтс узнает об этом сам, когда найдёт дело и поймёт, что я не пьян и не свихнулся.

— «Алиса в Стране Чудес!» — произнёс он и фыркнул. Он пялился на меня добрых десять секунд, а затем, похоже, решил, что тратит время зря, и снова принялся перебирать бумаги.

Я проверил карманы, чтобы убедиться, что карточка и ключ ещё там. Они были на месте. Фонарик оставался в машине, но он всё равно ничего не значил. Может быть, и ключ тоже. Но карточка, в каком-то смысле, была моей связью с реальностью. Пока там всё ещё было написано имя Иегуди Смита, я знал, что не сошёл с ума. Знал, что такой человек действительно был, что он не плод моего воображения.

Я вытащил карточку из кармана и ещё раз взглянул на неё. Да, там всё ещё была надпись «Иегуди Смит», хотя мои глаза с трудом на ней фокусировались. Печатные буквы расплывались, а это значило, что мне стоило выпить или чуть больше, или значительно меньше.

«Иегуди Смит», шрифтом с нечёткими краями. Иегуди, человечек, которого там не было.

И вдруг — не спрашивайте, как, но я понял. Я не видел всю закономерность, но различал большую её часть. Человечек, которого там не было.

Не должно было быть.

Хэнк войдёт и скажет: «Что за чушь с тем чердаком? Я ничего не нашёл». Иегуди. Человечек, которого там не было. Я человечка у перил увидел, но он там не был. Сегодня нет его опять, эх, хочу его прогнать...

Это предопределено; так и будет. Я видел большую часть закономерности. Имя Иегуди — не случайность. Думаю, уже тогда вспышка озарения показала мне большую часть закономерности, если не всю её. Знаете, как бывает, когда ты пьян, но не слишком, и чувствуешь, что дрожишь на пороге чего важного и космического, ускользавшего от тебя всю твою жизнь? И — очень едва ли — ты стоишь там на самом деле. Думаю, я стоял — в тот момент.

Затем я оторвал взгляд от карточки, и нить мыслей оказалась потеряна, потому что на меня взирал Кейтс. На сей раз он повернул ко мне только голову, а не всё своё скрипучее вращающееся кресло. Взирал он на меня сумрачно и с подозрением.

Я старался не замечать этого; я пытался восстановить ход своих мыслей и позволить им вести меня. Я был близок к чему-то. Я видел человека на лестнице. Пухлый зад Иегуди Смита, взбирающегося по чердачной лестнице прямо передо мной.

Нет, мёртвого тела с искажённым лицом — бедного куска хладной глины, когда-то бывшего милым парнем с прочерченными смехом морщинками вокруг глаз и в уголках рта, — не будет на чердаке, когда там появится Хэнк Гэнзер. Не может быть; его присутствие там нарушит закономерность, которую я всё ещё бессилен был разглядеть или понять.

Визг вращающегося кресла, Рэнс Кейтс поворачивал тело, дабы оно соответствовало положению головы.

— Эту визитку вам дал тот парень?

Я кивнул.

— Как его полное имя?

Чёрт с ним, с Кейтсом.

— Иегуди, — сказал я. — Иегуди Смит.

Конечно, оно не настоящее; уж это-то я теперь знал. Я встал и подошёл к столу Кейтса. К несчастью для моего достоинства, я слегка пошатывался. Но проделал это, не упав. Я положил карточку прямо перед ним, и вернулся, и снова сел, стараясь на сей раз держаться прямо.

Он смотрел на карточку, и потом на меня, и снова на карточку, и опять на меня.

И тогда я понял, что должен быть сумасшедшим.

— Док, — спросил он, тише, чем когда-либо на моей памяти, — какой у вас номер жучка?

Я просто сидел и смотрел на него. И в который раз за последний час думал, что либо он сошёл с ума, либо я. Какой у вас номер жучка? Что за вопрос человеку в моём положении. Какой у вас...

Наконец, я смог ответить.

— Хм? — сказал я.

— Номер жучка. Вашей этикетки.

Я понял. Всё-таки я не сошёл с ума. Я знал, про что он.

Я управляю профсоюзным предприятием, то есть подписал контракт с Международным типографским союзом[20] и плачу Питу, моему единственному работнику, надбавку за членство в профсоюзе. В таком маленьком городке, как Кармел-Сити, можно обойтись и без этого, но я верю в профсоюзы и нахожу профсоюз печатников хорошим. В силу членства мы ставим этикетку союза на всей своей продукции. Это маленькая овальная штучка, такая маленькая, что даже с хорошим зрением шрифт едва можно разобрать. А рядом — такая же крошечная цифирка, комер моего предприятия среди других предприятий профсоюза в этом районе. По сочетанию названия места в этикетке и номера предприятия рядом с ней можно определить, где выпущена любая продукция профсоюза.

Но не входящие в союз печатники называют этот маленький овальный логотип «жучком». Должен признать, он действительно походит на крошечного жучка, ползающего по нижнему углу листа. А номер предприятия рядом с «жучком» не входящие в союз называют «номером жучка». Сам Кейтс не был печатником, хоть в союзе, хоть вне его, но теперь я припоминаю, что двое его братьев в Нилсвилле занимались этим делом вне профсоюза, и, естественно, он перенял от них язык и предубеждения.

— Мой номер — семь, — сказал я.

Он бросил визитную карточку на стол перед собой. Он буквально фыркнул; часто читаешь, как кто-то фыркнул, но редко слышишь это сам.

— Стэгер, — сказал он, — вы сами отпечатали эту штуку. Всё это — розыгрыш. Чёрт бы вас побрал...

Он привстал, затем снова сел и посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Затем вновь перевёл взгляд на меня, и, думаю, он хотел сказать мне, чтобы я убирался куда подальше, но затем решил, что лучше дождаться, пока вернётся Хэнк.

Он перебирал бумаги.

Я сидел там и пытался переварить тот факт, что, по крайней мере, визитная карточка Иегуди Смита была напечатана в моей собственной типографии. Я не встал проверить это. Почему-то я был совершенно готов поверить Кейтсу на слово.

Почему нет? Это составляло часть закономерности. Я и сам должен был догадаться. Не по шрифту; «Гарамонд» восьмого размера есть почти везде. Но из того факта, что в пузырьке «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» был яд и что Иегуди не будет там, когда придёт Хэнк. Это соответствовало закономерности, и теперь я знал, в чём она заключается. Это закономерность безумия.

Моего или чьего? Я был испуган. В ту ночь я уже не раз пугался, но этот испуг был иным. Я боялся самой ночи, её закономерности.

Мне нужно было выпить, очень нужно. Я встал и направился к двери. Вращающееся кресло скрипнуло, и Кейтс сказал:

— Куда вы, чёрт побери, идёте?

— Вниз, к машине. Взять кое-что. Скоро вернусь. — Я не хотел с ним спорить.

— Садитесь. Вы никуда отсюда не пойдёте.

Я захотел с ним поспорить.

— Я арестован? И по какому же обвинению?

— Вы ключевой свидетель в деле об убийстве, Стэгер. Если там, как вы говорите, оно произошло. А если нет, то это станет пьяным хулиганством. Выбирайте.

Я выбрал. И снова уселся.

Он загнал меня в угол, и я видел, что ему это нравится. Я пожалел, что не пошёл в редакцию и не позвонил в полицию штата, невзирая на последствия.

Я ждал. Заметив «номер жучка», Кейтс заставил меня задуматься, как он мог появиться и с чего бы визитной карточке Иегуди Смита быть напечатанной в моей типографии. Если задуматься, не то чтобы это «как» было столь уж неразрешимым. Я запираю дверь при уходе, но простеньким дешёвым ключом. Такие продают по две штуки за десять центов. Да, Кто Угодно мог войти. И Кто Угодно, кем бы он ни был, мог отпечатать эту карточку, ничегошеньки не зная о печатном деле. Нужно знать регистры, чтобы установить верный размер шрифта, но кто угодно может подобрать дюжину букв, чтобы методом проб и ошибок набрать «Иегуди Смит». Маленький ручной пресс, на котором я печатаю карточки, так прост, что ребенок, во всяком случае, старшеклассник разобрался бы, как им пользоваться. Да, он сохранит не лучшие воспоминания и потратит кучу карточек в поисках результата. Но Кто Угодно, если он как следует потренировался, может напечатать отличную карточку с именем Иегуди Смита и поставить внизу мою профсоюзную этикетку.

Но зачем Кому Угодно это делать?

Чем больше я думал об этом, тем меньше оставалось смысла, хотя появилось кое-что, делавшее всё ещё более бессмысленным. Было бы куда легче напечатать эту карточку без профсоюзной этикетки, чем с ней, значит, Кто Угодно приложил некоторые дополнительные усилия, чтобы указать на тот факт, что карточка напечатана в «Гудке». Не считая смерти Иегуди Смита, всё это могло быть закономерностью чудовищного розыгрыша. Но розыгрыши не включают скоропостижную смерть. Даже такую фантастическую, какая выпала Иегуди Смиту.

Почему Иегуди Смит умер?

Где-то должен быть ключ.

И это напомнило мне о ключе в моём кармане, и я достал и изучил его, задаваясь вопросом, что я могу им открыть. Где-то должен был быть соответствующий замок.

Ключ не выглядел ни знакомым, ни незнакомым. «Йели» всегда такие. Возможно, он мой? Я мысленно перебрал все свои ключи. Ключ от парадной двери моего дома, был того же типа, но не той же фирмы. Кроме того....

Я извлёк из своего кармана ключницу и открыл её. Ключ от моей парадной двери — слева, и я сравнил его с ключом, который принёс с чердака. Выемки не совпадали; это не дубликат. И ещё больше он разнился с ключом от моей задней двери, того, что с другого края. Между ними были ещё два ключа, но оба были совсем иного типа. Один — от двери в редакцию «Гудка», а другой — от гаража позади моего дома. Я никогда не использую его; в гараже я не держу ничего ценного, кроме самой машины, а её всегда оставляю закрытой.

Мне показалось, что в ключнице должно было быть пять ключей, а не четыре, но я не мог точно вспомнить и не мог понять, какой из них отсутствует, если он вообще отсутствовал.

Это не ключ от моей машины; я никогда не убирал его в ключницу (ненавижу, когда ключ болтается и качается в замке зажигания, поэтому всегда держу его в жилетном кармане).

Я убрал ключницу обратно и снова уставился на одинокий ключ. Внезапно я подумал, не может ли он оказаться дубликатом ключа от моей машины. Но я не мог их сравнить, поскольку на сей раз оставил, уходя из машины, ключ в замке, ведь я думал, что я всего на минуту-другую забегу в офис шерифа, и кто-то из них поедет со мной в дом Уэнтвортов.

Кейтс, должно быть, повернул голову, а не всё своё вращающееся кресло, поскольку оно не скрипело, и стал смотреть, как я гляжу на ключ.

— Что это? — спросил он.

— Ключ, — сказал я. — Ключ к разгадке. Ключ к убийству.

Тут кресло заскрипело.

— Стэгер, какого чёрта? Вы просто пьяны или рехнулись?

— Не знаю, — сказал я. — А вы что думаете?

Он фыркнул.

— Дайте взглянуть на этот ключ.

Я протянул его.

— Что он открывает?

— Не знаю. — Я снова разозлился, на сей раз не на Кейтса, а на всё сразу. — Но знаю, что он должен открыть.

— Что?

— Маленькую дверцу дюймов в пятнадцать вышиной на дне кроличьей норы. Она ведёт в сад удивительной красоты.

Он долго смотрел на меня. Я отвернулся. Мне было наплевать.

Я услышал снаружи машину. Возможно, это Хэнк Гэнзер. Он не нашёл тела Иегуди Смита на чердаке. Я почему-то это знал.

И мог догадаться, как Кейтс отреагирует на это. Хотя, очевидно, он с самого начала не поверил ни единому слову. Я многое бы отдал тогда, чтобы оказаться внутри сознания Рэнса Кейтса — или того, что он использовал для этих целей, — и посмотреть, о чём он думает. Впрочем, куда больше я бы дал, чтобы оказаться внутри сознания Кого Угодно, человека, напечатавшего на моём ручном прессе карточку Иегуди Смита и положившего яд в пузырёк «ВЫПЕЙ МЕНЯ!».

На лестнице послышались шаги Хэнка.

Он вошёл в дверь, и взгляд его первым делом устремился на меня. Проговорив обычное «Привет, док!», он повернулся к Кейтсу.

— Никаких признаков аварии, Рэнс. Я ехал медленно и смотрел по обе стороны дороги. Ни следа съехавшей вбок машины. Но, может, нам заняться этим вместе? Если один станет водить взад-вперёд прожектором, а другой вести, то видно будет куда дальше. — Он взглянул на наручные часы. — Всего половина третьего. Рассветёт не раньше шести, а это нескоро...

Кейтс кивнул.

— Окей, Хэнк. Но, знаешь, я собираюсь привлечь к этому делу ребят штата, на случай, если машина Бонни окажется где-то ещё. Мы знаем, когда они уехали из Нилсвилла, но не можем быть уверены, что поехали они в Кармел-Сити.

— Но зачем им?..

— Откуда я знаю? — сказал Кейтс. — Но если они поехали сюда, то сюда они не приехали.

Меня с таким же успехом могло бы там не быть вовсе.

— Хэнк, ты смотрел у Уэнтвортов? — вставил я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Конечно, док. Слушай, что это за шутка?

— Ты смотрел на чердаке?

— Конечно. Всё облазил с фонариком.

Я знал это, но закрыл глаза.

И тут Кейтс меня всё-таки удивил. Его голос зазвучал едва ли не мягко.

— Стэгер, идите отсюда к чёрту. Идите домой и проспитесь.

Я снова открыл глаза и посмотрел на Хэнка.

— Ладно, — сказал я, — я пьян или безумен. Но послушай, Хэнк, стоял наверху перил чердачной лестницы огарок свечи?

Он медленно покачал головой.

— А столик со стеклянной крышкой в углу чердака, кажется, северо-западном?

— Я не видел, док. Я не искал столик. Но я заметил бы огарок, если бы он был на перилах. Я помню, как держался за них, спускаясь.

— И ты не помнишь труп на полу?

Хэнк мне даже не ответил. Он снова перевёл взгляд на Кейтса.

— Рэнс, может, мне лучше отвезти дока домой, пока ты будешь звонить? Где твоя машина, док?

— Через дорогу.

— Ладно, не будем выписывать штраф за парковку в неположенном месте. Отвезу на своей. — И он опять посмотрел в поисках подтверждения на Кейтса.

И Кейтс подтвердил. Я возненавидел за это Кейтса. Он ухмылялся мне. Он поставил меня в такое дрянное положение, что мог себе позволить быть великодушным, чёрт бы его подрал. Если бы он бросил меня на ночь в обезьянник, я мог бы дать отпор. Если он отправит меня домой проспаться и даже выделит водителя...

— Пошли, док, — произнёс Хэнк Гэнзер. Он направился к двери.

Я встал. Я не хотел домой. Если я пойду сейчас домой, у убийцы Иегуди Смита останется вся ночь, чтобы закончить — что? И какое мне дело, не считая того, что мне нравился Иегуди Смит? И кто такой, чёрт подери, был Иегуди Смит?

— Послушайте, Кейтс... — сказал я.

Кейтс смотрел в дверной проём мимо меня.

— Иди, Хэнк, — произнёс он. — Посмотри, стоит его машина как надо или посреди улицы. Мне надо сказать ему кое-что, а потом я его отпущу. Думаю, он доберётся.

Должно быть, он надеялся, что я сломаю себе на лестнице шею.

— Конечно, Рэнс.

Шаги Хэнка вниз по лестнице. Затихающие.

Кейтс поднял глаза на меня. Я стоял прямо перед его столом, стараясь не выглядеть мальчиком на экзамене перед учителем.

Я поймал его взгляд и чуть не отступил назад; я ненавидел Кейтса и знал, что он ненавидит меня, но я ненавидел его как должностное лицо, про которое мне известно, что это тупой болван и мошенник. Он, как мне казалось, ненавидел меня как кого-то, кто в качестве редактора имеет власть и использует её против людей, подобных ему.

Но его взгляд был не таким. Это была чисто личная ненависть и злоба. Это было что-то, о чём я не подозревал, и меня это потрясло. А в пятьдесят три года меня потрясти нелегко.

А затем этот взгляд исчез, так внезапно, словно выключили свет. Он глядел на меня безразлично. И его голос был безразличным, почти ровным, совсем не таким громким, как обычно.

— Стэгер, — сказал он, — вы знаете, что я могу с вами за такое сделать, а?

Я не ответил; он и не ждал этого от меня. Да, кое-что я знал. Начиная с ночи в обезьяннике за пьянство и буйство. А утром, если я буду настаивать в свою иллюзиях, он сможет позвонить доктору Бакену за психиатрической помощью.

— Я этого не делаю, — сказал он. — Но я хотел бы, чтобы вы больше не мешались у меня под ногами. Понятно?

И на это я не ответил. Если ему надо подумать, то и молчание сойдёт за согласие. Очевидно, он тоже так решил.

— А теперь убирайтесь отсюда ко всем чертям, — сказал он.

И я так и сделал. Я легко отделался. За исключением взгляда, которым он меня наградил.

Нет, я не чувствовал себя героем-победителем. Мне следовало смотреть правде в глаза и настаивать, что в том чердаке произошло убийство, остались ли там вещественные доказательства или нет. Но я сам слишком запутался. Мне нужно было время всё обдумать и понять, что же, чёрт возьми, произошло на самом деле.

Я спустился по лестнице и вышел наружу, в ночь.

Машина Хэнка Гэнзера стояла у входа, но он вылезал из моей машины через дорогу. Я направился к нему.

— Ты малость отклонился от тротуара, док, — сказал он. — Я тебе её передвинул. Вот твой ключ.

Он протянул мне ключ, я положил его в карман, а затем снова открыл только что закрытую им дверь, чтобы взять лежавшую на сиденье бутылку виски. Нет смысла оставлять её, если уж приходится оставлять тут машину.

Затем я отошёл к задней части машины снова взглянуть на те шины. Я всё ещё не мог поверить; утром они были совсем спущены. Тоже часть загадки.

Хэнк вернулся и встал рядом.

— В чём дело, док? — спросил он. — Если ты на шины смотришь, то они в порядке. — Он пнул ближайшую к нему, затем обошёл автомобиль и пнул другую шину. Развернувшись, он замер. — Слушай, док, — сказал он, — у тебя, похоже, в багажнике что-то пролилось. Там была банка с краской или типа того?

Я покачал головой и подошёл взглянуть, на что он смотрит. Похоже, что-то вытекало из-под дверцы багажника. Что-то густое и черноватое.

Хэнк повернул ручку и пытался поднять дверцу.

— Незаперто, — сказал я. — Никогда этого не делал. Там ничего нет, кроме истёртой покрышки без камеры.

Он снова подёргал.

— Незаперто, как же. Где ключ?

Ещё одна деталь закономерности встала на место. Теперь я знал, каким должен быть пятый, средний ключ в моей ключнице. Я никогда не запираю багажник своей машины, не считая тех редких случаев, когда куда-то еду и действительно держу там багаж. Но я ношу ключ в ключнице. И это «Йель», и его там не было, когда я смотрел несколько минут назад.

— Он у Кейтса, — сказал я. Так должно было быть. Один «Йель» похож на другой, но карточка, визитная карточка Иегуди Смита, напечатана в моей типографии. И ключ будет моим.

— Хм? — произнёс Хэнк.

— Он у Кейтса, — снова сказал я.

Хэнк странно посмотрел на меня.

— Подожди минутку, док, — проговорил он и пошёл к своей машине. Дважды по дороге он оглядывался, словно чтобы убедиться, что я не сяду внутрь и не уеду.

Достав из бардачка фонарик, он вернулся. Наклонившись, он внимательно рассмотрел подтёки.

Я тоже подошёл поближе взглянуть на них. Хэнк отступил, словно внезапно испугался, что я стою сзади и заглядываю ему через плечо.

Так что мне смотреть не было нужды. Я знал, что это за подтёки — или, по крайней мере, чем их считает Хэнк.

— Серьёзно, док, где ключ? — сказал он.

— Я серьёзно, — ответил я. — Я отдал его Рэнсу Кейтсу. Тогда я не знал, что это за ключ. Но теперь уверен.

Я подумал, что теперь знаю и о том, что лежит в багажнике.

Он неуверенно посмотрел на меня и вышел на середину проезжей части, поворачиваясь так, чтобы видеть меня. Приложив ладони к губам, он позвал: «Рэнс! Эй, Рэнс!» А затем быстро оглянулся посмотреть, не подкрадываюсь ли я к нему и не пытаюсь ли сесть в машину и уехать.

Ничего не случилось, и он повторил всё это.

Открылось окно, и показался силуэт Кейтса на светлом фоне.

— Что за чёрт, Хэнк, — крикнул он в ответ, — шёл бы ты сюда. Не буди весь этот треклятый город.

Хэнк снова покосился на меня через плечо. Затем он крикнул:

— Док дал тебе ключ?

— Да. А что? Что он там тебе скармливает?

— Принеси ключ, Рэнс. Быстрее.

Он снова оглянулся через плечо, направился ко мне, затем замялся. Он пошёл на компромисс, оставаясь на месте, но наблюдая за мной.

Окно захлопнулось.

Обойдя вокруг машины, я чуть было не решил зажечь спичку и сам взглянуть на те пятна. Но потом подумал, какого чёрта это делать.

Хэнк подошёл чуть ближе.

— Куда ты, док? — сказал он.

К тому времени я был уже на тротуаре.

— Никуда, — произнёс я и уселся.

Ждать.

Дверь суда открылась и вновь захлопнулась. Кейтс пересёк улицу. Он посмотрел на меня и спросил Хэнка:

— Что там не так?

— Не знаю, Рэнс. Похоже, из багажника машины у дока капает кровь. Там заперто. Он говорит, что отдал ключ тебе. Я не хотел… м-м… оставлять его, пока пойду за ключом. Поэтому покричал тебя.

Кейтс кивнул. Его лицо было обращено ко мне, и Хэнк Гэнзер видеть его не мог. Я мог. Оно было счастливым, совершенно счастливым.

Его рука нырнула в пальто и возникла вновь с пистолетом.

— Обыскивал его, Хэнк? — спросил он.

— Нет.

— Так вперёд.

Хэнк обогнул Кейтса и подошёл ко мне сбоку.

Я встал и вытянул руки, облегчая ему задачу.

В одной из них была бутылка виски. Ничего более смертоносного он не отыскал.

— Чисто, — сказал Хэнк.

Кейтс не убрал пистолет. Он полез в карман свободной рукой и вытащил ключ, который я ему отдал. Он протянул его Хэнку.

— Открой багажник, — произнёс он.

Ключ подошёл. Ручка повернулась. Хэнк поднял крышку.

Я услышал, как он резко выдохнул, повернулся и посмотрел. Два тела; это я мог различить. Понять, кто они, мне оттуда, где я стоял, не удалось. Хэнк подался вперёд и посветил фонариком.

— Майлз Харрисон, Рэнс, — сказал он. — И Ральф Бонни. Оба мертвы.

— Как он убил их?

— Ударил чем-нибудь по голове. Тяжёлым. Похоже, по нескольку раз. Тут море крови.

— Оружие там?

— Похоже на него. Там револьвер — старенький — с кровью на рукояти. Никелированный «Айвер-Джонсон», проржавевший, где отслоилось покрытие. Думаю, тридцать восьмой калибр.

— Деньги там? Платёжная ведомость?

— Под Майлзом лежит что-то вроде портфеля. — Хэнк повернулся. Его лицо побледнело, как звёздный свет. — Мне надо… э-э… передвинуть его, Рэнс?

Кейтс задумался.

— Пожалуй, нет. Пожалуй, лучше сперва сделать снимок. Вот что, Хэнк, иди наверх и возьми камеру и вспышку. И пока будешь там, позвони доктору Хейлу, пусть идёт сюда. И… ты уверен, что они оба мертвы?

— Клянусь Богом, Рэнс. У них размозжены головы. Дорберга тоже позвать?

Дорберг — местный гробовщик, и он берётся за всё, что офис шерифа ему предложит; он зять Кейтса, и это тут может играть роль.

— Конечно, передай ему, пусть подгонит фургон, — сказал Кейтс. — Но торопиться ему незачем; нам надо, чтобы коронер осмотрел тела, прежде чем мы их сдвинем. А сперва нужно их отщёлкать.

Хэнк подошёл к двери суда и снова повернулся.

— М-м… Рэнс, как насчёт того, чтобы позвонить жене Майлза и на фабрику Бонни?

Я снова сел на бордюр. Мне ещё сильнее хотелось выпить, а бутылка была в руке. Но в тот момент глотать из неё казалось неверным.

«Жена Майлза, — подумал я, — и фабрика Бонни. Какая чертовская разница».

Но ведь Бонни развёлся в тот самый день; у него нет детей, нет, насколько я знал, никаких родственников — по крайней мере, в Кармел-Сити. Но ведь и у меня их нет. Если бы убили меня, кого бы об этом известили? «Гудок Кармел-Сити» и, возможно, Карла Тренхольма, если бы тот, кто извещал, знал, что Тренхольм — мой лучший друг. Да, быть может и к лучшему, что я не женился. Я подумал про развод Бонни и про стоявшие за ним факты, о которых Карл — через Смайли — рассказал мне. И про то, как себя будет чувствовать этой ночью жена Майлза Харрисона, узнав новость. Но тут была разница; я не знал, хорошо или плохо, что никто не испытает таких чувств по поводу моей внезапной смерти.

И всё же я чувствовал себя чертовски одиноким. Что ж, сейчас они меня арестуют, а значит, я смогу вызвать Карла как своего адвоката. Меня ждут жуткие проблемы, но из всех людей на свете Карл поверит мне — и поверит, что я в своём уме.

Кейтс размышлял.

— Пока нет, — сказал он, — не звони ни туда, ни туда, Хэнк. Особенно Милли; она ещё бросится сюда и примчится, пока мы не отвезли трупы Дорбергу. А на фабрику лучше звонить, когда мы сможем сказать им, где платёжная ведомость. Возможно, Стэгер спрятал её ещё где-нибудь, и сегодня мы её не найдём.

— Верно, — сказал Хэнк. — Насчёт Милли. Не стоит, чтобы она видела Майлза — вот так вот. Ладно, тогда звоню Хейлу с Дорбергом и возвращаюсь с камерой.

— Хватит болтать. Иди.

Хэнк зашёл в здание суда.

Это было бесполезно, но я должен был это сказать. И я сказал:

— Послушайте, Кейтс, я этого не делал. Я не убивал их.

А Кейтс сказал:

— Сукин сын. Майлз был хорошим парнем.

— Хорошим. Я не убивал его.

Я подумал, жаль, что Майлз не позволил мне в тот вечер угостить его. Если бы я только знал, то настоял бы, уговорил бы его. Но это, конечно, было глупо; нельзя знать вещи заранее. Иначе их можно было бы предотвратить. Не считая, конечно, Зазеркалья, где люди порой живут задом наперёд, где Белая Королева сперва закричала, а уже потом вонзила в палец иголку[21]. Но даже в этом случае, — если не учитывать, конечно, того факта, что книги об Алисе всего лишь восхитительная чепуха, — зачем ей было брать иглу, если она знала, что уколется ей?

Но восхитительной чепухой всё это было до сегодняшнего вечера. Сегодня кто-то обращал самые забавные эпизоды Льюиса Кэрролла в невразумительный ужас. «Выпей меня!» — и умри внезапно и жутко. Тот ключ — ключ должен был открыть дверцу дюймов пятнадцати вышиной в сад удивительной красоты. Но он открывал дверь в… Ну, туда я даже не хотел заглядывать.

Я вздохнул и подумал, что с этим теперь, чёрт побери, покончено. Меня арестуют, а Кейтс думает, что я убил Майлза и Бонни, и я не могу винить его за это. Нужно ждать, пока Карл меня не вытащит.

— Встаньте, Стэгер, — произнёс Кейтс.

Я этого не сделал. Зачем? Я только подумал, ведь Майлз или Ральф не будут возражать, если я отхлебну немного из бутылки?

Я стал откручивать крышку.

— Встаньте, Стэгер. Или я пристрелю вас прямо здесь. — Он подразумевал именно это. Я встал. Его лицо было в тени, так он стоял, но я помнил тот злобный взгляд, которым он одарил меня в своём кабинете, взгляд, говоривший: «Хотел бы я убить тебя».

Он собирался меня застрелить. Здесь и сейчас.

И был бы в полной безопасности. Он мог бы заявить — если я повернусь и побегу, а он застрелит меня в спину, — что стрелял, потому что я пытался сбежать. А если стрелять спереди, то я — маньяк, уже убивший Майлза и Бонни — приближался к нему, чтобы напасть.

Вот почему он отослал Хэнка и велел ему сделать два звонка — чтобы тот не вернулся ещё долго.

— Кейтс, вы же не всерьёз, — сказал я. — Вы не можете хладнокровно застрелить человека.

— Да, человека, убившего моего помощника. Если я этого не сделаю, Стэгер, вы опять вывернетесь. Добьётесь признания психом и останетесь безнаказанным. Я хочу быть уверен.

Конечно, это было далеко не всё, но это давало ему оправдание перед собственной совестью. Он думал, что я убил его помощника. Но он так меня ненавидел, что хотел убить ещё до того. Ненависть и садизм — вот идеальное оправдание.

Что я мог сделать? Закричать? Не поможет. Вероятно, никто из проснувшихся — было уже три с лишним часа ночи — не расслышит меня вовремя, чтобы увидеть случившееся. Хэнк будет звонить из задней комнаты; он не успеет подбежать к окну.

А Кейтс будет утверждать, что я крикнул, прыгая на него; крик просто спровоцировал его на выстрел.

Он подошёл ближе; если он застрелит меня в грудь, там должны появиться следы пороха, указывающие, что он выстрелил, когда я подбирался к нему. Дуло пистолета нацелилось на моей груди, едва ли в футе от неё. Я мог прожить ещё пару секунд, если бы развернулся и побежал; возможно, в этом случае он подождёт, пока я отойду на десяток шагов.

Его лицо оставалось в тени, но я мог различить, как он улыбается. Я не видел ни его глаз, ни остального лица, только эту улыбку. Бестелесную улыбку, как у Чеширского Кота в «Алисе». Но, в отличие от Чеширского Кота, он не собирался исчезать.

А я исчезну. Если не случится чего-то неожиданного. Быть может, появится свидетель, вон там, на тротуаре с той стороны. Он не станет хладнокровно стрелять в меня при свидетеле. При Карле Тренхольме, Эле Грейнджере, ком угодно.

Я заглянул Кейтсу через плечо и крикнул:

— Привет, Эл!

Кейтс повернулся. Ему пришлось; он не мог рисковать, если кто-то действительно приближается.

Он отвернулся просто мельком взглянуть и убедиться.

Я поднял бутылку с виски. Возможно, стоит сказать, что её подняла моя рука; едва ли я вообще помнил, что всё ещё держу её. Бутылка ударила Кейтса по голове, и лишь поля шляпы спасли ему жизнь. Думаю, я замахнулся так сильно, что убил бы его, окажись он с непокрытой головой.

Кейтс и его револьвер, каждый сам по себе, упали на проезжую часть. Бутылка виски выскользнула из моей руки и упала на тротуар; и разбилась. Должно быть, тротуар оказался жёстче головы Кейтса — или же она разбилась бы о голову Кейтса, не будь там полей шляпы.

Я даже не приостановился проверить, не мёртв ли он. Я бросился бежать со всех ног.

Естественно, на своих двоих. Ключ зажигания всё ещё лежал в моём кармане, но уезжать с двумя трупами было едва ли не последним, что я хотел бы сделать

Я пробежал квартал и запыхался, прежде чем осознал, что не имею ни малейшего представления, куда направляюсь. Я сбавил шаг и свернул с Оак-стрит. В первый же переулок. Я налетел на мусорное ведро, а затем сел на него отдышаться и подумать, что делать дальше. Но мне пришлось снова уйти, потому что залаяла собака.

Я оказался позади здания суда.

Конечно, я хотел знать, кто убил Ральфа Бонни и Майлза Харрисона и положил их тела в мою машину, но кое-что представляло интерес ещё более непосредственный; я хотел знать, неужели я убил Рэнса Кейтса или серьёзно его ранил. Будь так, я попал бы в адскую передрягу, ведь — в дополнение ко всему остальному против меня — всего лишь моими словами против его слов будет утверждение, что я сделал это ради самообороны, спасая свою жизнь. Мои слова против его слов — если, конечно, он только ранен. И мои слова сами по себе, если я убил его.

А мои слова не будут ничего значить ни для кого, пока я не смогу объяснить два трупа в своей машине.

Первое же окно оказалось незапертым. Думаю, они не запирают окна в здании суда, потому что там не хранится ничего такого, что мог бы хотеть стянуть любой обычный грабитель, а кроме того, в здании офис шерифа, а там кто-то дежурит всю ночь напролёт.

Я очень медленно поднял окно, и оно не произвело шума, по крайней мере, не настолько, чтобы это услышали в офисе шерифа, который находится на втором этаже почти над парадной дверью. Я снова опустил окно, так же тихо, чтобы оно не было открыто на случай, если меня будут искать в переулке.

Я шарил в темноте, пока не нашёлся стул, и сел собрать ещё оставшиеся у меня мысли и подумать, что делать дальше. В тот момент я был в относительной безопасности. Комната, куда я попал, была одной из маленьких приёмных при зале заседаний; никто не будет меня здесь искать, по крайней мере, пока я сижу тихо.

Конечно, они нашли шерифа, или же шериф очнулся и сам себя нашёл. На парадной лестнице послышались шаги; шаги нескольких людей. Но я был слишком далеко, чтобы слышать, о чём они говорят, если разговор вообще был.

И это могло подождать минуту-другую.

Мне чертовски хотелось выпить; никогда в жизни я не желал этого сильнее. Я обругал себя за то, что уронил и разбил ту бутылку — хотя она спасла мне жизнь. Не окажись её в моей руке, я был бы уже мёртв.

Не знаю, как долго я там сидел, но, должно быть, не больше пары минут, потому что всё ещё часто дышал, когда решил, что лучше двигаться дальше. Думаю, имея в спутниках бутылку, я бы радостно просидел там до утра.

Но мне следовало узнать, что случилось с Кейтсом. Если я убил его — или если его отвезли в больницу, и он вышел из игры, — то мне лучше сдаться и покончить с этим.

Если с ним всё в порядке, и он ещё в деле, то сдаваться было бы глупо. Если он хотел убить меня и до того, как я вырубил его той бутылкой, теперь он захочет этого ещё больше, быть может, даже не удосужившись найти предлог, прямо на глазах Хэнка или других помощников, которых, несомненно, разбудили присоединиться к розыску, на глазах коронера, да и любого другого, кто окажется поблизости.

Я наклонился и разулся, прежде чем идти дальше. Убрав ботинки в карманы пиджака, я на цыпочках двинулся через зал суда к задней лестнице. Я бывал в этом здании столько раз, что знал его помещения не хуже, чем свой собственный дом или редакцию «Гудка», так что ни на что не натыкался и не спотыкался ни обо что.

Я поднялся по тёмной задней лестнице, держась за перила и избегая середины ступенек, где они могут заскрипеть.

К счастью, верхний коридор, проходя от парадной лестницы к чёрной, делает поворот, так что меня, когда я поднялся по чёрной лестнице, не мог бы заметить никто входящий или выходящий из офиса шерифа. И теперь я мог воспользоваться тусклым светом лампы в передней части коридора, у входа в офис шерифа.

Я на цыпочках прокрался почти что до угла коридора, а затем толкнул дверь офиса окружного землемера[22], находящегося по соседству с офисом шерифа и отделённого от него лишь самой обыкновенной дверью с матовым стеклом. Дверь в офис оказалась не заперта.

Я очень тихо открыл её. Она выскользнула из моей руки, когда я стал закрывать её изнутри, и едва не захлопнулась, но я успел вовремя поймать и аккуратно прикрыть её. Мне хотелось запереться, но, не зная точно, не щёлкнет ли вдруг замок, не стоило рисковать.

В офисе землемера было вполне светло; матовое стекло двери в офис шерифа представляло собой ярко-жёлтый прямоугольник, сквозь который проникало достаточно света, чтобы я мог ясно различать стоящую в комнате мебель. Осторожно огибая её, я на цыпочках прокрался к жёлтому прямоугольнику.

Я ясно слышал доносившиеся оттуда голоса, а приблизившись к двери, смог слышать их ещё лучше, но разобрать, кто это и о чём они говорят, мне удалось, лишь приложив ухо к стеклу. И тогда я всё прекрасно услышал.

— Я всё ещё ничего не понимаю, Рэнс, — говорил Хэнк Гэнзер. — Такой милый старичок, как док. Два убийства и…

— Тише ты, чёрт! — Это был голос Кейтса. — Может, он и был милый, пока был в здравом уме, но сейчас он вконец рехнулся. Эй! Полегче там с этим бинтом, а?

Тихий голос доктора Хейла трудно было разобрать. Похоже, он настаивал, чтобы Кейтс позволил отвезти себя в больницу убедиться, что у него нет сотрясения мозга.

— Да чёрт с ним, — сказал Кейтс. — Нет, пока мы не поймаем Стэгера, а то он ещё кого-нибудь убьёт. Как убил Майлза с Бонни и чуть не убил меня. Хэнк, что там с трупами?

— Я сделал быстрый предварительный осмотр. — Голос Хейла стал слышен яснее. — Причиной смерти, очевидно, стали неоднократные удары по голове чем-то вроде того заржавленного пистолета на вашем столе. А с учётом пятен на пистолете не думаю, что в этом есть причины сомневаться.

— Они всё ещё снаружи?

— Нет, — сказал Хэнк, — у Дорберга — или на пути туда. Он с одним из ребят приехал на своей труповозке.

— Док. — Это произнёс Кейтс, и я чуть не подпрыгнул, прежде чем понял, что он обращается к доктору Хейлу, а не ко мне. — Вы там закончили? В смысле, с этой треклятой повязкой. Мне надо заняться всем этим. Хэнк, сколько ребят ты там вызвал по телефону? Кто придёт?

— Трое, Рэнс. Я позвонил Уоткинсу, Элерсу и Биллу Дину. Все они уже едут в центр. Будут тут через пару минут. Так что нас пятеро.

— Полагаю, это всё уладит, Рэнс, — произнёс голос доктора Хейла. — Я всё ещё советую вам поехать в больницу и сделать рентген как можно скорее.

— Само собой, док. Как только я поймаю Стэгера. И он не сможет улизнуть из города, даже если угонит машину, полиция штата прочешет для нас дороги. Идите к Дорбергу и сделайте там, что надо, а?

Голос Хейла, вновь стихший, сказал что-то, что я не мог разобрать, а затем в коридоре раздались шаги. Я расслышал и другие шаги, поднимающиеся по лестнице. Пришёл кто-то из дневных помощников.

— Билл, Уолт, привет, — произнёс Кейтс. — Элерс с вами?

— Не видел его. Наверное, скоро придёт. — Голос напоминал Билла Дина.

— Отлично. Тогда пусть остаётся здесь. У вас обоих пушки с собой? Хорошо. Слушайте, вы двое идёте вместе, и мы с Хэнком идём вместе. Работаем в парах. Не беспокойтесь о дорогах; за ними следят ребята из штата. А поездов и автобусов до утра не будет. Мы просто прочешем весь город.

— Разделив между собой, Рэнс?

— Нет. Ты, Уолт и Билл прочешете весь город. Пройдёте всеми улицами и переулками. Мы с Хэнком заглянем всюду, где он мог найти укрытие. Обыщем его дом и редакцию «Гудка», горит там свет или нет, и проверим любое помещение, где он только мог спрятаться. Например, в пустом доме. Есть у кого-нибудь ещё предположения, что он придумает?

— Он водится с Карлом Тренхольмом, — произнёс голос Билла Дина. — Может пойти к Карлу.

— Хорошая мысль, Билл. Ещё?

— Мне он показался довольно пьяным, — сказал Хэнк. — И он разбил ту бутылку, что нёс с собой. Ему может взбрести в голову, что надо выпить ещё, и он вломится в какую-нибудь распивочную. Скорее всего, к Смайли; он там обычно ошивается.

— Окей, Хэнк. Проверим… Так, это, наверное, Дик пришёл. Есть еще у кого-нибудь мысли, прежде чем мы разделимся?

Вошёл Элерс.

— Иногда, — сказал Хэнк, — они возвращаются туда, где их, как им кажется, никому и в голову не придёт их искать. Я имею в виду, Рэнс, что он мог вернуться сюда и спрятаться в задних комнатах или вроде того, думая, что безопаснее всего прятаться у нас под носом. Здесь, в здании.

— Слышал, Дик? — сказал Кейтс. — И остаёшься здесь следить за офисом, это тебе работа на сегодня. Но сперва обыщи здание.

— Хорошо, Рэнс.

— Ещё одно, — произнёс Кейтс. — Он опасен. Возможно, уже вооружён. Так что не упускайте ни единой возможности. Как только увидите его, стреляйте.

— В дока Стэгера? — Чей-то голос прозвучал удивлённо и даже слегка потрясённо. Я не мог понять, кто из помощников это был.

— В дока Стэгера, — сказал Кейтс. — Вам он, может быть, кажется безобидным парнем — но именно из таких обычно и получаются маньяки-убийцы. Он уже убил сегодня двоих и пытался убить меня, возможно, он думает, что убил меня, иначе бы остался и доделал работу. И не забывайте, кто один из убитых им сегодня. Это Майлз.

Кто-то что-то пробормотал.

Билл Дин — думаю, что это был он — сказал:

— Но я не понимаю. Такой парень, как док. Он не бедствует; у него газета, которая приносит доход, и он не мошенник. Зачем ему ни с того ни с сего убивать двоих людей ради какой-то паршивой пары тысяч баксов?

Кейтс выругался.

— Он тронулся, — сказал он, — поехал крышей. Деньги, вероятно, тут не играли особой роли, хотя он в них и шарит. Они лежали в том портфеле под телом Майлза. А теперь послушайте, в последний раз вам говорю; это маньяк-убийца, и лучше вспоминайте про Майлза в ту минуту, когда заметите его и тут же выстрелите. Он спятил по полной. Пришёл сюда с какой-то белибердой про парня, которого грохнули в доме Уэнтвортов, — кстати, парня по имени Иегуди Смит. И у дока была в подтверждение его карточка, вот только он сам эту карточку напечатал. Чокнулся достаточно, чтобы напечатать на ней свой собственный номер жучка — этикетку профсоюза. Даёт мне ключ, который, по его словам, открывает дверцу высотой в пятнадцать дюймов, ведущую в прекрасный сад. И это был ключ от багажного отсека его машины, понимаете? С телами Майлза и Бонни и деньгами по платёжной ведомости внутри. Припаркована прямо перед входом. Он приехал на ней сюда. Приходит и даёт мне ключ. И пытается уговорить пойти с ним в дом с привидениями.

— Кто-нибудь там смотрел? — спросил Дин.

— Конечно, Билл, — сказал Хэнк. — По пути из Нилсвилла. Перерыл всю эту помойку. Ничего. И, знаешь, Рэнс прав, что он спятил. Я сам слышал кое-что из той чепухи, что он нёс. И если вы не думаете, что он опасен, то посмотрите на Рэнса. Мне самому жаль, мне нравился док. Но, чёрт возьми, я согласен с Рэнсом — надо сперва стрелять, а потом ловить его.

Кто-то:

— Боже праведный, если он убил Майлза…

— Если он настолько безумен, — думаю, это был Дик Элерс, — мы ему только поможем, в смысле, так поступив. Если я когда-нибудь зайду так далеко, в смысле, кого-то убью, то, чёрт подери, лучше пусть меня пристрелят, чем сидеть остаток жизни в уютной камере. Но что толкнуло его на такой путь? В смысле, так внезапно?

— Алкоголь. Размягчает мозг, а затем всё внезапно вот так вот.

— Док не пил так много. Он набирался понемногу, пару вечеров в неделю, но не был алкоголиком. И он был такой милый…

Удар кулака по столу. Должно быть, кулака Кейтса по столу Кейтса. Вращающееся кресло Кейтса скрипнуло, а голос Кейтса произнёс:

— Какого чёрта мы ходим кругами. Пошли брать его. И сперва стреляйте, таков приказ. Я потерял уже сегодня одного помощника. Идите. — Шаги, много шагов, к двери. И голос Кейтса оттуда: — И не забудь обыскать это здание, Дик. От подвала до крыши, прежде чем вернёшься сюда.

— Хорошо, Рэнс.

Шаги, много тяжёлых шагов, вниз по ступенькам.

И чьи-то шаги сворачивают обратно в коридор.

Мимо офиса окружного землемера.

Мимо меня.

Я надеялся, что он воспримет приказ Рэнса Кейтса буквально и начнёт обыскивать всё, от подвала до чердака, в этом порядке. Если так, я смогу выбраться через парадную дверь или чёрный ход, пока он будет в подвале. Но он мог начать с этого этажа, с этой комнаты.

Так что я на цыпочках подкрался к двери, на ходу вытаскивая из кармана ботинок. Я прижался к стене у самой двери, готовый взмахнуть ботинком, если в комнате покажется голова Элерса.

Этого не произошло. Шаги прошли мимо и стали спускаться по чёрной лестнице. Я снова выдохнул.

Я открыл дверь и вышел в коридор, как только шаги затихли где-то внизу лестницы. Там, в коридоре, в ночной тиши, я мог слышать, как он движется где-то подо мной. Он не пошёл в подвал; для начала он взялся за первый этаж. Это было плохо. Пока он на первом этаже, я не мог рисковать спускаться ни по одной из лестниц; я застрял здесь.

Я услышал, как снаружи завелся автомобиль, потом ещё один. По крайней мере, парадный вход свободен, если мне придётся уходить там, реши Элерс подняться по задней лестнице.

Я расположился посередине коридора, на равном расстоянии от обеих лестниц. Я всё ещё слышал, как он ходит внизу, но трудно было определить, где именно. Мне следовало быть готовым рвануться в любом направлении.

Я мысленно обругал тщательность планов Кейтса по моему поиску. Мой дом, мой офис, жилище Карла, заведение Смайли, да и любое другое заведение, любое место, куда я действительно мог бы пойти. Даже здесь, в здании суда, где я в самом деле и находился. Но, к счастью, вместо того, чтобы сразу предпринять беглый осмотр общими усилиями, он оставил для этой работы всего одного человека, и пока я слышу его, а он не слышит меня и, возможно, даже не верит, что я на самом деле здесь, у меня есть преимущество.

Только, чёрт возьми, почему Элерс не торопится? Я хотел выпить, а если я смогу отсюда выбраться, то где-то как-то да раздобуду выпивку. Я трясся как лист, и мои мысли тоже. Даже один глоток придаст мне сил мыслить трезво.

Может быть, Кейтс держит бутылку в нижнем ящике стола.

Я чувствовал себя так, что попробовать стоило. Я внимательно прислушался к звукам внизу и решил, что Элерс, возможно, в задней части здания, так что прокрался в переднюю часть, в офис Кейтса.

Я пробрался к его столу и очень тихо и медленно выдвинул ящик. Там была бутылка виски. Пустая.

Я молча обматерил Кейтса. Мало того, что он пытался меня убить; он ещё и прикончил эту бутылку, не оставив и глотка. А ведь хорошая марка была.

Я снова закрыл ящик так же осторожно, как открыл его, чтобы не было ни признака моего пребывания там.

На промокашке на столе Кейтса лежал револьвер. Я посмотрел на него, размышления, стоит ли мне взять его с собой. Сперва я даже не заметил, что он ржавый, но потом вспомнил, как Хэнк описывал оружие, использовавшееся как дубинка для убийства Майлза и Бонни, и подался ближе. Да, это был «Айвер-Джонсон», никелированный там, где покрытие не было истёрто или сбито. Значит, вот оно, орудие смерти.

Улика номер один.

Я потянулся поднял его, но тут же отдёрнул руку. Разве меня не подставили уже достаточно хорошо, чтобы усиливать подставку, оставляя свои отпечатки на этом оружии? Только этого мне и не хватало — моих отпечатков на орудии убийства. Или они там уже были? Рассматривая всё в целом, я бы не удивился этому.

И тут я чуть не пробил головой потолок. Зазвонил телефон.

Я мог слышать в тишине между двумя звонками шаги Элерса, спешащего наверх. Но здесь, в офисе, я не мог судить, по какой лестнице он пойдёт, и, даже знай я это, у меня всё равно не было времени уйти.

Я лихорадочно огляделся и увидел шкаф с приоткрытой дверью. Я схватил «Айвер-Джонсон» и нырнул туда. Там я и стоял, стараясь не дышать, когда Элерс вошёл и поднял трубку.

— Офис шерифа, — сказал он, а затем: — О, это ты, Рэнс, — а затем стал слушать. — Ты звонишь из «Гудка»? Ни там, ни у Смайли, да?.. Нет, никто не звонил... Да-а, я почти закончил осмотр. Обыскал первый этаж и подвал. Осталось только по этому этажу пройтись.

Я мысленно выругался. Так он был в подвале, и я мог уйти. Но в здании было так тихо, что его шаги прозвучали для меня так, словно он идёт по первому этажу.

— Не волнуйся, я ничем не рискую, Рэнс. В одной руке оружие, в другой фонарик.

В моей руке тоже было оружие, и внезапно я понял, как чертовски сглупил, схватив его со стола Кейтса. Элерс, должно быть, знает про него. Если он его не заметит, если он случайно взглянет на стол, говоря по телефону...

Должно быть, Бог меня любил. Он этого не сделал. Он сказал: «Окей, Рэнс», а затем положил трубку и вышел.

Я слышал, как он идёт по коридору, заворачивает за угол и начинает открывать двери там, сзади. Мне нужно было быстро уйти вниз по парадной лестнице, пока он не вернулся сюда. Порядка ради он, вероятно, откроет и эту дверь шкафа, когда закончит осмотр офисом, где его начал.

Я вышел и на цыпочках спустился вниз. Снова в ночь, на Оак-стрит. И мне нужно было быстрее свернуть с неё, ведь в любой момент мимо могла проехать любая из разыскивающих меня машин. Кармел-Сити невелик; автомобиль может объехать все его улицы и переулки за весьма короткое время. Кроме того, ботинки были всё ещё у меня в карманах, и теперь я понимал, что в руке у меня всё ещё пистолет.

Надеясь, что Элерс случайно не выглянет ни в одно из окон, я завернул за угол и забежал в переулок за зданием суда. Оказавшись в относительной безопасности и дружелюбной темноте, я сел на бордюр, снова обулся и убрал пистолет в карман. Я вовсе не собирался таскать его с собой, но пока что не мог выбросить.

Так или иначе, у Дика Элерса будут неприятности с Кейтсом. Когда Кейтс станет искать этот пистолет и обнаружил, что он пропал, то поймёт, что я был в здании суда, а Элерс меня упустил. Поймёт, что, пока он меня искал, я был в его собственном кабинете.

Итак, я был там, в темноте, в безопасности на несколько минут, пока машина, полная помощников шерифа, не решит прокатиться в поисках меня именно по этому проулку. И у меня в кармане был пистолет, который мог выстрелить, а мог и не выстрелить, ведь я этого не проверял, и я был в ботинках, и мои руки снова дрожали.

Мне даже не пришлось спрашивать себя, Маленького человека, что же теперь. Маленький человек не только хотел выпить; он поистине в этом нуждался.

А Кейтс уже искал меня у Смайли и не нашёл.

Так что я направился по переулку к Смайли.

Забавно, но я перестал бояться. По крайней мере, слегка. Вот так испугаешься, а потом что-то случится с твоими надпочечниками или ещё чем-нибудь. Я не могу вспомнить сходу, заставляют надпочечники бояться или действуют против страха, но мои то работали, то выходили из строя в зависимости от обстоятельств. За эту ночь я пугался столько раз, что я и мои железы от этого устали.

Я делался храбрым — почти что. И это было не пьяное мужество; я так давно не пил, что уже забыл, каков виски на вкус. Я был чертовски трезв. Примерно три раза на протяжении того долгого вечера и долгой ночи я был на грани опьянения, но каждый раз что-то удерживало меня на какое-то время от питья, а потом что-то ещё отрезвляло. Какая-нибудь глупая мелочь, например, гангстеры принудительно вывезли прогуляться, или видишь, как человек внезапно и ужасно умирает, выпив пузырёк с ярлычком «Выпей меня!», или находишь убитых на заднем сиденье своей машины, или обнаруживаешь, что шериф собирается хладнокровно тебя застрелить. Вот такие мелочи.

Так что я продолжал идти по переулку к Смайли. Собака, лаявшая на меня и раньше, снова залаяла. Но я не стал тратить время на ответный лай. Я продолжал идти по переулку к Смайли.

Нужно было перейти улицу. Я быстро посмотрел в обе стороны, но больше об этом не беспокоился. Если машина шерифа или его помощников внезапно вывернет из-за угла и ослепит меня сперва фарами, а потом пулями, ну, тогда всё. Сперва волнуешься, потом перестаёшь. Если дела уже не могут идти ещё хуже, не считая того, что тебя убьют, то либо тебя убьют, либо дела пойдут на лад.

Дела пошли на лад; окно в задней комнате Смайли было открыто. На сей раз я не стал снимать ботинки. Смайли спит наверху, но один и так крепко, что его не разбудит даже разорвавшийся в соседней комнате снаряд от базуки. Помню, я не раз заходил к нему посреди дня и находил его спящим; пытаться разбудить его было почти безнадежно, так что я обычно обслуживал себя сам и оставлял деньги на выступе кассы. А засыпал он так быстро и легко, что даже если Кейтс с Хэнком разбудили его, когда искали тут меня, он уже заснул бы с тех пор обратно.

Собственно говоря, я и в самом деле слышал над головой слабый рокочущий звук, похожий на отдалённые раскаты грома. Смайли храпел.

Я ощупью пробрался через тёмную заднюю комнату и открыл дверь в зал. Там тускло мерцал свет, горевший всю ночь, а шторы были подняты. Но Кейтс уже был тут, а шансы на то, что какой-нибудь прохожий заглянет сюда в половину четвёртого утра пятницы, были ничтожно малы.

Я взял с задней стойки бара бутылку самого лучшего бурбона, какой только был у Смайли, и, поскольку, похоже, оставалась ещё немалая вероятность, что это будет последний выпитый мной напиток, из ящика под барной стойкой я достал бутылку сельтерской. Я отнёс их на столик в углу, тот, что не виден из окон, тот столик, за которым в начале вечера сидели Бэт и Джордж.

Теперь казалось, что Бэт с Джорджем сидели там давным-давно, быть может, много лет назад, и не вызывали и десятой части прежнего ужаса. Почему-то они даже выглядели слегка забавными.

Я оставил на столе обе бутылки и вернулся за стаканом, палочкой для размешивания и парой кубиков льда из холодильника. Я долго ждал этого напитка, и ему следовало быть достойным.

Я решил, что даже как следует заплачу за него, особенно после того, как заглянул в свой бумажник и нашёл там только несколько десяток и ничего более. Положив десятидолларовую купюру на край кассы, я задумался, получу ли с неё когда-нибудь сдачу.

Я свернулся к столу и смешал себе выпивку — хорошую.

Я также закурил сигару. Это было немного рискованно, поскольку, если Кейтс придёт сюда перепроверить, то может в тусклом свете заметить сигарный дым, пусть я и находился вне поля его зрения. Но я решил, что риск того стоит. Ведь я обнаружил, что можно попасть в такую западню, что чуть больший риск уже не будет иметь никакого значения.

Я сделал добрый глоток, глубоко затянулся сигарой и почувствовал себя недурно. Я вытянул руки, и они не дрожали. Очень глупо с их стороны, но тем не менее.

И мне пришло в голову, что впервые у меня появилась возможность всё как следует обдумать. Впервые с того момента, как умер Иегуди Смита.

Маленький человек, что теперь?

Закономерность. Могу ли я найти в ней какой-нибудь смысл?

Иегуди Смит, только это, несомненно, не было его настоящее имя, иначе карточка, которую он мне дал, не была бы отпечатана в моей типографии, пришёл ко мне и сказал...

«Пропусти всё, что он говорил тебе, — так ответил я сам себе. — Это была тарабарщина, именно такая тарабарщина, какая способна была заманить тебя в столь безумное место в столь безумное время. Он знал тебя, то есть, — поправил я себя, — знал о тебе многое. Твои увлечения, твои слабости, и что ты есть, и что тебя интересует...

Его приход был спланирован. Хорошо спланирован заранее; карточка это доказывает.

И, согласно плану, он приходит в тот момент, когда у тебя больше никого нет дома. Возможно, сидя в своей машине, он следил, как ты возвращаешься домой, зная, что там миссис Карр, и, по всей вероятности, он или кто-то ещё следил за домом весь вечер — и ждал, когда она уйдёт, чтобы объявиться ему.

Никто его не видел, никто, кроме тебя.

Он ведёт тебя в западню. Не было никаких «Стрижающих мечей», это тоже тарабарщина.

Свяжи это с тем фактом, что Майлз Харрисон и Ральф Бонни убиты, пока Иегуди Смит развлекает и занимает тебя, и что их тела положены в багажник твоей машины.

Легко. Смит был сообщником убийцы, нанятым, чтобы держать тебя подальше от кого-нибудь способного дать тебе алиби на момент преступления. Кроме того, чтобы ты рассказал, объясняя, где был на самом деле, такую невероятную историю, что в неё едва ли поверила бы твоя собственная мать, будь она жива.

Но соедини это с тем фактом, что и Смит был убит. И с тем фактом, что деньги оставались в твоей машине рядом с телами.»

И это складывалось в полную ерунду.

Я глотнул ещё, и напиток показался мне слабым. Я взглянул на стакан и увидел, что просидел между глотками так долго, что почти весь лёд растаял. Я добавил ещё бурбона, и вкус снова стал нормальным.

Я вспомнил о пистолете, который схватил со стола Кейтса, том ржавом пистолете, которым были совершены два убийства. Я вынул его из кармана и вгляделся. Я смог сделать это так, чтобы не трогать засохшие пятна на прикладе.

Я вскрыл его взглянуть, не стреляли ли из него, и обнаружил, что в нём нет патронов, даже пустых. Я снова собрал его и попробовал курок. Он проржавел. Значит, из него вообще нельзя стрелять. Только выбить, как молотком, мозги из двух голов.

И я определённо выставил себя дураком, взяв его с собой. Этим я только сыграл на руку убийце. И я убрал пистолет в карман.

Мне хотелось, чтобы нашёлся кто-то, с кем я мог бы поговорить. Я чувствовал, что вслух понимаю вещи лучше. Хотелось, чтобы Смайли проснулся, и в какой-то момент я поддался искушению подняться и разбудить его. Но решил, что нет, за сегодняшний вечер я уже однажды подверг Смайли опасности, из которой он вытащил нас обоих без какой-либо помощи с моей стороны.

А это была моя проблема. И нечестно было бы впутывать в неё Смайли.

Кроме того, она не касалась ни мускулов, ни мужества Смайли. Это походило на игру в шахматы, а Смайли в шахматы не играл. Карл мог бы помочь мне разобраться. Но не Смайли. А я не хотел втягивать в это Карла.

Но хотел с кем-то поговорить.

Отлично, возможно, я слегка спятил, а не напился, определённо, не напился, но слегка спятил. Я хотел с кем-то поговорить, и я это сделал.

Человечек, которого там не было.

Я представил, как он сидит за столом напротив меня, сидит с воображаемым напитком в руке. С радостью, с огромной радостью я бы налил ему на самом деле, будь он там в действительности. Он странно смотрел на меня.

— Смитти, — сказал я.

— Да, док?

— Как твое настоящее имя, Смитти? Я знаю, не Иегуди Смит. Это было частью шутки. Карточка, которую ты мне дал, подтвердит.

Задан неправильный вопрос. Он заколыхался, словно хотел исчезнуть на моих глазах. Не следовало мне задавать ему вопрос, на которой я сам не знал ответа, ведь он был там лишь потому, что туда его помещал мой разум.

Он не мог сказать мне ничего, чего я сам не знал или не мог понять.

Померцав, он снова собрался.

— Док, — сказал он, — я не могу тебе этого сказать. Как и не могу сказать, кем я работал. Ты знаешь это. — Да, он произнёс «кем я работал», не «на кого я работал». Я испытал гордость за него и за себя.

— Конечно, Смитти, — сказал я. — Мне не следовало спрашивать. И, знаешь, мне жаль — чертовски жаль, что ты мёртв.

— Всё в порядке, док. Все мы когда-нибудь умрём. И — ну, до тех пор это был хороший вечер.

— Я рад, что накормил тебя, — сказал я. — Рад, что дал тебе всё, что ты хотел выпить. И послушай, Смитти, мне жаль, что что я расхохотался, увидев тот пузырёк и ключ на столике со стеклянной крышкой. Я просто не мог удержаться. Это было забавно.

— Конечно, док. Но мне следовало отыграть всё в точности. Это входило в представление. Но смотрелось банально; я не виню тебя, что ты развеселился. И, док, я жалею, что это сделал. Я не знал всей сути — у тебя есть доказательства, что это так. Знай я всё, я бы не выпил содержимое того пузырька. Я не был похож на человека, который хочет умереть, не правда ли, док?

Я медленно покачал головой, глядя на морщинки, прочерченные смехом у его глаз и губ. Он не был похож на человека, который хотел умереть.

Но он умер, внезапно и ужасно.

— Мне жаль, Смитти, — ответил я. — Чертовски жаль. Чего бы я только не отдал, чтобы вернуть тебя, чтобы ты на самом деле сидел здесь.

Он усмехнулся.

— Не будь сентиментальным, док. Это помешает тебе думать. А ведь ты пытаешься думать.

— Знаю, — сказал я. — Но мне нужно было удалить это из своей системы. Ладно, Смитти. Ты мёртв, и я ничего не могу с этим поделать. Ты — человечек, которого там нет. И я не могу задавать тебе ни единого вопроса, на какой не способен ответить сам, так что, на самом деле, ты мне не поможешь.

— Ты уверен, док? Даже если задашь правильные вопросы?

— О чём ты? Что моё подсознание знает ответы, неведомые мне?

Он засмеялся.

— Не будем впадать в фрейдизм. Давайте придерживаться Льюиса Кэрролла. Видите ли, я действительно был поклонником Кэрролла. Я быстро учился, но не настолько быстро. Я не смог бы всё это запомнить о нём только ради одного случая.

Меня зацепила фраза «быстро учился». Я повторил её и двинулся туда, куда она вела меня:

— Ты был актёром, Смитти? Ох, да не отвечай. Должен был им быть. Мне следовало догадаться. Актёр, нанятый сыграть роль.

Он кривовато усмехнулся.

— Значит, не слишком хорошим актёром, иначе ты бы не догадался. И слишком тупым, раз согласился на эту роль. Мне следовало догадаться, что за этим кроется что-то большее, чем он мне рассказал. — Он пожал плечами. — Что ж, я сыграл с тобой грязную шутку, но ещё большую — с самим собой. Не так ли?

— Мне жаль, что ты мёртв, Смитти. Чёрт возьми, ты мне нравился.

— Я рад, док. Я сам себе не слишком нравился в последние годы. Ты уже понял это, так что теперь я могу сказать — я достаточно крепко сел на мель, чтобы принять такое предложение за назначенную им цену. И, чёрт бы его побрал, он не заплатил мне вперёд ничего, кроме суммы на текущие расходы, а значит, что я с этого получил? Меня убили. И давай не будем сентиментальничать по этому поводу. Выпьем за это.

Мы выпили за это. Есть вещи худшие, чем быть убитым.

И есть способы умереть худшие, чем внезапно, когда ты не ждёшь этого, когда ты лишь немного напряжён и…

Но эта тема ни к чему нас не вела.

— Ты был характерным актёром, — сказал я.

— Док, ты разочаровываешь меня, говоря об очевидном. И это не поможет тебе разобраться, кто такой этот Кто Угодно.

— Кто угодно?

— Так ты его назвал, когда совсем недавно размышлял обо всём этом, пусть и слегка полоумно. Помнишь, ты думал, что Кто Угодно мог проникнуть в твою типографию, и Кто Угодно мог бы набрать одну строчку и сообразить, как напечатать на маленьком ручном прессе одну хорошую карточку, но зачем бы Кому Угодно…

— Нечестно, — сказал я. — Ты можешь проникнуть в мой разум, поскольку… поскольку ты, чёрт побери, там и находишься. Но я в твой проникнуть не могу. Ты знаешь, кто этот Кто Угодно. Но я не знаю.

— Даже я, док, мог не знать его настоящего имени. Он не сказал бы мне его на случай, если что-то пойдёт не так. Что-то вроде того, как если бы… ну, предположим, ты бы схватил тот пузырёк «Выпей меня!», когда наткнулся на столик первым, и опустошил бы его, пока я не успел сказать, что это моя прерогатива. Да, в таком сложном деле, как это, многое могло пойти не так.

Я кивнул.

— Да, предположим, что Эл Грейнджер пришёл на ту партию в шахматы, и мы взяли его с собой. Предположим — предположим, я вообще в тот вечер не оказался бы дома. Знаешь, я ведь прошёл в тот вечер по волоску.

— В таком случае, док, ничего бы и не произошло. Ты способен понять это сам, без моего рассказа… Если бы тебя, тебя и Смайли, вечером убили, тогда — по крайней мере, узнай об этом Кто Угодно, а он бы, вероятно, узнал — Ральф Бонни и Майлз Харрисон не были бы убиты чуть позже. По крайней мере, не сегодня вечером. Деталь выпала бы из плана, и я бы вернулся к… туда, откуда я пришёл. И всё бы кончилось.

— Но предположим, — сказал я, — что я сидел бы в редакции допоздна, работая над одним из тех больших материалов, про которые решил, что они у меня есть, — и был так счастлив по этому случаю. Откуда Кому Угодно знать про это?

— Не могу тебе сказать, док. Но ты можешь догадаться. Предположим, у меня был приказ держать Кого Угодно в курсе твоих перемещений, если они выйдут из распорядка. Когда ты ушёл из дома, сказав, что скоро вернёшься, я воспользовался твоим телефоном и сообщил ему это. А когда ты позвонил, что возвращаешься, я дал ему знать, когда ты будешь дома, не так ли?

— Но было довольно поздно.

— Для него не слишком поздно, чтобы перехватить Майлза Харрисона и Ральфа Бонни по пути из Нилсвилла — при определённых обстоятельствах, — если его планы были отложены до тех пор, пока он не будет уверен, что ты дома и выведен из строя незадолго до полуночи.

— При определённых обстоятельствах, — сказал я и задался вопросом, что же я под этим подразумевал.

Иегуди Смит улыбнулся. Он поднял свой стакан и насмешливо взглянул на меня поверх его края, прежде чем сделать глоток.

— Продолжай, док, — сказал он. — Ты только на второй линии, но поезд будет удачным. Проскочишь до четвёртой на паровозе, знаешь ли.

— А сколько стоит дым от паровоза? Тысячу фунтов — одно колечко!

— Вот и ответ, док, — тихо произнёс он.

Я уставился на него. Мурашки пробежали у меня по спине.

Снаружи, в ночи, часы пробили четыре раза.

— О чём ты, Смитти? — медленно проговорил я.

Человечек, которого там не было, плеснул себе из воображаемой бутылки в воображаемый стакан ещё виски.

— Док, — сказал он, — ты позволил столику со стеклянной крышкой, пузырьку и ключу одурачить тебя. Они из «Алисы в Стране Чудес». Изначально, конечно, называвшейся «Приключения Алисы под землёй». Чудесная книга. Но тебе досталась вторая.

— Вторая линия? Ты только что это говорил.

— Вторая книга. «Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса». И, док, ты знаешь не хуже меня, что Алиса там увидела.

Я налил себе ещё, на сей раз немного, чтобы соответствовать ему. Я не возился со льдом или минералкой.

Он поднял свой стакан.

— Теперь ты знаешь, док, — произнёс он. — Не всё, но достаточно для начала. Быть может, ты ещё увидишь зарю.

— Не будь таким чертовски драматичным, — сказал я, — конечно, я увижу её.

— Даже если Кейтс снова придёт сюда искать тебя? Не забудь, потеряв тот ржавый пистолет, что лежит у тебя в кармане, он узнает, что ты был в здании суда, пока он искал тебя тут. Он может перепроверить все свои предыдущие остановки. А ты, знаешь ли, чертовски небрежен, наполняя это место сигарным дымом.

— Ты про то, что он стоит тысячу фунтов одно колечко?

Он запрокинул голову и засмеялся, а затем перестал смеяться, и его там больше не было, даже в моём воображении, потому что внезапный тихий звук заставил меня перевести взгляд на дверь, ведущую наверх, в квартиру Смайли. Дверь открылась, и за ней стоял Смайли.

В ночной рубашке. Я и понятия не имел, что кто-то ещё носит ночные рубашки, но Смайли носил. Его глаза выглядели заспанными, волосы — их остатки — были взлохмаченными, и он стоял босиком. В руке у него был пистолет, тот самый короткоствольный, тридцать восьмого калибра, «специально для банкиров», который я отдал ему пару часов назад.

В его огромной руке он смотрелся крохотной игрушкой. Сложно было поверить, что в тот самый вечер этот револьвер выбросил «Бьюик» с дороги, убив одного человека и тяжело покалечив другого.

На лице Смайли не было никакого выражения, совсем никакого.

Интересно, как выглядело моё лицо. Но сквозь зеркало или нет, мне смотреть было не во что.

Говорил ли я сам с собой вслух? Или моя беседа с Иегуди Смитом была воображаемой, протекала внутри моего разума? Честно говоря, я не знал.

Если я действительно говорил сам с собой, чертовски трудно будет это объяснить. Особенно если Кейтс, зайдя сюда, разбудил Смайли и рассказал ему, что я свихнулся.

В любом случае, что, чёрт возьми, мог я сказать сейчас, кроме как: «Привет, Смайли»?

Я открыл рот сказать это, но не сказал.

Кто-то стучал в стекло входной двери.

Кто-то, оравший «Эй, открывай!», голосом шерифа Рэнса Кейтса.

Я сделал единственную разумную в тот момент вещь. Я налил себе ещё выпить.

Кейтс снова ударил дверным молотком и затряс ручку.

Смайли уставился на меня, а я на него. Я ничего не мог сказать ему — даже если бы придумал, что сказать, — на таком расстоянии, не дав Кейтсу услышать мой голос.

Кейтс снова застучал. Я слышал, как он сказал что-то Хэнку насчёт битого стекла. Смайли нагнулся, положил пистолет на ступеньку сзади, а затем вышел в зал. Не глядя на меня, он направился к двери, и, завидев его, Кейтс прекратил шуметь.

Смайли не пошёл сразу к двери; чуть отклонившись от маршрута, он миновал мой столик. Проходя мимо, он протянул руку и выдернул у меня сигару. Сунул её в рот, а затем подошёл к двери и отпер её.

Мне, конечно, не было видно, что там происходит, и я не высовывал голову из-за угла. Я сидел там и потел.

— Что тебе надо? Что за чёртов грохот? — услышал я вопрос Смайли.

Голос Кейтса:

— Подумал, Стэгер здесь. Этот дым…

— Забыл внизу сигару, — сказал Смайли. — Вспомнил, встал и спустился забрать её. И зачем так шуметь?

— Чёрт возьми, я был здесь полчаса с лишним назад, — воинственно произнёс Кейтс. — Сигары так долго не горят.

— Я не мог заснуть после твоего прихода, — терпеливо сказал Смайли. — Спустился пять минут назад и налил себе выпить. Забыл здесь сигару. — Его голос стал тихим, очень тихим. — А теперь убирайся отсюда ко всем чертям. Ты уже испортил мне всю ночь. Не спал до двух, а ты будишь меня в половине третьего и опять приходишь в четыре. С чем ты там носишься, Кейтс?

— Ты уверен, что Стэгер не…

— Я же сказал, что позову тебя, если его увижу. А теперь вали отсюда, ублюдок.

Я мог представить, как Кейтс багровеет. Мог представить, как он смотрит на Смайли и понимает, что Смайли вдвое сильнее его.

Дверь хлопнула так сильно, что чуть не вылетело стекло.

Смайли вернулся. Не оглядываясь на меня, он тихо произнёс:

— Не шевелись, док. Он может вернуться через минуту-другую.

Он прошёл за стойку, достал стакан и налил себе выпить. Сел на свою табуретку боком, чтобы движения его губ не были видны через окно. Глотнул и затянулся моей сигарой.

Я тоже понизил голос.

— Смайли, — сказал я, — тебе придётся вымыть рот мылом. Ты солгал.

Он ухмыльнулся.

— Ну и что, док. Я сказал ему, что я позову его, если тебя увижу. Я позвал его. Разве ты не слышал, как я позвал его по имени?

— Смайли, — сказал я, — это самая отвратительная ночь в моей жизни, но отвратительнее всего в ней то, что у тебя развивается чувство юмора. Не думал я, что оно у тебя есть.

— Какие у тебя неприятности, док? Что я могу сделать?

— Ничего, — сказал я. — Кроме того, что ты уже сделал, и спасибо от всей души, и хватит об этом. Это что-то, что я должен обдумать, Смайли, и сделать сам. Никто мне не поможет.

— Кейтс говорил, когда первый раз тут был, что ты ма… ма… что это за дурь?

— Маньяк-убийца, — сказал я. — Он думает, что я сегодня убил двух человек. Майлза Харрисона и Ральфа Бонни.

— Да-а. И не трудись объяснять мне, что ты этого не делал.

— Спасибо, Смайли, — сказал я. И тут до меня дошло, что «не трудись объяснять мне» можно понять двояко. И я снова задался вопросом, говорил ли я сам с собой вслух или нет, когда Смайли спустился по лестнице и отпер дверь. — Смайли, ты думаешь, я чокнулся? — спросил я.

— Я всегда думал, что ты чокнутый, док. Но по-хорошему чокнутый.

Я подумал, как же прекрасно иметь друзей. Даже если я чокнулся, есть двое людей в Кармел-Сити, на кого я могу рассчитывать до конца. Смайли и Карл.

Но, чёрт возьми, дружба должна работать в обе стороны. Это была моя опасность и моя проблема, и мне не следовало затаскивать Смайли во всё это дальше, чем он уже сунул нос. Если я скажу Смайли, что Кейтс пытался убить меня и всё ещё намерено это сделать, что Смайли — уже возненавидевший активность Кейтса — найдёт Кейтса и если не убьёт голыми руками, то попытается пристрелить. Я не мог так поступить со Смайли.

— Смайли, — сказал я, — допивай и иди обратно спать. Мне надо подумать.

— Док, ты уверен, что я никак не могу тебе помочь?

— Вполне.

Он допил остатки в стакане и затушил в пепельнице сигару.

— Ладно, док, — сказал он, — я знаю, что ты умнее меня, и если тебе помогут мозги, то я тут только мешаю. Удачи.

Он вернулся к двери на лестницу. Внимательно оглядел окна в зале, чтобы убедиться, что никто не подсматривает, а затем нагнулся и поднял револьвер со ступеньки, куда его положил.

Он подошёл к моему столику. Он сказал:

— Док, если ты ма… ма… сам знаешь кто, то, можешь, захочешь убить сегодня ещё кого-нибудь. Он заряжен. Я даже поменял те два патрона.

Он положил револьвер на стол передо мной, развернулся и пошёл наверх. Я удивлённо проводил его взглядом. Я никогда не видел человека, который бы не выглядел в ночной рубашке нелепо. До сих пор. Что большее можно сделать в доказательство того, что не считаешь кого-то безумным, если не протянуть заряженный пистолет, а затем развернуться и уйти. И когда я подумал, сколько раз я морочил Смайли голову и глумился над ним, сколько шуточек отпускал в его адрес, мне захотелось…

В общем, я не смог ответить, когда он, прежде чем закрыть за собой дверь, сказал: «Спокойной ночи, док». Что-то было не в порядке с моим горлом, и, попытавшись что-то выговорить, я бы зарыдал.

Моя рука немного дрожала, когда я снова налил себе, совсем немного. Я начинал ощущать выпитое и знал, что этот стакан должен быть последним.

Мне следовало мыслить более ясно, чем когда-либо прежде. Я не мог напиться, не смел этого сделать.

Я попытался вернуться к тому, о чём думал — о чём говорил с человечком, которого там не было, — когда меня прервали спустившийся Смайли и стук Кейтса.

Я посмотрел через стол туда, где в моём воображении сидел Иегуди Смит. Но его там не было. Я не мог его вернуть. Он мёртв и не вернётся. Тихая комната посреди тихой ночи. Тусклый свет единственной двадцативаттовой лампочки над кассовым аппаратом. Скрип моих мыслей при попытке вернуть их в русло. Связать факты.

Льюис Кэрролл и кровавое убийство.

«Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса».

Что там увидела Алиса?

Шахматные фигуры и шахматную партию. А сама Алиса стала пешкой. Вот почему она проскочила третью линию на паровозе. Дым которого стоит тысячу фунтов одно колечко — почти так же дорого, как мог бы стоить мне дым сигары, которую Смайли вынул у меня из руки, выдав за свою.

Шахматные фигуры и шахматная партия.

Но кто игрок?

И вдруг я понял. Без всякой логики, ведь у него нет было и тени мотива. Я не видел «Почему», но Иегуди Смит рассказал мне «Как», и теперь я видел «Кто».

Закономерность. Тот, кто придумал сегодняшнюю шахматную задачку, играл в шахматы, и играл хорошо. И в зазеркальные шахматы, и в реальные. И он хорошо меня знал — а значит, и я его знал. Он знал мои слабости, знал, на что меня подцепить. Знал, что я поеду с Иегуди Смитом после странной, безумной истории, рассказанной мне Смитом.

Но зачем? Какая ему выгода? Он убил Майлза Харрисона, Ральфа Бонни и Иегуди Смита. И он не тронул деньги, которые везли в том портфеле Майлз с Ральфом, бросив его в багажник моей машины вместе с их трупами.

Стало быть, деньги — не мотив. Либо так, либо мотив — деньги в таком количестве, что пара тысяч долларов, которые были у Бонни с собой, не играют роли.

Но разве жертвой не оказался один из богатейших людей в Кармел-Сити? Ральф Бонни. Его фабрика фейерверков, другие его вложения, его общее состояние составят… ну, пожалуй, с полмиллиона долларов. Человек, убивающий ради полумиллиона долларов, вполне может отказаться от выгод двух тысяч долларов, оставив их рядом с трупами убитых, чтобы помочь свалить преступление на пешку, выбранную им, чтобы отвлечь от себя подозрения.

Связать факты.

Ральф Бонни был разведён днём. И убит ночью.

Следовательно, смерть Майлза Харрисона случайна. Иегуди Смит стал ещё одной пешкой.

Извращённый ум, но блестящий. Холодный, жестокий ум.

И всё же, как ни парадоксально, ум, любящий фантазию, как и я, любящий Льюиса Кэрролла, как и я.

Я стал наливать себе ещё и вдруг вспомнил, что у меня есть только часть ответа, и что даже будь у меня весь ответ, у меня всё же не было бы ни малейшего представления, что мне с этим ответом делать без малейших улик, без хотя бы йоты доказательств.

Ведь я даже не знал причины, мотива. Но он должен быть; всё остальное слишком хорошо спланировано, слишком логично

Я видел только одну возможность.

Я сидел, прислушиваясь, не приближается ли машина; ночь была такая тихая, что я мог расслышать это за целый квартал.

Я посмотрел на пистолет, который вернул мне Смайли, поколебался и всё-таки сунул его в карман. Затем я ушёл через заднюю комнату и выбрался через окно в тёмный проулок.

Дом Карла Тренхольма был в трёх кварталах. К счастью, он находился на соседней, параллельной Оак-стрит улице. Я мог пройти всё это расстояние переулком, нужно было только перейти несколько улиц.

Переходя вторую улицу, я услышал приближающуюся машину и спрятался за мусорным баком, пока она не проехала. Двигалась она медленно, и, вероятно, это были или Хэнк с шерифом, или два других помощника. Я не выглядывал, боясь, что они могут просвечивать прожектором переулки.

Я подождал, пока шум окончательно затихнет, и только потом пересёк улицу.

К Карлу я вошёл через заднюю калитку. Поскольку его жены дома не было, я не знал, в какой спальне он ляжет, но нашёл камешки, принялся швырять их в самое вероятное окно и угадал.

Оно поднялось, и показалась голова Карла. Я подошёл поближе к дому, чтобы не кричать.

— Это док, Карл, — произнёс я. — Не зажигай свет нигде в доме. И спустись к чёрному ходу.

— Иду, док. — Он закрыл окно.

Я поднялся на заднее крыльцо, дождался, пока дверь откроется, и вошёл. Дверь я за собой закрыл, и в кухне стало темно, как в гробу.

— Чёрта с два я знаю, где фонарик, док, — сказал Карл. — Мы не можем зажечь свет? Ужасно себя чувствую.

— Не стоит, — ответил я. Но я всё-таки зажёг спичку, чтобы добраться до стула, так что увидел Карла в мятой пижаме, с взлохмаченными волосами и видом общего предка всех похмельных.

Пока спичка догорала, он тоже сел.

— В чём дело, док? Кейтс с Гэнзером тут тебя искали. Разбудили меня с час назад, но ничего не рассказывали. Ты вляпался, док? Кого-то убил?

— Нет, — сказал я. — Слушай, ты же вёл дела Ральфа Бонни? В смысле, все, не только сегодняшний развод.

— Да.

— Кто его наследник, теперь, когда он разведён?

— Док, боюсь, не могу тебе сказать. Юристу не следует рассказывать дела клиентов. Ты знаешь это не хуже меня.

— Кейтс не сказал тебе, что Ральф Бонни мёртв, Карл? И Майлз Харрисон? Их убили по пути обратно из Нилсвилла с платёжной ведомостью, около полуночи.

— Бог мой, — произнёс Карл. — Нет, Кейтс мне не говорил.

— Я знаю, — сказал я, — что тебе по-прежнему не следует рассказывать о его делах до оглашения завещания, если оно есть. Но давай так, я выдвину предположение, а ты скажешь мне, если я ошибся. Если я догадаюсь верно, тебе незачем подтверждать это; просто держи рот на замке.

— Продолжай, док.

— У Бонни был незаконнорожденный сын двадцать три года назад. Но он поддерживал мать мальчика всю жизнь; умерла она недавно; она работала модисткой, но он давал ей достаточно денег, чтобы жила она лучше, чем могла бы обеспечить себя сама, так что она послала мальчика в колледж, предоставив ему все возможности.

Тут я остановился и подождал, а Карл хранил молчание. Я продолжал:

— Бонни по-прежнему содержал мальчика. Вот почему он — чёрт, назовём-ка его по имени — вот почему Эл Грейнджер живёт, не работая. И, если даже он не знает, что вписан в завещание Бонни, у него есть доказательства отцовства, так что он всё равно может претендовать на немалую часть состояния. А оно, должно быть, составляет полмиллиона.

— Уточню, — сказал Карл. — Около трёхсот тысяч. И ты правильно догадался про Эла Грейнджера, хоть я и не знаю, как. Связь Бонни с миссис Грейнджер и Элом держалась в такой тайне, с какой я в жизни больше не сталкивался. Собственно говоря, кроме них самих, только я про это и знал — или, точнее, подозревал. Как ты догадался?

— По случившемуся со мной сегодня — а это слишком сложно объяснить прямо сейчас. Но Эл играет в шахматы, и у него тот ум, что делает всё самым сложным образом, а именно так всё сегодня и происходило. И он знает Льюиса Кэрролла, и… — Я остановился, потому что всё ещё нуждался в фактах и не хотел пускаться в объяснения.

Ночь была почти на исходе. Я увидел в темноте зеленоватый отблеск, напомнивший мне, что Карл носит наручные часы со светящимся циферблатом.

— Сколько времени? — спросил я.

Блеск исчез, как только он повернул циферблат к себе.

— Почти пять. Где-то без десяти. Слушай, док, ты столько знаешь, что, наверное, и про остальное в курсе. Да, у Эла есть доказательства отцовства. И, как единственный сын, законорожденный или нет, он может претендовать на всё состояние теперь, когда Бонни холост. Конечно, он мог бы получить часть от этой суммы и до развода.

— Он оставил завещание?

— Ральф таким не занимался. Мешали суеверия. Я часто пытался говорить ему, что надо бы составить завещание, но он этого так и не сделал.

— А Эл Грейнджер знал это?

— Допускаю, что мог, — сказал Карл.

— У Эла есть причины так спешить? — спросил я. — В смысле, изменилось бы его положение, если бы он немного подождал, а не убивал Бонни в ту же ночь после развода?

Карл подумал с минуту.

— Бонни собирался уехать завтра в долгий отпуск. Элу пришлось бы ждать несколько месяцев, и, возможно, он представил, что Бонни может снова жениться — встретит кого-нибудь в намеченном круизе. Так порой бывает, на волне развода. А Бонни всего... было всего пятьдесят два.

Я кивнул — самому себе, ведь Карл не мог меня видеть в темноте. Эти сведения охватывали всё, что касалось мотива.

Теперь я знал всё, не считая деталей, не имевших особого значения. Я знал, зачем Элу всё это делать; ему требовалось железобетонно обвинить кого-то ещё, ведь, как только он заявит претензии на состояние Бонни, его мотив станет очевиден. Я мог даже догадаться, какие причины побудили его избрать козлом отпущения меня. О некоторых из этих причин.

Должно быть, он ненавидел меня и тщательно это скрывал. Теперь, узнав о нём больше, я понимал, почему это произошло.

У меня язык без костей, и я часто ласково поругиваю людей, если вы понимаете, о чём я. Сколько раз, когда Эл обыгрывал меня в шахматы, я с улыбкой говорил ему: «Ладно, ублюдок. Но попробуй-ка сделать это снова». И отдавал себе, конечно, отчёт, что ни минуты не предполагаю, будто он действительно ублюдок.

Должно быть, он люто меня ненавидел. В каком-то смысле он мог выбрать жертву полегче, кого-то, кто с большей вероятностью, чем я, совершил бы ограбление и убийство. С моим участием план становился тарабарщиной; я должен был рассказать историю настолько безумную, чтобы никто не поверил ни единому слову, решив вместо этого, что я безумен. Конечно, он знал и то, как сильно ненавидит меня Кейтс; он рассчитывал на это.

Внезапная мысль потрясла меня; мог ли Кейтс сговориться с Элом? Это объяснило бы его попытку убить меня, а не запереть. Быть может, дело в этом — за двести или пятьсот долларов от наследства Кейтс согласился застрелить меня под предлогом, что я напал на него или пытался сбежать.

Но, подумав ещё, я решил, что это не так.

Я провёл с Кейтсом наедине в его кабинете почти полчаса, покуда Хэнк Гэнзер возвращался из Нилсвилла. Кейтсу даже слишком легко было бы убить меня тогда, подложить мне оружие и заявить, что я пришёл и напал на него. А когда в моей машине нашли бы два тела, история стала бы безупречно убедительной. Она даже подчёркивала бы, что я стал безумным убийцей.

Нет, Кейтс жаждал убить меня по личным мотивам, из чистой злобы на то, что я писал о нём в редакторских колонках и как воевал с ним на выборах.

Он хотел убить меня и увидел внезапную возможность, когда в моей машине нашли трупы. Он упустил куда лучший шанс, покуда я находился с ним так долго в его кабинете, потому что тогда ещё не знал про те трупы.

Нет, определённо это было дело рук одного человека, не считая Иегуди Смита. Эл нанял Смита отвлечь меня, но, сделав свою работу, Смит был устранён. Ещё одна пешка.

Шахматы — не командная игра.

— Как ты в этом замешан, док? — сказал Карл. — Что я могу сделать?

— Ничего, — произнёс я. Это была моя проблема, а не Карла. Я не впутывал в это Смайли и не впутаю и Карла. Не считая той информации и помощи, что он мне уже предоставил. — Иди спать, Карл. Мне надо ещё немного подумать.

— Чёрт с ним. Я не могу спать, когда ты сидишь тут и думаешь. Я сяду тут и заткнусь, пока ты сам со мной не заговоришь. Ты всё равно не заметишь, здесь я или нет, если я заткнусь.

— Тогда заткнись, — сказал я.

Я подумал про доказательство. Но какое? Где-то, но Бог знает где, лежал труп актёра, нанятого Элом сыграть роль Иегуди. Но это было спланировано, и хорошо спланировано. Надлежащее избавление от этого трупа было подготовлено задолго до того, как Эл забрал его из особняка Уэнтвортов. Я не собирался действовать наугад, а догадки, где он спрятал или зарыл труп, были одна не лучше другой. У него была куча времени на это, и он досконально продумал каждый шаг, который собирался предпринять.

Машина, в которой Иегуди Смит привёз меня в особняк Уэнтвортов, и которую он подменил на мою, использовав мою для мнимого ограбления. Нет, я не мог найти эту машину, чтобы использовать как доказательство, да и в любом случае она ничего не меняла.

Машина была — вполне вероятно — угнана, а теперь вернулась обратно на своё место, так что владелец ничего не заметил. И я даже не помнил ни марку, ни модель. Я помнил лишь что, что там были ручка переключения передач из оникса и кнопочное радио. Я даже не знал, был ли это кабриолет «Кадиллак» или бизнес-купе «Форд».

Подготовил ли себе Эл какое-нибудь алиби?

Может, да, а может, и нет, но какое это имело значение, если я не мог найти против него ничего, кроме мотива? Лишь мотив и моя собственная уверенность, что он сделал это. У меня алиби не было, совсем никакого.

У меня была невероятная история, а в машине — два тела и похищенные деньги. И шериф с тремя заместителями, разыскивающие меня и готовые стрелять на месте.

Орудие убийства было у меня в кармане. Как и ещё один пистолет, заряженный.

Мог ли я пойти к Элу Грейнджеру и припугнуть его, чтобы он подписал признание?

Он рассмеётся мне в лицо. Я сам посмеюсь такой попытке. Человек с изуродованным мозгом, придумавшим нечто вроде сегодняшнего плана Эла, не станет говорить мне, даже сколько сейчас времени, лишь потому, что я нацелю на него пистолет.

В окно пробивался слабый свет. Теперь я мог различить даже Карла, сидящего за столом напротив меня.

— Карл, — произнёс я.

— Да, док? Знаешь, я не мешал тебе думать, но рад, что ты заговорил. Просто у меня идея.

— Идея мне нужна, — ответил я. — Что за идея?

— Хочешь выпить?

— Это и есть идея? — спросил я.

— Это и есть идея. Знаешь, мне жутко худо с похмелья, и я не могу выпить с тобой, но я только что понял, как паршиво вёл себя с гостем. Так хочешь выпить?

— Спасибо, — сказал я, — но я уже выпил. Слушай, Карл, расскажи мне об Эле Грейнджере. Не спрашивай, что именно. Просто рассказывай.

— Что угодно?

— Что угодно.

— Ну, мне всегда казалось, что он слегка не в себе. Блестящий, но… вывихнутый, что ли. Может быть, тут влияло его знание, кто и что он такое. Смайли тоже всегда это чувствовал; он говорил мне как-то. Не то чтобы Смайли знает, кто и что такое Эл, просто он чувствовал, что что-то не так.

— Моё мнение о Смайли сегодня вечером немало изменилось, — сказал я. — Он умнее и лучше, чем оба мы вместе взятые, Карл. Но продолжай про Эла.

— Эдипов комплекс, осложнённый незаконнорожденностью. Вероятно, он каким-то непостижимым образом пытался винить Бонни в смерти матери. Не настоящий параноик, но близок к этому. Садизм — в чём-то им наделены мы все, но Эл — чуть больше остальных.

— Большинство из нас в чём-то наделены чем угодно, — сказал я. — Продолжай.

— Пирофобия. Но об этом ты знаешь. Не то чтобы фобий нет у любого из нас. Твоя акрофобия и моя боязнь кошек. Но Эл совсем плох. Так боится огня, что не курит, и я заметил, как он вздрогнул, когда я зажёг сига…

— Заткнись, Карл, — сказал я.

Я должен был подумать об этом сам ещё раньше. Куда раньше.

— Я выпью, Карл, — произнёс я. — Только по одной, но как следует.

На сей раз я нуждался в этом не физически, а душевно. Мне делалось жутко от одной мысли о том, что я собираюсь сделать.

Окна были бледно-серыми прямоугольниками; теперь, когда мои глаза свыклись с убывающей тьмой, я мог почти ясно видеть Карла, когда он подошёл к шкафу и щупал там, покуда не отыскал бутылку.

— Док, — сказал он, — ты такой счастливый, что я тоже пропущу вместе с тобой. Гори всё оно синим пламенем. Не убьёт, так вылечит.

Он извлёк из-под раковины два стакана, разбив при этом только один, который уронил в раковину. Выругавшись, он поставил стаканы на стол. Я чиркнул спичкой и держал её, пока он наливал виски.

— Док, — сказал он, — только не проделывай, ради Бога, такое часто. Я могу раздобыть светящуюся краску. Нарисую полоски на стаканах и бутылках. И, кстати, что я ещё могу сделать? Могу купить шахматную доску и набор шахматных фигурок со светящейся краской. Тогда мы сможем сидеть тут и играть в шахматы в темноте.

— Я играю в них, Карл, прямо сейчас. Только что дошёл до седьмой линии. Быть может, кто-нибудь коронует меня на следующем ходу, когда я достигну края доски. У тебя есть чистящая жидкость?

Он потянулся было за стаканом, но отдёрнул руку и покосился на меня.

— Чистящая жидкость? А что, виски не годится?

— Я не пить её собираюсь, — объяснил я. — А не сгореть с ней.

Он слегка затряс головой.

— Ещё раз и помедленнее.

— Мне нужно что-нибудь негорючее. Ты знаешь, о чём я.

— У жены есть какая-то чистящая жидкость. Та или не та, не знаю. Посмотрю. — И он посмотрел, используя мои спички и исследуя этикетки на ряде бутылок в шкафчике под раковиной. С одной он вернулся ко мне и тщательно изучил её. — Ну-ка. Помечена «ОПАСНО» большими буквами и «Беречь от огня». Похоже, невоспламеняемой у нас нет.

Я вздохнул. Как было бы просто, если бы она нашлась у Карла. У меня дома оставалось немного, но туда я идти не хотел. И это означало поход в супермаркет.

И я не стал просить у Карла свечу. Её я тоже мог взять в супермаркете, и я не хотел, чтобы Карл решил, будто я свихнулся, или объяснять ему, что я собираюсь делать.

Мы выпили. Карла передёрнуло, но он прикончил свою порцию.

— Слушай, док, — сказал он, — я могу что-нибудь сделать?

Я был уже в дверях.

— Ты многое сделал, — ответил я. — Но если ты хочешь сделать больше, то оденься и жди. Возможно, я скоро позвоню, если всё пойдёт как надо. И тогда ты можешь понадобиться.

— Погоди, док. Я сейчас же оденусь, и…

— Ты будешь мешать, Карл, — ответил я.

И быстро вышел, прежде чем он мог надавить на меня.

Если бы он хотя бы догадался, в какую беду я попал или какую чертовски глупую вещь собираюсь сделать, он бы вырубил меня и связал, но не выпустил из своего дома.

В тусклом сером свете раннего утра мне уже не было нужды нащупывать дорогу. Я забыл спросил у Карла время ещё раз, но, пожалуй, была уже четверть шестого.

Теперь я сильнее рисковал быть замеченным, если Кейтс с помощниками всё ещё рыщут, разыскивая меня, но я предчувствовал, что они уже сдались, придя к выводу, что я где-то спрятался. Вероятно, сейчас они сосредоточились на дорогах, чтобы я не мог выбраться из города. Но как раз об отъезде из города я думал меньше всего.

Я снова пробирался переулками. Назад, той же дорогой, как пришёл, готовый нырнуть между гаражами или под мусорный бак при первом звуке автомобиля. Но машин не было; четверть шестого даже для Кармел-Сити довольно рано.

Супермаркет ещё не открылся. Я обернул носовым платком рукоятку одного из двух своих револьверов — так ещё получу прозвище «Стэгер Две пушки», — и выбил стекло в одном из задних окон. Шум был адский, но в том квартале никто не живёт, так что никто меня не слышал или, по крайней мере, ничего не предпринял.

Я пробрался внутрь и приступил к покупкам.

Чистящая жидкость. Двух видов; мне нужна была какая-нибудь невоспламеняемая и, как я теперь подумал, бутылочка из тех, что помечены «Опасно. Беречь от огня».

Я открыл обе, пахли они похоже. Я вылил горючую жидкость в раковину в задней комнате и поменял её на негорючую.

Я даже убедился в том, что она не горит; я смочил ей тряпку и попытался поджечь. Может быть, всему происходящему лучше бы соответствовало, если бы тряпка полыхнула, я не сумел бы её потушить, сжёг супермаркет дотла и добавил к другим своим достижениям в ту ночь и поджог. Но тряпка горела не больше, чем если бы я намочил её водой, а не чистящей жидкостью с бензиновым запахом.

Я тщательно обдумал, что мне ещё нужно, и купил всё это; несколько рулонов однодюймовой клейкой ленты, свечу и кусок мыла. Я слышал, что из куска мыла в носке получается хорошая дубинка; мыло достаточно мягкое, чтобы оглушить, не убивая. Я снял один из носков и сделал себе дубинку.

Мои карманы были прилично набиты, когда я вышел из супермаркета — через то же окно, как и вошёл. К тому времени я немало продвинулся в преступном деле; мне и в голову не пришло оставить деньги за покупки.

Было почти светло. Ясный серый рассвет казался предвестником хорошего дня — для кого-то; скоро я узнаю, для меня или нет.

Держась переулков, обратно той же дорогой, в трёх кварталах от дома Карла.

Эл Грейнджер. Одноэтажный дом в три комнаты, размером с мой.

Было уже почти шесть. Теперь он спал, если вообще лёг спать. И почему-то я думал, что теперь он спит. Всё необходимое он сделал к двум, уже четыре часа назад. Сделанное могло лишить его сна на какое-то время, но не в ту же ночь.

Я обследовал местность и облегчённо вздохнул, что одна проблема решена, увидев, что окно спальни не заперто.

Оно выходило на заднее крыльцо, и я легко мог зайти через него.

Я наклонился и влез внутрь. Почти бесшумно, и Эл Грейнджер, крепко спящий в постели, не проснулся.

Я держал в правой руке пистолет — заряженный — и готов был использовать его в ответ.

Но на правую руку и заряженный пистолет я не смотрел. В левую руку я взял ржавый, незаряженный «Айвер-Джонсон», которым, как дубинкой, убили Майлза и Бонни. У меня на уме был тест, который, сработай он, стал бы для меня абсолютным доказательством вины Эла. Не сработав, он бы ничего не опроверг, и я бы продолжил делать намеченное, но попытка не пытка.

В комнате было ещё сумрачно, и я протянул левую руку и включил лампу, стоявшую у кровати. Я хотел, чтобы он увидел этот пистолет. Он беспокойно зашевелился от света, но не проснулся.

— Эл, — произнёс я.

Тогда он проснулся. Сел в кровати и уставился на меня.

— Подними руки, Эл, — сказал я, держа в левой руке направленный на него пистолет и стоя достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться до меня, но достаточно близко, чтобы он ясно видел пистолет в бледном счете включённой лампы.

Он перевёл взгляд с моего лица на пистолет и обратно. Откинул простыню, чтобы встать с кровати. Сказал:

— Не дури, док. Он не заряжен, а зарядишь — всё равно не выстрелит.

Если я и нуждался в доказательстве, то получил его.

Он уже спускал ноги к кровати, когда я выставил в поле зрения правую руку с другим пистолетом.

— Этот — заряжен и работает, — произнёс я.

Он замер. Я убрал ржавый пистолет в карман пиджака.

— Повернись, Эл, — сказал я.

Он помедлил, и я взвёл револьвер. Он был нацелен на него с расстояния примерно в пять футов, слишком близко, чтобы промахнуться, если я нажму на курок, и слишком далеко, чтобы он мог рискнуть схватить его, особенно из столь неудобного положения, сидя в постели. Я мог видеть, как он оценивает шансы, холодно, беспристрастно.

Он признал, что они плохи. И, видимо, решил, что, если позволит мне увести его, его планам это всё равно не повредит. Если бы я передал его полиции вместе со своей историей, её бы это никак не укрепило.

— Повернись, Эл, — повторил я.

Он по-прежнему оценивающе смотрел на меня. Я понимал, о чём он думает; если он повернётся, я могу ударить его рукоятью револьвера, и, вне зависимости от моих намерений, ударить слишком сильно. А если я убью его, даже нечаянно, ему не поможет знание, что меня посадят и за это убийство тоже.

— Повернись, — повторил я, — и заложи руки за спину.

Я видел, как он расслабился. Если я хочу всего лишь связать его…

Он обернулся. Я быстро переложил револьвер в левую руку и вытащил импровизированную дубинку из носка и куска мыла. Я вознёс безмолвную молитву, только что пришедшую мне в голову, надеясь не ударить слишком сильно или недостаточно сильно, и замахнулся.

Глухой стук испугал меня. Я подумал, что убил его, и знал, что он не притворялся, падая на кровать, поскольку его голова ударилась о изголовье со стуком почти столь же громким, как от удара.

И, притворившись, он легко мог бы одержать верх, ведь я так испугался, что опустил револьвер. Я даже не мог положить его в карман, поскольку он был взведён, а я не знал, как снять взвод, не выстрелив. Поэтому я положил его на тумбочку рядом с кроватью и склонился над Элом пощупать сердце. Оно всё ещё билось.

Я достал из кармана клейкую ленту и принялся за работу. Заклеил ему рот, чтобы он не закричал, и его ноги в лодыжках и коленях. Левое запястье я приклеил к его левому бедру и использовал целый рулон, чтобы примотать к боку его правую руку выше локтя. Кисть должна была остаться свободна.

На кухне я нашёл бельевую верёвку и привязал его к кровати, сумев при этом поместить его у изголовья в почти что сидячее положение.

Взяв со стола блокнот, я положил его вместе со своей шариковой ручкой в пределах досягаемости правой руки Эла.

Теперь я мог только сидеть и ждать.

Десять минут, возможно, пятнадцать, а на улице уже совсем рассвело. Я начал терять терпение. Возможно, торопиться было некуда; Эл Грейнджер всегда поздно ложится, так что его никто не хватится ещё долго, но ожидание было ужасным.

Я решил, что снова могу выпить и что это мне нужно. Отправившись на его кухню, я рылся там, пока не отыскал бутылку. Джин, а не виски, но задачу выполнил. И оказался ужасным на вкус.

Когда я вернулся в спальню, он очнулся. Настолько, что я едва не решил, будто сперва он притворился в надежде потянуть время. Он отчаянно пытался свободной правой рукой оторвать ленту, прикреплявшую его левое запястье к бедру.

Но с крепко прижатым к боку локтем правой руки он не слишком продвигался в этом деле. Когда я взял с ночного столика пистолет, он оставил эти попытки. И посмотрел на меня.

— Привет, Эл, — сказал я. — Мы на седьмой линии. — Теперь я никуда не торопился, совсем. Я удобно уселся, прежде чем продолжить: — Послушай, Эл, я оставил твою правую руку свободной, чтобы ты мог воспользоваться этой бумагой и ручкой. Я хочу, чтобы ты кое-что написал для меня. И подержу блокнот, чтобы ты мог видеть, что пишешь. Или ты не в настроении писать, Эл?

Он тихонько лёг на спину и закрыл глаза.

— Я всего лишь хочу, — сказал я, — чтобы ты написал, что убил прошлой ночью Ральфа Бонни и Майлза Харрисона. Что ты взял мою машину и перехватил их на пути из Нилсвилла, возможно, пешком, чтобы мою машину не заметили. Они узнали тебя, остановились и посадили в свою машину. Итак, ты сел на заднее сиденье и, прежде чем Майлз, который должен был вести, успел снова тронуться, ты ударил по голове сперва его, а потом Бонни. Потом ты положил их тела в мою машину, а их машину бросил где-то на дороге. А затем ты поехал в поместье Уэнтвортов и оставил мою машину вместо той, на которой туда приехал я. Или я ошибаюсь в каких-то деталях, Эл?

Он не отвечал, и не то чтобы я ждал от него иного

— Писанины выйдет много, — сказал я, — ведь я хочу, чтобы ты также объяснил, как нанял актёра, чтобы тот под именем Иегуди Смита рассказал мне невероятную историю, в которую никто не поверит. Я хочу, чтобы ты рассказал, как ты заставил его заманить меня в дом Уэнтвортов, и об оставленном там тобой пузырьке, и об его содержимом. И что ты велел ему выпить это. И каково его настоящее имя, и что ты сделал с его телом.

Затем я сказал:

— Думаю, этого хватит, Эл. Не стоит писать про мотив; он станет очевидным, когда выяснится твоя связь с Ральфом Бонни. И нет нужды описывать все мелкие детали того, как и когда ты спустил у меня шины, чтобы я не мог воспользоваться своим автомобилем, или того, как и когда ты напечатал в моей типографии ту карточку с именем Иегуди Смита, поставив там мой профсоюзный номер. И незачем писать, почему ты избрал меня в виновники этих убийств. Собственно говоря, этой частью я совсем не горжусь. Мне немного стыдно за то, что мне придётся сделать, чтобы убедить тебя написать всё, что я сказал.

Мне было немного стыдно, но не настолько, чтобы удержать себя от последующих действий.

Я достал бутылочку невоспламеняемой чистящей жидкости, пахнущей бензином, и открыл её.

Глаза Эла Грейнджера тоже открылись, как только я начал окроплять ей его простыни и пижаму. Мне удалось держать бутылочку так, чтобы он смог прочесть предупреждение «Опасно» и, если его глаза могли разбирать мелкий шрифт, «Беречь от огня».

Я опустошил всю бутылочку, соорудив довольно большое мокрое пятно у него колен там, где он мог ясно его видеть. Комната наполнилась запахом бензина.

Я взял свечу и нож и отрезал от верхушки свечи кусок длиной в дюйм. Я разгладил мокрое пятно на простыне и осторожно опустил свечу.

— Я собираюсь зажечь её, Эл, и тебе лучше не двигаться, иначе ты её опрокинешь. А я уверен, что пирофобу не понравилось бы то, что тогда с ним случится. Ведь ты пирофоб, Эл.

Его глаза стали круглыми от ужаса, когда я зажёг спичку. Если бы его рот не был заклеен, он бы закричал от страха.

Каждый мускул его тела напрягся.

Он снова попытался притвориться, вероятно, полагая, что я не выдержу, если он будет без сознания, если я подумаю, что он упал в обморок. Он мог сделать это глазами, но мускулы остального тела выдавали его. Он не мог расслабить их, даже спасая этим свою жизнь.

Я зажёг свечу и снова сел.

— Дюйм свечи, Эл, — проговорил я. — Возможно, десять минут, если ты останешься неподвижным. Меньше, если безрассудно шевельнёшь хоть пальцем. Свеча будет не слишком-то устойчива там, на мягком матрасе.

Его глаза снова широко раскрылись, уставившись на эту свечу, почти догоревшую до мокрой простыни, уставившись на неё в полном ужасе. Я ненавидел себя за то, что делаю с ним, но всё равно продолжал. Я подумал про трёх людей, убитых сегодня вечером, и взял себя в руки. И, в конце концов, единственная для Эла опасность сидела у него в голове. Мокрое пятно на простыне как раз и не давало простыне вспыхнуть.

— Готов писать, Эл?

Его полные ужаса глаза переместились со свечи на моё лицо, но он не кивнул. Сперва я подумал, что он разоблачил мой блеф, но потом понял — он не кивнул лишь потому, что боялся даже таким кратким движением мускулов уронить короткую свечу.

— Ладно, Эл, посмотрим, готов ли ты, — сказал я. — Если нет, я верну свечу обратно и позволю ей догореть, так что ты не выиграешь в любом случае.

Я осторожно взял свечу и поставил на тумбочку. Поднёс блокнот. Он начал писать, но остановился, и я потянулся за свечой. Ручка снова задвигалась.

Через какое-то время я сказал:

— Этого достаточно. Просто подпишись.

Я облегчённо выдохнул и отправился к телефону. Должно быть, Карл Тренхольм сидел у своего аппарата; он ответил едва ли не на первом звонке.

— Одет и готов? — спросил я.

— Конечно, док. Что мне делать?

— Я получил признание Эла Грейнджеса. И хочу, чтобы оно было передано в руки закона и очистило меня, но мне небезопасно делать это самому. Кейтс застрелит меня, не читая, как, наверное, и некоторые его помощники. Ты должен сделать это вместо меня, Карл.

— Где ты? У Эла?

— Да.

— Буду рядом. И приведу Гэнзера забрать Эла. Всё в порядке; Хэнк не выстрелит. Я уже толково поговорил с ним, и он признаёт, что трупы в твою машину мог подложить кто-нибудь ещё. А когда я скажу ему, что есть признание Грейнджера, он выслушает.

— Но как насчёт Кейтса? И как ты смог поговорить с Хэнком Гэнзером?

— Он звонил сюда, искал Кейтса. Кейтс оставил его и пошёл в офис пару часов назад, но там так и не появился, и они не знают, где он. Но не беспокойся. Кейтс не станет стрелять в тебя, если ты будешь с Гэнзером и мной. А я буду рядом.

Я позвонил Питу и сказал ему, что весь ад провалился, а у нас теперь есть материал даже более крупный, чем все, что было до сих пор. Он сказал, что сейчас же пойдёт в редакцию и разведёт огонь под металлическим котлом линотипа.

— Я всё равно собирался идти, док, — сказл он. — Уже половина восьмого.

Так и было. Я выглянул из окна и увидел, что стало совсем светло. Я сел и трясся, пока не пришли Карл с Хэнком.

Ровно в восемь часов я отправился в редакцию. Как только Хэнк увидел это признание, он позволил нам с Карлом уговорить его заставить Грейнджера дать все остававшиеся разъяснения, чтобы я мог выпустить газету вовремя. Мне требовалось добрых два часа, чтобы написать всё, и нам, похоже, предстояло послать номер в печать чуть позже обычного.

Питу пришлось разобрать всю первую страницу, чтобы освободить под этот материал место, много места. Я позвонил в ресторан, уговорил их прислать мне большой термос горячего кофе и принялся стучать по клавишам печатной машинки.

Зазвонил телефон, и я поднял трубку.

— Док Стэгер? — сказали там. — Это доктор Бакен из психиатрической клиники. Вы столь любезно согласились вчера вечером не публиковать материал о побеге и возвращении миссис Гризуолд, что я решил, будет справедливо сообщить вам, что вы всё-таки можете его напечатать, если ещё осталось время.

— Время осталось, — сказал я. — Мы всё равно сегодня сдадим номер позже. И спасибо. Но что случилось? Я думал, миссис Джи не хотела беспокоить свою дочку в Спрингфилде.

— Её дочь всё равно знает. Её подруга, к которой мы заглянули, пока искали нашу пациентку, позвонила и всё ей рассказала. А она позвонила в лечебницу, чтобы убедиться, что с её матерью всё в порядке. Так что она уже знает, и у вас всё-таки будет материал.

— Хорошо, доктор Бакен, — сказал я. — Премного благодарен, что позвонили.

Обратно за машинку. Прибыл кофе, я с первого глотка едва не осушил полную чашку и чуть не обжёгся.

Статья про лечебницу была короткой и пошла легко, так что я написал её первой. И, как только закончил, снова зазвонил телефон.

— Мистер Стэгер? — спросили там. — Это Уорд Ховард, управляющий фабрикой фейерверков. У нас там вчера случилась небольшая авария, и я бы хотел, чтобы вы дали заметку об этом, если не поздно.

— Совсем не поздно, — сказал я, — при условии, что это авария в отделении римских свечей. Так?

— О, так вы уже знаете. У вас есть детали, или мне их изложить?

Я позволил ему изложить их, сделал заметки, а затем спросил, почему они хотят опубликовать это.

— Изменение политики, мистер Стэгер. Видите ли, по городу ходят слухи про аварии на фабрике, которых тут не было, но полагают, что они были, но не попали в газету. Боюсь, с грамматикой тут что-то вышло не так. Я имел в виду, мы решили, что если печатать правду про аварии, которые действительно случились, это поможет предотвратить ложные слухи и дикие истории.

Я ответил, что понял, и поблагодарил его.

Я отпил ещё кофе и поработал над статьёй об убийстве Бонни, Харрисона и Смита, затем протиснулся к отделению римских свечей, потом вернулся к главному материалу.

Теперь мне нужно было лишь одно...

Вошёл капитан Эванс из полиции штата. Я посмотрел на него снизу вверх, а он ухмыльнулся мне сверху вниз.

— Не говорите ничего, — сказал я. — Вы пришли сообщить, что я всё-таки могу напечатать историю нашей со Смайли скромной поездки с двумя гангстерами, когда Смайли поймал одного из них и убил другого. Это мне и надо. Могу уменьшить шрифт объявлений про поиск.

Он снова ухмыльнулся и пододвинул стул. Он сел, но я больше не уделял ему внимания; я продолжал печатать.

Тогда он сдвинул шляпу на затылок и тихо произнёс:

— Это так, док.

Я сделал четыре опечатки в слове из трёх букв, а затем обернулся и посмотрел на него.

— Да ну? — сказал я. — Я же шутил. Правда.

— Может, вы и шутили, а я нет. Вы можете печатать материал, док. Джина Келли взяли в Чикаго два часа назад.

Я счастливо застонал. Затем я снова посмотрел на него.

— Тогда идите отсюда к чёрту, — сказал я. — У меня много работы.

— Вам не нужен остаток истории?

— Остаток чего? Мне не нужны детали того, как поймали Келли, только то, что его поймали. Это, с моей точки зрения, искажает местный взгляд на вещи, а местный взгляд на вещи — то, что случилось здесь, в округе, с Джорджем и Бэтом. И с нами со Смайли. Теперь валите.

Я напечатал ещё одно предложение. Он произнёс: «Док», и то, как он это произнёс, заставило меня снять руки с клавиш и посмотреть на него.

— Док, расслабьтесь, — сказал он. — Новость ваша местная. Вчера вечером я не сказал вам одну вещь, потому что она была слишком местной и слишком горячей. Мы узнали от Бэта Мастерса ещё кое-что. Они не ехали ни в Чикаго, ни в Гэри. Они собирались заночевать в преступном логове на ферме некоего Джорджа Диксона там, в холмах. Уединённое место. Мы знали, что Диксон был раньше жуликом, но даже и не догадывались, что он держит дом отдыха для ребят, скрывающихся от закона. Мы навестили его ночью. Взяли там четверых преступников, разыскиваемых в Чикаго. А среди прочего нашли кое-какие письма и бумаги, сообщившие нам, где прячется Джин Келли. Мы тут же позвонили в Чикаго, и они его взяли, так что вы можете печатать весь материал, не боясь, что остальные члены банды не придут на ту встречу в отеле. У нас уже есть Келли и остальная добыча с фермы Диксона. Это местная новость, док. Хотите имена и всё такое?

Я хотел имена и всё такое. Я схватил карандаш. Куда я собирался помещать материал, я не знал. Эванс рассказал кое-что, а я делал заметки, пока не узнал всё, что хотел, а затем сказал:

— Теперь, пожалуйста, не говорите мне больше ничего. Я уже с ума схожу.

Он засмеялся и встал.

— Окей, док, — сказал он.

Он направился к двери, но на полпути обернулся.

— То есть вы не хотите узнать, что шериф Кейтс арестован.

Он вышел и уже спускался по лестнице, когда я схватил его и втащил обратно.

Диксон, державший то логово, платил Кейтсу за прикрытие и имел доказательства этого. Когда его навестили, он решил, что Кейтс сдал его, и заговорил. Полиция штата отправилась в офис Кейтса и задержала его, когда он вошёл в здание в шесть утра.

Я снова послал за кофе.

Вновь меня прервали лишь однажды, как раз перед тем, как мы закрепили печатные формы в половине двенадцатого.

Клайд Эндрюс. Он сказал:

— Док, я хочу снова тебя поблагодарить за то, что ты сделал прошлым вечером. И сказать тебе, что мы с мальчиком как следует поговорили, и теперь всё будет в порядке.

— Это чудесно, Клайд.

— И ещё, док, надеюсь, это для тебя не станет дурной вестью. В смысле, надеюсь, ты решил не продавать газету, потому что я получил телеграмму от своего брата в Огайо; он определённо решил принять то предложение на Западе, так что сделка с газетой отменяется. Извини, если ты собирался продавать.

— Это чудесно, Клайд, — сказал я. — Но подожди минутку. Я всё-таки помещу объявление о продаже. Эй, Пит, — крикнул я ему через всю комнату, — выкинь там что-нибудь и набери шестидесятым шрифтом: «ПРОДАЁТСЯ „ГУДОК КАРМЕЛ-СИТИ“. ЦЕНА ОДИН МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ». — И снова в трубку: — Слышал, Клайд?

Он усмехнулся.

— Я рад, что ты так настроен, док. Слушай, есть ещё кое-что. Мне только что позвонил мистер Роджерс. Он говорит, мы узнали, что скаутам нужен церковный спортзал в следующий вторник, а не в этот. Так что мы всё-таки проведём распродажу. Если ты ещё не сдал его в печать и у тебя не хватает новостей...

Я чуть не задохнулся, но смог сказать ему, что мы помещаем материал.

Я вошёл к Смайли в половине первого, держа в руках первый вышедший из-под пресса экземпляр. Бережно держа.

Я гордо пронёс его до барной стойки.

— Читай, — сказал я Смайли. — Но сперва — бутылку и стакан. Я полумёртв и не пил уже шесть часов. Я слишком возбуждён, чтобы спать. И мне поскорее нужно три порции.

И я получил свои три порции поскорее, пока Смайли читал заголовки.

Комната начала слегка пошатываться, и я понял, что лучше мне лечь спать, и побыстрее.

— Доброй ночи, Смайли, — произнёс я. — Оччень рад знакомству, во как! Ну, я лучче....

И направился к двери.

— Док, — сказал Смайли. — Давай я отвезу тебя домой.

Его голос доносился откуда-то за много миль. Я увидел, как он встаёт из-за стойки.

— Док, — говорил он, — сядь и подожди, пока я подойду, а то упадёшь лицом в пол.

Но ближайшая табуретка варкалась за много миль от меня, а вокруг меня пырялись по наве хливкие шорьки. Предупреждение Смайли запоздало минимум на полсекунды.

«Первая полоса» (1928) — комедия Бена Хекта (1894–1964) и Чарльза Макартура (1895–1956) о взаимоотношениях главного редактора и репортёра газеты, несколько раз экранизированная, в частности, Говардом Хоуксом в 1940 году как «Его девушка Пятница» (с участием Кэри Гранта и Розалинд Рассел) и Билли Уайлдером в 1974 году под оригинальным названием (с участием Уолтера Мэттау и Джека Леммона).

Хорас Грили (1811–1872) — знаменитый американский газетчик времён Гражданской войны, в 1872 году — кандидат в президенты США от Демократической партии.

Действительно, это не Кэрролл. Это неточно воспроизведённая первая строфа стихотворения «Антигониш» (1899) Уильяма Хьюза Мирнса (1875–1965). Изначально посвящённое призраку на лестнице, оно приобрело большую популярность как абсурдистское, став объектом множества пародий, некоторые из которых написал сам Мирнс.

Иегуди Менухин (1916–1999) — один из крупнейших скрипачей 20 века, получивший известность как виртуоз ещё в ранней молодости.

Традиционное название членов совета колледжа в Оксфордском и Кембриджском университетах, элемент внутриуниверситетского сленга.

Роман-эпопея, вышедший в 1893 году; нравоучительная сказка о пересечениях реальных людей с живущими в волшебной стране феями, последнее произведение Льюиса Кэрролла, которое он сам считал своей главной книгой.

Раннее стихотворение Льюиса Кэрролла, написанное в 1855 году и сатирически изображающее судебный процесс. Цитируется в переводе А. Москотельникова.

Французский писатель и философ Сирано де Бержерак (1619–1655), по легенде, обладал чрезвычайно длинным и крупным носом. Это послужило основой сюжета пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак (1897), не имеющей под собой историко-биографической основы.

Чарльз Форт (1874–1932) — американский публицист, составитель справочников по сенсациям и непознанному, считается основателем уфологии.

Способность обращаться в волка-оборотня; в психиатрии — состояние, при котором это представляется больному.

Уильям Барклай «Бэт» Мастерсон (1853–1921) — страж закона и охотник на бизонов, на должности окружного шерифа убивший многих известных бандитов. Впоследствии стал журналистом.

Bat (англ.) — летучая мышь.

Около 63,5 кг.

В американской практике пинта равна примерно 473 мл.

Помимо прочего, это произведение, в котором Цезарь описывает своё завоевание Галлии, традиционно является первым, которое читают при обучении латыни.

Новостная радиостанция, вещающая с 1924 года из Чикаго. Аббревиатура в её названии не имеет однозначной расшифровки.

Корень мандрагоры имеет визуальное сходство с человеческой фигурой, что объясняет глубокий интерес к этому растению к средневековой алхимии.

Пс. 23:5.

Джон Тенниел (1820–1914) — английский художник и карикатурист, автор ставших каноническими иллюстраций к первому изданию обеих книг Кэрролла об Алисе.

Профсоюз работников печатного дела США, существовавший с 1852 по 1986 годы. В дальнейшем вошёл в состав единого профсоюза «Рабочие коммуникаций Америки».

Отметим, что тут доку Стэгеру изменяет память. Белая Королева укололась застёжкой от брошки.

Выборная должность, существующая в большинстве округов США. В задачи занимающего её входит ведение записей о земельном межевании, проверка соответствующих планов и поддержание расположенных на территории округа государственных геодезических знаков.