102 год Э.З. (Эры Замерших)

Меня снова с силой дёрнуло и вытолкнуло куда-то в новое место.

Я замёрз ещё до того, как успел хоть что-то вокруг увидеть и распознать. Хапнув ледяного воздуха, зашёлся в безудержном кашле. Мокрые ноги жгло, лицо и уши моментально замёрзли, и я весь крупно задрожал, покрываясь гусиной кожей. Внутри всё съёживалось, стараясь удержать тепло, мысленно я отдавал себе команды: «Двигайся! Шевелись! Нельзя стоять!»

Неимоверным усилием я заставил себя открыть зажмуренные веки и хотя бы ноги переставить. В глаза ударило белое — ослепительно чистый сверкающий под солнцами снег. Я снова зажмурился, спасаясь от этого удара и ещё сильнее ужимаясь. Шипел на себя, ясно понимая: если останусь стоять столбом, точно окоченею — настолько лютый вокруг мороз. И откуда бы ему взяться?! Середина лета в самом разгаре! Нужно срочно принимать меры, пока разум ещё при мне и тело худо-бедно, через лихорадочную тряску, ещё что-то может. Например, сжать одеревеневший кулак с камнем и снова куда-то улететь. Лучше так, чем застывать в этих невозможных снегах.

Я следовал за наездницей по тропкам между корней, огибая деревья. Всё это время мне безудержно казалось, что мы увеличиваем шаг и набираем скорость. В момент довольно резкого подъёма по массивному дочернему стволу, обвивавшему исполина, я всё-таки запыхался, когда мы взобрались заметно выше, оказываясь на уровне нижних крепких ветвей.

— Постой… Дай отдышаться минутку… — просипел я, наклоняясь и упираясь рукой в колено. Вторую, несущую чемодан, даже согнуть не мог — мышцы от натуги затвердели.

Лиса остановилась впереди и в два прыжка оказалась рядом, попадая в поле зрения. Мой расфокусированный блуждающий взгляд остановился на её лапах. Я с каким-то необъяснимым спокойствием отметил, что они стали больше и теперь чуть меньше моей ладони. Удивился, теряясь в догадках. Чудеса? Или игра воображения? Или просто померещилось?

Отдышался, выпрямляясь и переложив поклажу в другую руку, осторожно начал разминать первую, внимательно рассматривая сопровождающих.

Они действительно стали больше. Я частично разглядел лицо девочки, с плавными округлыми чертами и чуть вздёрнутым маленьким носом, но глаза прятались в плотной тени её мухоморной шляпы. Я даже смог рассмотреть изящную вышивку на её белом платье; пальцы на руках и босых ногах, тонкие и цепкие, тонущие в грубой рыжей звериной шерсти. Да и сама лисица сильно увеличилась — её голова теперь на уровне моей груди, а снаряжение выглядело почти как обычное.

— Что за чудеса? — обратился к наезднице, показывая, что готов продолжить путь.

Она слегка наморщила нос и, коротко кивнув, ответила:

— Магия леса. Заканчивается, — её голос стал менее высоким, но слова так и остались рваными обрывками. Я подумал, что сама речь ей даётся с трудом, но, получив ответ, успокоился, рысью бросаясь за вмиг умчавшимся вперёд пушистым хвостом.

Из состояния отрешённого отдыха меня выдернуло возмущённое бульканье котелка. Я обратил на него внимание, отлипая от тёплого дерева. Поверхностная плёнка почти растворилась, сделав своё дело — очистив всё, что в нём было. Эта удивительная соль — одна из тайн и результат долгих экспериментов бабули, о которых она рассказывала уже в крайние годы моего обучения. С её помощью можно очистить почти любой материал, но для живых само сухое вещество опасно. Да и раствор внутрь стоит принимать только при надобности в сильном слабительном или использовать его для отваживания назойливых недоброжелателей. По-своему полезное средство.

Я снял котелок с огня, ставя на землю и бросив ручку — действие заговора закончилось и горячий металл ощутимо обжёг кожу.

Длинным щупом доставал ткань и, распрямляя, раскладывал на траве. Остальные инструменты выуживал по одному, насухо вытирая последним чистым сухим лоскутом и убирал по своим местам.

Девочка-проводница всё это время молчала, сидя под боком дремлющей лисы и из-под тени своей шляпы наблюдая за мной, показывая это лёгкими поворотами головы.

Вокруг стояла успокаивающая лесная тишина, сквозь которую далёкое эхо приносило с собой птичьи трели, раскатистый треск ветвей и редкие постукивания, перемешивая все эти звуки шелестом тревоженной порывами ветра листвы.

Вытащив всё из котелка, вернул его на огонь, чтобы остатки воды и соли почистили и его самого, иначе приготовленная в нём еда будет абсолютно безвкусной — помню, как же, сам пробовал.

Повернулся к девушке, осматривая её: дыхание, как и прежде, ровное и глубокое. Озёрные сёстры справляются, держа спящую далеко от тела и его боли. Свет лампы показал подсыхающие листья кувшинки. Это значит, что скоро их действие перестанет усиливаться, но на остаточном эффекте пройдёт ещё несколько часов. Я поднял голову к небу, стараясь за листвой углядеть хотя бы примерные положения солнц, но нет — кроны слишком плотные. Взгляд блуждал в поисках других подсказок, чтобы хоть как-то определить скорость течения времени, но чýждая мне местность давала мало понимания. Я пересилил смущение по поводу того, каким глупцом могу оказаться в глазах проводницы, и спросил:

— Где мы находимся? На каком континенте?

— Такот, — коротко ответила она, без проявления каких-то явных эмоций по этому поводу — как будто ей очень часто приходится направлять потерявшихся путешественников. Мне от такой реакции даже лучше, можно сосредоточиться на подсчётах.

Только вот… Такот… Сомневаюсь, рад ли я этому — о северном континенте я знал из книг и из того, что было на слуху во время посещения городов и среди охотников. В основном, говорилось о том, что это суровое место, со своими порядками и весьма необычными опасными обитателями. Каша о нём всегда молчала, но я чувствовал жуткое напряжение, стоило только его упомянуть.

Я размышлял: в этом году начинается новый континентальный цикл. Это значит, что до Хаафала все материки будут на своих первоначальных местах. И Такот — как полагается, в северной части. Из этого следуют довольно короткие дни, затяжные закаты и длинные ночи.

По моим подсчётам получалось, что человек проснётся к заходу третьего солнца или чуть позже — в глубоких сумерках. Этого времени будет более чем достаточно регенерирующему зелью окончательно восстановить рану; ссадины уже почти полностью затянулись. Тогда же я уберу припарки — после завершения процесса надобность в обезболивании в таком объёме закончится и можно будет ограничиться настоями восстановления и притирками по необходимости. Подумал, что стоит сделать все заготовки заранее, чтобы к моменту пробуждения человека я смог наглухо закрыть чемодан.

За него я себе внутренне выписал бабкину оплеуху — нужно быть осмотрительней, а то раскрыл свой тайник перед первым встречным. А каковы могут быть последствия? Заспорил мысленно сам с собой: ведь обстоятельства важнее тайн. Получалось весьма убедительно, особенно когда приправил всё тем, что попирание секретности в этой ситуации сберегло много времени и, возможно, спасло чью-то жизнь.

В любом случае, стоит держать при памяти, что примерно через час нужно проверить состояние самой раны и в случае необходимости принять меры.

Для этого мне пригодится часовая лучина — мы с Кашей их использовали, когда нужна была точность в приготовлениях. Часы у нас отсутствовали, она наотрез от них отказывалась, зато были ресурсы леса и видимые небеса со светилами. По ним и жили.

В боковом креплении внутри чемодана находился удлинённый кожаный мешок, наполненный одинаково ровными тонкими палочками, пропитанными смесью масла из шишек и пыльцой желтоголовов — цветов, всегда следующих за солнцами. Запалив одну от костра, закрепил её в маленькой чаше с воском. Лучина зачадила, добавляя в воздух слабый хвойный аромат. Я поставил чашу в полость, рядом с девушкой, чтобы выдержать нужную скорость, защитив от порывов гуляющего вокруг ветра. Вольный Дезий дал о себе знать: время затишья прошло, и его стихия явно окрепла.

Встал, потягиваясь и разминаясь. Снова думал о том, что организм в случае сильных повреждений теряет много крови и энергии. Восполнить это помогли бы снадобья на основе животных внутренностей, лучше всего из печени или сердца. Но такие ингредиенты у меня с собой отсутствовали, даже в законсервированном или сушёном виде. Брать их с собой в путешествие означало привлекать запахами хищников и тёмных сущностей, а мне это уж точно ни к чему.

Я взялся приводить в порядок остальное место работы: начал с собирания вещей и очередного заталкивания их в свой куль. Посмеялся сам про себя — что-то мне это напоминает.

«Меньше дня прошло, а я снова собираю вещи — не привыкнуть бы к жизни такой», — внутренне шутил я, набираясь храбрости привести своё внимание к волнующим меня вопросам. Хоть и отмахивался тем, что не стоит лишний раз докучать проводнице — ей и без этого тревожно, судя по длительным взглядам в сторону девушки — но ответы мне уже нужны. Только вот… с чего начать?

— Почему вам отказались помогать? — вырвалось первое из отодвинутого ситуацией и действием интереса. Да, именно эта тема больше всего лишает меня покоя и теребит душу, настолько трудно было поверить в равнодушие местных обитателей.

Я повернулся, посмотрев на мухоморчика. Она в ответ только скривила тонкие губы, пряча лицо в тени своей шляпы. Лиса открыла глаза, подняв голову и устремив ясный взгляд на меня. Я ощутил внутри холод, как будто стал стеклянным и сейчас меня разглядывали на просвет. Невольно поёжился, но выдержал. Чтобы себя чем-то отвлечь, взялся за ещё влажные льняные лоскуты, собирая их и сворачивая по отдельности, складывал возле куля.

Девочка поднялась с места, вставая на носочки, обняла за шею зверя и что-то зафырчала ей на ухо. Получив в ответ такое же фырканье и лисье дробное «ке-ке-ке», она расцепила руки и повернулась в мою сторону. Я от их беседы чуть лоскут не сжёг — он выпал из рук и покатился к костру, но был вовремя мною пойман.

Они общаются? Понимают друг друга? На зверином-то языке?! Видимо, все эмоции были считаны с моего выражения — мухоморчик мимолётно тускло улыбнулась. Сжимая пальцами полы своей шляпы, словно ища в ней поддержку и убежище, наконец, она выдавила:

— Испугались. Чёрная рана. Страшная рана.

Я подхватил:

— У них нет никого, кто мог бы справиться?

Она кивнула. В моих глазах картина сложилась с другой стороны. Я почувствовал внутреннее облегчение. «Всё относительно», — напомнил сам себе.

— Что за рана? Чем она отличается от обычной? Яд? Или, может, болезнь?

Проводница долго молчала и, набравшись решимости, выдохнула:

— Ахирская проказа.

И тут же с вызовом вскинула голову, впиваясь в меня взглядом, отпустив шляпу и стиснув кулачки, выпрямила руки вдоль тела. Я вздрогнул от неожиданно резких движений и впервые увидел её глаза — большие и чистые, с красной в белую крапинку радужкой. И почему я не удивлён? Хотел улыбнуться, но подавился, столкнувшись с переменами во всём её виде — напряжение и подавляемая ярость. На мгновение мне почудилось, что она сейчас бросится на меня с кулаками, и лиса ей при этом поможет. Но вот сам её взгляд словно кричал замолченное, но очень явное: «Почему ты ещё не бежишь? Беги, как и все остальные!».

Я совсем растерялся, не зная, как быть. Судя по вмиг накалившейся обстановке, она сообщила мне жуткую весть. Но я даже представления не имел, что такое «Ахирская проказа». Чёрная кожа вокруг раны? Так это просто мёртвая плоть и гнильца заражения, от которой мы совместной помощью избавились и дали телу возможность обновиться. Однако иглой впившееся в меня чувство сомнения стоило развеять — вдруг я упустил что-то?

Я хмурясь вернулся к девушке, беря в одну руку уже меркнущую лампу, а второй приподнимая свободный край листовой припарки. Моему взору предстала часть аккуратного вишнёвого шва, стянувшего покрасневшую кожу. Никакой черноты или ещё чего-то постороннего ни под швом, ни вокруг не было, но я оставил себе в голове заметку провести более тщательный осмотр, когда придёт время.

Лампу я отставил, до осмотра в ней надобности нет — света летнего дня хватало. Он грел тело и душу и обещал быть с нами ещё какое-то время.

Обратил внимание к мухоморчику и обомлел — она застыла, следя за каждым моим действием, а из её глаз градом катились слёзы, окончательно вгоняя меня в ступор.

Откуда такие реакции и перемены настроя? Насколько всё плохо в её детском виденье и отношении чужих к их беде? Решил оставить эти щекотливые вопросы об отношениях и проказе: спрашивать у неё значило получить ещё больше разрозненной и обрывочной информации, которая сильнее запутает. А может и вообще спровоцирует её на нападение. Тут я понял, что необходимо быть крайне осторожным в словах и собственном поведении. Для мухоморчика состояние девушки и отношение к ней крайне важнó.

Как бы то ни было, буду исходить из того, что есть. А есть позабытая и тем самым спасённая от огня гнильца на листьях. Этой чёрной заразой стоит заняться — очень уж она привлекла внимание. Но что делать с плачущим ребёнком? Её нужно как-то успокоить. Знать бы ещё, как это делается.

— Я не знаю, о какой проказе ты говоришь, — честно признался я, — но, может быть, ты слишком тревожишься? Зелье хорошо регенерирует рану.

— Внутри, — всхлипнула проводница, ладонями утирая безостановочные слёзы. Лиса опустила голову, ткнувшись носом в её шляпу. Я почувствовал, как тревожная печаль и ярость, повисшие в воздухе, начали успокаиваться.

Её ответ заставил меня задуматься. Но я ведь предусмотрел этот момент, когда подбирал формулу. В моей памяти были ситуации, когда Каша боролась именно с внутренним заражением, из раза в раз повторяя, что «не всё вернό, что наверху».

— Если внутри всё ещё есть какое-то заражение, то среагирует пыльца чистоцвета. Но из того, что я уже вижу, реакции нет. Глядя на тебя, я теперь не совсем уверен, но пока процесс идёт успешно.

Я, обмотав ладонь лоскутом, снял с костра опустевший котелок: соляной раствор в нём окончательно выкипел, осталось сполоснуть чистой водой и можно готовить.

Попутно размышлял о том, почему всё это умею. Бабка учила меня разному, но напрямую лéкарству — нет. Делала всегда всё сама, я только на подхвате был: приносил-уносил нужное, слушал, держал, наблюдал. Единственное, чем сам занимался из этой области, когда выдавалась возможность — учился сшиванию. В этом мне помогала Анка. Иногда она приносила с охоты зайцев либо раненных, либо недавно убитых — и я оттачивал свои навыки на их ещё мягкой коже.

— Если тебя это утешит, — продолжил я, — то знай, что я останусь с вами, пока идёт заживление. Это займёт ещё несколько часов. А дальше буду ориентироваться на состояние девушки и её восстановление сил. Но этому можно подсобить.

— Как? — я услышал хрупкую заинтересованность в голосе.

— Сытным питанием и покоем. Она потеряла много крови и энергии, для хорошего восстановления одной алхимии будет мало. Добавляя к этому, я совсем забыл спросить — откуда такая рана? И как давно?

Мухоморчик кивала моим словам, после обратилась к лисе и снова зафыркала. Та благосклонно прикрыла глаза, шевеля ушами и поднимаясь с места. Я зачарованно смотрел на её зёв и потягивания, почти потеряв нить разговора.

— Второй рассвет. Упала.

И она взялась распрягать рыжего зверя, снимая рюкзаки и составляя их в одну кучу возле корня, ближе к древесной полости. Я принялся за анализ новой информации и подсчёты, попутно заканчивая со сбором своих вещей.

Если она поранилась утром, то заражение в крови должно быть поверхностным. Чистоцвет может справиться с внутренними остатками. В обратном случае, он проявился бы на теле и показал поражённые участки. Я основательно смутился: для полной уверенности мне придётся раздеть девушку и проверить её со всех сторон. При первом осмотре я был сосредоточен на целостности костей и поисках кровавых отметин. И полностью упустил из внимания, что буквально общупал всю незнакомку. В голову ударила кровь, и я с силой прикусил язык, чтобы боль вытеснила это лишнее наваждение. Но разогнавшееся смущение плотно засело внутри. Щёки с ушами вспыхнули, я весь покраснел.

Подумал о том, на какой смех и стыд подняла бы меня бабка в такой момент — и всё как рукой сняло. Благодаря этому я быстро успокоился, взял куль и перенёс чуть подальше от древесной полости и костра, прислонив его к противоположному рюкзакам корню. Обернулся, чтобы убедиться, что и человек, и лучина попадают в прямую видимость. Для получения нужного обзора переместился на несколько шагов в сторону. Вот так лучше: полностью всё видно и даже иногда вспыхивающее с новой силой пламя помогает, давая дополнительное освещение тёмной полости.

Мухоморчик сняла седло, и лиса, снова довольно потянувшись, кекекнула ей и, вильнув всем телом, одним прыжком перемахнула через древесный выступ, скрываясь из вида. Тяжело и глухо скрипнул корнемост, зашелестела осыпавшаяся земля.

Я отметил, что девочка окончательно успокоилась. Она накинула седло на продолговатый рюкзак, после чего поправила шляпу и по-птичьи присела на траву, подтянула к себе ноги, положив подбородок на колени и обняв босые стопы ладонями.

Я собрал поясную поклажу и, немного подумав, развернул узелок с едой, приготовленный Кашей. Внутри оказался ломоть свежего хлеба — накануне вечером сами пекли — небольшой кусок козьего сыра и в узелке поменьше, отдельно от остального, ореховые шарики в меду. Тоска моментально защемила сердце, хоть волком вой — моё любимое лакомство с самого детства. Переборов порыв, повернулся к проводнице, протянув ей узелок на раскрытой ладони.

Она молча покачала головой и, взглянув на меня, произнесла:

— Другая еда. Ты ешь. Тебе надо.

Я решил обойтись ломтиком сыра от общего куска и, завернув обратно всё остальное, прикрепил мешочки и флягу на пояс. Аппетит я нагулял за это время хороший, но важнее было прояснить другие вопросы.

— А что за поселение, о котором ты говорила?

— Там Грибники. Опята.

— Хранители леса? — я перенёс чемодан на новое место, фиксируя устойчивость ножками.

— Нет. Хранит Кетун. Лисий царь.

— Угу… — задумчиво протянул я. О самом поселении потом расспрошу девушку, и, быть может, в качестве благодарности она меня туда проводит? Было бы замечательно, но посмотрим, как сложится.

А всеядный хищник-хранитель — это хорошо. Это значит, что в его владениях можно охотиться. Мясо и некоторые внутренности нам нужны. Но есть загвоздка…

— Ты умеешь охотиться? — смущённо спросил я, потерев затылок. Трудно было признать вслух, но это занятие всегда вызывало у меня отторжение. Сколько себя помню, всегда отказывался без оснований оборвать чью-то жизнь, хоть и знал, что для пропитания и ремёсел много полезных ресурсов дают животные. Бабка пыталась приучить меня к этому, но всё в порожнюю — в детстве я впадал в бесконтрольную истерику, а когда стал старше, рыдания сменились зубоскалиньем.

Выручали местные охотники… Я снова вспомнил Анку, и сердце захолонуло от мимолётной грусти.

«Не твоя она», — вспомнил слова Каши. Вздохнул, отгоняя от себя воспоминания и возвращаясь к реальности.

Девочка, всё это время с сомнением наблюдавшая за мной, терпеливо выжидала, когда я выйду из размышлений.

— Умеет, — она ткнула пальцем в сторону девушки. — И Морель. Лиса. Принесёт мясо.

Я кивнул, вытаскивая из куля четыре засаленные и довольно толстые мягкие книги со своими записями, положил их на траву.

Выходит, мухоморчик распрягла лису, чтобы отпустить её на охоту? Хорошо, раз так. Она может принести целую звериную тушку. Тогда можно будет сделать снадобье из печени и помочь раненному организму в восстановлении. А что минует приготовление ужина, попробую разобрать на ингредиенты на будущее.

Я заглянул в древесную полость, послушал дыхание девушки и, убедившись, что всё без изменений, аккуратно поднял с земли листья с подсохшей и уже уловимо смердящей гнильцой.

«Запах усилился, хоть и растворяется в воздухе», — отметил для себя, понимая, что скоро мне предстоит серьёзно углубиться в свои записи и изучение этой заразы. В моей памяти Каша всегда так делала, когда сталкивалась с гнилыми ранами: изучала всё поражённое, чтобы подобрать лучшие способы избавления и очистки, и подробно записывала всё, что находила и наблюдала.

Но сперва приготовлю настои и притирку из того, что у меня есть. Когда и с чем вернётся лиса, оставалось вопросом — всё же охота идёт к терпеливым. Да и лишние надежды с ожиданиями ей только мешать будут.

Положил листья на мшистую кочку между корнем и чемоданом, усаживаясь рядом и скрестив ноги для удобства.

— Твоё имя? — неожиданно спросила проводница, склонив голову набок и рассматривая меня.

— Элей, — я улыбнулся, переводя своё внимание в недра своей сокровищницы.

Выбрал два удобных маленьких флакона, подобрал к ним пробки и взялся за дело.

Получатся весьма концентрированные настойки: одна — из красного клевера с острокорнем, и вторая — из имбиря. Я рассудил, что они лучше всего в нынешней ситуации помогут с восстановлением крови и её обращением в организме. Если же лиса принесёт целого зверя, то добавлю к ним ещё и печёночный отвар. Он сможет усилить свойства клевера и имбиря, а их связь добавит сил и крепости всему организму.

Я остался доволен этим теоретическим путём и увлёкся приготовлением.

Мухоморчик погрузилась в свои размышления, гуляя по полянке и поглядывая по сторонам. Я обращал на неё внимание скорее из-за шляпы — взгляд то и дело цеплялся за двигающееся вокруг красное с белым пятно. Дважды она по-птичьи присаживалась рядом, обнимая коленки, с интересом разглядывая процессы отвески и смешивания ингредиентов. Отметил про себя, что при таком наблюдателе моя концентрация оставалась при мне и дело протекало легко и спокойно.

На этом поприще мне даже подумалось, что может быть, она — лесной дух?

Собрав во флакончиках нужные смеси, я наполнил на две трети их водой из своей фляги и, плотно закупорив, плавно потряс, держа оба сосуда между пальцами одной руки. Растительные основы, обрадованные влаге, напитывались, равномерно принимая свои цвета — прозрачно-розовый имбирный и насыщенный красный с зелёным отсветом клеверный. Закрепил их в держателях в чемодане, оставляя в состоянии покоя для завершающего настоя.

Притирку я решил сделать на основе простого и очень эффективного растения — ромашки. Она поспособствует и поддержке заживления, и успокоит раздражённую кожу.

Растолок сушëные соцветия в ступке с щепоткой иссилии, по каплям добавляя ореховую основу, и внëс стабилизирующую кристальную пыль для избежания масляного расслоения; тщательно вымешал до однородности. Перенëс получившуюся бежевую массу в пухлый деревянный флакон с широким горлом, закрывая вместо пробки чистым льняным лоскутом, и плотно обмотал его шнуром. Отставил в тень чемодана и глянул на лучину: она уже счадила наполовину, но до осмотра ещë достаточно времени.

Приведя в порядок инструменты, я разложил всё по местам и взял первую из своих записных книг. Попробую найти что-нибудь о «чёрной ране», или «Ахирской проказе», и запишу свой опыт с наблюдениями.

Я держал в руках одну из книг, основательно закопавшись в свою память. Из искомых понятий в записях было только о чёрных алхимических ожогах. Другие «чёрные раны», как и «Ахирская проказа», миновали мои обучение и опыт. Но слабым зацепом мне удалось выудить из неё хотя бы узнаваемое название — Ахир.

Точнее, Ахирский остров, где-то у побережья огромного континента Халифа. О нём я точно что-то слышал от охотников, примерно четыре года назад. Сам тот год я запомнил, потому что случилось из ряда вон — Каша слегла. Да так сильно, что я успел многократно усомниться в нашем ремесле, пока её выхаживал и занимался хозяйством. Но что было вовне, в самом мире? О чём тогда говорили? Кажется, там что-то серьёзное произошло. Но что именно? Воспоминания скрывались, словно звери в ночной тьме, отказываясь давать ответы.

Я хотел узнать у проводницы, но, оторвавшись от записей, обнаружил, что её нигде нет. Видимо, отлучилась по своим делам или потребностям. Но я точно знал, или скорее чувствовал, что она где-то рядом. Это оказалось странное и новое для меня ощущение, отличное от того, как оно было прежде.

Ну да пусть. С этим разберусь позже.

Я вновь углубился в свою память, пытаясь вытянуть образы: цеплялся похожими словами, своими ощущениями и настроем на тот момент хоть за что-нибудь из них. И чем больше я туда погружался, тем больше чувствовал важность тех разговоров и этого нового для меня понятия «Ахирской проказы».

Нет, бесполезно. Память окончательно захлопнулась от такого чрезмерного давления. Я с досадой шикнул, помотав головой и разминая шею. Она слабо хрустнула, и я ощутил, как мне стало легче мыслить. Убрал книгу в сторону, оставляя её раскрытые страницы на записях об исследовании взаимодействия разных видов гнили и стихийных элементов. Стоит начать с этой основы. А уже от полученных результатов смогу оттолкнуться и двинуться дальше.

Потёр ладонями лицо, смахивая остатки образов перед внутренним взором, и окончательно вырвался из своих размышлений к настоящему.

На чистом листе угольным пишущим пером начал записывать всë, что успел накопить, так и оставив название "Ахирская проказа" и поставив годовую дату. Бабка хоть и умалчивала причины, но всегда стояла на этой маленькой, но важной детали.

Описал вид на листьях и на теле; запах, подчеркнув о том, что или от времени, или от наличия и отсутствия живой ткани он меняется. Дополню это, когда проверю отдельными опытами.

Отложил эти ещё краткие записи на раскрытую книгу, осматриваясь вокруг: пламя в костре слабело, одинокими лепестками вспыхивая от ветра и под его порывами выбрасывая в воздух пепел и сажу. Я обратил взгляд в древесную полость и поднялся с места — лучина истлела, значит, пришло время для тщательного осмотра раны. Взял с собой в помощь несколько чистых лоскутов.

Присел рядом с девушкой, поднял и встряхнул лампу, заставляя этерий вновь засветиться, и чуть не выпрыгнул обратно, пятками в костёр — девочка-мухоморчик сидя дремала у изголовья человека, полностью скрывшись в темноте древесной полости.

Приложил руку к сердцу, заглушая и успокаивая его частный стук. Это ж надо было так напугаться! Я отметил при этом, что в какой-то момент упустил ощущение её присутствия, но не придал этому значения.

Нужно держать при себе внимательность, особенно во время концентрации на внутренних рассуждениях и занятиях. Иначе так и буду подпрыгивать от внезапности окружающих перемен.

Освободил руки, отставив лампу на землю и положив лоскуты на бурдюк. Листья кувшинки, окончательно высохшие и сдутые ровным дыханием, нашлись на плече девушки. Я скинул их в костëр и аккуратно стал развязывать шнур, освобождая ногу от припарки.

Старался шелестеть как можно тише, но девочка-проводница всë равно проснулась, потирая глаза, и с заметной грустью произнесла:

— Ещë спит.

Я подумал, что она истосковалась по компании человека, и поддержал, осторожно снимая подсохшие и промасленные листья с ноги:

— Уже скоро проснëтся.

И робко добавил то, что собирался узнать, стараясь упростить вопрос:

— Что произошло на Ахире?

— Прорыв, — после долгого молчания тихо ответила она, пересев по другую сторону от раненой, напротив меня, и внимательно глядя на рану. — Тяжëлый. Страшный. Больной.

Я вздохнул, качнув головой — к моим раздумьям добавилось новых вопросов.

"Остановись с расспросами, иначе получишь снежный ком, который тебя задавит", — поучал сам себя, снимая последние листья с ноги и беря в руку лампу.

Нашим взорам открылся розовеющий крестовой шов, с редкими отсветами остатков масла на коже. Сама она ещë пятнилась, морщинилась и краснела, особенно в местах напряжения. Но внешне выглядела чистой.

— Подержи, — мягко попросил я, протянув девочке лампу. Она подтянула назад свою шляпу, поднимая передний край выше, полностью освободив лицо из мухоморной тени, и взяла еë обеими руками, выставив перед собой и с интересом крутя. Наши тени заплясали по древесным стенам, я улыбнулся: ей становилось проще и свободнее, то ли она уже привыкла ко мне, то ли от того, что видела, или чувствовала, что девушка идëт на поправку.

— Красивая. Как шишка. Лесная, — произнесла проводница и замерла в одном положении, возвращая пристальный взгляд на раненную ногу.

Я смочил лоскуты холодной водой из бурдюка, принимаясь вытирать ими остатки обезболивающей смеси, от колена вниз. Мухоморчик направляла лампу вслед, давая ровный свет и возможность всë хорошо осмотреть.

— Смотри, — произнëс я, пальцами через влажную ткань проводя по шву и коже. — Вокруг всë чистое. Нить вся порозовела.

Девочка вопросительно наклонила голову. Я продолжил:

— Это значит, что регенерация успешна. Её организм полностью принял зелье.

Дальше я лëгкими нажимами прощупал всё место, где была рана. Просадки и пустоты отсутствовали, что явственно говорило о полностью восполненных тканях. Это очень хороший результат.

Но это была только первая часть. Я думал, как решить следующую задачу так, чтобы и мне окончательно разогнать свои сомнения и тревогу мухоморчика, и при этом не сгореть от смущения.

Она отреагировала на моë замешательство, выглянув из-за лампы. Мне показалось, что она его поняла.

— Внутри?

— Проверишь?

Одновременно спросили мы друг у друга.

Она, замешкавшись, кивнула, отставляя лампу на землю возле себя.

— Тебе нужно как можно внимательней осмотреть всë еë тело. Ищи под кожей серебристую паутину. Если встретишь хоть маленькую — сразу говори. Света от лампы должно быть достаточно, чтобы её высветить, — напутствовал я, поднимаясь и отходя к своему месту, отвернувшись от них. Гуляющий порыв ветра принёс на полянку едва различимый запах грибов и свежескошенной травы. Я с наслаждением вдохнул полной грудью, вспоминая дом. Интересно, смогу ли я сам создать похожее место? Узнаю, когда возьмусь.

Исходя из бесплодных поисков и рваных ответов по поводу Ахира, я решил, что пока уберу гнильцу с листьев в стеклянный сосуд — окрепшие ветрá могут в своей бесконтрольной игре раскидать её вокруг. И боюсь даже представить, к чему может привести её распространение, а с учётом слов проводницы, эта зараза может статься крайне опасной. Поэтому изучать её придётся внимательно и аккуратно. Хорошо, что для такого у меня есть с собой подходящие инструменты, но для подготовки места понадобится чуть больше времени и пространства. А сейчас важнее позаботиться о раненой.

Достал колбу величиной с ладонь и широким горлом. Длинным щупом перенёс все кусочки гнильцы и, осторожно свернув лист, слил туда же остатки её жидкой формы. Резкий тошнотворный запах ударил в нос. Я держался до момента, как последняя капля упала на дно, а после громко и сильно расчихался — аж слёзы выступили. Запах ушёл глубже в лёгкие, заставляя морщиться и отфыркиваться. Я ощутил, как он осел внутри раздражающим привкусом. Отложив листья, попытался отсморкаться, плеснув на руку воды из фляги и промыв нос. Поначалу будто бы получилось, но с новым вдохом запах вернулся.

«Какая въедливая зараза», — думал сам себе, умывшись и вытерев рукавом лицо, после чего плотно заткнул колбу. Для верности стоило бы залить края воском, чтобы полностью отсечь её от воздуха. Но от этой мысли я отказался, поскольку его мои запасы были очень ограничены. А если я её возьмусь сейчас изучать, то на постоянную закупорку этого воска будет мало.

Подписал на маленьком обрывке бумаги «Ахирская проказа» и, прикрепив на еловую смолу вдоль горлышка, убрал её в чемодан.

Собрался отнести листья к костру и сжечь, но заметил потемнение в середине. Забыв про всё вокруг, я с замирающим сердцем их расправил и вскинул руки выше головы, чтобы пляшущие солнечные лучи просветили насквозь.

И оцепенел.

От чёрных пятен, где за это время впиталась гнильца, она расползалась, основательно захватывая прожильную сеть. Медленно, едва различимо, но просвет позволил рассмотреть и заметить это движение.

Я опустил руки, упёршись пристальным взглядом в листья. Без прямых лучей они выглядели лишь местами потемневшими, без выраженной черноты.

«Опасения мухоморчика правдивы?»

Нужно проверить реакцию с чистоцветом. Потому как у меня он единственное, что может остановить и очистить внутреннее заражение организма.

Я кинулся обратно к чемодану, доставая мешочек с пыльцой. Листья уложил на развёрнутый лоскут и, в маленьком, с палец толщиной, флаконе навёл концентрат из чистоцвета, добавив заячьей крови. Закрыл пробкой и сильно встряхнул, ускоряя процесс соединения и оставляя его доходить наверху чемодана.

Вытащил из крепления в глубине кожаный плотный свёрток. В нём у меня были завёрнуты специальные увеличительные стёкла в медной оправе, которые крючками надевались на уши и позволяли держать руки свободными (Каша их как-то называла, но я забыл), и три разного объёма стеклянные пипетки. Это всё было редкое и дорогое приобретение, потому хранилось очень бережно.

Надев приспособление, я наклонился к листьям, беря концентрат и самую маленькую пипетку. Стёкла позволили мне рассмотреть движение, которое, как мне показалось, ещё замедлилось от попадания в тень от моей головы. Для подтверждения я потянулся к костру и длинным щупом вытащил уголёк. Подул, нагнетая ему жар, и приложил к жилкам, где заканчивалась чернота. Та, словно вспугнутый зверь, разлилась по всей части листа, ускоряя свой захват. Отложил щуп с углём в сторону, наклонился, давая больше тени, и её скорость начала замедляться, возвращаясь к едва заметной первоначальной.

Насосал пипеткой концентрата и нанёс по паре капель на разные участки: на края прожилок, на центральную жилу и на листовую полость. И стал ждать реакции глядя во все глаза, чтобы отметить даже малейшие изменения.

И они произошли. На краях, где заражение только распространялось, оно отступало и обесцвечивалось, полностью выедая цвет из самого листа и жил. У меня внутри засвербело от наступающей дурнины: процесс очищения происходил, но результат умертвлял растение. Иссушал его, делал хрупким и ломким. Даже осенние сухопады и те крепче!

На двух других участках процесс шёл в точности такой же, только значительно медленнее. Сказалась глубокая въедливость гнильцы в тех местах.

Мне стало дурно. Мысли о возможной совершённой ошибке ворвались в голову. Она закружилась от опасений. Я, бросив всё, подскочил зайцем, кинувшись к древесной полости и каким-то чудом проскочив костёр.

Девочка-проводница, осматривавшая под светом лампы спину перевёрнутой и нагой девушки, встретила меня встревоженным взглядом.

— К-как?! — дрожащим голосом вопросил я.

Она нахмурилась, прикрыв подолом своего платья её чресла.

— Чисто. Дышит. Спит.

Я сел там, где стоял, протяжно выдохнув.

— Большие глаза, — она указала пальцем на моё лицо. Я, коротко ухнув, снял приспособление, сложил вместе «ушки» и положил в ладонь. Второй вытирал лицо и выступивший холодный пот со лба.

Закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Возможно, эта реакция концентрата и гнильцы случилась из-за того, что исходный материал был растительный? Может быть, с живыми кровотельными веществами она иначе взаимодействует? Но как тогда? На нынешний момент всё говорит о том, что пыльца чистоцвета в регенерирующем зелье помогает человеческому организму. Может быть, дело в самой крови? В формуле? В чём?!

С обречённостью понимал, что у меня нет ответов. И нет знаний в этой области. А то, что есть, лишь скудная часть, и её ужасающе мало.

— Чисто… — эхом повторил я, открывая глаза и отворачиваясь. Коленки предательски подрагивали, ноги отказывались слушаться.

Сейчас я перепугался сильнее, чем когда-либо. Потому что по глупости и случайности мог стать убийцей.

Я вдруг понял, почему бабка всегда отставляла меня от лéкарства — моя молодость и безопытность на этом поприще сгубят раньше, чем помогут. Это ответственность за чью-то жизнь. По силам ли мне такое?

Это осознание камнем навалилось на меня, окончательно выбивая почву из-под ног и мешая собраться с духом, мыслями и силами.

— Твоя трава. Помогает. Чувствую.

Слова мухоморчика долго стучались и наконец пробрались в мой замутнённый рассудок. Когда я распознал их смысл и её воодушевлённый настрой, напряжение начало спадать. Но тяжесть осталась.

"Ахирская проказа", — много больше, чем надуманная детская тревога. И внимания она требует соответствующего. Моë легкомыслие едва не стало чьей-то погибелью… Погибель?

"Что одному благо, иному погибель, — прозвучали в голове слова бабки. И следом добавили уже насмешливым эхом: — Трухать будешь, когда об дело споткнёшься".

Ну, Каша! Ведьма старая! То ли и впрямь поведала, то ли сама направила. Поди теперь разбери, что — моя судьба, а что — еë напутствие.

От этого эмоционального всплеска я очнулся, собирая себя в единое целое. Вернулся к своему месту, убрав в чехол приспособу со стёклами, достал восковую свечу и «гнилую» колбу.

"Я тебя изучу. Вдоль и поперëк, до самого основания! Только попробуй от меня скрыться. Достану и из-под земли, и из самого Ан'чала! И с неба выскребу, если потребуется!" — с удивительной, словно чужой злостью внутренне зубоскалил на проказу, заливая расплавленным над огнём воском шов между пробкой и горлышком и добавляя надпись: "Опасно".

Закончив с этим и дождавшись, пока пробка застынет, я почувствовал, как ароматы вокруг посвежели. Видимо, выветрились остатки того запаха, что я хапнул от гнильцы, пока еë перемещал. Вместе с этим мои эмоции стали ровнее, спокойнее и мягче. Я вернулся к своему обычному состоянию, ошалелым взглядом оглядываясь вокруг.

Что это всë только что было? У кого спросить? С кем посоветоваться?

Убирая в чемодан закупоренную ёмкость, я ощутил себя таким растерянным, как в далёком детстве. Потерявшимся. Как в самом начале пути, когда Каша велела собирать травы, но в моих руках они тогда попросту гибли.

По этой ниточке воспоминаний я выбрался на поверхность душевной пучины, жадно вдохнул летнего ветра и поставил мысленно точку, блуждая взглядом по ящичкам и мешочкам.

Пути и подходы. В то время мне помогли лесные духи и договорная связь. Они научили меня искать решения и развиваться. А что есть сейчас? Что может стать моей опорой в этом чужом краю и столкновениях с его дарами и бедами? Чувствительный мухоморчик, со своими знаниями и обрывочной речью, удивительно опекающая раненую девушку и передающая её ощущения?..

Мой мыслительный процесс начал замедляться, становясь осторожным.

Может ли быть?.. Такот всё-таки. Их место…

И её брошенные слова о магии и сам эффект уменьшения и обратного роста. И постоянное ощущение присутствия, замолчавшее, только когда она задремала. Её способность общаться с лисой. И та деталь, которую я упускал с самого начала: она ни разу меня не коснулась, но спящую держит и крутит обеими руками…

Я осёкся от подступающих выводов, замирая испуганным зайцем под направленной стрелой охотника. По спине пробежал холодок.

Девочка-проводница больше, чем простой обитатель или лесной дух. Она — Сиитал. А раненная девушка — её человек.

Кажется, моё сердце пропустило удар.

Зáмершие — так их называют. Вечные люди, лишённые возможности взросления и наделённые могуществом Сииталов — сущностей, божественных потомков. Я слышал о них. Слышал многое и разное, на упоминание всего и двух жизней мало будет. Эти мысли добавляли мне растерянности и напряжения. Прежде встречи с зáмершими меня миновали, но, исходя из россказней, я с самого детства их боялся и старался обходить десятой дорогой.

А сейчас, возможно, столкнулся со своим страхом лоб в лоб. И как быть? Как себя вести? Мне противна даже тень мысли о том, чтобы сбежать и бросить раненного человека. Вдруг я в корне ошибся в наблюдении и выводах?

«Будь что будет, Элей. Будь что будет» — успокаивал сам себя, выравнивая дыхание и разминая трясущиеся пальцы рук.

Эти простые действия я подкреплял растущей из сердца решимостью: я — алхимик, в чьих силах помочь нуждающимся. Это моё ремесло, моя жизнь, вся моя суть. И бросаться им из стороны в сторону только от маленьких перепугов — ниже любого достоинства. Я приму свои страхи и перестану делать поспешные выводы. Всё относительно. И каждое создание в нашем мире отличается друг от друга, каким бы оно ни было. Языки у людей длинны и гибки, каждый разрисует картину по-своему. Я буду идти вперёд и, познавая, собирать свою правду, чтобы в конце получить истину.

От такого всплеска воинственной решительности я весь подобрался и поднял поникшую голову. Жизнь длинна и мир огромен, и куда увлекательней его будет изучать и понимать, вместо трусливых пряток и боязненных дрожаний.

Я осторожно коснулся пальцами обесцвеченного чистоцветом листа. Он рассыпался сухим белым пеплом по ветру, улетая с нашей полянки в туманную пропасть.

Ошибки, знания, навыки, сила воли и духа, чтобы подняться после падения на ноги и вновь пойти вперёд, извлекая уроки. Этому и многому другому годами наставляла меня бабка Каша. И она же решила, что именно сейчас я готов отправиться в свой путь, свою судьбу.

Я поднял голову, улыбнулся исполинским деревьям и шальному ветру вокруг. В душе, как от печной тяги, разгорелась уверенность, прежде подбитая стрелами нового, неизведанного и опасного.

Значит, что бы ни случилось и что бы ни произошло, я буду идти только вперёд. Ведь жизнь — она в этом.

Разобравшись с самим собой, я потянулся к узелку с едой на поясе и вытащил медовый ореховый шарик. С наслаждением распробовал его и запил сладость водой из фляги. Вспомнил про камень, что передала мне бабка, и пришёл к абсолютной внутренней гармонии — мой дом, моё детство и моя память — они со мной. Я даже вспомнил, как она называла ту приспособу с увеличительными стёклами — очки.

Поднял с земли флакончик с концентратом чистоцвета и пипетку. Да уж, «бережливый» из меня алхимик. От собственного страха с лёгкостью мог раздавить ногой хрупкое стекло.

Второй лист, на котором была гнильца, я решил оставить как есть. С его помощью попробую вызнать у девушки про Ахир и проказу. Убрал всё по местам и, аккуратно свернув его трубкой, сунул в подходящую колбу для безопасности и поставил её рядом с чемоданом.

Выудил из держателей заготовленные настойки. Растительные основы полностью растворились, прозрачные, без осадков, отличимые друг от друга насыщенностью и цветом. Я удовлетворённо кивнул сам себе — они готовы. Закрепил их в специальных кармашках на поясе, достал заготовленную притирку и положил еë в мешочек рядом.

Осмотрев и проверив порядок внутри, собрал дверцы, закрыв его на замок и вернув ключ на шею.

Тихое шуршание одежды за спиной говорило мне о том, что мухоморчик закончила со своим заданием. Она продолжала молчать, и в моём понимании это значило, что в крови девушки заражение отсутствовало.

Я, полностью успокоившись, по свежей памяти взялся за записи, подробно передавая бумаге пережитые наблюдения и опыт, отмечая и весь эмоциональный настрой.

Я настолько углубился в писанину, что с позорным гарканьем подпрыгнул с места, вжимаясь в корень, когда моего плеча коснулась чья-то рука. Ох и долго же мне воспитывать свою выдержку.

Тяжело дыша и пороняв все письменные принадлежности, я обернулся и дикими глазами уставился на стоящую в наклоне девушку. Уже на ногах?!

«С пробуждением, хорхой тебя раздери!» — говорил ей весь мой вид. Она улыбнулась, пронизывая меня цепким взглядом чистых глаз, красных в белую крапинку. От неë веяло густой неосязаемой силой, и вокруг тела я заметил воздушное марево.

— Всё-таки?.. — я потерял слова.

— Зáмершая? Ага, — её звонкий бодрый голос удивлял сейчас даже больше, чем десятки всех прочих вопросов.

— Как у тебя получилось? — она выпрямилась, отставила зажившую ногу и, крутя её на пятке, с довольным видом разглядывала розовый шов. — На прокажённых регенеративные зелья почти не работают. А если и работают, то в непотребно огромных количествах. Сплошное разорение. Да ещё и зашил так аккуратно. Мне нравится. Ты — чудо-лекарь!

— Я алхимик, — проблеял в ответ, стараясь понять, как на всё это реагировать. Понимание отсутствовало.

— Я Гия, — она приложила левую ладонь к правому плечу и наклонила голову. Я кивнул в ответ, отмечая, какое странное у неё это жестовое приветствие.

— Я…

— Элей, — перебила она с безмятежной улыбкой, усаживаясь на траву и выпрямляя правую ногу, — Муха мне всё передала. Моë дорогое, нежнейшее создание, — она обняла себя за плечи с такой тёплой улыбкой, что мне стало ясно — девочка-проводница, её Сиитал, вернулась в свою духовную форму и теперь вместе со своим человеком.

Я кое-как собрался с мыслями, отодрав свою вжатую спину от корня и сделав дрожащий шаг к девушке. Как бы ни было боязно и дико, начатое дело нужно довести до конца.

— К-как ощущения? — я головой указал на ногу, подходя ещë чуть ближе и дрожащими пальцами доставая заготовленные настойки с притиркой и протягивая их ей.

— Тянет немного. И щиплет внутри. Но терпимо, — девушка приняла флаконы, покрутила в пальцах и вопросительно посмотрела на меня.

— Это… — голос упал, я прокашлялся, — это восстанавливающие настои. Они помогут с восполнением кровопотери и укреплением организма.

“А нужны ли они теперь?“

Слишком уж сомнительно я звучал, глядя на бодрую зáмершую. Она кивнула, молча опрокидывая в себя обе настойки и возвращая мне пустые сосуды. Я вернул их на пояс.

— А это?

— Притирка. Для заживления и обеззараживания места раны.

— О! — она искренне восхитилась, раскупоривая флакон и принюхиваясь. — Ромашка и орехи. Точно не еда? — хихикнула, аккуратно макнув пальцы в густую смесь и потерев их друг об друга.

Я кивнул. Осторожно, бочком, присел рядом, рассматривая её.

Это же настоящая зáмершая! И она выглядит вполне добродушно. И весёлая. И какая-то слишком бодрая для её состояния. Хоть и бледна, как голодная моль.

Гия начала втирать смесь в ногу, всё больше поглядывая по сторонам и на меня. Такое изучающее открытое внимание меня смущало и пугало. Даже на городских ярмарках-фестивалях взгляды были лёгкими и обыкновенными. Привычными.

— Боишься? — она улыбалась, наклонив голову точно так, как это делала мухоморчик.

— Боюсь. О вас много говорят. Разного.

— Больше плохого. Мы для всех как стихийные бедствия, — с лёгкостью подхватила она, словно они смирились с этим уже очень давно и им на это как будто бы всё равно.

Я смутился, пряча глаза наклоном головы, и произнёс:

— Вас судят по россказням и слухам. Длинные языки любят приукрашивать то, что им нравится и нет.

— Не с пустого места берутся сплетни и слухи, — она закончила с притиранием и замотала лоскутом флакон, протягивая обратно мне. Я покачал головой.

— Оставь. Натирай ногу, когда кожу будет тянуть. Смесь успокоит её, и заживление пойдёт лучше.

— Хорошо, — она спрятала ёмкость в набедренный карман штанов и пристально на меня посмотрела. Мне захотелось отползти назад. — Ты спрашивал про Ахир. И эту гадость, — она скривилась, кивком указав на шов.

Я понял, что она о проказе.

— Могу рассказать, наверное… немного… — её весёлость словно ветром снесло и в пропасть скинуло. В воздухе появился тяжёлый грибной запах. Мне стало душно и дурно. Я судорожно вдохнул, отодвигаясь. Это что такое? Её сила? Грибная? Споры в большом количестве? Удушающие и дурманящие. Это плохо.

Опасность возникла так же внезапно, как и весь эмоциональный настрой девушки. Я с трудом поднялся на ноги, отходя в сторону и ища хотя бы глоток свежего ветряного порыва.

Она подняла голову, медленно вдохнула и выдохнула. Грибной аромат рассеялся. Я жадно глотал чистый лесной воздух, вновь опёршись спиной о корень. Жуткая сила, аж коленки дрожат.

— Четыре года назад случился Ахирский прорыв. Тьма протравленных тварей с острова кинулись на Халиф. Мы… — её голос задрожал, срываясь, взгляд остекленел, — там… как могли… так долго… тогда…

Она опустила голову и замолчала. Её плечи поникли, я заметил, как они подрагивают. Она обхватила себя за руки, сжимаясь в комок, словно напуганный ребёнок.

И вновь я растерял все слова. Какие ужасы принёс им Ахир? И, думается мне, что проказа — лишь следствие. Отпечаток, оставленный теми событиями.

— Вы отбивали остров? — я пытался составить картину с её слов.

— Почти так, — тихо произнесла она, смахивая ладонью слёзы, — всё-таки, это очень больно. Говорить. И вспоминать.

Она долго молчала, преодолевая собственные всхлипы.

— Но это нужно. Хорошо, что ты спросил. Наверное. Говорят, так лечат раны. Жëстко, выдирая с мясом, без сожаления. Да? — она посмотрела так, словно я действительно знающий лекарь, который может помочь ответом или советом.

Но смысл еë мысли крайне верен. Я подтвердил, еë глаза прояснились, и она закивала, вытирая лицо плечом и ладонями. Несколько раз шумно выдохнула и продолжила:

— То была бойня. Кровавая и тяжёлая, и больная. Я до сих пор не знаю… как… Очень много погибших. Но, — судорожный вздох, — мы отстояли побережье. Каким-то феерическим чудом.

— К-каким чудом? — я округлил глаза, столкнувшись с совершенно новым, чуждым мне словом.

— Феерическим, — повторила она, с таким же удивлением глядя на меня. Я заëрзал, пытаясь скрыть своë смятение: в бабкиных книгах и разговорах не было таких слов. Но на это мгновение Гия даже про слёзы забыла.

— Сказочным, волшебным, — она слабо улыбнулась, поведя плечом, — можно даже сказать — божественным.

— Разве не вы сами этим были? — я успокоился, хмурясь и усиленно стараясь понять связь еë расхожих слов. — Вы отстаивали берег своими силами, при чём здесь какое-то иное чудо? Вы же сами все волшебные. Ну, магические, из-за Сииталов. И, выходит, прорыв на Ахире вашими руками и жизнями остановлен.

Её выражение сменилось на растерянное и очень удивлённое. Она с немым сомнением оглядывала меня с головы до ног, замерев в одном положении. Через несколько мгновений шевельнулась, слабо рассмеиваясь сквозь остатки слёз.

— Да ты сам как чудо, — добродушно произнесла, приободряясь и вновь вытирая лицо. — Я даже и не думала, что на это можно посмотреть с такой стороны. Но да, ты прав. Ни Цветные Боги, ни Покровители напрямую в это не вмешивались. Поддерживали, конечно, но не вмешивались, — повторилась она, делая глубокий вдох и уже менее судорожный, долгий выдох.

Я от этого вспомнил, как Каша выхаживала меня в детстве, когда я от кашля занемог. Да так тяжело, что кровью плевался. Пока восстанавливался, стал обращать внимание на дыхание: и своё, и чужое. Сам процесс этого наблюдения со временем стал привычным и меня по-своему успокаивал: дышит — значит, живой; ровно дышит — значит, здоровый; глубоко — спящий. А если слышатся отклонения, значит, нужно принимать меры.

Из размышлений меня выдернул уже спокойный и серьёзный тон девушки:

— Мы сами виноваты в том, что случилось. И сами с этим справлялись. Несмотря ни на что, — она поджала здоровую ногу под себя, пальцами коснувшись шрама на голове и задумчиво посмотрев сквозь меня. Отняла руку, принимаясь крутить и отщипывать траву перед собой.

— А проказа… — новый тяжёлый вздох, — это то, что осталось. Грязь и кровь тварей, вцепившихся в наш мир. Её трудно вывести, — горький смешок, — мы пытаемся. Ищем средства, но всё впустую. Её ничто не берёт.

Она замолчала, я упорядочивал информацию, беря записи и добавляя её к уже известному. Перечитал и спросил:

— А заражение? Как оно происходит?

Девушка пожала плечами:

— Кто бы знал. Оно просто растекается по земле. Медленно и губительно. Поглощает всё живое. Друиды с шаманами стараются держать оборону, возрождая растительность на границе и выставляя барьеры. Но с каждым сезоном прокажённая черта всё равно продвигается. За эти четыре года она захватила, — зáмершая замахала пальцами, что-то высчитывая, — да, метра три примерно.

И с печалью в голосе добавила:

— Тогда-то мы победили. Но сейчас проигрываем. Почти никто не хочет возвращаться к Ахиру, слишком больно и, как бы сказать… подавляюще.

— Но вы боретесь! — с искренним восхищением воскликнул я, откладывая в сторону заметки, и взял колбу со свёрнутым в ней прокажённым листом. Он ещё сильнее потемнел. Я переместился ближе к девушке, показывая ёмкость. Она фыркнула, отведя взгляд.

— Я сбрасывал на эти листья гнильцу… — начал я, но она мягко перебила, улыбнувшись.

— Я знаю. Всё, что впитала моя Муха, всё передала. Даже твою панику.

— Тебя это не беспокоит? — я снова хмурился, силясь понять. Хотя с трудом скрыл своё удивление от обширности восприятия Сиитала. Насколько оно глубоко и тонко? Хотел бы я знать.

— Нет. Тебя надурили листья, — она говорила так же мягко, но внутри меня уязвлённо кольнуло.

— Как это?

— Как, как… это же кталис. Знаешь о таких?

Она посмотрела на меня и прикрылась ладонью, сдерживая смех. У меня аж рот открылся и, если б стоял, то так бы и сел.

— Великая Матерь… Кталис! — простонал я, роняя колбу на траву и хватаясь за голову. Натурально, дурак дураком! Это же впитывающее растение. Его и используют-то для уборки. Разлил воду, чернила или масло? Пустяк: поклади поверх надрезанные свежие листья, и они всё бесследно впитают.

— Ты ведь недавно на Такоте, поэтому его и не опознал, — заключила она. — Эти промокашки только тут на южных болотах растут. Вокруг руин Джайсолура.

Я вскинул брови с тихим «ого!» — я краем уха слышал об этих руинах. Точнее, о том, каким прекрасным и удивительным был этот город зáмерших до своего падения. Город художников, Сердце которого погибло по неизвестным причинам. Но о другом сейчас, отвлекаться буду потом. Что важнее — это вновь подбитая уверенность в собственных знаниях.

— Но я же читал о них! — больше для себя, чем для девушки, попытался убедить себя. Она в ответ назидательно подняла руку, привлекая внимание.

— Ну, одно дело — читать, и совсем другое — сталкиваться самому. Ты, кстати, откуда?

— С Эмасса, — после паузы ответил я. В её словах ведь есть правда. Даже, помню, бабка похожее говорила. Только самостоятельно столкнувшись с чем-либо, можно лучше понять и запомнить. Действия и практика подкрепляют устные и прописные, книжные слова.

Такие размышления помогли мне успокоиться и напомнить себе, что я только начинаю своё знакомство с миром и его разнообразием. Вновь убеждал себя, что лучше всего вместо тревог и паники собирать информацию, обрабатывать её трезвой холодной головой и развиваться.

Девушка взяла колбу с прокажённым листом и, крутя во все стороны, рассматривала. Она о чём-то глубоко задумалась, а я вернулся к своим книгам, описывая знакомство с кталисом и оставляя пометку о его местах роста.

— Скажи, Элей, — после затишья её голос звучал твёрдо и тяжело. У меня волосы на затылке зашевелились, я весь замер, напрягшись. — Ты хочешь её изучать?

Я тут же поник, думая, как ответить. И честно признался:

— Хотел. Но моих навыков, знаний и опыта очень мало, чтобы взяться за это.

Я повернулся, с обречённой тоской посмотрев на ёмкость в руках девушки.

— Вдруг, пока я буду заниматься исследованиями, наворочу таких дел, что потом не исправить? Я знаю, что путь состоит из проб, ошибок, учений. Но… Насколько опасны эти ошибки могут стать для окружающего?

Я помолчал и, взглянув Гие в глаза, мрачно добавил:

— Я по этой своей глупости мог случайно тебя убить.

Она в ответ молча покивала, поджимая губы и отвела взгляд от меня. О чём-то снова задумалась, продолжая крутить колбу. В воздухе накапливалась гнетущая тишина.

Я оглянулся вокруг: тени насыщались и вытесняли собой тёплый розово-золотистый солнечный свет.

«Закаты», — обозначил сам себе, поднимаясь с места. Малая нужда потянула меня уединиться, но одолевшие сомнения мешали уйти с полянки.

А могу ли я ей доверять? Чтобы спокойно отлучиться и быть уверенным в сохранности своих вещей. Девушка увидела мои нервные топтания и фыркнула:

— Я буду последней вонючкой, если грабежом отвечу на твою помощь.

Мне послышалась обида в её голосе, на что я только собрался ответить, но она опередила меня, уже улыбаясь:

— Не переживай. Все вы, алхимики, одинаковые — печётесь о своих чемоданах пуще собственных жизней. И неважно, зáмерший это или кто-то иной. Иди уже, вижу, что прижимает.

Она хихикнула, я смущённо покраснел, бочком отходя к выходу с полянки.

Насчитав больше трёх сотен золотых, сотни серебряных и восьмидесяти медных монет, я рассыпал их по разным мешочкам и собрался вернуть девушке. Но задумался: она же отдала мне всё это богатство в благодарность. Я заёрзал от неудобства — это действительно большая сумма. Да и как-то чуждо мне брать оплату за своё ремесло, особенно в момент острой нужды.

Мы с Кашей всегда придерживались взаимного мена, избегая денег. С охотниками было проще всего: мы им зелья и помощь, они нам — добычу. В городе да — использовали их, но всё одно старались там же оставлять, выменивая на нужные материалы или предметы.

Но как сейчас отреагирует девушка, если я откажусь? Скорее всего отрицательно — это может выглядеть в её глазах как обесценивание моей подмоги. Нет, нужно иначе решить ситуацию и объясниться.

Я в раздумьях тёр подбородок, глядя на мешочки. И тут меня посетила замечательная мысль — разделить общую «плату» на несколько частей.

Вытащив по одной монете из каждого, я поднялся, подходя с этим к девушке. Она что-то записывала тонким карандашом в маленькую прямоугольную книгу с твëрдым оплëтом и, казалось, была полностью увлечена процессом.

Я коснулся ладонью её плеча, буквально возвращая жест. И едва позавидовал её стойкости и спокойствию, что прочёл в поднятых глазах и направленном на меня вопросительном взгляде. Протянул ей мешочки. Глаза Гии округлились, выражение стало каменным. Я объяснился:

— Я взял по одной монете. Вместо остального у меня к тебе две просьбы.

— Какие? — чуть смягчившись, вкрадчиво поинтересовалась она.

— Первая в том, чтобы поделить добычу, которую принесёт твоя лиса. Я хотел бы кое-что сделать из внутренностей и, если получится, собрать материалы.

Её взгляд потеплел. Я, внезапно ощутив себя ребёнком-найдёнышем, робко продолжил:

— А вторая… Вы говорили о поселении Грибников, — короткий кивок. — Ты сможешь мне о нём рассказать? И проводить? Раз у них нет ни алхимиков, ни лекарей, то возможно, я там пригожусь.

Она долго молчала и наконец взяла мешочки.

— Странный ты… Ну да ладно, — Гия улыбнулась. — Хорошо. А зачем ты тогда монеты разделил?

— Этим металлам нужно быть порознь. Так лучше сохранятся их свойства. И, в случае нужды, их использование будет чистым.

Она с удивлением вскинула брови и вновь одарила меня улыбкой, весело фыркнув:

— Будь по-твоему. Я расскажу, что знаю, но попозже. Мне нужно закончить с этим, — она указала на книгу и вернулась к своему занятию.

Я согласился. И с убеждённостью в том, что поступил правильно, пошёл убирать новые материалы к остальным. Внутренне трепетал от радости того, какие ценности попали в мою сокровищницу. В особенности серебро. Я думал о том, что с его помощью, с его очищающими и защитными свойствами, смогу обезопасить место, где буду изучать проказу или любую другую больную заразу. Но для этого понадобится постоянная рабочая поверхность, покрыв которую серебряной пылью, я изолирую от влияния на окружающее. У Каши была такая посеребрённая деревянная столешка. Она использовала её всегда, когда занималась исследованиями и приготовлением опасных для здоровья смесей. Тут же вспомнил о запахе гнильцы и её влиянии и решил, что нужно будет ещё подготовить специальную маску, чтобы обезопасить хотя бы собственное дыхание и организм.

Хмыкнул сам про себя — кажется, одной серебряной монеты будет маловато. Но это уже покажут приготовления. А пока просто отмечу списком всё, что мне может понадобиться, добавляя в него и пункт о перчатках.

— Дыши, но не шевелись, — чуть слышно выдохнула Гия сквозь зубы, едва заметно шевеля губами. Я вцепился взглядом в еë лицо, силясь понять, что происходит. Разом рухнувшая на нас тишина давила на уши и говорила мне только о том, что бойкие общительные лисы в мгновение затихли и замерли так же, как и мы.

Лишённый движения, я попробовал направить своë внимание к внешним ощущениям, чтобы слухом и телом хотя бы почувствовать, что оказалось за мной; судя по общему оцепенению, крайне опасное. Закрыл глаза, позволяя остальному восприятию обостриться, и почувствовал, как за моей спиной, совсем рядом по правой стороне, между нами и древесной полостью, медленно и тяжело движется что-то большое.

От слепого нарастающего страха волосы на теле встали дыбом, я всеми мыслями превратился в камень, концентрируясь и обращая внутренние чувства на существо позади. Новые запахи отсутствовали, что мешало распознаванию, но были звуки. Тянущиеся, ползущие. Они звучали равномерно, начинаясь с корневого ребра, и стекали вниз, шурша сминаемой травой и мхом.

Неужели змея? Такая огромная?! Я затылком ощущал массивное присутствие, всеми силами борясь с собственным похолодевшим телом, которому от ощерившейся гусиной кожи необходимо было передёрнуться в попытке стряхнуть паническое напряжение.

Открыл глаза, глядя на побледневшую зáмершую. Она всё ещё держала в руках колбу с сердцем, пристально следя за тем, кто за мной.

Я, боясь пошевелиться или хоть чуть-чуть голову повернуть, сфокусировался на боковом зрении, стараясь углядеть источник звука. У меня получилось, но от вида стало только страшнее и тяжелее: из-за меня, стекая с корня, двигалась огромная змея. По моему предположению, её туловище было почти что в полный обхват моих рук, или больше, а чешуйчатая тёмная спина тускло отражала закатные отсветы.

Внутри всё задрожало, судорожно сжимаясь. Сердце заколотилось, как взбесившееся, дыхание стало прерываться. Мне не хватало воздуха, но я отказывал себе в полном наполнении лёгких.

Что это за змея? На что она среагирует? Почему она здесь?! И как нам теперь быть?

От мыслительного стука начала болеть голова, глаза вот-вот собирались заслезиться от концентрации на боковом зрении, но я просто-напросто боялся что-то изменить. Я чувствовал, как моя одежда мокнет от холодного пота и поджимаются конечности.

Через несколько бесконечно долгих мучительных мгновений между мной и Гией показалась тупоносая чешуйчатая голова с глубоким тёмным окрасом и невозможно синими глазами с горизонтальным зраком. Она пробовала воздух вокруг мощным тёмно-синим раздвоенным языком, приближаясь к вспоротой птице.

Мысли в голове заревели, что нужно было поспешить с убором внутренностей и чисткой запахов, тогда бы мы наверняка могли бы избежать столь ужасающей встречи. Пришлось понукать их многочисленным «бы» и затыкать признанием нашего довольно беспечного отношения к лесу, его порядкам и обитателям.

Змеиная голова, прощупав воздух над птичьими потрохами, наклонилась, раскрывая зубастую пасть — у меня в глазах потемнело: вдобавок к таким размерам, она ещё и плотоядна, может быть, ядовита (?!) — и, захватив кишечник, потащила его на себя, вместе со всей тушей и нами, окаменевшими на крыльях совсем недавно нашей добычи.

Мне захотелось плакать от безысходности и напряжения, потому как я уже представил, что сейчас и мы, и наши вещи начнут падать, что-нибудь обязательно привлечёт внимание, и всё — жизнь завершится в самом своём начале.

Следом за первой стрелой прилетела вторая, попадая в цель: Скиталец дёрнулся, вскинул голову и яростно-шипяще взревел. Меня откинуло на спину и пришлось зажимать уши от этого рёва. Лес вокруг вздрогнул, рассыпаясь кричащими птицами.

Гия вскочила, перемахнув через меня и обогнув змея. Я глянул на неё и обомлел: на голове образовалась мухоморная широкополая шляпа, одежда со спины покрылась белым маревным шлейфом и воздух наполнил сильный запах грибов; а в её руках появился изогнутый белый лук, почти в рост длиной. В гнезде уже лежала откуда-то взявшаяся стрела, и девушка вставала в боевой упор, натягивая упругую тетиву.

Грузный хлопок — снаряд отправился в древесные тени, поверх остатков кристаллов. Шумно бахнуло, и я увидел летящие вниз щепы древесной коры и тонких ветвей, перебитых мощным выстрелом.

Гия не оборачиваясь выкинула одну руку в сторону Скитальца. С её пальцев сорвалась бело-жёлтая пыльца и, столкнувшись с чешуёй, осела на землю. Трава и перья в тех местах стали уменьшаться, но змей остался в свой форме. Её магия на него не сработала.

Зверь ярился, сжимая массивные кольца и кидая голову из стороны в сторону, мечась от боли и ища нападающего.

В голове молнией сверкнула мысль, что Скиталец из-за своих размеров очень лёгкая цель. Раз он противится лесной магии, нужен другой способ, чтобы его обезопасить. Зáмершая, судя по всему, думала о том же. Она резко крутанулась на месте, своим оружием словно собирая ссыпанную пыльцу, и вскинув руку вверх, потянула её за собой, образовав над нами худое облако.

С другой стороны прилетела ещё стрела, но застряла в этом колпаке, буквально повиснув в нём, почти над моей головой. Я успел её рассмотреть: острие светилось тусклым сизым цветом, словно зачарованное, и возле оперения я увидел светящиеся, но незнакомые символы.

— Зачарованы! — хотел крикнуть, но прохрипел я, привлекая внимание девушки. Она обернулась на мгновение, я вздрогнул — её стальной взгляд говорил об одном — она готова убивать. Развернувшись на носках, она сделала такой резкий упор и быстрый выстрел, что я усомнился в её человечности — я думал, так могут только Боги.

У меня внутри всё снова сжалось, но я понимал, что своим страхом ей буду только мешать. Значит, нужно направить себя в то, что умею — алхимию. Для охотников мы много делали настоев, у меня есть, чем ей подсобить. Но как быть со Скитальцем? Видно, что от ранения ему очень больно. Если напавшие хороши, то его метания будут им только на руку.

Его можно спрятать в дереве!

Ещё три стрелы застряли с двух сторон в пыльцевом облаке: две с одной стороны, друг за другом — кто-то стрелял умело и парно; одна с другой, зачарованная. В ответ раздалось четыре мощных выстрела от Гии в обе стороны, и вновь послышался треск отбитой попаданием древесины.

Гия продолжала стоять посреди своей мухоморной поляны, внимательно прислушиваясь и оглядывая всё вокруг на уровне почерневших в сумерках ветвей.

Я, спустя долгие мгновения смог отдышаться, вытирая рубашкой лицо. Головокружение с тошнотой отступало, оставляя после себя ужасную слабость и в мыслях, и в теле. Слова отказывались складываться в связные формы, отчего я молча повернулся к чемодану, собираясь заняться подмогой Скитальцу.

Он за всё это время, после того как свернул свои массивные кольца, так ни разу не шевельнулся. Но я ощущал, что он жив и, даже несмотря на раны, засыпает.

Я на трясущихся ногах поплёлся за лампой между исчезающих в земле магических грибов и с печалью присел возле осколков — её пробило стрелой. Вынув минерал из держателя, легонько потряс — он ответил мне тусклым свечением, от сердца отлегло — целый. Это хорошо, потому что второго такого у меня нет.

Девушка, закончив осмотр округи, шумно выдохнула, поворачиваясь ко мне:

— Ты в порядке?

Я услышал сталь в её голосе и тихо ответил, совладав с собственными сжатыми челюстями:

— Да. Ты вовремя крикнула, — я увидел, как шляпа с её головы и белый шлейф исчезли вместе с оружием.

«Проявление боевого обличия зáмерших?» — спросил сам у себя, тут же забывая этот бессмысленный вопрос.

— Зачарованые стрелы! Кто бы мог подумать! Хорошо, что слабые, иначе нас по пропасти бы раскидало! Или бы перерезало, — шикала она, тряхнув головой.

Я собрал осколки лампы в свободный мешочек, чтобы обезопасить наши ноги от стекла, и отнёс его к кулю. Полянка выглядела ужасно: размётанные остатки перьев и пуха; местами вывернутые кочки мха; птичьи останки раскурочены и переломаны, что изъять из неё ничего полезного, кроме мяса и костей, уже не получится. Рюкзак зáмершей валялся помятым, с разбросанными вокруг вещами. Я рассмотрел инструменты, выкатившееся из ткани яйцо и колбы — в одной из них уцелевшее сердце. Стекло посверкивало в сумеречных бликах, словно упрекая нас в таком отношении. Но это было всего лишь моё воображение и игра остаточного света.

Я потряс этерий, заставляя его светиться ярче, внимательнее оглядывая мелкие детали и собирая свои пожитки: мой куль перевернуло, вытряхнув лёгкие вещи и книги. Их раскрытые страницы шелестели от слабых порывов обычного ветра. Птичьи когти разметало из кучки — я собрал те, что остались, и, подобрав пару уцелевших кожаных лоскутов с лап, сложил ещё в один мешочек, заталкивая вместе с остальным в куль.

Вернув туда же записи, я пошёл обратно к чемодану: мои силы, вместе с переживаниями за Скитальца и жгучим спешащим желанием ему помочь, словно растворились в воздухе. Сердце тяжелело, голова отказывалась думать, но при этом я точно знал, что нужно делать. Без сомнений и без эмоций — я словно перегорел от этого нападения. Это было странное ощущение, раздражающее, но по-своему притягательное.

Подойдя с источником света к полости, я стал внимательно осматривать плотные кольца. Голова змея лежала на одном из них, ближе к выходу, отчего я смог увидеть три торчащих древка. Вокруг них слабо сочилась тёмно-синяя кровь. Я продолжил осмотр, осторожно протискиваясь по свободным местам между древесными стенами и самим змеем. В глубине я нашёл ещё четыре стрелы. Подобраться к ним будет труднее — придётся залезть на кольца. А вот восьмая от меня скрывалась. От этого мне стало тревожно, но я успокаивал свои чувства тем, что закрытие бόльшей части уже поможет Скитальцу справиться с ранениями.

Я вернулся к чемодану, осмелев и ведя рукой по тёплой сухой чешуе, получая удовольствие от ощущений. Сейчас, после всего, я почувствовал необъяснимую, сильную привязанность к этому прекрасному ползучему созданию. В голове, на отголосках памяти, звучала старая песня убаюкивающим голосом бабки Каши.

Мне трудно описать словами, с каким блаженством я пил горячий сытный бульон, наслаждаясь и вкусом, и ароматом вприкуску с хлебом. Точно я знал одно — такой ужин у меня впервые.

Гия протянула мне бурдюк с вином, я с благодарностью его принял и, сделав несколько больших глотков, вернул обратно. Алкоголь помогал телу и голове, но — напомнил я сам себе — даже его уже хватит. Излишки крепкого напитка мне могут помешать, а на ночь у меня начинали обозначаться некоторые мысли. И я собирался заняться их воплощением сразу после еды.

Девушка продолжала молчать, макая краюшку хлеба в бульон и задумчиво глядя в пляшущее пламя. Я наблюдал за ней и видел, насколько глубоко она погрузилась в себя. Морель по другую сторону костра, напротив, стала активнее: она расхаживала лёгким шагом вокруг полянки, перемещаясь с одного корня на другой и, замирая на мгновения, медленно крутила головой по сторонам, постоянно шевеля ушами.

Внутри у меня всё успокаивалось от этого — у нас есть бдительный и зоркий ночной часовой.

Я вернулся к еде, вылавливая из чаши птичье ребро. Мясо оказалось сочным и вкусным, но с сильным грибным привкусом. Это меня удивило — в бульоне сами грибы отсутствовали. Возможно, девушка добавила специи?

Я отставил посуду в сторону, поднимаясь за чемоданом — мне стоит воспользоваться наступившим спокойствием и жаром пламени, чтобы приготовить алхимический запас. Хотя бы для первой необходимости. О чём говорила Гия? Точно помню о храбрости, но и что-то ещё, связанное с движением. Может быть настои для скорости? Или увеличения рефлекторной реакции? Или для маскировки? Оно было связано со звуком, это я тоже вспомнил. Тогда, возможно, ей подойдёт снадобье мягкого шага? Полноценное зелье тишины у меня не из чего делать, для него требуются свои определённые ингредиенты.

Я перебирал варианты, отказываясь отвлекать зáмершую уточнениями. То, что я плохо запомнил — моя оплошность и недостаток внимательности. Значит, решил я, буду это исправлять своей головой.

Собрал чемодан, закрепив всё на своих местах, и вернулся к костру, усаживаясь боком: чтобы и мне хватало света, и я мог с лёгкостью на вытянутой руке варить нужное.

Тщательно проверил содержимое своей сокровищницы и облегчённо выдохнул — всё уцелело, только некоторые кристаллы с металлами перемешались. Их я перебрал, укладывая по местам, и взялся доставать и проверять на целостность ёмкости. По-хорошему, в каждую бы набрать воды, чтобы понимать есть ли незаметные трещины, которые могут плачевно сказаться в приготовлениях, но этим ресурсом я был ограничен. Однако есть костёр под рукой и его жаром можно воспользоваться.

Я шепнул «храни пламя» и стал прокаливать пустые стеклянные сосуды, внимательно прислушиваясь, чтобы уловить малейший треск.

Я закупорил очередной флакон, убирая к остальным двум готовым снадобьям, и с непередаваемым удовольствием потянулся. Поднялся с места, прохаживаясь вокруг костра и задаваясь вопросом о том, почему он всё ещё горит, если его никто за всё время не подкармливал?

— Капелька походной магии, — улыбнулась мне зáмершая, когда я спросил об этом, в третий или четвёртый раз подтачивая ножом карандаш и убирая его в карман. Нож она отложила в сторону и, пока я разминал затёкшие мышцы, пролистала исписанные страницы, захлопывая книгу.

Она поднялась с места, довольно потягиваясь:

— Кажется, я ни разу в жизни столько не писáла, — усмехнулась она, протягивая мне свои записи.

Я с вопросительным взглядом их принял, держа в руках. Девушка улыбнулась, разминая шею:

— Я выписала, что мы испробовали на Ахире в борьбе с проказой за прошедшие годы. Тебе, как алхимику, это будет понятно и полезно.

У меня глаза расширились от изумления. Гия продолжала:

— Там списки названий, пропорции, соотношения — то, что мы собирали и что у меня получилось вспомнить. Думаю, если ты решишь заняться изучением проказы, эти записи основательно сберегут тебе время, силы и ресурсы.

Она внимательно смотрела на меня, улыбаясь и мягко добавляя:

— Считай это моей благодарностью. За всё, что сегодня случилось.

Я находился в немой растерянности, с полным отсутствием понимания как быть и как вести себя в такой ситуации.

— Но… А… Как же?.. — я пытался хоть как-то сформулировать свои вопросы и выразить эмоции, но слова с мыслями были против меня. Они предпочли безмолвное потрясение.

Гия взяла котелок с остывшим бульоном и направилась в сторону сидящей неподалёку лисы. Поставила рядом с ней и вернулась обратно.

— Не переживай. К грибникам мы точно тебя отведём. Записывать будешь или так запомнишь? — Она снова потянулась, облегчённо выдохнув.

— Постараюсь запомнить, — я вернулся на своё насиженное место, положив книгу возле рецептурника и, признаться, боясь её пока открывать. Это же настоящее сокровище, которое мне захочется всецело изучить, да так, что за уши не оттащишь. Вместо этого я, стоически борясь с собственным любопытством, принялся наводить порядок после алхимических приготовлений. Гия подошла ко мне со спины, наклоняясь над плечом.

— Ух ты! Я даже не заметила, сколько ты всего наварил. Что это? — в её голосе я услышал искреннюю заинтересованность.

— Как же? Ты сама ведь спрашивала о зельях, — я вытащил из держателя один флакон с прозрачно-белой жидкостью и легонько взболтал. — Это отвар для лёгкого шага. Почти зелье бесшумности, но у меня недостаточно для него ингредиентов. Про полноценную «тишину» я вообще молчу, — я ухмыльнулся, меняя флаконы и беря следующий, с ярким сиреневым отливом, стараясь его держать ровно. — Это — настой рефлекторной чувствительности. Оно усилит восприятие и добавит подвижности. А это, — я вытащил густо-зелёный флакон с тёмно-белыми вкраплениями, полностью осевшими на дне, — снадобье храбрости на восемь глотков, чтобы организм не успел к нему привыкнуть.

Я закрепил все флаконы на местах, продолжая говорить:

— Их стоит выдержать до утра. Для насыщенности, чтобы эффект получился ровнее и дольше.

— Ты удивительный, ты знаешь об этом? — восхищённый шепоток прозвучал на выдохе, заставляя меня печально усмехнуться.

— Я так не думаю. За сегодня я понял, что ещё сильно глуп, чтобы получать такую похвалу.

— Ну-ну, — хохотнула зáмершая, отходя от меня и садясь на своё прежнее место у костра. Мне почудилось, что мои слова она от себя отмела, оставаясь при своём мнении. Я открыл было рот, чтобы попытаться её убедить, но подумал «а зачем?» — и рот закрыл. Если она считает меня удивительным — пусть так. Я же останусь при своём понимании начинающего алхимика.

Мы некоторое время просидели молча, я убрал всё по своим местам, складывая дверцы чемодана, но замок оставил открытым — мало ли что ещё нам на голову свалится?

— В общем, слушай, — заговорила Гия, привлекая моё внимание. — Грибники, к которым мы пойдём — это Опята, — она подняла руку, крутя ладонью. — Их суть — в кучности. Ты сталкивался в лесу с опятами?

Я неоднозначно кивнул:

— Сам не встречал, но я знаю, как они растут.

— Семействами. Почему я начала именно с этого: чтобы тебе с ними ужиться, необходимо, чтобы кто-нибудь принял тебя к себе в семью или в «кучку», как некоторые любят говорить. Иначе, они будут называть тебя «чой-чой» — на их наречии это значит «чужак». И прислушиваться они к тебе не будут. Равно как и помогать в чём-либо. Могут даже обвинить в проказах, которые сами устроят.

Я фыркнул, скорее от удивления, чем насмешки. Гия поддакнула, продолжая:

— Те липучки, что тебе принёс Кеш, можно сказать, дадут тебе пропуск в поселение.

— Как ты узнала имя лисёнка? — я вновь изумился.

— Морель сказала, — девушка повела плечом, продолжая крутить рукой и возвращаясь к Грибникам: — Эти липучки — их любимое лакомство, об этом уже говорили. За десяток таких ты можешь выторговать у них себе местечко. Но поселят тебя, скорее всего, на окраине. Потому что учуют меня.

— Как это?

— У каждого зáмершего свой запах, а нам они не очень-то рады. И к тебе, вероятней всего, буду относиться с опаской. Но поскольку ты апотекарий…

— Кто-о-о?! — я случайно слишком громко воскликнул, заставив нас вздрогнуть.

Девушка после паузы заливисто расхохоталась от моей реакции.

— Апотекарий, — повторила она, — лекарь-алхимик. Мы вас так называем, — она пожала плечами.

Я покачал головой, с трудом соглашаясь с её словами и удивляясь тому, что у зáмерших даже отдельное название есть для нашего ремесла. Я поразмыслил и пришёл к тому, что меня больше устраивает обычное обращение.

— Лучше просто алхимик. Мне так привычнее.

Гия развела руками, ухмыляясь:

— Как хочешь. Так вот, — она подбирала слова, — поскольку ты сведущ в своём ремесле, тебя примут и будут обращаться за помощью, хоть и не сразу. Им нужно будет к тебе привыкнуть, понять, что ты за человек. И если ты им понравишься, то какое-нибудь семейство возьмёт под своё крыло. Или пригласит на свой пенёк, — она хихикнула.

— А чем они живут? Занимаются?

— Ремёслами. Они очень любят работать с деревом, мхом и всякой растительностью. Можно сказать, это будет тебе дополнительным подспорьем для разных задач. Раньше в их поселении случались ещё и ярмарки, но как стало после Прорыва, я не знаю, они гонят почти всех нас прочь, как увидят.

— А это всё тебе откуда известно?

— Я же тебе говорила — мы жили в этом лесу. И с разными Грибниками дружили, а потом уже отправились познавать мир.

— А их много тут?

Девушка задумалась и начала перечислять, загибая пальцы:

— Опята, Грузди, Поганки есть, Лисички где-то на севере и Цветные-Шляпки (Сыроежки). А! На юго-западе вроде как ещё Мухоморы живут, но они постоянно перемещаются. Этакие жители-кочевники по лесу, — она засмеялась, я улыбнулся в ответ. — Но Мухоморы, в отличие от остальных, занимаются исключительно костяным ремеслом. М-м-м, — мечтательно протянула она, — видел бы ты, какие они делают украшения! Некоторые зáмершие, кто как-то смог сохранить свои отношения с Грибниками, специально приносят им различные кости, чтобы получить неповторимые изделия.

— Какой удивительный народец, — восхитился я, с робким трепетом в сердце предвкушая утреннюю встречу.

— К слову о костях! — вспомнила Гия, подскочив и озираясь вокруг, прочёсывая взглядом траву. — А что с когтями? Их вихрем разметало? Я ни одного не заметила. — Её голос звучал расстроенно.

Я поднялся с места, унося чемодан к кулю и выискивая в своей поклаже мешочек, куда их прибрал. Вернулся с ним, протягивая девушке:

— Я их собрал. Те, что остались.

«Значит, тот ветряной столб называется вихрем? Стоит запомнить», — напутствовал сам себе, наблюдая, как девушка вытряхивает когти из мешочка, виновато кривясь — один из них вспорол кожу, приводя его в негодность. Гия пригласила меня присесть рядом, чтобы показать, как делают из когтей ножи, и спросила, нужно ли мне рваное вместилище. Я качнул головой, но перед тем, как сжечь мешочек, вытащил лоскуты птичьей кожи.

— Хочешь изучить её свойства?

Я подтвердил, она на мгновение призадумалась, после сказала, что снимет со спины джимпа кожу, чтобы я её мог использовать. Меня искренне поражала её отзывчивость, но, помня о нашей договорённости, я понимал, что она действительно готова подсобить мне всем, чем сможет.

Это вдохновляло, призывая прикладывать усилия для ответной помощи ей самой, и напоминало мне о доме: такие поддерживающие отношения складывались у нас с охотниками.

Гия с силой вогнала птичий коготь в землю, подтянув вниз, закрепляя его на манер крюка и подняла свой нож, второй рукой прощупывая остаток пальца. Я разогнал свои почти затосковавшие мысли и сосредоточенно наблюдал — интересно же!

Она рассказывала, что верхняя пластина — как защитный покров для внутренней, уходящая как раз до первой фаланги пальца. Вспоров кожу, она показала, как аккуратно отделить весь коготь от кости, сохранив его целостность. После этого она вытащила его из земли и, крепко держа в одной руке, стала точными мелкими движениями подрезать изнутри, остриём словно выковыривая зубчатую часть, отделяя её.

Я наблюдал за этими кропотливыми действиями, поражаясь ловкости рук зáмершей. Мне постоянно казалось, что либо её нож соскользнёт и пронзит ей руку, либо она когтём сама её вспорет. Но эти мои опасения оказались напрасны и, через время тщательных трудов и очистки, Гия протянула мне выуженный внутренний серп. Я принял его, крутя и рассматривая в отблесках костра, с удивлением обнаруживая, что вся эта часть — продолжение пальцевой кости. Выглядел и чувствовался в ладони он крайне удобно.

— Попробуй, — предложила девушка с улыбкой. Я собрал худой пучок травы возле себя и резанул под корень серпом, поражаясь лёгкости его сечения. Опасный инструмент, но крайне эффективный.

— Если правильно вываривать и обрабатывать, кость можно выпрямить и получить ровное лезвие. Но это трудоёмкий процесс, им кузнецы-костяники занимаются.

Она задумчиво перебрала оставшуюся пару когтей и добавила:

— Думаю, двадцать-тридцать серебряных за них дадут. А этот, — она кивнула на тот, что я всё ещё крутил в руках, — тебе. Для сбора пригодится.

— Да, — восхищённо выдохнул я, думая, куда приспособить такой инструмент. Крепления на ботинке для простого ножа, такой серп опасно будет так носить. Попробовал пристроить его на поясе, но серп лезвия постоянно кренился к телу. Я его снял и решил хранить в чемодане вместе с остальными инструментами.

Пока я выбирал место новому подарку, Гия успела притащить туловище птицы ближе к костру и, усевшись поудобнее, принялась за очистку спины, на удивление аккуратно выдирая перья и раскладывая их: целые — в одну сторону, мятые и ломаные — сразу в пламя.

Задаваясь немым вопросом о том, куда подевались конечности пернатой добычи вместе с хвостом, я взял этерий и пошёл к древесной полости — проверить состояние ран Скитальца.

С трудом разыскав дегтярные закупорки на тёмной чешуе и убедившись, что раны закрыты, без свежих кровяных потёков, я вернулся обратно, убирая этерий в мешочек на поясе и садясь у костра.

Наблюдая за пляшущим пламенем и размышляя о змее, я сам не заметил, как заклевал носом — этот насыщенный день меня окончательно уморил.

Мы в молчании провожали Скитальца, сойдя с места только когда его хвост скрылся по обратную сторону корня. Я, упаковывая остатки вещей, размышлял о том, куда поведёт этого Искателя дальнейший путь и о том, встретимся ли мы вновь. От этих мыслей сердце трепетало в воодушевлении и под действием снадобья, и мне было приятно. Гия ещё на раз проверила все крепления снаряжения на лисе и дождавшись, когда я к ним подойду со своими вещами, указала мне на седло. Я попятился:

— Я не умею ездить верхом, — попытался оградить себя, но тщетно: девушка только заискивающе ухмыльнулась, кивнув на Морель:

— Она тебя не потеряет. Пешими мы долго будем по корням бродить.

— А чемодан? — Я поднял его, покачав на ручке, — ни ремня, ни креплений для него тут нет.

— Будешь держать в руках, — кивнула Гия, подстëгивая меня, — запрыгивай. С твоим делом разобрались, теперь ждëт наше.

Я вопросительно вскинул брови, на что она ответила:

— От Латуня пришëл ответ. Он попросил осмотреть места напавших, может найдëм какие следы. Да и одно из них всë равно будет по дороге. Давай уже, залезай в седло.

Она похлопала ладонью по жëсткой коже глядя на меня с выражением, отсекающим любые возражения. Я всë ещë сомневался, особенно вспоминая вчерашний путь. Как я смогу удержаться на прыгающей по корням и ветвям лисице?!

И, вопреки этим размышлениям, моë тело само себя перебросило через седло, выпрямляясь и устраиваясь поудобнее. Я поставил чемодан между ног, держа обеими руками и, сжав коленями звериные бока под мягкой попоной, собрался повернуть голову, чтобы посмотреть на девушку и спросить, что дальше, как она перескочила лисий круп, задорно кекекнув на лету.

Морель тут же снялась с места могучим прыжком и у меня захолонуло сердце, вместе с забытым в груди дыханием.

Гия перекинула через меня поводья, мягко их подтягивая и направляя лису вперёд.

— Держи спину прямо и наклонись немного вперëд, — наставляла меня зáмершая, — иначе будешь себе потом поясницу лечить, — хохотнула она, явно наслаждаясь таким движением. Я молча последовал еë указаниям, жмурясь от встречных ударов ветра и ëрзая в седле — мне постоянно казалось, что я вот-вот из него выпаду или соскользну в пропасть. Мягкий лисий шаг и прыжки только добавляли нервозности, но на удивление, я сидел, как влитой.

Перехватив чемодан одной рукой, второй я вцепился в лисью шерсть. Это добавило мне спокойствия, позволяя перевести внимание на лес вокруг: мы уже спрыгнули с ветви, по которой спускались вчера, но двинулись в другую сторону. Подбегая к стволу исполина, мне почудилось, что Морель сейчас взметнëтся вверх, но она ловким прыжком обогнула ствол, меняя ветви. Посыпалась содранная когтями кора, после чего мы стрелой ухнули вниз. Я был готов вопить от таких передвижений, а вот Гию это всë только веселило — я буквально ощущал спиной еë радостное, возбуждëнное состояние.

Лиса продолжала вилять по ветвям, поднимаясь всë выше. У меня сложилось твëрдое чувство, что ей совершенно всë равно на двух наездников и поклажу — настолько лëгким и плавным был еë бег. Словно она получает удовольствие от самого процесса и вся её суть именно в этом — в наслаждении движением. Это по-своему добавляло уверенности, что путь — каким бы он ни получился — мы преодолеем в сохранности.

— Здесь! — Гаркнула Гия, натянув поводья так, что у меня сдавило рёбра. Морель послушно затормозила, сделав ещё два мелких прыжка и остановилась, крутя головой и безостановочно шевеля ушами.

— Ждите тут, — девушка спрыгнула, обходя массивную и довольно ровную ветвь. Я выглянул из-за лисьей головы, осматривая место: на тёмном предрассветном дереве, словно открытые раны, светлели выбоины от стрел. Мягкое тело лесного исполина, лишённое своей многолетней кожи, сочилось вязким соком, который, скатываясь вниз, формировался в маленькие шарики.

— Так это и есть липучки? — Спросил я у девушки, высматривающей что-то у себя под ногами. Она подняла голову, озадаченно глядя на место смоляного тока.

— Да, это смола исполинов. Но такие Грибники не возьмут. Это раны, а не дары, — обрывисто ответила она, возвращаясь к своему осмотру. Я заметил жёсткость и концентрацию в её речи и движениях и решил, что буду своими расспросами только мешать.

Вместо этого, я задрал голову вверх, разглядывая древесные покровы. С ветвей лиственное покрывало становилось прозрачней и реже — за ним я видел бледнеющую синеву настоящего небосвода. Мне стало жутко любопытно — каким откроется мир вокруг, если посмотреть на него с самой макушки такого дерева? Невероятный, надо полагать. Если я всё же осяду в этом лесу, обязательно залезу на самого высокого исполина и посмотрю. Может быть, даже Океан увижу? Или столицу зáмерших — белокаменную Шамбалу? Ух…

От таких мыслей тело покрылось гусиной кожей, я поёжился. Меня начало одолевать предвкушение чего-то, описание чему у меня отсутствовало. Но оно оставляло после себя приятное, щекочущее сердце ощущение. Примерно такое же я испытывал в детстве, когда уходил из дома и познавал окружающий нас лес.

«Что же ждёт впереди?..» — спрашивал сам у себя, переводя свой взгляд к девушке, на корточках сидящей у основания ветви и что-то ищущей, судя по движению её ладоней и головы.

Я посмотрел вниз и едва удержался от падения — настолько головокружительной оказалась высота. Было видно нашу полянку, но она казалась мне такой далёкой, что я невольно задался вопросом: а как стрелки в неё вообще попадали? Следом за этим возник другой вопрос: а как Гия попадала стрелами в ответ?! Я с изумлением качнул головой — насколько же острое у неё зрение? И отточенные навыки.

«Должно быть это сила и могущество зáмерших, выживших при Ахирском прорыве…» — мои мысли текли спокойной рекой, приводя в задумчивость о том, что им, как единому народу среди многих, должно быть очень тяжело оправиться после такого. И можно ли им как-то помочь? В преодолении их собственной боли и памяти. Ответ на этот вопрос у меня отсутствовал, но я чувствовал как где-то в глубине души разгорается желание найти его. И помочь.

Пока я пребывал сам в себе, вернулась Гия, протягивая Морели что-то на раскрытой ладони. Лиса подалась вперёд, принюхиваясь и, фыркнув, утробно зарычала. Девушка тяжело вздохнула, второй рукой погладив и успокоив зверя; спрятала свою находку в карман и, вытирая руку об штанину, вернулась к своему месту наездника.

— Зáмершие, — произнесла она, кривясь и запрыгивая мне за спину. Мягко потянула поводья, отправляя лису в дальнейший путь.

— Они хорошо успели подчистить следы, крови почти не осталось. Но дерево запомнило и дало то, что успело впитать.

— Как это? — Мне стало любопытно.

— Это трудно объяснить. Просто этот лес — лес Высоких Деревьев, он отличается от многих других. Как Хатахи, если тебе так будет понятней.

— Получается, он тоже живой?

— Да, — я услышал в голосе девушки улыбку, — некоторые считают, что ещё и разумный. И у меня есть все основания с этими некоторыми соглашаться. Дерево дало щепу с кровью. С её помощью мы сможем найти одного из напавших.

— Сейчас?

— Нет, — в её голосе вновь прозвучала улыбка, — на это дело нужны ребята из нашей опытной братии. А тебя мы доставим к Грибникам, как и было оговорено. Если точнее, то к одной из дорог в их поселение. Морель сказала, там тебя встретит Кеш и проводит.

— А что же со вторым местом нападения?

— Мы туда и бежим. Оно как раз находится по пути к поселению. Осмотрим его и будем спускаться на землю.

И следом за этими словами, Гия потянула поводья, направляя сноровистую лисицу вправо и вверх. Мы помчались по заваленному исполину, своими когда-то могучими ветвями упирающимся в другого, чья верхушка кренилась в сторону. Очередные прыжки по ветвям закончились, когда нашим взорам открылась ночная полянка, светлеющая в рассветных лучах. На корне я заметил жёлтые блики остатков быстрорастущих кристаллов.

«Хорошо, — думал я, — что только несколько бросил. Остался маленький запас, который нужно будет взрастить и собрать урожай. Иначе эту стабилизирующую пыль придётся заменять другими средствами».

Пока я размышлял над этим и возможными способами замены, Гия обошла всю ветвь, возвращаясь обратно с видом охотника, упустившего свою добычу.

— Здесь ничего, — произнесла она, запрыгивая на лису и трогая поводья. Мы вновь отправились в путь, но уже не так быстро, как прежде. Морель петляла по ветвям аккуратно и неспеша, постепенно спускаясь к основаниям исполинов.

Когда мы оказались внизу, по колено потонув в тумане, я понял, что мы оставили каньонные обрывы позади и впереди единая большая земля. Лисица припустила с новой силой, обходя вздымающиеся корни и огибая исполинов — лес остался прежним, я только успевал удивляться его величине: одного дня точно будет мало, чтобы его обойти.