Забудьте все, что вам известно о психологической травме. Большинство наших знаний о ней основано на устаревших определениях, недостаточной осведомленности общества и научных трудах, которые легко опровергаются благодаря новым технологиям. Зачастую травма ассоциируется у нас с чрезвычайной ситуацией: нападением, стихийным бедствием, серьезной аварией или тяжелой болезнью, войной или утратой.

А что если вместо самого травмирующего события отталкиваться от реакции, которую оно вызывает?

То или иное событие можно считать потенциально травмирующим, если оно воздействует на нервную систему настолько сильно, что приводит в действие защитные механизмы. Эти механизмы предназначены для того, чтобы спасти нам жизнь, и они свою функцию выполняют. Правда, для этой цели они забирают энергию и ресурсы у других систем, включая те, что помогают нам ориентироваться в пространстве и упорядочивают воспоминания.

В большинстве случаев аварийные механизмы отключаются так же быстро, как и активируются, и нервная система возвращается в норму. Но иногда отключения не происходит, и аварийная система продолжает работать. Если аварийная система работает постоянно, мозг думает, что мы все время находимся в опасности, и одно-единственное происшествие превращается в бесконечный цикл обратной связи. Наша нервная система начинает во всем видеть опасность, и это радикально меняет то, как мы ощущаем себя в собственном теле и в окружающем мире.

Если такое случилось, нужно, чтобы кто-нибудь создал для нас безопасное пространство, где мы можем переработать травмирующее переживание и собственные эмоции, и помог заново научиться отключать аварийную систему. Если создать такое пространство невозможно (или человек не перерабатывает собственный опыт и эмоции), то потенциально травмирующее событие превращается в длящуюся травму.

Кажется, что звучит достаточно просто и логично. Чтобы потенциально травмирующий опыт не превратился в длящуюся травму, нужно лишь найти человека (или нескольких), который поможет нам пережить это событие, чтобы нам стало легче прямо сейчас, и перезагрузить аварийную систему, чтобы она нормально функционировала в будущем. Так что же нам мешает?

Есть множество индивидуальных факторов, но, как исследователь психологической травмы, я могу указать на одну очень распространенную причину, которая влияет на всех, – и это стыд.

Общество внушает мысль, что нам должно быть стыдно долго переживать после травмирующего события, – но это ложь. Нам говорят, что эти страдания лучше держать при себе. Ведь это признак слабости, доказательство личностной неполноценности. Вот, мол, травмирующее событие, а вот какая у вас должна быть на него реакция. И если вы автоматически не реагируете легко и непринужденно, не являетесь образцом стойкости и жизнелюбия, рядом с которым всем окружающим комфортно, значит, у вас ничего не получилось. Вы неудачник.

К сожалению, мы уже успели привыкнуть к этой лжи, и основана она на том, как травму изучали на протяжении всей истории клинической психологии.

Я бы сказала, что в настоящий момент мы переживаем пятый ключевой этап в изучении травмы. Появление технологии сканирования мозга, которая позволяет увидеть, как кровь приливает к различным структурам мозга при воздействии разных стимулов, уже не позволяет нам игнорировать тот факт, что сильные переживания отражаются на нервной системе. Кроме того, целый ряд событий – политические конфликты, пандемия коронавируса и заметно более частые обсуждения психических заболеваний в общественном пространстве – снова вывел тему травмы на передний план нашего коллективного сознания. Сейчас о травме говорят гораздо чаще, чем раньше. И это хорошо по многим причинам. Благодаря этому мы начинаем понимать, что травма действительно существует, что эта тема серьезна, а значит, люди, нуждающиеся в помощи, получат ее с большей вероятностью. Однако современное общепринятое клиническое определение травмы пока не отражает достижений нейробиологии и психологии в этой области. И это огромная проблема, поскольку общественное представление о травме как раз основывается на клинической психологии.

Если поискать в Интернете «психологическая травма» или «ПТСР» (посттравматическое стрессовое расстройство), можно найти определения из Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам, которое сейчас доступно в пятом обновленном издании (DSM-5). Эти определения и формируют то, как мы воспринимаем травму и говорим о ней.

В Штатах руководство в шутку называют «клинической библией», поскольку все пользуются им в качестве справочника и поскольку, как и в настоящей Библии, интерпретация содержания постоянно вызывает споры. Иногда эти споры ведутся настолько ожесточенно, что медицинские течения начинают раскалываться на фракции, и вся работа встает.

Первоначально руководство задумывалось как справочник для медицинских специалистов и ученых, который позволял изучать данные исследований и выявлять корреляции. Страдают ли люди от большого депрессивного расстройства чаще в регионах, переживающих социально-экономический спад? Развивается ли шизофрения в определенном возрасте? Как часто генерализованное тревожное расстройство проявляется в сочетании с расстройством, связанным с употреблением психоактивных веществ?

Причина популярности руководства заключается в том, что благодаря классификации психических расстройств медицинским страховым компаниям легче принимать решения, кому выдавать страховки и на какой срок. Например, биологически обусловленное психическое заболевание – то есть связанное с вашей биологией, такое как биполярное расстройство или шизофрения – страховая компания может приравнять к физическому заболеванию и предоставить соответствующее страховое покрытие. В свою очередь расстройство личности, которое, как сейчас считается, возникает в связи с окружающей средой, а не с вашей собственной биологией, предполагает другой тип страхования (а иногда и вовсе его не предполагает).

Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам пересматривается раз в несколько лет с учетом новых результатов исследований. Поэтому описанные в нем диагностические категории представляют собой подвижную мишень, что только усложняет саму диагностику.

Руководство может найти любой желающий, однако оно недостаточно обсуждается для того, чтобы его содержание правильно понимали и контекстуализировали. Возможность бесплатно читать руководство – и благо, и проклятие. Материалы исследований психического здоровья сложны для понимания, а доступ к ним стоит дорого. И все же важно именно то, как мы этим доступом распоряжаемся. У нас может возникнуть соблазн самостоятельно диагностировать себя и других при помощи инструмента, который в лучшем случае несовершенен и которым нас не учили пользоваться. Зачастую медицинские термины становятся частью общественного тренда. Например, нетрудно заметить, что все бывшие вашей подруги вдруг стали «нарциссами», а все мамины соседи – «социопатами». В руках непрофессионала руководство не менее опасно, чем бензопила.

Знания об отличительных чертах характера и психических расстройствах могут стать важной отправной точкой для понимания себя и окружающих, но их нельзя назвать исчерпывающими. Приведу метафору из садоводства: чтобы вырастить цветущий сад, для начала нужны семена, но еще нужно знать, сколько воды и солнечного света им потребуется. Если будете действовать наугад, то рискуете погубить свои несчастные цветы еще до того, как они успеют отрастить корни.

В руководстве также нет информации о том, как диагностические категории развивались с течением времени и почему. А ведь история особенно важна, когда речь идет об определении травмы, поскольку привычное нам определение по большей части неверно и сильно вредит как медицине, так и обществу.

В текущей версии руководства в определении ПТСР сказано, что для диагностики данного расстройства пациент должен был непременно подвергнуться воздействию травмирующего стрессора. Вроде бы звучит логично. Если человек не пережил травму, то вероятность того, что у него разовьется связанное с ней расстройство, довольно мала. Однако в данной версии руководства не только говорится, что человек должен обязательно пережить травму, но и утверждается, какие именно события можно считать травмирующими: фактическую смерть или угрозу ее наступления, фактическое тяжелое ранение или его угрозу, а также фактическое сексуализированное насилие или его угрозу.

Всего три. Всего три типа событий считаются потенциально травмирующими.

Можно подумать, что это не представляет проблемы, поскольку такова точка зрения лишь в клинической психологии. И, если вы так подумали, вы неправы по двум причинам.

Во-первых, это представляет проблему даже в рамках клинической психологии. Если вы страдаете от травмы, которая не подпадает под эти критерии, и обращаетесь к специалисту, который воспринимает определение из руководства буквально (так делают многие, но, конечно, не все), вам поставят иной диагноз и назначат лечение от чего-то другого, но не от травмы. Это лечение может в какой-то степени улучшить ваше состояние, подобно тому, как жгут из подручных материалов может остановить кровотечение и ненадолго вас спасти.

Во-вторых, такие медицинские категории представляют собой проблему потому, что выходят далеко за пределы медицины. Споры и обсуждения между специалистами просачиваются в общество через СМИ в огромных масштабах. Они проникают и в наше собственное представление о травме и в наши разговоры о ней. Кроме того, даже если вам ни разу не попадалось упоминание о психологической травме или ПТСР ни в новостях, ни в соцсетях, определение из руководства со списком из трех критериев – тех самых, которые могут представлять собой потенциальные травмирующие факторы, – первым появляется в поиске. И это лишь прямые связи, которые прослеживаются между миром клинической психологии и обществом.

Причина, почему список не расширяют за пределы этих трех пунктов, заключается во вполне правомерном и обоснованном опасении: если мы дадим травме чересчур широкое определение, мы рискуем растянуть его настолько, что оно вообще потеряет смысл. Если потенциально травмирующим фактором может стать что угодно, то травма превращается в тривиальное явление человеческой жизни и больше не заслуживает изучения. И такой риск реален.

Однажды я нечаянно услышала разговор одной женщины в «Старбаксе»: она жаловалась, что закончился пряный тыквенный сироп, и что это ее (далее с гламурным акцентом) «глубоко травмирует». Мои студенты с улыбкой рассказывали мне, как их «травмируют» экзамены по химии и невкусная еда в университетской столовой. Как-то раз, узнав, что я специализируюсь на изучении травмы, один мужчина на вечеринке развлек меня рассказом о своей жене. Пытаясь привлечь его внимание в опасной ситуации, она назвала его не ласковым прозвищем, как обычно, а по имени, а он в отместку четыре дня с ней не разговаривал. Он явно ждал моего одобрения. С широко раскрытыми глазами и притворной ранимостью он объяснял: «Понимаете, она, типа, забыла, что я больше люблю, когда она меня так называет! Это ведь травма, правда?»

Скорее всего, нет, тыковка.

Если мы начнем называть травмой любую обиду на чужое поведение, не соответствующее нашим ожиданиям, чтобы одержать верх в споре и оправдать собственные капризы, это ни к чему хорошему не приведет. Нужно подобрать такое определение, которое учитывает множество потенциально травмирующих факторов, но при этом не размывается до бессмыслицы.

Как же это сделать? У меня есть идея, и мы вернемся к ней в главе 8. Вот что вам нужно знать уже сейчас: несмотря на то, что в клинической психологии по-прежнему идут споры об определении травмы, для вашего организма, сознания и эмоций все уже и так однозначно. Если у вас проявляется реакция на травму, значит, вы пережили травмирующее событие – независимо от того, как это определяет руководство, психологи, страховые компании или общество. Ваше тело, разум и эмоции говорят о том, что вам нужно о себе позаботиться. Мы упустили (а история изучения травмы в некотором смысле скрыла от нас) тот факт, что система, отвечающая за реакцию на травму – неотъемлемая часть нашей биологии.

Одна из причин, почему реакция на травму настолько длительна, разрушительна и забирает столько сил, кроется в стыде, который мы по ошибке соотносим с последствиями травмы. Представление о том, что страдать после пережитой травмы стыдно, покоится на фундаменте недостаточных научных знаний и вытекающем из них убеждении, что эмоции существуют отдельно от биологии. На самом деле это не так. Пятый этап в истории изучения травмы в числе прочего подарил нам подтверждение того, что эмоции – явление биологическое, а совокупность симптомов, составляющих ПТСР, настолько же реальна и так же связана с телом, как костный перелом.

Каждый рассказ в главах 2–7 проливает свет на то, как реакция на травму связана с нашей биологией, поэтому я хочу начать с краткого объяснения устройства мозга. Моя цель – показать вам некоторые важные процессы в действии с точки зрения непрофессионала, чтобы проиллюстрировать, как травмирующие переживания воздействуют на мозг и весь организм в целом.

Стоит отметить, что нейробиология – невероятно сложная и быстро развивающаяся научная область, и в ней каждый день появляются новые исследования. То, что я объясняю в этой книге, в полной мере не отражает современного знания и тех споров, которые ведутся относительно приведенных концепций. Поэтому, если вы нейробиолог, имейте в виду, что мне известно, насколько данная область исследований сложнее и многограннее, и переходите сразу к главе 2.

Чтобы понять, что такое реакция на травму, нужно познакомиться с пятью областями мозга и организма.

В исцелении решающую роль играет понимание основного биологического сценария, который запускается, когда происходит травмирующее событие, и продолжает выполняться, когда мы об этом событии вспоминаем. Если осознать, что этот процесс – часть нашей биологии, гораздо труднее станет его стыдиться. Скажем, вы пришли на свидание, и тут у вас неожиданно началась мигрень – возможно, вы ощутите сильное раздражение, неудобство или даже смущение. Возможно, вы станете опасаться, что ваш собеседник решит, что из-за этого с вами будет слишком сложно, и откажется от следующего свидания. Конечно, это будет неприятно, но и не чудовищно. В какой-то момент, даже испытывая из-за всего этого беспокойство, вы все равно придете к пониманию, что мигрени – лишь часть вашей нейробиологии.

То, как мы воспринимаем чрезвычайные травмирующие события, – тоже часть нашей нейробиологии, а не ее недостаток. Наша способность реагировать определенным образом на перегрузку травмирующего события сама по себе является чудом, она спасает нам жизнь и служит доказательством силы и адаптивности, а не признаком слабости.

Пожалуйста, запомните это. Это важно. Реакция на травму возможна благодаря нашей силе, а не на слабости.

Реакция на травму сохраняет нам жизнь. Без нее нас бы сейчас здесь не было. Она – следствие силы и воли человека к выживанию. Поэтому, если мы стыдим себя или других за то, что страдаем из-за травмы, мы стыдим себя за то, что мы – люди. Травма переплелась со стыдом, а так как стыд распространяет метастазы и, кроме того, очень заразен, его нужно избегать во что бы то ни стало. Вместо того, чтобы учить людей работать с травмирующими переживаниями, мы притворяемся, что их можно избежать или пройти сквозь них невредимыми. Мы не обучаем людей копинг-стратегиям, потому что рассматриваем психическое здоровье как норму, а психические заболевания – как отклонение от нее, словно реакция на травмирующее событие – это какой-то моральный недостаток. Мало того, что бороться с последствиями реакции на травму итак непросто, чувство стыда усложняет этот процесс. Мы сами ставим себе палки в колеса, снова и снова.

Если изучить хотя бы базовые элементы нейробиологической реакции на травму, это чувство стыда удастся преодолеть, как лично нам, так и всему обществу в целом. Мы сможем противостоять распространенному ложному представлению о том, что переживать реакцию на травму спустя долгое время после травмирующего события – признак слабости, дисфункции и несостоявшейся личности. Это невероятно важно, поскольку неверное понимание травмы вредит не только науке – оно лишает людей возможности исцелиться.

В спальне у Малкольма настолько тусклый свет, что я словно беру интервью у человека из программы защиты свидетелей. За время нашего видеозвонка он три или четыре раза переспросил, правда ли наш разговор конфиденциален. Неделю спустя он снова уточнил у меня об этом, уже по электронной почте.

Малкольм быстро и отрывисто сообщает, что пришел ко мне, услышав, что я могу помочь ему исцелиться от боевой травмы. Он уверяет, что у него все хорошо, все в порядке, все полностью под контролем. Для него это вообще не проблема. Правда, от него на днях ушла жена – у нее другое мнение по этому поводу.

Я начинаю задумываться, кого он пытается убедить, что все в порядке, – меня или самого себя, поскольку каждое из его заверений рассыпается в воздухе, как только он его произносит.

Малкольма несколько раз отправляли в районы боевых действий во время войн в Ираке и Афганистане. Однако военная карьера подошла к концу, а то, что ему довелось пережить, до сих пор сказывается на его жизни. За двадцать минут он перечислил столько всего, что увидел и преодолел, что у любого от такого скрутило бы живот. Я чувствую, как с каждой минутой он все больше нервничает. Список пережитого дополняется все более яростными заверениями в том, что его это больше не беспокоит. Ему перестали сниться кошмары. Он обходит дом по периметру только по ночам. Он больше не планирует покончить с собой.

– Ведь это значит, что мне уже лучше. Правда? У меня все в порядке. Да? В порядке. Все в полном порядке. Так о чем мы говорили?

Похоже, эти заверения адресованы нам обоим. То, с чем столкнулся Малкольм, кажется больше нас обоих, больше любого из нас. На войне ему открылось множество важнейших истин о жизни и человеческом существовании, о которых большинство из нас по возможности старается не думать. Жить страшно. Мы очень уязвимы. Моральные опоры созданы человеком, они не даны нам от природы. И иногда они рассыпаются под грузом того, что мы видим собственными глазами.

Малкольм рассказывает, что сблизился с товарищами по батальону настолько, насколько и представить себе не мог. А потом они умирали у него на глазах, да так, что даже Квентин Тарантино отвел бы взгляд. Тот факт, что он выжил, не имеет для него никакого смысла. Конечно, он хороший человек. Но ведь и его друзья тоже были хорошими. Он неустанно твердит, что все они «поступали правильно в трудной ситуации». Большинству людей не понять, что значит «поступать правильно в трудной ситуации». Это единственные слова, которые он произносит естественно, как свои собственные. Остальные звучат как чужие, как заезженные клише.

Малкольм пережил многое из того, чего можно было бы ожидать: психопатологические репереживания, или флешбэки, из-за которых он порой невольно срывался на домашних, запои настолько жуткие, что у него из жизни выпадали целые месяцы, и повышенная бдительность, которая мешала ему спать и даже просто сидеть на месте. Как-то раз он среди ночи голыми руками вырвал из земли часть белого штакетника у себя на участке, поскольку тот вдруг показался ему нелепым. Такой забор не обеспечивает необходимой защиты.

– Гребаный белый штакетник, – ворчит он. – Представляете? Сраная американская мечта. Черт побери.

И хоть многое в его поведении сильно огорчало его жену, она все равно его не бросала. Однако решающим моментом для нее стал бойцовский клуб. Малкольм не мог и не хотел от него отказаться. А жена устала видеть на теле мужа все новые раны, которые, как он клялся, его исцеляют.

Если вы представили себе бойцовский клуб из одноименного фильма с Брэдом Питтом и Эдвардом Нортоном, то вы все правильно поняли. Пару раз в неделю вместе с группой взрослых мужчин, в основном ветеранов боевых действий, Малкольм собирался в тайном месте, где они дрались до тех пор, пока кто-нибудь не терял сознание. Малкольм наказывал сам себя. (Точнее, били его другие люди, но по его просьбе.) Хоть он и вернулся домой, в душе он остался на войне, и теперь воевал с самим собой, с женой и разными незнакомыми людьми. Малкольм пережил психологическую травму. И потерпел моральный ущерб.

После войны во Вьетнаме специалисты стали замечать, что медицина упускает из виду некоторую часть последствий военной травмы. Не только боевые действия – как наблюдение за происходящими зверствами, так и участие в них – становятся чрезвычайным событием в жизни человека, но и сам опыт выживания. Поэтому в 1980 г. Американская психиатрическая ассоциация добавила новый пункт в статью о ПТСР в DSM – III. В этом пункте уточнялось, что травма в числе прочих симптомов может вызывать у человека «чувство вины за то, что он выжил, а другие нет, или за собственное поведение, необходимое для выживания».[16] В следующей редакции руководства этого пункта уже не было, и вместо него медики стали пользоваться термином «моральный ущерб».

В основе этого понятия лежит идея о том, что одна из ключевых составляющих травмы – ощущение того, что либо ты сам потерпел моральный провал[17], либо тебя подвели твои смысловые и моральные опоры.

Вторая ситуация – когда нас подводят собственные моральные опоры – применима к любому травмирующему переживанию. По сути, это основа раны, которую наносит травма. Подумайте об этом вот с какой точки зрения: независимо от духовной жизни и убеждений, у всех нас есть набор представлений о том, как устроен мир. Эти представления охватывают как самые важные вещи, так и самые обыденные. Они помогают нам упорядочивать мир, чтобы он не казался таким хаотичным. Они в какой-то степени составляют нашу картину мира. Например, мы знаем, что за понедельником идет вторник. Подоходный налог в США нужно уплатить до 15 апреля. Курение вредно для здоровья. Плохое случается только с плохими людьми. Каждый получает по заслугам. Мы все в конце концов умрем.

Кроме того, вы действуете в соответствии с набором представлений, которые соответствуют обстоятельствам лично вашей жизни. Собаку все время тошнит на ковер, а не на кафель. Мусоровоз приезжает в четверг и шумит в 05:45 утра. Ваш младший ребенок хитрит больше всех. Если муж утром уходит на работу, значит, он вернется к ужину.

Такие небольшие убеждения и допущения служат указателями на нашей карте мира. Мы начинаем составлять эту карту в тот день, когда появляемся на свет, а затем постепенно ее дополняем. Когда мы узнаем что-нибудь важное – котята царапаются, а огонь обжигает, – мы ставим на карте указатель. Когда размеры карты и количество меток позволяют нам легко ориентироваться в окружающем мире, мы вставляем ее в рамку и вешаем на стену. Когда мы чувствуем, что потерялись, запутались или оказались в открытом море, то указатели на карте помогают нам сориентироваться, заземлиться и вернуть себе контроль над ситуацией. Каждый раз, когда находится доказательство наших представлений, нам становится спокойно. Это значит, мы правильно расставили указатели.

Однако, когда мир нашим ожиданиям не соответствует, возникает проблема. В один прекрасный день муж уходит на работу и к ужину не приходит – он вообще больше не возвращается. Тогда наша карта в красивой аккуратной рамке падает на пол и разлетается на тысячи клочков. Нам приходится мириться с потерей и что-то делать со своей разорванной картой.

Когда карта рвется – это и есть моральный ущерб. Под воздействием травмирующего переживания разрушаются смысловые и моральные опоры, и окружающий мир вообще теряет всякий смысл. Под сомнение подпадает не одно убеждение, не один отдельный указатель, а вся эта дурацкая карта. Как жить дальше, если оказалось, что плохое случается не только с плохими людьми? И хотя в основном мы пользуемся картой неосознанно, когда указатели пропадают на глазах, мы явственно ощущаем их важность. Они ведут нас по жизни, мы на них ориентируемся. Без них мы заблудимся и пропадем. Когда они исчезают, мы вынуждены пересматривать свои убеждения и создавать новые. А травма зачастую показывает, что большинство из них – лишь выдумка, их не существует в реальности. Тем не менее, именно благодаря им мы ориентируемся в окружающем мире.

Когда Малкольм и глазом не моргнув рассказал мне о бойцовском клубе, я просто остолбенела. Я старалась не подать виду, насколько меня это ошеломило. Мне очень хотелось помочь ему понять, что и зачем он на самом деле делает и почему бойцовский клуб так расстроил его жену. Возможно, проблема заключалась не в том, что она не понимала, что происходит, а как раз наоборот. Мне хотелось помочь Малкольму найти другой способ выплеснуть адреналин, другой способ избавиться от стыда – а лучше и то и другое.

С медицинской точки зрения у морального ущерба есть три признака. Во-первых, самообвинение. Малкольм винил себя в том, что остался в живых. Не было ни единого доказательства того, что он подвел кого-то из сослуживцев, однако он часто об этом задумывался. Телесные повреждения помогали Малкольму избавиться от чувства вины и найти смысл в том, что ему удалось выжить. Если он жив, но при этом постоянно страдает от синяков и ран, то весы немножко выравниваются.

Второй медицинский признак морального ущерба – неспособность доверять ни себе, ни другим. Исследователи обнаружили, что, когда событие предполагает личную ответственность, человек испытывает недоверие к себе. Когда события касаются других людей и их неспособности взять на себя ответственность (или они не справляются с ответственностью, которую уже на себя взяли), то человек испытывает недоверие к другим. Малкольм не доверял себе. Когда человек не видит в смысла в том, что он выжил, на него ложится невероятно тяжкое бремя. Если я выжил, а они нет, значит ли это, что я здесь по какой-то особой причине? Если это так, то как узнать, что это за причина, и как ей соответствовать? Я ведь должен хотя бы так им отплатить? Малкольм не доверял себе и потому себя наказывал. Только вместо того, чтобы посыпать голову пеплом, он предпочел получать по ней удары раз в неделю.

Третий медицинский признак морального ущерба – духовный или экзистенциальный кризис. Пожалуй, этот признак самый пагубный. Как жить дальше, когда мир трещит по швам и всё теряет свою значимость? Если смысловые опоры, в которые ты раньше верил, оказались неправдой, все обращается в тлен. А если ничто не имеет смысла, то зачем и пытаться что-то предпринимать? Физическая боль помогала Малкольму не только восстановить ощущение справедливости и причинно-следственные связи, но и слегка приближала его к смерти. В этом он находил некоторое успокоение. Какая-то часть его стремилась умереть.

У морального ущерба есть и четвертая особенность, о которой в медицинском определении умалчивается, – и это унижение. Люди могут испытывать унижение оттого, что мир оказался не таким, каким мы его представляли, что наши представления о нем изначально были неверны. Ведь можно было и раньше заметить, что наши убеждения не соответствуют действительности? Мы ведь могли предвидеть, что так произойдет? Представьте, что вы куда-нибудь опаздываете, бегаете по кухне и вдруг нечаянно разбиваете любимую кружку. Лицо мгновенно вспыхивает от разочарования и сожаления. Можно же было предвидеть, что так произойдет, нужно было быть осторожнее.

В нашем случае Малкольм не понимает, почему не он оказался разбитой кружкой.

Дело не только в том, что он ощущал вину за то, что выжил, когда другие погибли, а в том, что он не мог понять, почему. Если с хорошими людьми происходит хорошее, то почему его боевые товарищи – «лучшие из всех хороших людей» – погибли? В случае Малкольма дело не в чувстве стыда или вины из-за поступка, который человек совершил (или не смог совершить, или совершил кто-то другой). То, что он пережил на войне, поставило под сомнение весь смысл существования этого мира. Малкольм наказывал себя за то, что мир бессмыслен, а значит, невыносим. Кроме того, он наказывал себя потому, что верил, будто заслуживает наказания. Не только потому, что он выжил, а друзья погибли, но и потому, что его карта мира разорвалась в клочья, а он этого не предвидел. Он должен был догадаться. Это было чертовски унизительно.

Когда рушатся наши смысловые и моральные опоры, мы испытываем унижение оттого, что вообще на них опирались. Это одна из причин, почему травма так тесно переплелась со стыдом. Нам стыдно за то, что мы на что-то рассчитывали, за то, что поверили в удобную ложь об окружающем мире. Позор нам за то, что мы так беспечно полагались на свои дурацкие карты и глупые указатели!

Представьте, что рисуете карту своего города, а затем прокладываете маршрут от дома до магазина. Вы можете опираться лишь на свой жизненный опыт, но вы совсем не мешкаете, поскольку ходили этой дорогой сотни раз. А теперь представьте, что вы руководствовались своей проверенной картой, но до магазина не дошли, а заблудились в лесу. Кто в этом виноват?

Если вы скажете ветерану войны, жертве сексуализированного насилия или жестокого обращения с детьми, или человеку, недавно пережившему тяжелую утрату, что они не виноваты в произошедшем, они либо отмахнутся от вас, либо просто вас не поймут. И дело не в том, что они вам не верят, а в том, что вы упустили главное. В числе прочего в травматическом переживании раскрывается парадокс человеческого бытия: мы не можем предсказать, что произойдет, и в то же время уверены в том, что должны предсказывать дальнейшие события, чтобы нормально функционировать. Травмирующее переживание показывает, что, хоть во вселенной и существуют некие опоры и правила, в основном эти правила создаем мы сами. Они не являются истиной в последней инстанции. Мы сами рисуем себе карты и иногда ошибаемся. Они не всегда соответствуют реальности.

Правда в том, что иногда мы держимся за ощущение вины и стыда, потому что иначе нам будет гораздо хуже. Если жертва сексуализированного насилия верит, что сама виновата в произошедшем, значит, верит и в то, что сама отвечает за предотвращение последующих нападений. Если вы сами в этом виноваты, значит, вы можете предотвратить это в будущем. Если вы не виноваты, то вам придется принять, что человек уязвим и ему можно причинить вред. Если вы не виноваты, то указатель с надписью «плохое случается только с плохими людьми» нужно заменить на новый, где говорится «в мире существует бессмысленное зло». Из двух горьких пилюль человек, скорее всего, выберет ту, что менее болезненна. Стыд, хоть он и разъедает изнутри, еще как-то выносим. Урок о том, что жизнь ужасна, – нет.

Малкольм ходил в бойцовский клуб, потому что не находил другого выхода адреналину и потому что ощущал, что заслуживает боли и унижения за все, что сделал и чего не сделал на поле боя. Он также думал, что если сам развяжет бой, то тот не застанет его врасплох. Он пытался предвидеть предстоящее унижение и управлять им, поскольку не смог сделать это в прошлом.

Постепенно Малкольм начал открывать все это в себе и по-настоящему исцеляться. Он переехал в квартиру, где никакого штакетника нет. Жена к нему так и не вернулась, однако они наладили дружеские отношения. Он чувствует, что она понимает ту его часть, которую никто другой понять бы не смог. В каком-то смысле она поступила правильно в трудной ситуации. У Малкольма появилась новая девушка.

И самое главное, он перестал ходить в бойцовский клуб. Когда мы созвонились на заключительной сессии, он разговаривал из машины по пути на занятие джиу-джитсу. Мы придумывали копинг-стратегии, которые заменили бы ему опасные драки, и он подумал о джиу-джитсу. И это помогло. И вот почему: идея о том, что жизнь не имеет смысла, – это лишь половина истории. Она не бессмысленна абсолютно, она бессмысленна только тогда, когда мы не наделяем ее смыслом. Тот факт, что в мире нет неоспоримых истин и абсолютных моральных ориентиров, может не только разрушать, но и вдохновлять. Если правила не абсолютны, значит, можно перестать их выискивать и начать создавать свои собственные.

Если карта упала со стены и разлетелась на кусочки, это еще не значит, что нам суждено всю оставшуюся жизнь блуждать в неизвестности и страдать. Это значит лишь то, что пора нарисовать новую карту.

Из главы 1 вы помните, что Фрейд и Брейер открыли «лечение разговором» совершенно случайно во время работы с пациентами, пережившими травму. Они обнаружили, что беседы, или нарратив, о пережитых событиях позволяют пациентам их переосмысливать и со временем забывать. С тех пор для исцеления от травмы было разработано множество новых методов, однако лечение разговором стало основой всей психотерапии в целом.

Нарративная терапия – это метод, при котором пациент и психотерапевт или коуч вместе составляют яркий и красочный рассказ о жизни пациента, особо выделяя значимые события.

Благодаря устройству человеческой психологии нарратив служит ей мощным инструментом. Мы структурируем и воспринимаем свою жизнь через истории, которые о ней рассказываем. Эти истории и ложатся в основу нашего индивидуального сознания. Они помогают нам понять этот мир и осознать свою роль в нем. Другими словами, важно не только то, что с нами произошло, но и то, как мы об этом рассказываем другим и самим себе.

И эти истории мы воспринимаем как правду. Так происходит со всеми историями, которые мы себе рассказываем.

Если вы рассказываете себе, что вам не дается математика, вам сложнее будет посчитать, сколько чаевых оставить в ресторане. Если вы говорите себе, что неуклюжи, то с большей вероятностью будете спотыкаться о собственные шнурки. Верно и обратное. Расскажите себе, что вы отличный специалист, и начнете выглядеть увереннее в глазах других людей, независимо от фактического профессионализма. Оказывается, точность порой не так важна, как смысл.

Смысл этой истории заключается в причинах. Мы можем придумать множество разных историй, где будем пытаться объяснить причину того или иного убеждения. Даже в самых простых наших историях раскрываются важные убеждения, которых мы придерживаемся не только в отношении самих себя, но и в отношении окружающего мира.

Вернемся к разбитой любимой кружке. Когда вы рассказываете о том, почему она разбилась, какой версии вы придерживаетесь?

Прошло пятнадцать минут с начала нашей первой сессии с Гейбом, как он начал учащенно дышать. Он делает короткие, неглубокие вдохи, и с каждым вдохом у него заметно поднимаются плечи. Между вдохами он успевает произнести два – три слова. Я его перебиваю.

– Так, это прозвучит немного странно, но давайте здесь остановимся. Не могли бы вы на минутку прилечь на пол? Давайте попробуем одно простое дыхательное упражнение.

Не медля ни секунды, Гейб встает со стула, переставляет веб-камеру и ложится на пол. Меня удивляет, что он сделал это так быстро. Мы знакомы всего пятнадцать минут, но я хорошо знаю этот взгляд. Недоверие к другим становится непозволительной роскошью, когда теряешь способность доверять собственному телу. Если бы я сказала, что для снижения тревоги нужно стоять вверх ногами, он бы встал в стойку на руках еще до того, как я договорила это предложение. Я узнаю этот взгляд, потому что сама была в таком состоянии. Это такое ощущение ужаса, которое не передать словами.

Я прошу Гейба сделать большой глубокий вдох и понаблюдать, как он себя почувствует. Когда лежишь на полу, вдох легче направить в живот, и это активирует парасимпатическую нервную систему – часть нервной системы, отвечающую за то, чтобы успокаивать организм. Всего две минуты дыхания, направленного в нижнюю часть легких, снижают частоту пульса и стабилизируют давление. Еще пару минут мы с ним вместе глубоко дышим на счет. Вдох на четыре счета, задержать дыхание на два, а затем выдох на пять.

Гейб снова садится на стул, лицо у него расслаблено, а глаза широко раскрыты.

– Ого! Теперь и правда гораздо лучше, – заключает он, кладя руку себе на грудь и как будто бы проверяя, откуда взялся весь этот воздух.

– Знаю, – отвечаю я. – Я тоже очень удивилась, когда впервые попробовала. Часто ли вы замечаете, что дышите быстро и поверхностно?

– Нет, не очень. Раз пятнадцать в день или около того. Ну, примерно половину всего дня. А может и все время.

Гейб, уже не сбивая дыхание, спокойно рассказывает, почему он ко мне обратился. Когда ему было десять лет, у него умер отец, дожив всего до сорока трех лет. У отца было больное сердце, и об этом никто не знал. Как-то он сидел в гостиной, и у него случился сердечный приступ, а маленький Гейб замер в дверях.

Словно пережитого оказалось мало, Гейб еще и унаследовал от отца сердечное заболевание. В десять лет непросто понять, каково это – иметь проблемы с сердцем, поэтому Гейб приспособился и большую часть жизни не задумывался об этом. Эта копинг-стратегия прекрасно работала, пока в двадцать семь лет у Гейба не случился сердечный приступ. Тогда стратегия избегания стала даваться намного труднее.

Благодаря техническому прогрессу у Гейба гораздо меньше шансов умереть преждевременно, чем у его отца. Ему в грудную клетку вживили крошечный дефибриллятор. Устройство сможет перезапустить сердце, если то остановится, и спасти Гейбу жизнь. Но есть нюанс: устройство может сработать неправильно и подать в сердце электрический разряд не вовремя. Причем разряд неслабый. Люди сравнивают это ощущение с тем, как если бы тебя в грудь копытами лягнула лошадь. От электрического разряда можно потерять сознание, а устройство иногда срабатывает несколько раз подряд – это еще называют электрическим штормом. И это не просто неприятно, это смертельно опасно. Поэтому, когда такое происходит, одновременно приходит и понимание того, что эти ужасные ощущения могут стать последними в твоей жизни.

Все остальное Гейб как-то пережил: смерть отца, свой собственный сердечный приступ и последовавшую за ним радикальную смену образа жизни, а также операцию по вживлению устройства в грудную клетку. Тем не менее, несколько электрических штормов довели его до предела. Во время одного такого случая он проехался по полу в квартире и потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что больше не может расслабиться – вообще.

Во всем этом есть жуткая многослойная ирония. Как и дефибриллятор, который нужен для поддержания жизни, но при этом может сбоить, миндалевидное тело, участвующее в реакции организма на травму, срабатывает и в моменты, когда Гейбу на самом деле ничего не угрожает, и само представляет угрозу его психологической стабильности. И в том, и в другом случае то, что помогает Гейбу выжить, как раз и портит ему жизнь.

Сверхбдительность – состояние повышенной готовности – один из наиболее распространенных симптомов ПТСР. Мы представляем себе сверхбдительность сквозь призму образа из СМИ, где ветеран войны постоянно осматривает окружающее пространство на предмет опасности, даже находясь дома, или, например, жертва сексуализированного насилия каждый раз вздрагивает и чуть не падает в обморок, когда ее сосед по квартире заходит на кухню что-то спросить. Человек со сверхбдительностью не может позволить себе расслабиться, хотя реальной опасности нет. Травмирующее переживание словно отпечаталось в теле. Травма вскрыла фундаментальную опасность окружающего мира, которую тело запомнило на уровне биологии.

Гейб обратился ко мне, поскольку, хоть в интернете много информации о травме, утрате и странной мышце в грудной клетке, которая поддерживает ритм, там не так уж много говорится о том, что делать, когда собственное сердцебиение вызывает у тебя панику. Перед этой дьявольской двойственностью вещей мы оба испытали благоговейный трепет.

Один из величайших недостатков всего дискурса травмы состоит в том, что мы называем травматические воспоминания воспоминаниями. Словно они выглядят и ощущаются так же, как и все остальные наши воспоминания. Будто мы могли ими управлять. На самом же деле травматические воспоминания ими не являются – это случаи непроизвольного и непрошеного репереживания. Когда мы что-нибудь вспоминаем, у нас есть над этим когнитивный контроль. У нас есть доступ к областям мозга, способным мыслить рационально. И хотя воспоминания иногда вызывают в нас некоторые связанные с ними эмоции, обычно мы способны при необходимости и само воспоминание, и эти эмоции отставить в сторону.

Репереживание, напротив, контролируем не мы, оно само с нами происходит. Оно возвращает нас в то время, когда мы пережили травму. Жертвы травмы учатся жуткому фокусу – они способны одновременно находиться в двух временных точках, переключаясь с настоящего на прошлое, как объектив фотоаппарата при фокусировке. Такое переключение, хоть и выглядит весело в научно-фантастических фильмах, порой превращает жизнь в настоящий ад.

Кроме этого, единственное слово, которым мы можем назвать то, что вызывает внезапные жуткие воспоминания и каскад биологических реакций, это триггер. К сожалению, значение слова триггер растянулось практически до полной бессмыслицы. Когда-то этот термин как раз применялся для таких странных воспоминаний-невоспоминаний, но со временем стал собирательным обозначением любого случая, когда мы испытываем хоть сколько-нибудь неприятную или нежелательную эмоцию.

Мы говорим, что нас что-то триггерит, когда не получаем желаемого в отношениях или когда люди высказывают политические взгляды, противоположные нашим. Эти переживания настоящие, они важны и достойны обсуждения. Но нам нужна для них более подходящая терминология, поскольку, когда мы таким образом уравниваем между собой разные явления, мы поступаем несправедливо по отношению к ним всем.

Неверное представление о том, что значит триггер, особенно опасно, поскольку из-за него мы неверно понимаем, что нам делать, когда нас что-то триггерит. Мы научились блокированию, избеганию, уничтожению вместо того, чтобы приспосабливаться и исцеляться, – а это неправильно. Как только кто-нибудь произносит «меня это триггерит», руки сами поднимаются над головой в знак капитуляции, а разговор прекращается.

Иногда людей по-настоящему что-то триггерит. Но зачастую это совсем другое. Нужно начать понимать разницу. А еще нам нужно признать, что в любом случае капитуляция и признание поражения – признаки упадка духа, а не здоровья и интеграции.

Если мы ошибочно принимаем репереживание за воспоминание, воспоминание за реальность, любое чувство за триггер, а триггер за причину капитуляции, то мы неправильно понимаем саму суть травматического переживания, а значит, и не можем исцелиться.

На сегодняшний день в обсуждении травмы и триггеров все чаще и чаще всплывают три идеи, и все три опасны для нашего восприятия и исцеления травмы.

Первая – идея о том, что мы всегда распознаем собственные триггеры и легко сообщаем о них другим, то есть сразу понимаем, что нас что-то триггерит, и говорим: «Меня это триггерит». Вторая идея – это представление о том, что триггеров нужно избегать любой ценой, причем как тем, кто от них страдает, так и всем остальным. Из этого вытекает третья идея о том, что триггер удалось побороть (а следовательно, полностью исцелиться) тогда, когда вы абсолютно ничего не чувствуете при напоминании о травме. Все три представления ошибочны и отражают в корне неверное понимание того, как устроены триггеры и память. Позвольте мне объяснить, почему каждая из этих идей неверна и в чем заключается истина.

Во-первых, мы не всегда способны сознательно распознавать свои триггеры и то, с чем они связаны. Триггеры относятся к выживанию, поэтому иногда они ускользают от нашего понимания. Часто нам просто становится плохо, и мы даже не можем объяснить причину. Я знаю, о чем говорю, поскольку испытала это на собственном опыте. Я посвятила жизнь изучению травмы, и у меня целых пять лет ушло на то, чтобы понять, что я не переношу ни вкус, ни вид, ни запах спагетти с томатным соусом потому, что как раз это блюдо мой отец ел перед тем, как его увезли в больницу, где он умер через десять дней. Я не осознавала, что мой мозг связал томатный соус с опасностью, и именно эта связь вызывала у меня тошноту. Я знала лишь то, что больше не могу есть блюдо, которое раньше обожала.

Триггеры – это порталы в прошлое. Когда порталы открываются, прошлое обрушивается на нас сплошной стеной, хоть мы об этом и не просили. Слово портал происходит от латинского porta, что значит «вход, проход или дверь». Оно относится не к обычной старой двери, а к огромной и внушительной, вроде городских ворот. Через такие можно попасть в город. Горожане выходят через них во время гуляний и бегут в город в случае беды. В организме есть даже воротная, или портальная, вена, по которой кровь поступает в печень, там фильтруется и выводится обратно, тем самым поддерживается жизнь организма. Порталы и ворота не всегда ведут к чему-нибудь приятному, но они необходимы с точки зрения биологии.

Триггеры, или порталы, открывают доступ к целому ряду ярких, запечатлевшихся в сознании и теле фрагментов прошлого. Ими может стать вообще что угодно – даже невидимые глазу состояния, как, например, колебания сердечного ритма. И сквозь этот портал на нас плотным потоком обрушивается прошлое, подобно тому, как кровь приливает к печени. Триггер – совсем не то же самое, что сильная эмоция. Когда нас что-то триггерит, мы совершенно не можем контролировать процесс погружения в прошлое. Испытывать неприятные ощущения или эмоции – вовсе не то же самое, что проходить через ворота ужаса и разрушения в прошлое, сидя при этом дома на диване. Порой то или иное чувство может быть для нас неудобным или неприятным, но не все чувства вызывают в организме выброс гормонов стресса. Триггер при ПТСР сильно отличается от того, что попросту вызывает ощущение дискомфорта или расстраивает нас.

Вторая истина заключается в том, что триггеры нужны не для того, чтобы напоминать нам о том, чего следует избегать. Они существуют для того, чтобы мы не забывали пережитый опыт, чтобы мы интегрировали его, если еще не успели. Они сообщают нам о том, что есть знания, которые мы еще не обработали, что нам предстоит проделать большую работу. Триггеры неприятны, но они нам нужны.

Третья истина состоит в том, что ничего не чувствовать – цель нереалистичная. На самом деле наша цель – интеграция. Пережитое можно отнести к интегрированному опыту, если вы способны рассказать об этом событии, испытать некоторые связанные с ним эмоции, придать этому событию значение и отложить воспоминание о нем в сторону, когда захотите. Если мы начнем считать триггером каждое нежелательное чувство, то совершим ошибку, решив, что исцелились, когда перестали ощущать что бы то ни было вообще. Можно научиться снимать напряжение и регулировать реакции нервной системы, когда на нас воздействуют триггеры, но этого не получится сделать, если мы будем постоянно их избегать.

Начнем с самого начала: наш мозг по-разному обрабатывает разные события. С нами каждый день происходит множество событий, и большинство из них имеют какой-то смысл. Мы ходим на работу, разговариваем с людьми, шутим, расстраиваемся и ссоримся. Все это надлежащим образом кодируется и хранится, главным образом в гиппокампе. В файлах с воспоминаниями есть три составляющие: связное повествование о событии, эмоциональное наполнение этого события и ряд меток о том, что это событие для нас значит. Большинство событий, происходящих с нами в жизни, относительно упорядоченно хранятся в таких файлах, и мы можем извлекать их оттуда при необходимости. Мы можем поделиться воспоминанием с другими, испытать часть эмоций, связанных с событием, – посмеяться над ним, ощутить сладостную печаль – а затем убрать файл на место и заняться своими делами.

Например, когда кто-нибудь шутит на работе, вы можете запомнить эту шутку и добавить метку «забавная история про работу». Вечером, придя домой, вы можете рассказать эту историю. Скорее всего, при этом вы будете улыбаться или смеяться, поскольку испытаете часть эмоционального наполнения, связанного с событием. А может, сегодня вы про это забудете, а потом вспомните и расскажете эту историю спустя три дня. Или, например, это воспоминание может всплыть в памяти три года спустя, когда другие люди будут рассказывать похожие истории. В любом из приведенных сценариев свое сознание вы контролируете.

Однако, если с вами происходит событие, вызывающее эмоциональную перегрузку, механизмы запоминания сбиваются, и в результате файл создается, но с целым набором возможных поломок.

Важно отметить, что этот необычный способ записи так и задуман. Мозг эволюционировал таким образом, чтобы распознавать опасные ситуации и реагировать на них иначе, чем на все прочие. Такой метод сохранения воспоминаний и эффективнее, и с большей вероятностью спасет нам жизнь. Порассуждаем вот как: в ситуациях, не представляющих угрозы, мозгу не нужно действовать согласно протоколу угрозы. В опасных же ситуациях мозгу не нужно создавать сложные файлы воспоминаний, ему нужно быстро активировать в нас состояние боевой готовности.

За эти процессы отвечают миндалевидное тело и ствол головного мозга. Работу миндалевидного тела можно рассматривать как систему аварийной сигнализации. Оно постоянно сканирует окружающее пространство на наличие угроз, и, когда таковая появляется, оно подает сигнал тревоги. Ствол головного мозга реагирует на этот сигнал, вырабатывая гормоны стресса, которые перераспределяют функции мозга и тела для того, чтобы подготовиться к угрозе, эффективно отреагировать на опасность и остаться в живых.

Если вы хоть раз просыпались среди ночи от грохота, то уже наблюдали эту систему в действии. Вы наверняка подскочили в кровати в полной боевой готовности, хотя секунду назад глубоко спали. Сердцебиение тут же участилось, давление поднялось, а по телу стали циркулировать гормоны стресса, словно пчелы под воздействием ментола.

Поскольку у нас ограниченные запасы энергии и мощности, перераспределение функций имеет решающее значение. Представьте себе нервную систему как центр управления. Когда активируется система реагирования на стресс, одни рычажки переключаются вверх, а другие – вниз. Функции, менее важные в момент угрозы, отключаются, чтобы можно было направить больше энергии на обеспечение более важных. Менее важными функциями в момент угрозы являются пищеварение, размножение, рациональная обработка информации и кодирование воспоминаний. Более важными функциями являются движение, восприятие и физическая сила. Скорее всего, вы почувствуете себя глупо, если выпрыгнете из постели с тяжелым фонариком наперевес и поймете, что вас разбудил храп собственной собаки. Но такая реакция возможна благодаря тем же системам, которые дают вам почувствовать себя героем и придают нечеловеческих сил, чтобы голыми руками поднять автомобиль и спасти ребенка. Эта сложная адаптивная система достойна восхищения и благодарности.

Но у эффективной работы системы реагирования на угрозу есть неудобные последствия. И одно из них состоит в том, что среди замедляющихся процессов – запись воспоминания в мозге. Когда миндалевидное тело перегружено, гиппокамп – область мозга, которая создает и хранит воспоминания в долговременной памяти, – фактически отключается. Необязательно записывать и сохранять воспоминание о событии в сам момент эмоциональной перегрузки, однако эти задачи все равно придется выполнить, чтобы сохранить воспоминание о травме, как и все другие. Если его не обработать как следует, воспоминание о травме так и останется в настоящем и будет проявляться в различных симптомах.

Когда работает не весь механизм сохранения воспоминаний, то вместо связного файла сохраняются отдельные фрагменты – звуки, цвета, запахи, фразы, вкус, – причем в случайном порядке. Тот факт, что они не упорядочены, еще не говорит о том, что они не сохранились. На самом деле, они отпечатываются довольно сильно. Наш мозг будет цепляться за них что есть сил, поскольку, повторюсь, они представляют угрозу или опасность, а мы лучше всего учимся как раз у страха. Сохранение фрагментов события – необходимая и позитивная тактика выживания.

Проблема в том, что эти разрозненные фрагменты действуют как триггеры – порталы, которые открывают доступ изначальной травме и вызывают перегрузку системы реагирования на стресс, хотя настоящей угрозы в данный момент нет. К тому времени, как вы осознаете, что на самом деле вам ничего не угрожает, тело уже успеет отключиться от системы управления и войдет в режим выживания.

Приведу пример. Предположим, на вас напал грабитель в рубашке темно-бордового цвета. Во время ограбления активируется система реагирования на стресс. Гиппокамп занят записью происходящего события, но его работа гораздо менее важна, чем процессы, необходимые для выживания. Он использует то небольшое количество энергии, которое ему доступно, чтобы зафиксировать в памяти все, что получится: какие-то цвета, жгучее чувство в груди, которое вы ощутили, когда убегали от грабителя, ароматы ночного города, очки в черной оправе, в которых был грабитель. Он сохранит воспоминания обо всем этом, неаккуратно запихав их в дальний шкаф, а не разложит по полочкам, как остальные воспоминания.

Поскольку эти фрагменты хранятся в памяти как попало, вы не можете осознанно извлекать их из памяти по собственному желанию. Вместо этого вы заново переживаете произошедшие события каждый раз, когда какое-нибудь напоминание выуживает один из фрагментов на поверхность. Иногда репереживание вызывается внутренним состоянием (например, повышенным пульсом на пробежке), а иногда чем-нибудь в окружающем мире (запахом духов или бликами заката). Например, на работе мимо вас проходит кто-нибудь в рубашке такого же темно-бордового цвета, в которой был грабитель, и вот вы уже ощущаете прилив адреналина. Система реагирования на стресс снова запускается, поскольку определила, что это цвет реальной угрозы, с которой вы сталкивались. При виде этого цвета система вновь подает сигнал в мозг и тело, и в них запускаются те процессы, которые помогли вам выжить в прошлый раз. Но отличие в том, что сейчас вам ничего не угрожает, ведь вы сидите у себя в офисе.

Поскольку сигнал тревоги поступил быстро и незаметно, а файл с травматическим воспоминанием фрагментирован, сознательно вы можете и не связать этот сигнал с травмой. Вряд ли вы подумаете: «А Фред сегодня в такой же рубашке, в которой был тот грабитель. Это напоминает мне о том, как тогда было страшно», – у вас просто ни с того ни с сего начнется паника.

Эта паника – реакция на стресс, которая срабатывает независимо от того, есть ли в ней необходимость. Мы еще рассмотрим поподробнее, почему, с точки зрения нейробиологии, этот пусковой механизм срабатывает. Пока же достаточно знать, что на биологическом уровне наш мозг и тело считывают угрозу и реагируют так, как если бы она была реальной, поскольку разницы они пока не знают.

Важно понимать, что термин «репереживание» – не поэтический прием для иллюстрации воспоминаний о травмирующем событии и реакции на них организма. Мозг и тело на самом деле повторно переживают прошлое, по-настоящему. Когда срабатывает триггер, мозг и тело не отличают настоящее от прошлого. Они думают, что мы снова переживаем травмирующее событие, и, поскольку в первый раз реакция была успешной (вы выжили), они снова ее запускают. С рациональной точки зрения мы осознаем, что находимся в безопасности у себя в офисе, но тело в этот момент находится в другой реальности, где борется за выживание.

Если триггеры – основной фактор травмы, то что нам с ними делать? Оказывается, есть много способов смягчить путешествие через этот портал или и вовсе закрыть его. Большинство этих действий можно поделить на две категории: пересказ и переучивание.

У первой пациентки Фрейда и Брейера, Анны О., был особенно интересный симптом «переноса в прошлое». В 1880 году Анна на протяжении десяти месяцев ухаживала за больным отцом, который затем скончался. После этого всякий раз, как она чувствовала запах апельсинов, которые ела как раз тогда, когда сидела с отцом, Анна снова переживала события 1880 года настолько ярко, что забывала почти обо всем, что случилось после, даже о собственном переезде. Она так живо представляла себе свою прежнюю комнату, что порой подходила к двери, тянулась к ручке, но вдруг понимала, что стоит у плиты.

Брейер наблюдал пациентку несколько месяцев и вдруг обнаружил терапевтическую процедуру, которая, как он заявил, избавит ее от этих симптомов. Он искал средства от одного из наиболее острых симптомов – гидрофобии – когда вода вызывает у пациента настолько сильные страх и отвращение, что он вообще перестает пить воду. Анна испытывала жажду, брала стакан воды, а затем отталкивала его и не могла пить. Она совершенно не понимала, откуда у нее взялась гидрофобия.

Как-то раз на вечернем сеансе гипноза Анна начала рассказывать историю о том, как к ней в гости пришла подруга и напоила собаку водой из своего стакана. В тот момент Анна вежливо промолчала, но под гипнозом призналась, что испытывает сильнейшее отвращение. Как только она дала выход этим эмоциям, то попросила стакан воды, выпила его, затем очнулась от гипноза, и гидрофобия прошла раз и навсегда.

То, что собака попила воды из стакана подруги, не обязательно стало травмирующим событием. Однако Анна испытала сильные эмоции, которые не могла выразить в тот момент, и это привело к нарушению нормального образа жизни. Проговаривание непроработанных эмоций помогло остановить их непрошеные повторения в настоящем.

На последующих сеансах гипноза с Анной Брейер рассматривал каждый из ее симптомов и связывал их с первоначальным событием. По его заявлениям, в процессе лечения каждый ее симптом исчезал: «Стоило ей обо всем рассказать, как симптом исчезал навсегда. Таким образом, она «дала отповедь», среди прочего, парезам с контрактурами и анестезии, разнообразным расстройствам зрения и слуха, невралгиям, кашлю, тремору и, наконец, расстройству речи».[19]

Вот оно! Таким образом, если убедить пациента рассказать о травмирующем событии и заново пережить сильнейшие эмоции, которые подавлялись во время этого события, травматическим симптомам больше не нужно будет проявляться соматически. Проработка воспоминания лишает триггер силы.

Если триггеры – это порталы в травматические воспоминания, то рассказать психотерапевту о травмирующем событии полезно уже потому, что так вы неспеша пройдете через этот портал и посмотрите, что там за ним. Когда вы рассказываете о событии, оно обретает форму истории. Вы придаете ему связности и структуры и следите за тем, чтобы у него было начало, середина и конец. Так событие становится связным воспоминанием. Рассказывая историю, вы восстанавливаете недостающие фрагменты (иногда при помощи воображения) и рассматриваете событие с точки зрения внешнего наблюдателя.

Когда мы облекаем травмирующее событие в форму рассказа, оно становится похожим на все остальные воспоминания. Когда воспоминания хранятся таким образом, мы распознаем их как события из прошлого. Когда мы рассказываем о событиях, фрагменты памяти, которые наш мозг спешно запихнул в картотеку без всякой системы и организации, выстраиваются в связное воспоминание. Мы словно подбираем разбросанные по полу листы бумаги, складываем в нужном порядке и выравниваем стопку по краю. Теперь мозг может аккуратно поместить эту историю рядом с другими связными воспоминаниями об обычных повседневных событиях. А мы можем взаимодействовать с этими воспоминаниями и их содержимым точно так же, как с событиями в художественном произведении. Теперь мы воспринимаем эту историю как события из прошлого, и нам больше не нужно заново ее переживать. Вместо того чтобы бесконтрольно погружаться в прошлое, мы получаем возможность отслеживать свои перемещения по порталу.

Есть множество способов запустить этот процесс пересказа, но лучше всего начать его с человеком, которому вы доверяете и который поможет вам вернуться в норму, если на вас подействует триггер. Сложность в работе с травматическим нарративом заключается в том, что при открытии портала вас могут захлестнуть непроработанные эмоции и вызвать перегрузку. В таком состоянии не только невозможно выполнять полезную работу, но и выше вероятность того, что активируется хроническая реакция. Поэтому очень важно проделывать это в присутствии человека, который умеет распознавать ваши реакции на триггеры и знает, как помочь вам успокоиться. Это может быть духовный наставник, надежный психотерапевт или коуч, который хорошо разбирается в травмах. Ищите психотерапевта, у которого травма и ПТСР – одни из основных направлений работы, а нарративная терапия – один из избранных методов.

Для Гейба сам рассказ о событиях прошлого, похоже, не представлял проблемы. Он связно рассказывал все свои истории: о смерти отца, о собственном диагнозе, о лечении и электрических штормах. Но каждый раз во время рассказа он реагировал на триггеры. В его случае проблема заключалась не в самих историях. Проблему представляло то, что эти истории для него значили. Дело было не в содержимом файла с воспоминанием, а в метках на нем.

Как вы помните из начала главы, в каждом файле с воспоминанием есть три элемента: рассказ о событии, эмоциональное наполнение и набор меток, которые придают этому событию то или иное значение. Поскольку файлы воспоминаний фрагментируются по-разному, нарушается не всегда сам рассказ. Иногда рассказ оказывается связным, а эмоциональное наполнение фрагментированным. В иных случаях рассказ и эмоциональное наполнение в порядке, а метки оказываются не адекватны содержанию.

Фрагментации бывают разные. Когда эмоциональное наполнение в порядке, вы можете ощущать некоторые эмоции, связанные с воспоминанием, когда думаете о нем. Например, вы рассказываете о смерти отца, у вас на глаза наворачиваются слезы, но вы по-прежнему управляете происходящим вокруг и через пару минут возвращаетесь в нормальное состояние. Когда эмоциональное наполнение повреждено, пересказ и мысли о событии (даже при связном нарративе) приводят либо к чрезмерной эмоциональной активации, либо, наоборот, к полному отключению. Например, вы пытаетесь рассказать о том, как умер ваш отец, и в итоге у вас начинается приступ паники, дыхание учащается, и вы начинаете рыдать. Или, наоборот, вы приводите много ужасных подробностей, вызывая у окружающих шок, но сами при этом не испытываете вообще никаких эмоций, пребывая в холодном мрачном безразличии. Обе крайности – результат непроработанного эмоционального наполнения.

Когда с метками и ярлыками все в порядке, вы можете рассказать о событии и о том, что оно значит – для вас лично и для окружающего мира. В этом случае распознать фрагментацию бывает сложнее, но расстройство или недомогание – надежный признак того, что вы не интегрировали значение этого события в историю своей жизни и в свое представление об окружающем мире. Если воспоминание об ошибке вызывает у вас чувство стыда или убеждение в том, что вы плохой, неправильный или недостойный человек, значит, это воспоминание нуждается в интеграции. Это тем более верно, если воспоминание о смерти отца связано в вашем представлении с удушающей верой в то, что мир изначально полон страданий и лишен надежды.

Здесь важно отметить, что, хоть работа с воспоминаниями и бывает болезненной, с любой из таких фрагментаций в файлах можно работать и во всем можно разобраться. Мы поговорим об этом подробнее в главе 4. Однако суть в том, что в деле реорганизации файлов с воспоминаниями у нас гораздо больше возможностей, чем кажется.

Поскольку Гейб прожил много лет, отказываясь думать о том, как смерть отца и его собственное сердечное заболевание отразились на нем и его жизни, он так и не присвоил этим событиям метки со значениями. Вот почему, когда в начале нашей сессии он стал рассказывать свою историю, у него началась паника, которая ощущалась даже через экран компьютера. Сама история давалась ему не так уж трудно, но его мозг не понимал, как потом поместить ее обратно в картотеку. Поэтому, чтобы защитить Гейба, его мозг предположил, что он в опасности, и отреагировал соответственно.

Что делать, если вы уже проделали работу с пересказом (нарративом), но по-прежнему реагируете на триггеры? Переучиваться.

В 1940-х годах исследователь травмы Абрам Кардинер понял, что происходит нечто важное, чему до сих пор не было объяснения. Дело не только в том, что травмирующее событие оставляет после себя путаные и невыраженные эмоции, оно еще и полностью меняет восприятие пациентом окружающего мира. Кардинер признал, что травма и вызванные ей симптомы в общем заставляют нас чувствовать себя в окружающем мире и в собственном теле крайне небезопасно, причем не только в моменты реакции на триггеры, а постоянно.

Еще он признал, что нужно не только помочь пациентам осмыслить произошедшее, но и переучить их тем или иным образом реагировать на реальность. Кардинер писал: «Все усилия нужно направить на то, чтобы отучить пациента жить в опасном и негостеприимном мире, который он воображает вокруг себя, и научить его жить в истинной реальности».[20] Хоть реакция на травму и активируется конкретным событием, сама травма носит всеобъемлющий характер. Это рана, из-за которой человек полностью лишается ощущения безопасности в окружающем мире.

Одним из пациентов, которых изучал Кардинер, был ветеран войны, основным симптомом у которого были обмороки. Каждый раз, когда он входил в лифт или слишком быстро поднимался по лестнице в квартиру, он терял сознание. Еще ему снились ужасные кошмары про то, как он падает с высоты, и он каждую ночь просыпался в холодном поту. Предположив, что обмороки говорят о проблемах с давлением, он обратился к врачу. Никаких физических нарушений у него не обнаружили, однако симптом не проходил и сильно портил ему жизнь.

Работая с этим пациентом, Кардинер узнал, что тот на службе пережил крушение вертолета. Когда вертолет падал, он потерял сознание – это совершенно естественная защитная реакция, которая, вероятно, спасла ему жизнь. Этот механизм нервной системы еще называют «эффектом тряпичной куклы», и он заставляет тело обмякнуть непосредственно перед аварией. В таком состоянии у человека гораздо больше шансов выжить. Ветеран легко и связно рассказывал об аварии и решительно отвергал предположение о том, что она нанесла ему психологическую травму. Многим пришлось пережить что похуже, а ему еще повезло, что он остался жив.

Несмотря на то, что пациенту каждую ночь снились кошмары о падении с высоты, несмотря на то, что тяжесть в желудке перед каждым обмороком была точь-в-точь как при падении вертолета, и несмотря на столь отчетливую связь симптома с произошедшим событием, в уме он по-прежнему не связывал свои симптомы с аварией, поскольку не считал ее травмирующим событием. Симптом был физическим, а не психологическим, поэтому связи он не видел. И не хотел, чтобы эта связь была. Не забывайте, что в то время психологическая травма считалась признаком слабости характера.

Как и Гейбу, этому ветерану триггером служило неуловимое внутреннее состояние. Когда у него начинало скакать давление, его раз за разом переносило через портал травмы. Но, поскольку он никак не связывал свое физическое состояние с травмирующим событием, он не мог понять, почему по-прежнему мучится.

Мы не выбираем, что станет для нас триггером, и он не всегда доступен нашему сознанию.

Кардинер помог пациенту, постепенно убедив его в двух вещах: во‑первых, в том, что обмороки при подъеме по лестнице или на лифте связаны с падением вертолета. Ему пришлось самому указать пациенту на портал. Во-вторых, несмотря на то, что, потеряв сознание во время аварии, он выжил, цепляться за эту реакцию всю оставшуюся жизнь не обязательно. Пациента необходимо было вернуть в реальность и продемонстрировать, что эти «защитные механизмы совершенно не актуальны в реальном мире, где он живет».[21] Это не значит, что механизмы какие-то неправильные, – они всего лишь больше не актуальны. Естественная защитная реакция стала проявляться в ответ на нормальные повседневные события, не представляющие никакой реальной опасности. Чтобы исцелиться, пациенту нужно было осознать, что, хоть травмирующее событие и было ужасным, продолжать испытывать этот ужас уже не обязательно.

Организм, прилагая достойные восхищения серьезные усилия для выживания, ошибочно предполагает, что лучший способ выжить – сосредоточенно ждать потенциальной опасности, поджидающей на каждом углу. В результате вы постоянно пребываете в состоянии повышенной бдительности и испытываете дискомфорт. Травмирующие события не только создают в памяти неаккуратный фрагментированный файл, но и оставляют неизгладимый отпечаток на всем вашем восприятии окружающего мира. Таким образом, исцеление от травмы – это не только пересказ и организация воспоминаний, это еще и понимание того, как травмирующее событие изменило вашу реальность.

Я хочу, чтобы вы поняли, что не бывает неправильной реакции на травму. Автоматическую защиту, которая срабатывает именно в нужный нам момент, обеспечивает сложная система, необходимая для выживания. Страдания вызывает не эта защита, а то, как мы понимаем и интерпретируем свои реакции: если мы осуждаем себя за них или пытаемся их подавить, если считаем их доказательством нашей слабости и поврежденности, а также безнадежности мира.

Когда Анна чувствовала запах апельсинов, она переносилась через портал в год смерти отца. Защитная система напоминала ей о том, что наши близкие не бессмертны, что они умрут. Когда у пациента Кардинера поднималось давление, он переносился через портал в момент падения вертолета. Его тело ощущало опасность и повторяло всё то, что когда-то спасло ему жизнь в аварии. Когда у Гейба сильно бьется сердце, он проносится через несколько порталов в момент смерти отца, затем в тот, когда он услышал свой диагноз, в момент сердечного приступа и в тот, когда он пережил электрический шторм. Все эти порталы значат для Гейба одно и то же: жизнь опасна, а у него жизнь еще опаснее, чем у других.

Но вот что интересно: Гейб и прав, и одновременно неправ. Жизнь и правда опасна, а у него жизнь, возможно, и правда еще опаснее, чем у других. Но решение проблемы заключается не в том, чтобы жить в постоянном страхе. Переучить свой организм и помочь ему понять, что он не находится в постоянной опасности, – важнейший шаг на пути к исцелению. Переучиться возможно, когда вы работаете над двумя сферами: с файлом воспоминания и с телом. С ними можно работать одновременно, а можно по очереди. Если хотите работать с ними одновременно, ищите психотерапевта, который специализируется на травме и использует «нарративную терапию» и «соматическую терапию». Другой вариант – начать работу над пересказом с психотерапевтом, а по рабочим тетрадям из списка рекомендованных ресурсов начать переучивать тело.

Неправильной реакции на травму не бывает, однако порой она нас сильно расстраивает. Дело в том, что в ней сохраняется напряжение, не находящее выхода, – и в этом ее дьявольская двойственность. Дэвид Моррис, ветеран и военный корреспондент, прекрасно запечатлел это явление: «Травма похожа на проблеск истины, в котором заключена ложь – ложь о том, что любовь невозможна, а мир – это иллюзия».[22]

Травма – это проблеск истины, в котором заключена ложь.

Правда в том, что мы все хрупки и уязвимы. Само наше существование и все то, что нам дорого, – хрупко и уязвимо. Жизнь опасна. Большую часть своей жизни мы стараемся держать от себя эту истину на расстоянии вытянутой руки. Мы занимаемся своими делами и ведем себя так, как будто это неправда. Травмирующие события нарушают привычный ход жизни и раскрывают нам глаза на эту истину, которая предстает настолько ярко, что ее уже нельзя игнорировать. И даже этот момент откровения – еще не вся история. Травма не ограничивается одним мгновением. Она гораздо сильнее. Через порталы она проникает из прошлого в настоящее, подтверждая ложь о том, что ужас – основа всего. Что ужас – единственное, что реально. Что, как только мы его испытаем, нам нужно навсегда сосредоточиться только на нем. Что такого рода повышенная бдительность – единственный способ существования.

Проблема Гейба не только в том, что у него случаются приступы паники, когда он рассказывает свою историю, или что его триггерят колебания сердечного ритма. Травма научила его тому, что он постоянно находится в опасности, что на каждом шагу его поджидает смерть и уберечься можно, лишь все время находясь в состоянии бдительности и повышенной готовности. Гейбу нужно не только рассказать свою историю и заново ее пережить. Это он уже сделал. Ему нужно научиться жить в неразрешимом противоречии: он одновременно уязвим (даже больше, чем другие), и при этом он в безопасности.

Людям чертовски трудно удерживать в голове две противоречащие друг другу мысли одновременно, но мы с Гейбом работаем над этим. И в процессе работы мы выполняем много дыхательных упражнений.

Травма и регуляция снизу вверх

Мы говорим о психологических проблемах, будто бы их можно просто разложить по полочкам, будто бы тело в них не участвует, а процессы исцеления и организации чувств и воспоминаний происходят исключительно в префронтальной коре. Но это не так. Тело очень сильно вовлечено в процесс, оно всегда отзывается и реагирует на каждую мысль, отмечая каждое событие в своей сложной топографии.

Нервная система – это картограф, который прилежно отмечает переживания на теле, учитывая его географию и благоприятные зоны для каждого ощущения. Стеснение и тяжесть в груди говорят о том, что вы оказались в ловушке или вас заставили замолчать. Булькающий, расстроенный кишечник свидетельствует о том, что вы нервничаете или вас не слышат. Сковывающее напряжение в шее – признаки перегрузки, которой не видно конца и края.

Мысль о том, что тело постоянно находится в состоянии готовности, может показаться зловещей, однако это не так. Организм не застревает на этих американских горках надолго, а знание нервной системы позволяет нам вносить изменения в автоматические реакции, когда они становятся неактуальны.

Регуляция снизу вверх – это когда вы через тело регулируете в мозге реакции, которые затем участвуют в реагировании на стресс. Самый быстрый способ это сделать – забрать переключатель у симпатической нервной системы и отдать его парасимпатической нервной системе.

Как вы помните из основ нейробиологии в главе 1, у вегетативной нервной системы (ВНС) есть две ветви: симпатическая (СНС), отвечающая за активацию, и парасимпатическая (ПНС), отвечающая за отдых и расслабление. Когда мы активизируемся – либо в ситуации реальной угрозы, либо из-за воспоминаний о ней, – ствол головного мозга подает сигнал тревоги, и на полную мощность включается симпатическая нервная система, повышая бдительность, выработку энергии, сердцебиение и частоту дыхания. Эти физические реакции нужны для того, чтобы справиться с угрозой и выжить. Как только угроза устранена, в работу включается парасимпатическая нервная система и замедляет активацию, чтобы мы снова могли отдохнуть. Это немного напоминает прыжок с парашютом (кстати, название парасимпатической нервной системы легко запомнить по ассоциации с парашютом). Когда вы дергаете кольцо, парашют раскрывается, и вы плавно спускаетесь на землю. После приземления от прилива адреналина у вас могут дрожать руки, но вы уже твердо стоите на ногах. С вами все в порядке.

Самый надежный способ дернуть парасимпатическое кольцо – активировать блуждающий нерв. Это самый большой нерв в нашем теле, и его латинское название nervus vagus как раз и происходит от слова блуждать. Он проходит вниз от ствола головного мозга через брюшную полость и связан почти со всеми важными органами. Этот нерв иннервирует (то есть обеспечивает множеством нервных окончаний) две зоны: заднюю стенку горла, где он выходит из ствола головного мозга и идет вниз, и переднюю часть живота. В этих двух зонах мы можем активировать блуждающий нерв и вызвать в организме парасимпатическую реакцию, то есть успокоиться. Если сделать это в тот момент, когда мозг что-то ошибочно принимает за угрозу, можно прервать реакцию на стресс и вернуться в состояние спокойствия.

Инструмент: диафрагмальное дыхание для стимуляции блуждающего нерва

Поскольку большинство нервных окончаний у блуждающего нерва располагается в зоне желудка, есть очень простой инструмент, с помощью которого можно в любой момент активировать парасимпатическую реакцию, – диафрагмальное дыхание.

Во время стресса мы часто дышим так же, как Гейб на первой сессии: быстро и поверхностно, верхней частью легких, расширяя грудную клетку и задирая плечи. Такой тип дыхания еще называют «верхнереберным», или «ключичным» (потому что поднимаются ключицы). При этом блуждающий нерв не активируется. Чтобы дышать правильно, нужно отследить две вещи: вдыхать нижней частью легких, по направлению к диафрагме, и дышать медленно и размеренно.

Диафрагма – это большая мышца, которая расположена прямо под легкими. Если при дыхании вы направите фокус внимания на мышцы в середине живота, а не на грудь и верхний отдел легких, вы почувствуете, как работают мышцы живота. Диафрагма опускается вниз, освобождая пространство для полного заполнения легких. Когда вы делаете медленный выдох, диафрагма расслабляется и поднимается вверх, помогая вытолкнуть воздух из легких. Как раз так учатся дышать вокалисты, чтобы задействовать весь объем легких и петь с такой мощностью, чтобы слышно было и на галерке. Такой способ дыхания воздействует на блуждающий нерв и запускает с его помощью парасимпатическую реакцию, которая отключает симпатическую нервную систему и приводит тело в состояние спокойствия.

Если при дыхании у вас поднимается и опускается средняя часть живота, а не грудь и плечи, значит, вы задействуете диафрагму. Если у вас не получается направлять вдох в нижнюю часть легких вместо верхней, лягте на спину на пол и согните ноги в коленях. В таком положении вам будет легче направить дыхание в живот. Вот почему я попросила Гейба лечь на пол и подышать: я увидела, что он дышит не диафрагмой, и предложила упражнение для быстрого ощутимого результата. Как только освоите диафрагмальное дыхание в положении лежа, попробуйте проделать то же самое стоя.

Обычно для активации блуждающего нерва нужно от трех до шести медленных, ровных диафрагмальных вдохов и выдохов. Можете попробовать подышать диафрагмой прямо сейчас, выполнив следующие действия.

У боли тысяча немыслимых воплощений, и одно из них – отраженная боль. Это явление, при котором симптом и источник боли не совпадают, то есть боль, которую вы ощущаете в одной части тела, на самом деле исходит откуда-то еще.

Меня всегда завораживало это явление. В отраженной боли есть элемент озорства. Ее сложно объяснить. Она ускользает и от словесного выражения, и от собственного источника. Ее никак не поймать. Однако не стоит поддаваться этому очарованию, поскольку отраженная боль бывает довольно опасна. Самое распространенное ее проявление – когда во время сердечного приступа болят зубы. Пациент идет к стоматологу, полагая, что нужно лишь немножко потерпеть и выложить пачку денег, но избавиться от боли будет относительно просто. К большому удивлению пациента, зубы ему не лечат, а вместо этого увозят на скорой в отделение неотложной помощи.

Отраженная боль – как раз тот случай, когда можно одновременно быть совершенно правым и полностью заблуждаться насчет пережитого опыта. Не совсем верно будет утверждать, что пациент ошибается, когда обращается с зубной болью к стоматологу. У него ведь и правда болят зубы. Но дело в том, что источник боли находится вовсе не там, и потому вылечить его там невозможно.

В большинстве случаев у такой физической боли есть корреляция с тем или иным психологическим явлением. Источником отраженной боли может быть душа. Иногда у нас что-то болит, но причина боли – совсем не там. Как раз это и происходило с Грейс.

У нее проявлялись все классические симптомы травмы. Когда она обратилась за помощью к психиатру через службу помощи у себя на работе, ей диагностировали ПТСР. У нее были постоянные ночные кошмары и навязчивые мысли, ей было трудно сосредоточиться, и она заметила, что стала гораздо сильнее реагировать на испуг. У нее начало ухудшаться самосознание. Такие изменения в восприятии окружающего мира и взаимодействия с ним привели ее к выводу, что она сходит с ума и в ней произошла какая-то глубокая, фундаментальная поломка. Этот вывод чуть не довел ее до нервного срыва. Она испытывала сильнейшее чувство вины за любую, даже незначительную, ошибку на работе, и не спала ночами, перебирая в уме каждую свою оплошность в общении с друзьями. Все свободное время она ходила кругами по комнате, вспоминая свои предыдущие отношения и пытаясь понять, что она сделала не так. Все эти симптомы ее расстраивали и тревожили. Но больше всего огорчало ее то, что она стала избегать рабочих поездок, хотя раньше они ей очень нравились и она находила в них глубокий смысл.

Сам факт того, что у нее проявились эти симптомы, не так уж и удивителен, если знать, чем она занимается. Грейс работала в службе экстренного реагирования, сотрудники которой выезжают в места стихийных бедствий. Она обратилась ко мне потому, что ее психотерапевту не хватало знаний о том, как устроена реакция на травму и как она воздействует на мозг. Для исцеления Грейс нужна была дополнительная поддержка, знания и практические инструменты.

У меня возникло подозрение, что она испытывает отраженную боль, что реакция на травму не является следствием ее работы. Всякий раз, когда она рассказывала о своей работе, даже о самых трудных ее составляющих, у нее горели глаза. На работе она чувствовала себя нужной, она оказывала людям очень важную помощь. Грейс обладала высокой устойчивостью ко всему, что можно наблюдать в местах стихийных бедствий. Похоже, даже встречаясь с опасностью лицом к лицу, она не стала верить в то, что мир – плохое, небезопасное место.

Знания о травмирующих переживаниях, которыми я с ней поделилась, нашли у нее отклик. Однако, когда мы пытались анализировать с их помощью конкретные ситуации из ее рабочей практики, она переставала этот отклик ощущать. Ей по-прежнему снились кошмары, она чересчур сильно реагировала на испуг, и, кроме того, ее стала беспокоить пищеварительная система, что мешало ей работать и общаться с людьми. Практики, которые мы с ней выполняли, были направлены на боль, а не на ее источник.

Как-то раз во время вечерней сессии я перевела беседу на тему отношений, поскольку Грейс пару раз упоминала, что недавно пережила расставание. Каждый раз, когда она об этом говорила, она начинала смеяться и утверждала: «Об этом мне точно не нужно говорить». В тот вечер я спросила, почему.

– Ну, – ответила она, глубоко вздохнув, – просто мне кажется, что вряд ли это так важно. Уж точно не настолько важно, чтобы обсуждать это здесь. Да ради всего святого, мы встречались каких-то два года, это же не брак. Я каждый день слушаю про трагедии людей, которые разрушили им всю жизнь. Вот вчера, например, я общалась с матерью, которая потеряла всех своих четверых сыновей во время нападения террористов, и теперь пытается как-то с этим жить. А тут всего лишь какое-то расставание!

Ее слова прозвучали пренебрежительно, однако выражение лица и язык тела говорили совсем о другом. Когда Грейс рассказывала о работе, то высоко держала голову и глаза ее блестели. Она выглядела увлеченной, энергичной. А когда вспомнила о своем расставании, словно начала скукоживаться. Плечи поникли, а глаза бессмысленно уставились в стол. Она побледнела, а когда наконец снова подняла голову и повторила «всего лишь глупое расставание», у нее навернулись слезы.

Ее работа – это зубная боль. А разрыв отношений – сердечный приступ.

Я начала разговор об уязвимости. Не только о той уязвимости, которую мы ощущаем, когда начинаем с кем-нибудь встречаться или делимся самым сокровенным секретом. А о такой уязвимости, которая, как подземная река, течет подо всей поверхностью нашей жизни.

Быть человеком – отчасти значит быть уязвимым по своей сути и, что еще хуже, с ужасом осознавать эту уязвимость. Эту уязвимость – потенциальную возможность в любой момент и по независящим от нас причинам потерять все, что мы любим и что нам дорого, – мы со временем учимся не замечать. Мы собираем эту бесконечную уязвимость по крупицам, складываем в стеклянный ящик, а затем убираем подальше на дальнюю полку. И это не какое-нибудь деструктивное, неестественное избегание. Это механизм выживания.

Представьте, какой была бы жизнь, если бы вы постоянно помнили о своей уязвимости.

Вы бы просыпались с утра и обнимали любимого человека. И вместо того, чтобы в сонных объятиях насладиться теплом и любовью, вы бы ощущали, как паника сдавливает нам горло – ведь вы помните, что настанет день, когда такой возможности может и не быть, и это может случиться уже завтра. Стоит погрузиться в эти мысли, и вот вам уже трудно подняться с постели. Как только вы вскочите и попытаетесь сбежать от паники, то споткнетесь о кота и вдруг поймете, что ваш любимец в этом мире тоже не навсегда и может запросто его покинуть – когда угодно, в любой момент. Тут вы наклонитесь, чтобы взять его на руки и прижать к груди, и вот вы уже опаздываете на работу – нужно спешить. Вы обожаете свою работу, но тут закрадываются сомнения – что если вы ее потеряете? Что вы будете делать тогда? Почему этот глупый мир так ненадежен? Почему ничто не надежно? Вот вы принимаете душ и думаете о том, как ваша кожа стареет, и о том, что, возможно, здоровье у вас ухудшается и по другим показателям, которых вы просто не замечаете.

Понимаете? Чем больше вы обращаете внимания на то, как уязвимы вы и ваше окружение, тем дальше уноситесь в своем воображении от настоящего момента – который, между прочим, тоже ускользает от вас. Как только вы достанете с дальней полки ящик с бесконечной уязвимостью и откроете его, вам будет трудно снова затолкать ее обратно.

Это одно из безумных противоречий человеческой жизни, с которыми невозможно примириться. Благодаря этому все вокруг превращается в чудо и в то же время в кошмар, в удовольствие и боль одновременно. Тот факт, что мы можем лишиться чего угодно и всего, что нам дорого, в любой момент и по любой причине, – неоспоримая и неизбежная истина человеческого существования. Нам приходится учиться постоянно ее избегать, потому что иначе мы не сможем жить. Понимаете? В боли есть элемент озорства.

Поэтому мы, сами того не зная, прибегаем к копинг-стратегии, задвигаем ящик на дальнюю полку и неосознанно принимаем решение, что большинство вещей в нашей повседневной жизни в общем-то надежны и можно и дальше принимать их как должное. Теперь, когда вы убрали этот ящик с бесконечной уязвимостью подальше, ваша жизнь выглядит так: вы наслаждаетесь сонными объятиями с любимым человеком и считаете само собой разумеющимся, что завтра у вас будет возможность это повторить. Вы спотыкаетесь о кота и принимаете как данность, что он не попадет сегодня под машину. Вы даже позволяете себе разозлиться, что он путается у вас под ногами. Вы практически на автопилоте собираетесь на работу, принимаете душ и даже не задумываетесь о том, что уже опаздываете на пару минут.

Все это вы принимаете как должное, чтобы жить настоящим моментом и испытывать весь спектр эмоций, избегая паники от неминуемой утраты. При этом вы никак не избегаете уязвимости, а лишь получаете возможность жить несмотря на нее. Время от времени она дает о себе знать, и у нас от этого перехватывает дыхание, но по большей части ящик с бесконечной уязвимостью так и остается стоять закрытым на дальней полке.

И так продолжается до тех пор, пока мимо не пронесется какая-нибудь буря и ящик с грохотом не свалится на пол. Глядишь – все вокруг в осколках стекла и уязвимости, и все, на что мы рассчитывали и что принимали как должное, раскрывает свою истинную суть как потенциальная утрата. Чего мы лишимся завтра? Скоро ли и каким образом эта утрата застигнет нас врасплох? О чем бы будем сожалеть, когда поймем, что уже слишком поздно?

Одна из особенностей травматических переживаний, которая и отличает их от прочих симптомов своей разрушительностью, заключается в том, что боль не обязательно сосредотачивается в одном месте. Она отражается во всем. Она меняет значение всей нашей жизни. Нам приходится иметь дело не только с последствиями конкретного травмирующего события, но и с его отголосками и той ужасной истиной, которую оно раскрывает, – о том, что уязвимость в чем-то одном обнажает уязвимость во всем. Эта истина заразна, она быстро распространяется на всю нашу жизнь, окрашивая ее паникой и ужасом. Жизнь может быстро стать невыносимой.

Пока я объясняла все это Грейс, она заплакала. И сквозь слезы начала рассказывать.

– Мы жили вместе. Я раньше никогда ни с кем не жила. Мы хотели купить дом и присматривали варианты. Мы обсуждали, что хотим пожениться, завести детей. Мы вместе сходили посмотреть красивый дом, а спустя неделю он уже уехал в Чикаго к новой девушке. Вроде ничего не случилось. Мы даже не ссорились. Он меня бросил – бросил и все! В один прекрасный день я стою у дома и смотрю, как он уезжает. Я до сих пор не могу этого понять, да и он так мне ничего и не объяснил. Он познакомился с другой девушкой в сети. И все планы, которые мы с ним строили вместе, он воплотит в жизнь не со мной, а с ней.

Этот парень в один момент просто исчез из жизни Грейс, из ее настоящего и из их общего будущего. Уходя, он опрокинул ее ящик с бесконечной уязвимостью, аккуратно убранный на дальнюю полку, и вся ее жизнь превратилась в осколки разбитого стекла и ужаса перед лицом утраты. Что еще хуже, так это то, что Грейс не верила, что это «глупое расставание» может причинить ей такой вред. Она стыдила себя и заставила себя поверить, что никакого разбитого стекла и вовсе нет, хоть и ходила по нему босиком каждый день.

Она потеряла сон, потому что ее разум был занят попытками объяснить эту бессмыслицу. Очевидно, она просто не заметила признаки того, что ее отношения на грани разрыва, а парень вот-вот уйдет. Что еще она упустит из виду, если перестанет ходить кругами по комнате? Она потеряла аппетит, поскольку на каком-то подсознательном уровне знала, что, если поест, то продолжит жить, а будущее казалось совершенно невозможным и непригодным для жизни. Она не могла никуда поехать, поскольку у нее уже не осталось ни одной нетронутой части жизни, в которую можно было бы вернуться. Даже рабочая поездка почему-то стала представлять смутную опасность. Что случится с домом, пока ее не будет? Что может случиться с ней самой?

Очень трудно идти вперед по жизни, где все внезапно потеряло смысл.

Важно не только само травмирующее событие, но и его значение. У Грейс на пути к исцелению стоял не только травматический опыт, но и, в значительной степени, самоосуждение. Она стыдилась того, что ее так расстраивает это расставание, и этот стыд, словно огромный валун, преграждал ей дорогу. Самоосуждение и стыд родились не в вакууме, они подпитывались общественным мнением и суждением и стали возможны благодаря им.

Вместо того, чтобы прислушаться к своей отраженной боли и поработать с ее источником, Грейс осуждала себя за эту боль. Основываясь на глубоко несовершенном общественном восприятии травмы, она решила, что эта утрата вообще не стоит внимания. Она не могла позволить себе роскошь переживать утрату, поскольку «это глупое расставание», «встречались каких-то два года», «бывают травмы и посерьезнее. Я каждый день наблюдаю трагедии».

Я сказала ей три очень важные вещи.

Как и большинство формулировок касательно травматических переживаний, различие между маленькой травмой и большой, или травмой с большой буквы «Т», ввел настоящий клинический специалист. Это имеет реальную цель, которая давно и бесповоротно неактуальна.

В 1987 году Франсин Шапиро разработала метод десенсибилизации и переработки движением глаз (ДПДГ, или EMDR). Тогда в клинической практике различий между типами травматических переживаний не проводилось. В Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам травматический стрессор определяется как любое переживание, которое «в общем выходит за рамки нормального человеческого опыта и вызвало бы почти у любого человека значительные симптомы расстройства».[25] Главной особенностью травмирующего переживания считалась его уникальность – тот факт, что оно выходит за рамки нормальной жизни.

Шапиро обнаружила, что техника ДПДГ, о которой я расскажу подробнее чуть ниже, служит полезным инструментом для людей, переживших события, которые «в общем выходят за рамки нормального человеческого опыта». Она помогала им восстановиться после аномалий, исказивших их восприятие мира. Однако у нее родилось подозрение, что протокол ДПДГ поможет и при переживаниях, вызывающих у многих людей значительный стресс и при этом не выходящих за рамки нормального человеческого опыта. Например, детские унижения и разочарования не получают клинического признания как травмирующие события, поскольку, к сожалению, они полностью подпадают под определение нормального человеческого опыта. Однако они могут привести к «сопоставимым с травмой длительным негативным последствиям», нарушить самосознание человека и его доверие к окружающему миру. Шапиро обнаружила, что последствия таких более банальных на первый взгляд травм можно сгладить при помощи ДПДГ, даже если природа стрессора не квалифицируется как травматическая с клинической точки зрения. Если метод ДПДГ будет применяться исключительно для работы со стрессовыми событиями, которые клинически классифицируются как травмирующие, то люди, испытывающие подобные симптомы по другим причинам, останутся без лечения.

Чтобы как-то легитимизировать переживания, которые в сфере изучения травмы не считались травмирующими, и при этом не бросать вызов Диагностическому руководству и всему психиатрическому сообществу, стоящему за ним, Шапиро ввела термин «маленькие травмирующие события». Она не пыталась провести иерархическое различие между двумя типами травмирующих событий. Напротив – она утверждала, что эти два типа событий практически идентичны с нейробиологической точки зрения, и потому негативные последствия обоих типов можно успешно лечить при помощи ДПДГ.

Когда Шапиро проводила это различие между маленькими и большими травмирующими событиями, она лишь пыталась уравнять шансы – избавиться от части общественных суждений, чтобы разработанный ей метод можно было использовать везде, где он может принести пользу. То, что понятия большой и маленькой травмы происходят из вполне научного источника, вовсе не означает, что их использование по-прежнему научно обосновано. Из-за нашей любви к категоризации, проведению различий и построению иерархий эти термины стали применяться для того, чтобы вызвать у нас чувство стыда.

Неясно, каким образом эти вполне обоснованные термины, созданные для определенных целей, стали заимствоваться и искажаться. Я часто слышу фразы «травма с маленькой буквы „т“ и травма с большой буквы „т“». Их никогда не используют для того, чтобы прибавить веса чьему бы то ни было переживанию. Как правило, люди называют свои собственные переживания «травмой с маленькой буквы „т“», чтобы уверить собеседника в том, что им известно, что бывают у людей события и похуже. А кто-то называет свое переживание «травмой с большой буквы „т“», чтобы подчеркнуть его обоснованность в отличие от переживаний партнера, которому досталась всего лишь «травма с маленькой буквы „т“».

То, как люди воспринимают это различие, раскрывает гораздо более серьезную проблему – а именно проблему клинического определения травмы. Специалисты пытаются дать травме определение, отталкиваясь от типа события, которое произошло с человеком, а не от того, как человек это переживает. Из-за этого изучение травмирующего переживания начинается с предубеждения. Когда у человека проявляются симптомы отложенной реакции на травму, но при этом стрессор, воздействию которого он подвергся (например, издевательства на работе), не подходит под определение травмирующего события, то мы не ставим под сомнение определение. Мы начинаем сомневаться в самом человеке и его симптомах. Если стрессор не подходит под наше определение, значит, эти симптомы – следствие его собственной слабости, патологии или недостаточной стрессоустойчивости.

Такое различие представляет проблему не только при работе с событиями, которые не считаются травмирующими по определению, но и при работе с событиями, которые таковыми считаются согласно руководству. Двое солдат, которых отправили на одну и ту же миссию, могут переживать это событие совершенно по-разному. Например, один возвращается домой и годами страдает от ПТСР, а второй успешно интегрирует пережитый опыт и быстро возвращается к нормальной жизни. Здесь мы могли бы начать обвинять того, кто страдает от ПТСР, сравнивая его с товарищем: «А вот у него, похоже, все в порядке. Есть ли у вас еще какие-либо проблемы, связанные с тревогой? Нет? Хм-м-м. А может, это так называемое ПТСР служит вам оправданием, чтобы чего-то не делать?» Еще мы могли бы начать обвинять того, кто не страдает от симптомов, усомнившись в том, что у него и правда все в порядке: «Среди солдат, которых отправили в этот район Афганистана, очень распространена психологическая травма. Многие ваши сослуживцы страдают от серьезных последствий. Вы точно не пытаетесь утопить свою боль в бутылке?» Когда мы начинаем изучать историю пациента с предубеждением, это уже не настоящее изучение.

Важно осознавать, насколько глубоко лексика, которую мы используем, формирует наш внутренний опыт. Как раз это одна из причин, почему Грейс так долго не могла распознать у себя реакцию на травму. Вот почему ей несколько месяцев подряд снились одни и те же кошмары, вот почему у нее пропал аппетит. Вот почему как-то раз по дороге на работу ее вырвало в мусорный бак прямо в метро. Вот почему она несколько недель подряд подумывала уйти с любимой работы, поскольку считала, что именно из-за работы страдает от этих симптомов.

Как только мы начинаем сравнивать свои травмирующие переживания с чужими, как только начинаем создавать иерархии и категории, мы причиняем себе больше вреда, чем пользы. Ведь реакция на травму происходит в миндалевидном теле – области мозга, недостаточно развитой для того, чтобы различать травмы с большой буквы «т» и травмы с маленькой буквы «т». Миндалевидное тело слишком примитивно и даже не знает алфавит. Ему известно лишь то, что угроза есть угроза, а травма есть травма. Пытаться заставить его отличать большую травму от маленькой – все равно что просить детектор дыма на кухне различать дым от подгоревшего бекона и от настоящего пожара. Так не получится.

Вопрос не в том, считает ли кто-то другой ваши переживания травмирующими, а в том, являются ли они травмирующими для вас. Если сомневаетесь, взгляните на все, что вам дорого и что вы принимаете как должное. Все цело? Получается ли у вас полностью осознавать, насколько мы бесконечно уязвимы, и, держась от этого осознания на расстоянии вытянутой руки, жить в настоящем моменте? Или ящик с бесконечной уязвимостью упал с дальней полки и разбился вдребезги, засыпав вашу жизнь осколками стекла и беспросветным ужасом?

И этот вопрос – лишь начало. Для Грейс осознание того, что она испытывает отраженную боль – что реакцию на травму вызывает событие, которое стало для нее травмирующим, а не которое сочли бы потенциально травмирующим другие люди, – было лишь началом пути. Теперь, когда мы обнаружили источник боли, нужно было понять, что с этим делать.

Зачастую, чтобы снова убрать ящик с уязвимостью на дальнюю полку, нам приходится напоминать своему несчастному телу, что жизнь в постоянном страхе никак не способствует нашему выживанию. Для этого нужно перенастроить нервную систему.

Большинство разрушительных симптомов реакции на травму формируются в памяти. Как вы, возможно, помните из главы 3, система сигнализации в мозге кодирует определенные фрагменты переживания, вызвавшего эмоциональную перегрузку, как потенциальную угрозу. Когда что-то внутри нас или в окружающей среде заставляет нас вспомнить один такой фрагмент или несколько, система сигнализации срабатывает, и нервная система активизируется.

Эта реакция может представлять проблему во многих отношениях. Одно из них заключается в том, что нельзя просто убрать ящик с уязвимостью на дальнюю полку и пойти дальше наслаждаться жизнью. Когда система реагирования на стресс постоянно перегружена, мы начинаем повсюду видеть потенциальную опасность и совершенно упускаем из виду то, что происходит в настоящий момент. Мы зацикливаемся на бесконечной уязвимости, потенциальных потерях, потенциальной боли и потенциальном ужасе. Этот ужас лишает нас настоящего, смешивая воедино проблемы из прошлого и страхи за будущее, которые, словно метастазы, распространяются из миндалевидного тела на всю нашу жизнь.

Чтобы исцелиться от травмы и избавиться от этого восприятия, потребуется реорганизация и повторная каталогизация воспоминаний. Кратко повторим то, о чем уже говорили. В каждом файле с воспоминаниями в долговременной памяти есть три элемента: связное повествование о событии, эмоциональное наполнение этого события и одна или более меток, указывающих на то, что это событие для нас значит. Когда файл целостный и хорошо интегрирован, его можно найти, когда нужно, просмотреть содержимое и убрать на место – и все это с относительной легкостью.

Например, если я спрошу про день вашей свадьбы, вы, возможно, начнете рассказ с эмоционального содержания, например: «Какой это был замечательный день и какой волнительный!». Когда вы возвращаетесь к эмоциональному наполнению, вы, вероятно, снова переживаете некоторые из тех эмоций, потому что именно так этот тип воспоминаний и устроен. Рассказывая о свадьбе, вы улыбаетесь и ощущаете тепло в груди. Затем вы, вероятно, перейдете к повествовательной части, расскажете мне об основных событиях того дня в хронологическом порядке, о том, как все планировали, как смеялись с подружками, пока вам делали макияж, как делали глупые фотографии. Возможно, вам придет в голову какая-нибудь смешная история из того дня, которую вы долго не вспоминали, и вы рассмеетесь. Спустя минуту вы, может быть, расскажете, как кто-то из гостей произнес очень трогательный тост, но теперь этот гость, к сожалению, уже умер.

В любой момент, если какое-нибудь новое событие потребует вашего внимания, вы сможете отложить этот файл и отвлечься на событие. К примеру, если, пока мы с вами разговариваем, в комнату войдет ваш ребенок и попросит что-нибудь перекусить, вы легко переключитесь на эту задачу. Вы поговорите с ним о том, чего ему хочется, все приготовите, покормите его и отправите играть в свою комнату. Это признак того, что воспоминание хорошо интегрировано: вы можете работать с ним, а затем снова убирать на место, когда нужно.

Еще один признак интегрированного воспоминания – набор меток или ярлыков, в которых содержится значение данного события в нашей жизни. Если я спрошу у вас, что воспоминания об этом дне для вас значат, вы можете назвать такие метки: лучший день в моей жизни, начало долгого совместного пути, самое лучшее решение. Это и есть метки, или ярлыки, на файле с воспоминанием. То, что это воспоминание для нас значит, столь же важно, как и само содержимое файла. С течением времени файлы могут меняться. Если ваш брак внезапно развалится, вы, вероятно, прикрепите к файлу другие метки: самое наивное решение в моей жизни, начало конца, нужно было поступить иначе.

Большинство наших воспоминаний как раз примерно так и выглядят, и большинство наших воспоминаний более или менее интегрированы. Одна из ключевых особенностей травматических воспоминаний состоит в том, что они устроены по-другому и не интегрированы. Это представляет проблему не только для самих воспоминаний, аккуратных файлов и полочек в картотеке мозга, но и для всей нервной системы, поскольку фрагменты воспоминаний, рваные и наскоро запиханные куда попало, система сигнализации воспринимает как угрозу.

А, как мы знаем, когда мозг распознает угрозу, активируется система реагирования на стресс. Эта система меняет приоритеты, и, отнимая энергию у нормальных процессов в организме, направляет ее на борьбу с угрозой, чтобы у вас было больше шансов эффективно с ней справиться и остаться в живых. Такая реакция оправдана, когда за вами гонится волк или когда в доме среди ночи срабатывает пожарная сигнализация, потому что в неисправной проводке на кухне пробежала искра и она задымилась. Однако совсем не здорово, если мозг таким образом реагирует на что-нибудь безобидное, поскольку он извлекает из памяти поломанный файл с воспоминанием и все связанные с ним разрушительные эмоции и реакции, пока вы, например, сидите на работе.

Такая реакция тоже происходит по очень веской причине и говорит о том, что система сигнализации работает. То, что пожарная сигнализация включается каждый раз, когда вы жарите бекон, вовсе не значит, что она не работает. Но, когда она срабатывает при безобидных раздражителях, это говорит о том, что она стала сверхчувствительной и, вероятно, нуждается в повторной калибровке. Один из способов, которыми можно откалибровать систему реагирования на стресс, – помешать ей менять приоритеты физических функций, когда мозг обнаруживает угрозу.

Когда миндалевидное тело запускает в мозге систему сигнализации, кровоток и электрическая активность отходят от префронтальной коры (она отвечает за многие процессы, но важнейшие из них – рациональное мышление и рабочая, или оперативная, память) и гиппокампа (старой доброй картотеки). Это может представлять серьезную проблему, когда вы пытаетесь извлечь из памяти травматическое воспоминание, чтобы рационально его осмыслить, сменить метки и изменить порядок повествования. Когда срабатывает система сигнализации, вы уже не можете работать с повествованием, поскольку попадаете в бесконечный цикл повторной реакции на травму. Работа вашей системы основана на предположении, что вы снова находитесь в явной и реальной опасности.

Когда в структурах мозга, необходимых нам для работы с травмирующим воспоминанием, недостаточный приток крови и электрическая активность, нам нужно искусственно вмешаться в процесс и перенаправить кровоток и электрическую активность в другие части мозга (а именно в префронтальную кору и гиппокамп). Благодаря этому система реагирования на стресс замедлит работу, а в теле спадет возбуждение и наступит спокойствие. Когда мы регулируем систему сознательно, задействуя верхние области мозга, и влияем на ощущения в теле вплоть до кончиков пальцев, мы прибегаем к регуляции сверху вниз.

Регуляция сверху вниз – одна из причин, почему метод ДПДГ эффективен в работе с травматическими воспоминаниями. Специалист начинает сеанс ДПДГ с того, чтобы задействовать вашу рабочую память (за которую отвечает префронтальная кора). Для этого он дает вам задание, требующее концентрации и зрительной обработки. Задания бывают разные, но обычно нужно проследить глазами за лучом света или движущимся объектом перед собой. Пока рабочая память активна, а в префронтальной коре сильный кровоток и электрическая активность, можно обратиться к травмирующему воспоминанию и вместе со специалистом начать работать с неупорядоченным файлом. Когда система сигнализации сработает, а это точно произойдет, префронтальная кора сможет вмешаться и при помощи рационального мышления определить, что угроза не актуальна. Со временем мозг со все большей вероятностью будет распознавать содержимое файла как нейтральное и не представляющее угрозы, а вы сможете проделать необходимую работу по интеграции воспоминания.

Важно понимать, что эмоциональное наполнение файла в этом процессе никуда не денется. И ничто его оттуда не удалит. Однако с помощью этого процесса можно влиять на интенсивность переживаемых эмоций, поскольку мозг уже не будет думать, что содержимое файла грозит вам гибелью. Травмирующие воспоминания никогда не превратятся в счастливые или нейтральные. В них по-прежнему останется эмоциональное наполнение, и оно сможет вызывать у вас слезы и беспокойство на пару минут. Разница в том, что они больше не будут отнимать у вас весь день. Вы сможете воспринимать травмирующее переживание как одно из событий в своей жизни – как и все остальные события – и в вашей власти будет придать ему то или иное значение.

Если ваша цель в исцелении от травмы состоит в том, чтобы вовсе перестать что-либо чувствовать, вы обрекаете себя на провал. Если я начну рассказывать вам о том, как умер мой отец, я, скорее всего, расплачусь. Я почувствую, как по моим легким разливается холодное серое горе. У этого воспоминания по-прежнему есть эмоциональное наполнение, но оно уже давно не заставляет меня просыпаться в панике среди ночи.

Грейс прошла ДПДГ и рассказала о том дне, когда от нее ушел парень. Она поведала обо всем, что потеряла из-за расставания, и о том, что теперь чувствует себя бесконечно уязвимой, и не проходит ни минуты, чтобы она об этом не переживала. Со временем ей перестали сниться кошмары. Она снова могла спокойно есть, работать и даже ходить на свидания. Она по-прежнему иногда думает о бесконечной уязвимости, но в основном новенький крепкий ящик стоит себе спокойно на дальней полке.

Когда мы расцениваем реакцию на травму как признак слабости и дисфункции, мы также часто полагаем, что отложенные проявления травмы – будь то диагностированное ПТСР или просто постоянные симптомы, отнимающие у нас жизнь, – говорят о том, что в нас есть какая-то поломка, которую невозможно починить. Мы полагаем, что травмирующее событие и реакция на травму изменили нас как личность и что теперь мы навсегда останемся такими и никогда не исцелимся. Я знаю, о чем говорю, потому что сама долго верила в подобное на основании собственного опыта.

И это чушь собачья.

Травматические симптомы – результат того, что адаптивные системы, заложенные в нас природой, со временем теряют адаптивность. Система сигнализации адаптируется к ситуации и срабатывает в нужный момент, но потом клинит и начинает срабатывать без повода. Однако тот факт, что наши системы довольно гибки и поддаются воздействию, говорит о том, что в наших силах повлиять на их работу, хоть это и сложно. Позвольте мне привести вам пример.

Поскольку я преподаю в университете и занимаюсь психическим здоровьем, моя работа всегда нужна, поэтому во время пандемии я продолжала работать. Однако локдаун[26] сильно повлиял на то, как я провожу свободное время. Помню, как сидела дома в субботу днем в марте 2020 года, когда для борьбы с коронавирусом только ввели первый локдаун. Я тревожилась словно птенчик, и ничто из того, чем я обычно занимаюсь во время стресса, не было доступно. Магазины и кофейни закрылись. Студии йоги и тренажерные залы закрылись. Даже туристические тропы и парки в нашем районе закрылись.

«Что ж, – подумала я, – лихорадочно озираясь по сторонам и думая, чем бы себя занять, – у меня ничего не получится».

Мне нужно было не просто занять себя чем-нибудь, но и хоть как-то порадовать. Поэтому я зашла в онлайн-магазин и заказала себе цветные карандаши, раскраску и конфеты. Локдаун все продолжался, а раскраску сменили пяльцы и нитки для вышивания, затем швейная машинка, боксерская груша и перчатки. Я работала, писала, смотрела все подряд на Netflix и Hulu[27], скачала TikTok[28], пекла печенье, переслушала все подкасты в мире и увлеченно бралась то за одно, то за другое хобби. Если бы не локдаун, большинство из них я бы так никогда и не попробовала, а ко многим я возвращаюсь до сих пор.

Конечно, не каждый мог похвастаться роскошью, да и энергией, достаточной для того, чтобы присматривать товары для хобби, однако те, у кого была такая возможность, жадно скупали все подряд. В совокупности мы испекли столько домашнего хлеба, что в магазинах закончились дрожжи. Мы сажали розы и овощи, осваивали языки и музыкальные инструменты, ходили пешком и поднимались в горы, покупали велосипеды, занимались кроссфитом и интервальными тренировками прямо у себя во дворе. Там же мы учились танцевать сальсу. Мы рисовали акварелью и лепили из глины, а еще собирали гигантские пазлы на полу в гостиной.

Кто-то даже в качестве хобби занялся осуждением чужих хобби. Мы строчили аналитические статьи о том, что выпечка хлеба – очередное отвратительное доказательство наших привилегий, а танцы – культурная апроприация. Мы публиковали в соцсетях посты о том, что сложные пазлы без рисунка, состоящие из одних только цветов, дискриминируют людей с дальтонизмом – как мы посмели! Сначала злились и за злостью упускали суть, а затем писали какую-нибудь статью на Medium[29] о том, что это тоже неплохое хобби. Когда мы начинаем стыдить друг друга и самих себя, то упускаем из виду невероятное чудо – нашу естественную реакцию на перегрузку и порой блестящие копинг-инструменты, которыми мы неосознанно пользуемся, не подозревая, как сильно мы в них нуждаемся и почему они так эффективны.

Каждое такое увлечение – особенно если оно новое и незнакомое – заставляет включаться рабочую память. Когда нам угрожает опасность, намеренное включение этой области мозга – не требующее немедленных действий – помогает вернуть мозг в состояние относительного гомеостаза. Кроме того, многие занятия помогают завершить цикл стресса, когда мы просыпаемся с утра и сразу читаем душераздирающие заголовки о том, сколько еще человек погибло сегодня и сколько еще новых разновидностей у вируса, о политических беспорядках, очередной стрельбе и экономическом спаде.

А знаете, что самое классное? Мы все старались заниматься очень похожими вещами, когда переживали беспрецедентный стресс и травму, даже не осознавая, почему мы это делаем. Мы поступали так потому, что для нас это естественно.

Мы часто прибегаем к копинг-механизмам, которые возникают из необходимости и в итоге наносят вред, – например, к алкоголю и другим веществам, которые помогают заглушить эмоции. Нездоровые копинг-механизмы, конечно, заслуживают отдельного обсуждения, особенно когда мы переживаем опиоидную эпидемию, унесшую жизни чуть ли не целого поколения. Если бы мы только могли простить себя за разрушительное нездоровое поведение, к которому прибегали во время эмоциональных перегрузок, гораздо большему числу людей удалось бы исцелиться.

А если бы мы меньше осуждали и стыдили себя и других, взяв на себя обязательство умножать свет, а не тьму, не прибегая к осуждению и стыду, то мы бы гораздо лучше понимали, где настоящий источник боли. Чем больше людей знают о том, что сердечный приступ иногда притворяется больными зубами, тем меньше людей умирали бы по ошибке от остановки сердца. И чем больше людей знают, что психологическую травму вызывает не событие, а переживание этого события, тем выше вероятность исцелиться от травмирующего опыта.

Инструмент: тетрис

Если, узнав о методе ДПДГ, вы сразу начали искать специалиста, дерзайте. Этот метод научно обоснован и хорошо себя зарекомендовал, а кроме того, у него почти нет побочных эффектов. Нужно отметить, что я рекомендую вам добавить в список инструментов олдскульную видеоигру «Тетрис» как раз потому, что хорошо знакома с теорией, лежащей в основе ДПДГ.

Да, вы все правильно поняли: играть в «Тетрис» на телефоне – это терапевтический инструмент.

Несколько исследований подтвердили эффективность использования «Тетриса» в качестве дополнительного инструмента для лечения ПТСР. Игра помогает облегчить навязчивые мысли и воспоминания, предотвратить потенциальное развитие ПТСР после травмирующего события и даже увеличить объем гиппокампа у людей, страдающих ПТСР. Исследования показывают, что, если играть в «Тетрис» 20–60 минут в день, общий уровень тревожности снижается.[30]

Можно играть в любое время, когда ощущаете тревогу или активацию защитной системы в неподходящий момент – то есть когда реальной угрозы нет, или когда вам ничего не угрожает непосредственно, а тело считает, что угрожает (например, когда вы читаете новости и узнаете о реальных угрозах, на которые вы никак не можете повлиять). Игра помогает в таких ситуациях по той же причине, что и метод ДПДГ: она задействует зрительную систему и способность к пространственной визуализации, за которые отвечает префронтальная кора, куда из системы сигнализации перенаправляются кровоток и электрическая активность. Так система сигнализации успешно отключается, и поступает сигнал, что предполагаемая угроза вызвала ложную тревогу. Со временем система перенастраивается – становится менее чувствительной – и учится включаться только при реальной угрозе и быстрее отключаться, когда тревога ложная. Тревога упаковывается в ящик и отправляется на дальнюю полку.

Подойдет и любая другая деятельность, оказывающая нагрузку на префронтальную кору. Нужно лишь помнить о том, что и как вам нужно задействовать. Листать ленту в соцсетях тоже полезно для активации префронтальной коры, но только если вы не начинаете сравнивать себя с другими людьми, теряя уверенность в себе. И не следите за бывшими, перебирая в памяти моменты, когда вам было плохо или вас отвергали. И не участвуете в холиварах[31] с людьми, чьи политические убеждения не совпадают с вашими. И не отвечаете на сообщения коллег и друзей из чувства долга или вины. Когда я хочу с помощью соцсетей активировать префронтальную кору, я смотрю на каких-нибудь миленьких кроликов в Instagram[32]. Или на козлят.

В общем, отслеживайте, какие чувства вызывает у вас та или иная активность, и ориентируйтесь на эти ощущения. Если из-за какого-то занятия вы злитесь, расстраиваетесь или нервничаете, значит, вы задействуете миндалевидное тело, и оно отнимает ресурсы у префронтальной коры. Если же оно вызывает умиротворение и требует сосредоточенности, значит, работает префронтальная кора, забирая ресурсы у миндалевидного тела.

С тех пор, как я включила таймер в начале сессии, Макс говорила не умолкая. Прошло двадцать две минуты, а она все не останавливалась – ни для обмена любезностями, ни чтобы просто перевести дух, ни чтобы получить обратную связь или задать вопрос.

– И последнее, чего я еще не рассказала, – это что я беременна. Беременна! Правда, я уже записалась на прием, потому что ребенка я, конечно, не оставлю. Знаете, я все время думаю о песочных часах. Каждый раз, как закрываю глаза, я вижу песочные часы. Вот только песок сыпется не медленно и размеренно – он стремительно бежит вниз. Все быстрее и быстрее. И быстрее. В общем, мне просто нужен кто-то, кому я могу обо всем рассказать, понимаете? Может, хоть так песок станет сыпаться медленнее. Я никогда никому не рассказываю вообще все. Это слишком. Это слишком тяжелая ноша. Тяжелая даже для меня. Разве ее сможет вынести кто-то еще? Но время бежит, и я ничего не успеваю, ничего не понимаю. Ни в чем нет никакого смысла. Так вот… что скажете, вы сможете мне помочь?

У меня ощущение, будто Макс только что швырнула мне в руки огромный спутанный клубок пряжи и сказала: «Вот, это моя жизнь. Если сейчас же все не распутаем, то я так больше не смогу. Помогите!» Я почти уверена, что даже не все сюжетные линии отследила. Было что-то о переезде, о скандале на работе, о ссоре с матерью, из-за которой они больше не общаются, у нее умер друг, она развелась и забеременела. Все это обрушилось на меня так быстро, что напоминало целый телесериал, где события развиваются стремительно и иррационально.

Почему-то, пока она все это рассказывала, мое воображение зацепилось за образ песочных часов.

– Вам может показаться, что это не имеет никакого отношения к делу, но я хочу на минутку кое-куда с вами перенестись, – говорю я ей. – Мы составим план и во всем разберемся, но сначала я расскажу вам о рисовании опилками.

– Опилками? – Макс удивилась и, похоже, мое предложение вызвало у нее некоторое раздражение.

– Знаю-знаю. Студенты мне уже говорили, что иногда я предлагаю самые далекие от темы вещи, какие только можно себе представить. Но потом вы поймете, зачем все это, обещаю. Каждый год, в июне, в Италии проходят фестивали «Инфьората». Всю ночь художники выкладывают на улицах рисунки из цветных опилок (раньше выкладывали из живых цветов, но теперь большинство рисунков из опилок). У них в распоряжении сита, фильтры, трафареты и кисти. Рисунки получаются такие красочные, даже словами не описать. Они яркие, замысловатые, просто невероятные! И все это прямо посреди улицы. Мастера работают всю ночь, и можно ходить по улицам и наблюдать за процессом. Кафе тоже не закрываются. Никто не ложится спать. А утром, как только восходит солнце и рисунки закончены, прямо по ним проходит толпа людей, и тщательно уложенные опилки разлетаются в разные стороны. И в один миг вся эта кропотливо созданная красота исчезает. Пшик! Я все время думаю об этих рисунках из опилок, потому что очень часто именно такой вижу свою жизнь – яркой, захватывающей и в то же время хрупкой, эфемерной. Иногда от этого я испытываю благодарность и восторг, а иногда разочарование и горе. Трудно не замечать, что что-то вот-вот исчезнет, понимаете?

Пока я это рассказываю, Макс откидывается на спинку кресла. Плечи у нее расслабляются. Она наконец-то переводит дух. Но стоит мне договорить до вопросительного знака, как она снова подается вперед и начинает тараторить. К ней возвращается нервозность, она словно куда-то спешит.

– Да! Знаю. Правда, знаю. Все именно так. Вот только мне кажется, что свой рисунок я вовремя закончить не успею. Как будто бы люди уже начинают на него наступать, а я кричу: «Нет! Подождите! Еще несколько минут, я еще не во всем разобралась! Ну почему утро наступило так быстро!»

Мне хорошо известно, о чем она говорит. У Макс сразу несколько проблем, на первый взгляд вообще не связанных друг с другом, но я готова поспорить, что основная причина расстройства – смерть друга. Бьюсь об заклад, что эта утрата свалилась на Макс непосильной ношей, а остальные неприятности ее лишь добивают, нападая исподтишка и нанося мелкие удары по всему телу.

Знаете, когда в боевиках что-нибудь взрывается, и главный герой летит на землю спиной вперед, а потом звуки приглушаются, у него стоит звон в ушах, а изображение плывет? Вот так же и у Макс. Только она застряла в этом состоянии надолго. И фильм продолжается без нее, а она еще не вернулась в собственное тело. Травма утраты запустила эту цепочку реакций, и вдруг все потеряло смысл.

У каждого из нас в жизни будут утраты. Проживание утраты – неотъемлемая часть человеческого существования. Иногда у нас есть время подготовиться к потере близкого человека. Бывает, пожилые бабушки и дедушки умирают после продолжительной болезни, и мы успеваем с ними попрощаться. Нам очень грустно, но они обретают покой, и мы готовы с этим мириться. Однако иногда о предстоящей утрате нельзя узнать заранее. Она случается внезапно. Она болезненна. Несправедлива. Немыслима. Не успеваем мы повзрослеть, как у некоторых из нас уже набирается целый список таких утрат. Однако тот факт, что мы переживаем их постоянно, никак не облегчает их тяжесть для нас.

Когда я училась в аспирантуре, скоропостижно скончалась моя близкая подруга. Я узнала об этом по дороге в университет, и профессор нашел меня на полу перед дверью в аудиторию, где я так и застыла с открытым ртом, бледная как мел. Он отправил меня домой и пообещал прислать конспект лекции. Я кивнула и начала собирать вещи. Перед тем, как вернуться в аудиторию, он велел мне прочитать эссе Ральфа Эмерсона «Опыт» (Experience).

– Просто поверь. Это поможет, – сказал он. – Можешь даже презентацию по нему сделать на следующей неделе. Так я проверю, что ты его прочитала.

В состоянии шока и с красными заплаканными глазами я каким-то чудом добралась до дома, по пути сотрясаясь всем телом от потрясения. Все, о чем я могла думать, это хохот моей подруги – задорный, легкий, заразительный. Я больше никогда его не услышу. Мне показалось, что даже воспоминания о ее смехе ускользают от меня. Задорный, легкий… Стоп, а какой еще? От потрясения у меня кружилась голова. Я уселась за кухонный столик и открыла список произведений Эмерсона.

Эмерсон известен тем, что докопаться до сути его текстов очень трудно, и это эссе не исключение. Оно начинается так: «Где мы находимся? В череде событий, где ни начало, ни конец нам не известны, и нам кажется, что их нет вовсе.

Вот мы очнулись и оказались на лестнице. Внизу ступеньки, и вроде мы по ним поднялись, а вверх уходят еще ступеньки, которые тянутся так высоко, что скрываются из виду».[34] Я прочитала это эссе один раз, два, и пять, и семь, и, похоже, так и застряла на этих строчках. Видимо, профессор решил, что эссе поможет мне осознать утрату подруги, но оно показалось мне пустым, холодным, жутким. Когда я его читала, я так и представляла, будто стою на этой лестнице и не понимаю, как я здесь оказалась, откуда я иду и куда. Мне не хватало контекста. Я никак не могла понять, о чем говорит Эмерсон, и подумала, что было бы неплохо выяснить, почему он это написал. Поэтому я начала читать его дневники.

Запись от 28 января 1842 года: «Вчера вечером, в пятнадцать минут девятого, мой малыш Уолдо ушел из жизни».[35] Это единственная запись на странице, остальное пространство пустое. У меня даже дыхание перехватило.

Вот и контекст: утрата. Уолдо, сын Эмерсона, умер в пять лет от скарлатины. Тот самый Уолдо, которого он называл «мой малыш». Тот самый Уолдо, о котором Эмерсон писал: «Я видел, как бедняжка подошел к кустику фиалок в лесу, опустился на колени, вдохнул их аромат, поцеловал их и ушел, так и не сорвав».[36] Тот самый Уолдо, который «испустил свой последний невинный вздох, словно птичка».[37]

Эмерсон писал скорбь. Он не просто писал о скорби, он писал скорбь.

И тут фрагменты эссе ожили и начали обретать смысл. В одной непростой фразе, которая долго крутилась у меня в голове, Эмерсон замечает, что самая неприятная часть человеческого бытия – это «эфемерность и непостоянство всего сущего, из-за чего все, что нам сильнее прочего хочется удержать, то и дело от нас ускользает, словно песок просыпается сквозь пальцы».[38] Когда я рассмотрела этот отрывок через призму горя, смысл стал понятнее: самое прискорбное в человеческом существовании – пытаться что-то удержать, хоть оно и ускользает у нас из рук. Мы созданы для того, чтобы пытаться хоть что-то удержать, а мир все ускользает и ускользает от нас.

Ох.

Эта фраза напомнила мне прекрасную строчку из «Экзаменов по эмпатии» писательницы Лесли Джеймисон: «Корневая система утраты радиально и ризоматически[39] разрастается по всей почве моей жизни».[40] Она описывает свое собственное восприятие, однако оно верно для нас всех. Все мы опираемся на корневую систему утрат. И если верно, что других людей нам никогда не удержать, то верно также и то, что им не удержать нас. Когда мы кого-то теряем, нас тоже теряют. Неудивительно, что Макс заговорила о песочных часах. Неудивительно, что песок, как ей кажется, сыплется слишком быстро.

Хоть это и звучит противоречиво, но именно корневая система утрат определяет нашу связь друг с другом и делает ее возможной.

Профессор дал мне это задание, потому что увидел, что я очнулась на той самой лестнице из эссе Эмерсона, и хотел, чтобы я знала, что я не одинока. Я и должна была там оказаться. И мое горе разделяют все – мы все всегда проходим через это.

За пять или шесть сессий Макс начала замедляться и постепенно рассказала мне о том, что произошло. Другом, которого она потеряла, она очень дорожила. Его звали Пол, и они подружились еще в четвертом классе. В их отношениях с самого начала присутствовала некоторая драма. Спустя год после того, как они познакомились и стали лучшими друзьями, семья Пола переехала. Макс очень горевала. Она писала о нем в своем розовом дневничке с замочком. О том, что она, наверное, его любит. О том, как она злится на его отца за то, что тот получил работу в другом штате. О том, что она никогда не переживет эту утрату и никого больше не полюбит так сильно. Вопреки всем ожиданиям, два года спустя Пол вернулся.

– Вы когда-нибудь про такое слышали? – спросила Макс. Она подалась вперед, чтобы подчеркнуть, что так не бывает, а я вижу перед собой шестиклассницу, которая задает тот же вопрос маме за ужином.

Я отвечаю про себя: нет, никогда. Я сотню раз слышала истории о том, как люди находят друг друга спустя много лет, приезжают на встречу выпускников спустя два развода и с пятью детьми, или, уже овдовев, находят друг друга в соцсетях. Но я ни разу не слышала, чтобы через два года после переезда ребенок вернулся туда, где живет его лучший друг.

Они дружили семнадцать лет, и вот в один прекрасный день Пол вышел на утреннюю пробежку и больше не вернулся. Его разыскивали несколько дней. Работали поисковые отряды, люди пересылали сообщения в соцсетях. А потом его опознали – в городском морге. Он упал, ударился головой и умер мгновенно. В двадцать восемь лет.

Немыслимо.

Потеряв лучшего друга, Макс начала терять и себя. У нее завязался роман с коллегой – опасная связь, которая могла стоить ей и брака, и работы. Затем, поддавшись эмоциональному импульсу, она сменила работу и переехала. Оказалась в центре еще одного служебного скандала. Развелась. Снова начала ходить на свидания. Влюбилась. Забеременела. Снова начала изменять.

На одной из сессий Макс согнулась пополам и обхватила голову руками. Она выглядела совершенно измученной. Она сама не могла понять, что с ней.

– Я и сама не хочу этого делать. Какого черта со мной происходит?

– Похоже, Макс, что вы пытаетесь перестраховаться. Репетируете утрату. Вы боитесь вкладываться во что-то одно, поэтому мотаетесь по разным штатам и распыляетесь на несколько работ и на несколько отношений сразу. Что-то внутри вас, похоже, заставляет вас это делать, словно это дает вам какую-то страховку, своего рода гарантию. Если вас нигде нет, значит, и заблудиться вы тоже не можете. Если вы ни к чему не привязываетесь, значит, вам нечего и терять.

Она побледнела и уставилась на меня с открытым ртом.

– Вот оно что. Точно!

И тут она заплакала.

Из-за утраты Макс стало очень одиноко, и в каком-то смысле она и правда одинока. Но она сама выбрала это состояние. Она стала распыляться на столько разных вещей одновременно, что больше не может снова собраться в нечто цельное. И в то же время в этом она совсем не одинока. Нас всех беспокоит эта идея фикс. Стоит столкнуться с утратой, как все остальные отношения тоже оказываются перед угрозой возможной утраты. Некоторым удается игнорировать это лучше других, но факт остается фактом, хотим мы того или нет.

Теперь вам, возможно, интересно, как такая утрата воздействует на мозг и как она соотносится с реакцией на травму. Если коротко – все это связано. В утрате уже содержится потенциал для травмы, но иногда мы ее таковой не считаем. Подозреваю, что причина в старом определении. Помните, в руководстве травму определяли как «нечто выходящее за рамки нормы»? Поскольку утраты неизбежны и в жизни их будет немало – и одни из них ожидаемы, а другие внезапны – мы не склонны считать их травмирующими. Либо мы отличаем утраты, способные нас травмировать, от тех, которые не способны.

Но не забудьте, что мы узнали о травме: травмирующее переживание следует определять, опираясь не на то, что произошло, а на то, какую реакцию оно вызвало. Когда переживание перегружает нервную систему до такой степени, что активируется аварийная реакция и нарушаются процессы записи и хранения воспоминаний, его следует считать потенциально травмирующим. Когда у нас не получается успокоиться и перезагрузить свои системы, и рядом нет никого, кто помог бы нам отключить реакцию на травму, это переживание оказывает на нас длительное травмирующее воздействие. Тот факт, что все мы переживаем утраты, еще не означает, что утрата не может травмировать. Кроме того, мы не можем предсказать, какие из утрат травмируют нас, а какие нет. Например, ваш близкий человек прожил долгую жизнь и умер после продолжительной болезни. Такая ожидаемая утрата все равно может вас травмировать, если вы считаете себя опекуном этого человека и не получаете достаточно поддержки в этом горе.

Иерархии утрат, как и иерархии травмирующих переживаний, строятся на стыде.

Утрата, которую пережила Макс с потерей друга, глубоко ее травмировала. Она вызвала перегрузку системы и отключила механизмы записи и хранения воспоминаний. Вместо того, чтобы превратиться в интегрированное значимое воспоминание, это событие вызывает у нее непрекращающуюся реакцию на травму. И каждый раз реакция наступает исподтишка. Макс не снятся кошмары и она не вздрагивает от каждого шороха, но избегает близких отношений с людьми, чтобы больше никогда никого не терять. За копинг-механизмы в нашей психике в основном отвечает более примитивная структура мозга (миндалевидное тело). Поэтому они не рациональны и иногда приводят к поведению, которое кажется компульсивным и основанным на страхе. И, хотя эти механизмы должны нас защищать, они в итоге мешают нам жить. Вероятно, именно поэтому Макс кажется, что ей никак не угнаться за временем. Все дело в том, что каждый следующий шаг за нее выбирает страх. Аварийные системы хронически активируются и заставляют ее думать, что в любых отношениях она находится в опасности, поэтому своим поведением она пытается обмануть эти системы. Если заводить лишь поверхностные отношения и ни к кому не привязываться по-настоящему, больше никогда не придется переживать утрату.

Как и травму, связанную с любым другим переживанием, эту травму нужно интегрировать, чтобы у Макс изменилось поведение. Чтобы интегрировать травму, нужно сначала взглянуть утрате в глаза. Поэтому еще несколько сессий я помогала Макс именно с этим. Мы постепенно разбирались с ее файлом воспоминаний об ее отношениях с другом и о том, как она дважды его утратила – сначала в четвертом классе, а потом после его смерти. Макс заново проживала эмоциональное наполнение этого файла. Мы беседовали о том, что эти утраты значили для нее и как они на нее повлияли. Как только мы перешли к тому, что заставляет Макс колесить по штатам и бросаться из одних отношений в другие, она перестала вечно куда-то бежать. Время замедлилось, и ей удалось сосредоточиться на том, что ей действительно нужно. Она по-прежнему боялась утраты, но этот страх теперь проявлялся в форме некоторого благоговения, а не разрушительной силы. Это говорит лишь о том, что именно эти люди и вещи ей по-настоящему дороги.

Жак Деррида в своей книге «Работа скорби» пишет: «Иметь друга, смотреть на него, наблюдать за ним и восхищаться – значит в глубине души заранее знать, заранее испытывать боль, ноющую и непроходящую, не дающую о себе забыть, от того, что один из вас неизбежно увидит смерть другого».[41]

Повторюсь: ох.

Все наши отношения отмечены неизбежной утратой. Она всегда маячит где-то на горизонте. И в то же время она всегда у нас внутри. Стоит нам сблизиться, как мы начинаем отдаляться. Наши отношения из этого и состоят: мы едва создаем узы, как они сразу начинают разрываться.

Когда мы ощущаем связь с человеком, мы словно тянемся друг к другу. Я рассказываю ему о себе, показываю что-то, что люблю. Но все, что я дарю ему, – мысль, тайна, объятие – исчезает в то же мгновение. Тогда я спрашиваю: что думаешь? Как ты себя чувствуешь? Что тебе нравится? И все, мы уже в ловушке. Не обязательно умирать, чтобы потерять друг друга. Мы и так уже теряем друг друга. В каждый момент времени.

Вот и все. Быть человеком – значит быть эфемерным существом в окружении эфемерных вещей (прямо как рисунки из опилок). Мы желаем чего-то и так этого и не обретаем. Мы хватаемся и упускаем. Мы обретаем связь, и она тут же ускользает от нас. Мы усваиваем урок, а затем снова совершаем ту же ошибку.

Но ошибка ли это? Как только мы познаем утрату, почему миримся с ней снова и снова? Я часто задаю себе этот вопрос. Потому что искать ответ на этот вопрос – и есть наша задача. Вот что значит быть человеком. И цель не в том, чтобы избежать утрат (это невозможно), а в том, чтобы не пытаться удержать то, что и так нам не принадлежит, и не остаться в плену у скорби.

Инструмент: что у меня осталось

В ритуалах, связанных со смертью, я всегда находила странное успокоение – в том, как осторожно мы обращаемся с умершим, как бережно предаем его тело земле. Мы не единственный биологический вид, у которого есть такие священные обряды. Слоны, например, осторожно касаются хоботами тела умершего сородича, покрывают его листьями и землей и по несколько недель сидят рядом с ним.

Останки – это не только тело умершего. Останки – это все, что осталось после смерти. Что остается после жизни, что сохраняется и не умирает? Этот вопрос может показаться оскорбительным. Возможно, поначалу он вызовет у вас сопротивление. Возможно, вы ответите так: «Ничего. Ничего не остается». Это нормально. Оставьте все как есть и возвращайтесь к этой теме через несколько недель.

Когда умер мой отец, нам пришло столько открыток с соболезнованиями, что мы не один месяц их разбирали и рассылали благодарности в ответ. Многие из этих открыток – свидетельства того, что осталось от моего отца после того, как он ушел из жизни.

Одно из писем прислал человек, которому папа лечил зубы, когда тот еще был ребенком. Он писал:

Я только что дописала заявление в суд для Эрики. Я пишу от ее имени и ходатайствую о заключении под стражу и продлении судебного запрета на приближение в отношении ее бывшего мужа, который пытается ее убить. Никто не должен оказываться в такой ситуации, где приходится просить о таком. Я говорю за нее, потому что эти отношения лишили ее собственного голоса.

Я объясняю ей, что иногда мы сами не можем объяснить собственное поведение. Иногда мы поддерживаем связь с людьми, которые пытались нас уничтожить, потому что не поддерживать ее кажется нам немыслимым, невозможным. Оказывается, примирить у себя в голове две совершенно разные и противоречащие друг другу личности одного и того же человека – большая и сложная задача. Личность А – это человек, который вас очаровал, которому вы доверяли, с которым смеялись, в которого влюбились и за которого вышли замуж. Личность B – это человек, который ведет себя как чудовище. Это человек, который находит у вас самые слабые меcта и ловко выводит вас из равновесия, ударяя прямо по больному. Это человек, который занимается рукоприкладством, вместо того чтобы заключать вас в нежные объятия. Это человек, чья вторая личность прячется где-то там, за почерневшими зрачками. И эти две личности настолько далеки друг от друга, что кажутся разными людьми, с разными чертами и выражениями лиц. Но почему-то, бросая вызов самому разуму и заставляя его отступать в сомнениях, эти личности делят на двоих одно и то же тело и лицо.

Все теряет смысл буквально на глазах.

Эрика совершила ровно одну ошибку. Она написала письмо бывшему мужу в день годовщины свадьбы и рассказала, что чувствует по поводу их неудачного брака. Она не ждала ответа и не задавала вопросов. Она лишь поделилась тем, что чувствует. Он ответил, попросил за все прощения и уверил, что записался на программу, которая поможет ему научиться контролировать гнев. У Эрики появилась надежда, что, возможно, в нем все же и нет двух личностей. Может, ей показалось. Может, тех страшных событий и вовсе не было в ее жизни.

Через четыре дня он пришел к ней домой и попытался ее убить.

Так как она сама инициировала общение, единственное объяснение, приемлемое для суда, заключалось в том, что она лжет и пытается манипулировать людьми. Не может быть, чтобы она по-настоящему его боялась, раз сама ему написала. Не может быть, чтобы он применял насилие, если у нее по-прежнему есть желание с ним общаться. Если она все еще его любит, значит, он не причинил ей боли.

И эта судебная оценка – совершенно невежественная в том, что касается невероятно сложных обстоятельств домашнего насилия, – ставит ее жизнь в опасность. Единственный шанс спастись – написать заявление. Ей придется зачитать его в суде в присутствии своего бывшего мужа – человека, который пытался ее убить. Ей придется зачитать его в присутствии этого скользкого типа – адвоката защиты, который пытается изобразить ее лживой и мстительной алкоголичкой, которая путается в показаниях.

Подождите-ка.

Вы же задумались на минутку, что, возможно, она и есть лживая и мстительная алкоголичка? Или даже не лживая и не мстительная, а просто алкоголичка, которая путается в показаниях?

Я вот задумалась.

И я знаю, как распознать у себя это предубеждение еще до того, как оно кому-нибудь навредит. Я вижу, что оно противоречит всему, что я знаю об Эрике и других женщинах в отношениях с абьюзерами. Но от этого оно никуда не девается. Подобные предубеждения диктуются средствами массовой информации, неверным толкованием научных данных и общественными заблуждениями задолго до того, как мы столкнемся с реальностью сами. Нас приучили в подобных случаях с подозрением относиться к жертве и сопереживать преступнику, отчасти потому, что возвращаться к человеку, который жестоко с вами обращался, кажется нерациональным. А нам не нравится думать, что рациональные человеческие существа способны вести себя иррационально и тем более повторять это поведение раз за разом.

Я составляю заявление за Эрику, чтобы ей не пришлось смотреть на пустую страницу и пытаться выдавить из себя хоть пару строчек, пытаясь при этом отбиться от змея-стыда, который крепко обвил ее плечи и уже сжимает шею, не давая дышать. Еще я пишу потому, что, хоть она и вольна переписать все заново, я хочу зафиксировать на бумаге то, что я и так ей уже сказала: даже если она не может объяснить свое собственное поведение, для меня оно необъяснимым не является. Это травмирующее переживание можно понять, проработать, и с ним можно примириться. Я знаю, о чем говорю, потому что такое случалось и со мной – и не раз.

Однако сейчас мы находимся в ситуации, где приходится молить о милосердии, в ситуации, где никто и никогда не должен оказываться.

Как это вообще возможно, что Эрика по-прежнему любит этого жестокого мужчину? Почему она вспоминает о нем в годовщину свадьбы? Что, черт возьми, заставило ее написать электронное письмо человеку, для которого она с таким трудом добивалась судебного запрета на приближение? Почему она отказывается мыслить рационально и возвращается к нему снова и снова? Как нам поверить, что она не захочет опять к нему вернуться?

Иногда объяснить то или иное сложное явление может лишь простая метафора.

Знаете, что такое редкоземельные магниты? Это самые сильные постоянные магниты на свете. Их энергия притяжения настолько велика, что, если часть тела окажется между ними, возможны синяки и даже переломы костей. Если два таких магнита окажутся слишком близко друг к другу, то могут столкнуться с такой силой, что разобьются на осколки.

Эрика и ее бывший муж – словно два редкоземельных магнита. В их отношениях есть своего рода магнетическая энергия, которая притягивает их друг к другу. Когда они сталкиваются, самосознание у Эрики разлетается на осколки, и она уже не может объяснить ни саму себя, ни мир вокруг.

Когда в отношениях развивается подобное притяжение, его называют травматической привязанностью. Травматическая привязанность – это алхимическая смесь из непроработанных переживаний из прошлого, неравномерной расстановки сил и противоречащих друг другу линий поведения, от насилия до нежности и наоборот.

Травматические привязанности, словно редкоземельные магниты в отношениях, обладают опасным притяжением.

Давайте сразу договоримся вот о чем: если у вас когда-нибудь была такая привязанность, то это не потому, что вы сами этого хотели. Вы не притягиваете токсичных людей. Вы не просили вселенную о боли и смятении. Подобные утверждения в психологии аналогичны заявлениям о том, что рак – это карма, а бог насылает на землю ураганы, чтобы уничтожить все человечество, потому что некоторые его представители не постыдились родиться гомосексуалистами. Чушь собачья!

Кстати, если бы и правда было так, все было бы гораздо проще. Тогда нам всего лишь нужно было бы перестать притягивать токсичных людей. К сожалению, природа травматических привязанностей гораздо сложнее.

Сам этот термин используется и в разговорной речи – причем неверно – и описывает самые разные виды взаимоотношений. Например, некоторые называют травматической привязанностью отношения, в которых оба участника – например, два боевых товарища – пережили общую травму. Или ей иногда называют любопытный психологический феномен, когда у жертвы похищения развивается привязанность по отношению к похитителю. В последнее время этим термином стали обозначать еще и поведенческий паттерн знаменитых блогеров, которые то и дело оказываются в отношениях с неподходящими партнерами.

На самом же деле термин «травматическая привязанность» происходит из особенно болезненной сферы в истории психологии травмы – насилия в интимных отношениях.

Вот прискорбный фрагмент истории: когда-то в науке преобладало убеждение, что насилие в интимной сфере является результатом личностных особенностей человека, подвергшегося насилию. Позвольте прояснить: считалось, что насилие происходит по вине жертвы насилия. И это не просто одно из заблуждений, свойственных невежественным или необразованным людям, – когда-то это была преобладающая научная теория.

В середине 1960-х годов исследователи задались целью разобраться в браках, где имеет место физическое насилие. Как и почему оно происходит?

Сначала ученые исследовали мужчин, которые применяли насилие к своим женам. Мужчины неохотно шли на контакт, неохотно признавали свою вину и единодушно винили во всем жен.

«Она сама виновата, – твердили они в один голос, словно греческий хор, пытаясь уклониться от какой бы то ни было ответственности. – Я спокойный человек и раньше никогда не махал кулаками. Но она всегда знает, на какое место надавить, а еще знает, что после этого получит от людей сочувствие. Она делает это нарочно».

Тогда исследователи обратились к женщинам. В отличие от своих мужей, женщины не отличались ни открытостью, ни разговорчивостью. Когда их спрашивали об абьюзивных отношениях, они замыкались в себе. Они вели себя довольно отстраненно, безразлично и холодно. Они казались очень нерешительными и пассивными. Как ни странно, эти черты у них всех были общими, поэтому ученые предположили, что мужья, в общем-то, правы. Иначе почему всех женщин, подвергающихся насилию в браке, объединяют одни и те же качества? Исследователи пришли к выводу, что среди женщин встречается определенный тип личности, который побуждает к насилию мужчин, которые в остальном ведут себя спокойно. По их предположению, эти женщины хотели, чтобы к ним применяли насилие, и нуждались в этом. Якобы такой тип личности как магнит притягивает насилие со стороны мужчин. А женщины эти – мазохистки.

Пожалуй, больше всего в этой ложной корреляции поражает то, что никто ни разу не задумался, что причина одинакового поведения у всех этих женщин может заключаться как раз в том, что к ним применяли насилие.

Прошло двадцать лет клинической практики, основанной на предположении, что мужья бьют жен потому, что жены хотят, чтобы их били. И в начале 1980-х годов исследователи наконец заметили, что методы терапии, основанные на этом предположении, неэффективны. Представляете? Оказывается, стыдить жертв насилия неэффективно. (Шок-контент!)

В частности, два исследователя, Дональд Даттон и Сьюзан Пейнтер, предположили, что в абьюзивных отношениях есть нечто, что меняет личность женщин. Эти женщины возвращались в отношения, где с ними жестоко обращались, не потому, что хотели жестокого обращения, а потому, что полностью теряли самосознание. Связь между ними и их партнерами в таких отношениях казалась им совершенно уникальной. Даттон и Пейнтер назвали ее травматической привязанностью, которую определили как «развитие и течение сильной эмоциональной связи между людьми, когда один человек периодически бьет, угрожает, изводит, насилует или запугивает другого».[43]

Обратите внимание на саму структуру связи: магнетическая сила, движущая этими ужасными отношениями, не заключается ни в одном из партнеров. Она действует между ними и усиливается – в геометрической прогрессии – временем, распределением власти и стыдом.

Изучая такие отношения, Даттон и Пейнтер выявили две общие составляющие, которые присутствуют во всех таких парах: неравномерная расстановка сил, которой злоупотребляет один из партнеров, и абьюз, который носит периодический (а не постоянный) характер и сочетается с сильной привязанностью. Вместе эти два компонента приводят к разрушительным личностным изменениям у обоих партнеров. По мере того, как отношения провоцируют эти личностные изменения, между партнерами формируется опасная прочная связь, которую впоследствии очень трудно разорвать.

Неравномерная расстановка сил формируется, когда один человек подчиняет себе другого и доминирует над ним. Это может происходить по целому ряду причин. Например, один из партнеров гораздо лучше финансово обеспечен, чем другой, или у одного престижная работа, которая дает ему более высокий социальный статус.

Дисбаланс сил возможен и в отношениях без насилия и абьюза, однако его одного уже достаточно, чтобы из искры разгорелось пламя. Его можно потушить, а можно раздуть. Один из особенно эффективных способов подлить масла в огонь – преувеличивать или преуменьшать ценность человека. Легко представить, как у партнера, обладающего большей властью, чувство собственной значимости растет, а у партнера с меньшей властью, оно снижается.

Со временем в поведении партнеров могут начать проявляться и раздутое эго, и ощущение собственной никчемности. Обладающий большей властью может начать относиться к партнеру пренебрежительно и обращаться с ним соответствующим образом. Такой сдвиг в поведении может беспокоить партнера, обладающего меньшей властью. В нем может расти страх, что он недостаточно хорош, и тогда он еще сильнее будет ощущать себя никчемным и неполноценным. Чем менее достойным чувствует себя этот партнер, тем больше он нуждается в этих отношениях, а это лишь подпитывает пренебрежение у партнера, обладающего большей властью.

Представьте себе пару: Сэм и Лорен заканчивают колледж и переезжают из маленького города на Манхэттен. Лорен получила там отличную работу, и Сэм тоже надеется устроиться за пару месяцев. Поначалу доход есть только у Лорен, и она за все платит. Благодаря работе она первой заводит новых друзей, поэтому социальная жизнь пары вращается вокруг нее.

Сэм радуется за Лорен, но время идет, дела у Лорен идут в гору, а Сэм начинает ощущать себя подавленным. Почему ему не удается так же легко найти работу? Пару жалких часов в день он рассылает резюме, а потом валяет дурака и ждет Лорен с работы. Лорен это начинает раздражать, поскольку она и так устает, а дома ее ждет вялый парень, чья жизнь вращается вокруг нее. Ей в голову закрадываются мысли, что работодатели не видят в нем сильного кандидата, потому что он такой жалкий и пассивный. Она начинает критиковать его с нотками разочарования в голосе, надеясь, что он снова станет тем очаровательным парнем, с которым она познакомилась. Но Сэму от этого только хуже.

По дороге на работу Лорен изо всех сил старается приободриться после общения с Сэмом. Она заслуживает лучшего, ведь она и сама лучше. Она зарабатывает за двоих. А Сэм даже работу не может найти. Все, чем он занимается, – это жалуется на то, как все сложно. И что она в нем нашла? К тому же он толстеет. В итоге она приходит домой сердитая и обиженная. Чем больше она злится, тем более жалким становится Сэм.

– Какой же он неудачник, – думает она.

В один прекрасный день Лорен выпивает лишнего и начинает кричать на Сэма, критикуя его сильнее обычного. Она заявляет, что он никогда ничего не добьется, что он толстый и страшный, а она заслуживает лучшего. Тут она в сердцах швыряет бокал в раковину, бокал разбивается, а Лорен хватает ключи и уходит из дома.

Такая расстановка сил постепенно подтачивает самосознание Сэма и заставляет его поверить, что он и вправду ничего не стоит, а абьюзивное поведение от этого только усиливается. Замечания Лорен, призванные мотивировать Сэма, превращаются в прямые словесные оскорбления. В следующий раз разбивается уже не бокал в раковине, а бутылка, пролетев через всю комнату и чуть не попав Сэму в голову. Ссоры становятся напряженнее, однако они по-прежнему чередуются с искренней нежностью и минутами умиротворения. Каждый раз, когда происходит драма, ее сменяет поток извинений, примирительный секс и обещания, что все изменится. Такие эмоциональные качели любого приведут в замешательство, к тому же они отнимают много сил.

Многие думают, что никогда не оказались бы в такой ситуации, а сразу разорвали бы отношения, столкнувшись с жестокостью. И многие заблуждаются. А заблуждаемся мы по двум причинам.

Во-первых, потому, что не знаем химических реакций, лежащих в основе такой расстановки. Новорожденный младенец не способен контролировать собственную физиологию, поэтому зовет на помощь плачем каждый раз, когда что-то не так. Когда проблема устранена и после пережитого стресса мы успокаиваемся, в мозг поступают природные опиоиды. Тогда мы начинаем ассоциировать эту связь между страданием и успокоением с удовольствием. Мозг развивается таким образом, чтобы нейронные реакции, нужные ему для установления отношений с другими людьми, ассоциировались с вознаграждением определенными химическими веществами. Эти химические вещества помогают нам стать социальными существами и оставаться ими, что повышает наши шансы на выживание. Кроме того, они помогают нам развить техники сорегуляции (совместной регуляции – способности успокаивать друг друга) и саморегуляции (способности успокаиваться самим).

Эта же физиологическая реакция может проявляться, когда уже во взрослом возрасте мы переживаем конфликт с другим человеком, испытываем огорчение, а затем кто-то нас утешает – либо второй участник конфликта, либо кто-то третий. Когда мы успокаиваемся после стресса, вызванного конфликтом, в кровь выбрасываются химические вещества, вызывающие ощущение счастья. На них можно подсесть – не на сами конфликты, а на те ощущения, которыми сопровождается примирение.

Вывод таков: на нейробиологическом уровне этот цикл абьюзивного поведения – но не само это поведение – может вызывать привыкание как раз благодаря большой дозе природных гормональных опиоидов. Это не означает, что человек, который подвергается абьюзу, хочет этого. На самом деле все как раз наоборот. Когда у человека, находящегося в абьюзивных отношениях, теряется способность к саморегуляции и его лишают какой бы то ни было власти и способности к самоощущению, у него развивается потребность в выбросе гормонов, которые его утешат. Когда подобные всплески хорошего настроения нигде, кроме этих отношений, не получить (отчасти потому, что мы чертовски плохо поддерживаем людей в таких отношениях), единственным их источником так и остаются сами отношения.

Вторая причина, по которой мы ошибочно полагаем, что с нами такое никогда не случится, заключается в том, что интимные отношения – наилучшее место для примирения друг с другом и с абьюзивным поведением партнера.

Поскольку абьюзивное поведение уравновешивается трогательными моментами близости, единения и счастья, сам абьюз может казаться исключительным случаем, отклонением от нормы, ошибкой, которая больше не повторится и о которой не стоит никому рассказывать, поскольку люди все поймут неправильно.

– У Лорен сильный стресс. У нее ведь и правда очень важная работа. К тому же, она так сильно меня любит, поэтому не может быть, чтобы она специально хотела сделать мне больно, – оправдывает ее Сэм. А Лорен после сильной ссоры даже обращает абьюзивное поведение в шутку:

– Между нами такая страсть, что порой она выходит из-под контроля!

Произошла подмена понятий, при которой конфликт и жестокое обращение изображаются как доказательство сильной любви, а не ее опровержение.

Стоит заметить, что власть в такого рода отношениях не принадлежит исключительно одному или второму партнеру. Власть – это сила, и ее направление может меняться. В какие-то моменты партнер, подвергающийся насилию, обретает большую власть, чем тот, кто насилие применяет, пусть и временно. Такое происходит, когда жертва решается уйти, а абьюзер сам начинает вести себя как жертва, умоляя партнера остаться, сожалея о своем ужасном поведении и обещая, что теперь все будет по-другому. Хоть и кажется, что власть перешла к прежней жертве, неравномерная расстановка сил в очередной раз мешает разорвать этот замкнутый круг.

Связь между партнерами в таких отношениях бывает особенно сильной, поскольку, чем дольше они в них находятся, тем меньше понимают самих себя. И это затягивает их обоих, поскольку индивидуальность каждого стирается и переходит в зависимость от расстановки сил между ними. В глубине души они верят, что единственный способ разобраться в себе и своем поведении – оставаться в этих отношениях.

Еще одна причина, по которой так вредно сводить сложную природу травматической привязанности к убеждению «я притягиваю токсичных людей», заключается в том, что токсичных людей не бывает. Лорен не токсичный человек – она лишь ведет себя токсично. Ее поведение обусловлено стечением обстоятельств и паттернов, из-за которых она, вероятно, и сама не может объяснить своего поведения.

Это ни в коей мере не снимает с нее ответственности и не делает ее поведение приемлемым. Абьюз приемлемым не бывает. Это значит лишь то, что, чтобы выйти из цикла абьюзивных отношений, сначала их нужно понять. А чтобы их понять, нам нужно отказаться от ошибочного представления о том, что Лорен токсична, а Сэм притягивает токсичных людей. Потому что, сводя к этому ошибочному представлению всю сложную динамику отношений, мы упускаем самое главное.

Когда Лорен просыпается на следующий день после того, как запустила в Сэма бутылкой, она ведет его в кафе не потому, что она злостная манипуляторша. Так она пытается загладить свою вину за поведение, которое сама не может объяснить. Из-за травматической привязанности оба партнера оказываются в ловушке. Они оба теряют равновесие и контроль над собой. Они оба рискуют разбиться вдребезги при каждом столкновении.

Помните Эрику, от чьего имени я писала заявление в суд? Я расскажу вам о ней кое-что, из-за чего вы начнете сомневаться в ней еще больше, чем когда пытались понять, алкоголичка она или нет.

Это были не первые ее абьюзивные отношения. И нельзя с уверенностью сказать, что последние.

Пока что нам известно про компоненты травматической привязанности. Мы знаем, что в таких отношениях присутствует гремучая смесь расстановки сил и сложных эмоциональных качелей. Мы знаем, что эта связь постепенно лишает жертву абьюза самоощущения, что делает выход из отношений почти невозможным. Еще мы знаем, что из-за потери самоощущения этот партнер часто возвращается в такие отношения, как только испытывает тревогу или чувство незащищенности во внешнем мире.

Теперь мы начинаем понимать, как легко в отношениях формируется травматическая привязанность, но как объяснить поведение человека, который раз за разом оказывается в таких отношениях с разными людьми? Можно ли считать, что такой человек притягивает абьюзеров?

Нет. По-прежнему нет.

Забежим вперед и посмотрим, как там дела у Эрики. Вопреки ожиданиям, суд удовлетворил заявление, которые мы вместе сочинили. Эрика добилась милосердия, о котором умоляла. Судью заявление убедило, Эрике поверили, выдали судебный запрет, а бывшего мужа приговорили к двойному сроку в тюрьме. Несколько дней Эрика чувствовала себя свободной.

А потом ее накрыло чувство вины за то, что она упекла его за решетку. Она начала по нему скучать. И тут она заметила, что по-прежнему о нем думает, ее по-прежнему к нему влечет. Поэтому, когда он обратился к ней с просьбой оплатить кое-какие счета, она ему помогла. А когда начал рассказывать, что теперь-то точно изменится, пока отбывает срок, она ему немножко поверила – снова.

Я повторяю ей то же, что уже говорил ей психотерапевт, друзья и близкие и о чем она уже читала в книгах.

– Эрика, в следующий раз он и правда вас убьет.

– Знаю, – отвечает она. – Я и сама себя не понимаю.

Она даже не огорчается, когда признается в этом, но только потому, что уже давно сидит грустная. Она и сама себя не понимает.

Каких-то фрагментов все еще не хватает.

Один из недостающих фрагментов указывает на Фрейда, так что вернемся в начало XX века.

В 1914 году Фрейд написал статью под названием «Вспоминание, повторение и проработка». В ней он отмечал, как странно, что вместо того, чтобы запомнить и впредь избегать негативного опыта в отношениях, пациент просто повторяет его снова. И снова. И снова. И так до посинения. Такие вещи важны, поскольку, если мы неправильно определяем причины своего поведения, то все наши отношения становятся по-настоящему сложными. Кроме того, мы рискуем так и прожить всю жизнь, раз за разом повторяя самые негативные переживания и сценарии, с какими только сталкивались.

В 1920 году Фрейд продолжил исследовать этот вопрос в своем знаменитом труде «По ту сторону принципа удовольствия», который можно было бы назвать и так: «Почему мы иногда ведем себя совершенно необъяснимо». В этой работе он выделил четыре типа повторяющегося поведения, которое очевидно противоречит его пониманию о естественном человеческом стремлении к удовольствию.

Первый тип повторения, о котором писал Фрейд, состоит в том, что какое-то событие повторяется во сне. Бывают повторяющиеся сны, где пациент вновь переживает это событие, или сны с разным содержанием, где повторяются те или иные эмоции, связанные с этим событием. И в тех, и в других снах пациент как бы «возвращается в эту [ужасную] ситуацию», а не просто «смотрит картинки из своего здорового прошлого».[44] Наша жизнь наполнена всевозможными приятными переживаниями, но о них мы обычно не видим повторяющихся снов. Почему наш разум гораздо чаще фиксируется на плохом?

Второй тип повторения проявляется в детских играх. Фрейд описал ребенка, который выбрасывает из кроватки игрушку, плачет об утрате, а затем снова тянется за этой игрушкой – и все лишь для того, чтобы снова ее выбросить и повторить этот мучительный цикл. Как-то раз в семейной поездке я спала в одной комнате со своим младшим братиком, который, по-моему, целую неделю только этим и занимался. Мне тогда было лет шесть, и я отчетливо помню, как пыталась понять, почему он снова швыряет пустышку через всю комнату уже через секунду после того, как кто-нибудь встанет с постели, поднимет ее с пола и отдаст ему.

При третьем типе повторения пациент рассказывает о травмирующем переживании из прошлого и переживает его заново прямо во время рассказа. Фрейд отмечал, что пациенты словно снова оказываются в тех же обстоятельствах, как «если бы эти события происходили прямо сейчас, а не представлялись в форме рассказа о прошлом, который предпочел бы услышать врач».[45] Таким образом, воспоминания о травмирующих событиях, по-видимому, стирали границы между прошлым и настоящим, вызывая непреодолимое противоречие.

Четвертый и самый навязчивый тип повторения он назвал шикзальцвангом (нем. Schicksal «судьба, участь» и Zwang «навязчивая идея» – прим. пер.), или неврозом судьбы. В этом случае травмирующие переживания выходят за пределы разума и отражаются в самом поведении. Пациенты повторяли неприятные паттерны в отношениях и заново переживали одни и те же события, не осознавая этого и не имея возможности остановиться. Над повторением этого типа Фрейд ломал голову сильнее всего. Разве пережить ужасное событие один раз недостаточно? С какой целью пациенты снова и снова ставят себя в ситуации, где им приходится заново переживать самые ужасные события в жизни?

Этот сценарий ставил под сомнение теорию Фрейда о том, что человеческое поведение основывается на стремлении к удовольствию. Если человек – существо, стремящееся к удовольствию, то какого черта он последовательно повторяет свои самые ужасные и болезненные переживания?

Нащупав компульсивную силу в основе этого, на первый взгляд, необъяснимого поведения, Фрейд пришел к выводу, что в основе стремления к повторению негативных переживаний лежит нечто «более примитивное, более элементарное, более инстинктивное, чем принцип удовольствия, который это нечто подавляет».[46] У этого импульса к повторению должно быть какое-то другое, гораздо более темное происхождение, чем у большинства человеческих импульсов. Фрейд заключил, что это компульсивное повторение производит впечатление «демонического принуждения».[47] Здесь, по-видимому, нужно остановиться и подчеркнуть: деструктивный импульс к повторению казался столь мощным и темным, что единственное объяснение, к которому пришел Фрейд, заключалось в том, что это потусторонняя демоническая сила.

Компульсия – сила, которой невозможно сопротивляться, или мощная побудительная сила. Слово компульсия происходит от латинской приставки com – «с», «вместе», и глагола pello – «бью, толкаю, привожу в движение». Если мы и говорим о том, что мы якобы кого-то притягиваем, то это не может подразумевать осознанного желания или выбора. Сила, которая заставляет нас повторять один и тот же цикл, не подвластна нашему собственному выбору. Этот импульс исходит из глубины пережитого опыта и толкает нас вперед так, что потом этот путь совершенно обескураживает и сбивает с толку.

Компульсивное повторение хорошо известно и проявляется даже в случаях, когда у людей нет доступа к сознательным воспоминаниям о событиях, которые они повторяют. Часто повторение происходит как раз на годовщину исходного события – и даже в тех случаях, когда у человека не сохранилось воспоминаний о нем. Бывает, что люди много лет подряд повторяют одно и то же событие в один и тот же день, несмотря на то, что оно причиняет им сильную боль и порой подвергает реальной опасности.

Это особенно жестокая правда о травмирующем переживании: время ему не преграда, и оно не подчиняется обычным правилам временной формы и не ограничивается моментом, в который происходит. Травмирующие переживания так или иначе нас преследуют – в мыслях, снах, а иногда и действиях, которые мы неосознанно повторяем.

Есть ли в этой жестокой правде хоть что-то кроме жестокости? Почему они нас преследуют? Почему мы вынуждены переживать их снова и снова? Что за сила принуждает нас к этому? И какова ее цель? Что можно с этим сделать?

Как-то раз я слушала лекцию Галена Строусона, сердитого академика, который пытался опровергнуть все научные и философские обоснования того, что наше представление о самих себе – это нарратив. Сэр Кристофер Рикс, литературный критик и ученый, дал изящный, язвительный и убедительный ответ: «Похоже, проблема в том, дорогой Строусон, что вы неверно ставите сам вопрос. Важные вопросы никогда не формулируются так: „Правда ли это?“. Они звучат так: „Какая правда за этим стоит?“».[48]

С тех пор как Фрейд в конце XIX века привлек всеобщее внимание к явлению навязчивого повторения, психологи спорят, какое из объяснений данного поведения верно. Но ошибочна здесь сама постановка вопроса. Нет одной такой причины, которая бы полностью объясняла эту «демоническую силу», заставляющую нас заново что-то переживать. Правда в том, что мы повторяем одно и то же поведение и воспроизводим паттерны в отношениях по множеству причин. Рассмотрим некоторые из них, примирившись с тем, что наш список может быть неполным.

Повторяем, чтобы управлять

Первоначальная теория Фрейда заключалась в том, что мы повторяем свои негативные переживания в надежде, что на этот раз сможем управлять событиями. С теоретической точки зрения это оправдано. Когда то или иное переживание настолько сильно, что вызывает у нас реакцию «бей, беги или замри», оно обязательно будет выделяться на фоне других переживаний и не пройдет нормальную интеграцию, поскольку оно обрабатывается и сохраняется в памяти не так, как другие воспоминания. Затем мы вынуждены переживать его заново, поскольку так у нас появляется возможность управлять событием, которым в реальной жизни управлять мы не могли.

Мы переживаем его заново, чтобы понять то, чего не понимали в тот момент, когда испытали перегрузку, и на этот раз пытаемся отреагировать иначе, чем на первоначальное событие.

Фрейд этого знать не мог, однако современная нейробиология эту теорию подтверждает. Неинтегрированные воспоминания – проблема для мозга. В попытке интегрировать их мозг начинает тем или иным образом нам о них напоминать – в снах, навязчивых мыслях и повторяющихся ситуациях, – чтобы мы разложили их по полочкам и должным образом отправили на хранение в память.

Из главы 2 вы помните, что у нас в мозгу сложная картотека, с помощью которой мы упорядочиваем и храним воспоминания, нужные для обучения и осмысления собственного опыта. В нейробиологии процесс сохранения такого файла, или запоминания, называется консолидацией памяти. Первоначальная консолидация воспоминаний зависит от типа переживания и от того, как мы воспринимаем то или иное событие в момент, когда оно происходит. Обычные, заурядные переживания не вызывают в мозге перегрузки, поэтому, когда они откладываются в памяти, в этом участвуют все необходимые системы хранения данных. Когда все системы включаются и работают должным образом, события, которые мы переживаем, проходят процесс консолидации (а затем и реконсолидации).

Вы, скорее всего, помните, что за долговременную память отвечает главным образом гиппокамп, и у каждого файла с воспоминанием есть три составляющие: связное повествование о событии, эмоциональное наполнение события и значение, которым мы его наделили, чтобы поместить это событие в контекст и связать с другими воспоминаниями. В результате этих процессов файлы с воспоминаниями хранятся в строго организованной системе, и их легко извлекать по необходимости. Мы легко перемещаем эти воспоминания в свое нынешнее сознание, говорим о них, а затем почти без усилий убираем на место.

Первоначальная консолидация памяти – этап, когда создается файл и упорядочивается его содержимое, – обычно происходит в период от шести до двадцати четырех часов после самого события. Представьте, будто в картотеке мозга трудятся крошечные работники. Они сортируют все ваши переживания и пытаются разобраться, как правильно поместить их в архив. Что это событие для вас значит? Где его расположить относительно других файлов с воспоминаниями? Маленькие трудяги очень привередливы и неутомимы. Они сохраняют каждое событие в соответствии с хронологией и значением, чтобы вы смогли быстро вспомнить все, что нужно.

Когда дело доходит до травмирующего переживания – сильной эмоциональной перегрузки, – работники картотеки отдают всю свою энергию и ресурсы системе сигнализации и защитным механизмам у вас в мозге. Файл не обязательно помещать в картотеку, если прямо сейчас вы в опасности – с ним можно разобраться позже. Таким образом, вместо цельного файла с воспоминанием, который должен был пройти сортировку и занять свое место в картотеке, получается файл, данные в котором беспорядочно разбросаны повсюду. В чем-то такие воспоминания похожи на поврежденные компьютерные файлы. Их либо вообще не получается открыть, либо они открываются сами по себе и мешают заниматься тем, чем вы занимались. А то, что находится внутри этих файлов, вообще трудно понять. Они написаны на непонятном нам языке.

К счастью или, может, к сожалению – смотря как посмотреть – у нашего мозга есть свой метод работы с поврежденными файлами. Всякий раз, когда работникам картотеки на глаза попадается такой файл, они отправляют его в префронтальную кору (где по большей части происходит консолидация воспоминаний) для повторной обработки. Это здорово, потому что так у нас появляется возможность переосмыслить событие и поместить его обратно в долговременную память должным образом. И одновременно это ужасно, потому что, когда поврежденный файл с травмирующим переживанием попадает в префронтальную кору, мы не воспринимаем его как событие из прошлого, поскольку он устроен не так, как другие наши воспоминания. Единственный возможный способ исправить его – пережить его заново.

Если обычно воспоминания консолидируются в период от шести до двадцати четырех часов с момента события, то такие воспоминания пытаются повторно консолидироваться снова и снова. Этот процесс можно запустить сознательно и целенаправленно – к примеру, как раз этим мы и занимаемся в нарративной терапии, – но он происходит в мозге и бессознательно. Работники картотеки в мозге занимаются не только текущими событиями. Еще они постоянно пересматривают старые файлы, чтобы убедиться, что те не нуждаются в обновлении с учетом новой информации и полученного опыта. Как и в обычной картотеке, пространство нашей памяти ограничено, поэтому иногда работникам приходится избавляться от старых воспоминаний, чтобы освободить место для новых. Примерно то же происходит, когда вы нажимаете «очистить корзину» у себя на компьютере.

Мы проходим процесс повторной консолидации, когда переживаем нечто, что не сходится с нашим представлением о том или ином человеке. Попробуйте представить, какие мыслительные процессы происходят в мозге человека, который столкнулся с изменой. Если вы узнаете о предательстве супруга или супруги, то начнете сознательно и бессознательно перебирать воспоминания о ваших отношениях и обновлять в них информацию. Вы проходите этот процесс, когда пишете о предательстве в дневнике и пытаетесь найти в истории своих отношений тревожные звоночки, на которые вы вовремя не обратили внимания. Это может происходить и в тот момент, когда вы гуляете, пытаясь получать удовольствие от процесса, и тут на вас внезапно накатывают воспоминания о том, о чем вы годами не думали.

Как раз этот механизм и позволяет нам изменить мнение о событиях прошлого и то, какие чувства они у нас вызывают, а также приписать им новое значение с точки зрения того, что они говорят о нашей личности. И именно этот процесс служит источником наиболее болезненных симптомов травмирующего переживания: навязчивых мыслей, зацикливания на одном и том же, ночных кошмаров и приступов паники.

Кроме того, этот механизм является частью процесса навязчивого повторения. Самый быстрый способ повторно консолидировать воспоминание – поместить рядом с ним идентичное воспоминание для сравнения. Когда нам не хватает нужных компонентов для переработки файла с воспоминанием (например, в его истории не хватает некоторых фрагментов, или никакой истории и вовсе нет), то снова попасть в ту же ситуацию – эффективный способ восстановить недостающие детали.

Повторяем, чтобы избежать управления

Бессел Ван дер Колк, психиатр и исследователь психологической травмы, не согласен с мнением Фрейда о том, что мы повторно переживаем то или иное событие, чтобы управлять им. Ван дер Колк утверждает, что это неверно, поскольку повторение «вызывает лишь еще большую боль и ненависть к себе».[49] С одной стороны, он прав: повторение действительно вызывает боль и ненависть к себе. С другой стороны, тот факт, что в результате повторения человек испытывает боль и ненависть к себе, еще не говорит о том, что повторение совершается именно с этой целью. Повторение травмирующего переживания или определенных паттернов в отношениях – это копинг (попытка совладания с травмирующей ситуацией – Прим. пер.). Все наши копинг-механизмы основываются на нашем стремлении к упорядочению, и со временем некоторые из них становятся неадекватными и разрушительными. Независимо от того, будет ли результат здоровым и продуктивным или нездоровым и разрушительным, – целью любого копинг-механизма всегда является интеграция и упорядочение.

Кроме того, нужно учитывать, что порой ставка на интеграцию того или иного переживания гораздо выше, чем на состояние, в котором отсутствует саморегуляция, а мозг из раза в раз воспроизводит одни и те же шаблоны. Иногда гораздо легче воспроизвести сценарий в отношениях, чем признать, что за ним стоит.

Помните, что в файлах с воспоминаниями содержится не только повествование о событии и его эмоциональное наполнение, но и его значение в нашей жизни. Если мы получили основополагающий жизненный опыт в абьюзивных отношениях, для нашего мозга это означает одну из трех вещей: либо с нами что-то не так, либо мир ужасен, а люди в нем абьюзеры, либо абьюзеры нас просто не любили. Все эти варианты трагичны и болезненны, но третий, пожалуй, хуже всех – особенно если абьюзерами были наши родители.

Иногда подвергаться дальнейшему насилию – значит защищать тех самых первоначальных абьюзеров, и не только потому, что мы хотим их оправдать, но и из-за того, что это будет значить для нас, если мы этого не сделаем.

Повторяем, потому что это привычно

Я сижу за столом в зале заседаний, а генеральный директор небольшой некоммерческой организации, где я работаю, кричит, потеет и краснеет. Рост у него выше ста восьмидесяти, и он еще и нависает надо мной и моими коллегами так, как если бы роста и раскатистого агрессивного голоса для демонстрации власти было недостаточно. Понятия не имею, о чем он там кричит. Я давно потеряла нить. Сквозь стеклянные двери в зал проникают солнечные лучи и заливают стол, делая его ослепительно белым, отчего все в поле моего периферийного зрения окрашивается в розовый цвет. Чувствую, как у меня начинает болеть голова. Я витаю где-то за пределами восприятия, полностью отключившись от реального мира.

Внезапно высокий, красный, кричащий мужчина сгибается пополам и театрально падает в кресло, словно его сразила пуля снайпера. Где-то глубоко внутри него щелкает выключатель, и он превращается в совершенно другую версию самого себя. Он уже не кричит и не плюется, теперь он дышит размеренно и ласковым голосом напоминает нам: «Превыше всего Господь, семья, а потом уже работа». Он разводит руки в стороны, словно святой, который произносит молитву перед щедро накрытым столом, словно эти крики минуту назад были частью какого-то духовного ритуала – необходимым очищением перед великим пробуждением.

Как только у него внутри щелкает этот переключатель, у меня внутри тоже что-то щелкает. Я возвращаюсь в свое тело, а пульс у меня подскакивает до 180, хоть я и сижу спокойно в кресле. Где-то глубоко в горле я ощущаю металлический привкус адреналина, а кожа у меня становится обжигающе-бордовой. Из состояния полной прострации я перехожу к желанию разгромить к чертям весь этот зал, лишь бы отсюда уйти. Я изо всех сил игнорирую все реакции тела. Списываю все на обычную тревожность.

А потом он ведет нас всех на ужин. Мы шагаем по дощатому настилу к ресторану, словно закадычные друзья, и вместе хихикаем как ни в чем не бывало, как будто только что ушли с совершенно обычной рабочей встречи, как будто ничего не произошло.

После ужина я рассказываю эту историю другу и получаю первый сигнал о том, что мой мозг, возможно, приписал неверное значение файлу с воспоминанием. Я рассказываю так, словно это одна из множества историй в жанре «послушай, какую глупость сегодня сделал мой начальник».

– Кричать в любом случае ненормально, – заключает мой друг, словно это нечто само собой разумеющееся.

– Ну, это же стартап, все нервничают, и тут это совещание… – начинаю оправдываться я.

– Кричать ненормально. Всегда, – повторяет он.

– Ну, то есть, все же доходят до той точки, когда…

– Конечно. И тем не менее. Кричать ненормально.

Друг, конечно, ничего такого не хотел. Просто, когда он спокойно повторил эту фразу три раза, у меня на глаза навернулись слезы и мне пришлось прилечь, чтобы перестать плакать.

Я несколько месяцев повторяла про себя: кричать ненормально.

Какая-то часть меня пыталась сопротивляться этой мысли. Ведь у меня в жизни все время кто-нибудь кричал. Это началось еще в детстве, с мамы. Всякий раз, как ей становилось страшно и она ощущала, что теряет контроль над ситуацией, она начинала кричать. И кричала. И кричала. А потом ни с того ни с сего в ней словно щелкал выключатель, и она становилась самой доброй и нормальной мамой на свете. Она никогда не извинялась, а лишь пыталась все исправить в мире, который только что сама перевернула с ног на голову.

Какая-то часть меня знала, что она не имела права кричать. Что в раннем детстве не стоит учиться справляться со сложными ситуациями вот так: мысленно покидая собственное тело и отключаясь от реальности, лишь бы ничего не видеть и не слышать. Что кто-то должен был это остановить. Но никто этого не сделал, поэтому моя реакция на травму обрела именно такую форму. И такой паттерн в отношениях я воспроизводила снова и снова.

Хотелось бы мне сказать, что у меня в жизни и было-то всего две таких ситуации, но это была бы неправда. Их было много – очень-очень много. Они не откладывались в памяти должным образом. Я не могла их понять и осмыслить. Они не казались неприемлемыми, потому что были мне хорошо знакомы. Я списывала телесные реакции на свою тревожность. Я думала, со мной что-то не так. Например, я долго не увольнялась с той работы, потому что подобное бесконтрольное абьюзивное поведение казалось мне нормальным. Я вообще не рассматривала его иначе, потому что привыкла к такому.

Кстати, на той работе моей задачей было рассказывать людям о реакции на травму, у которой настолько хитрые и адаптивные симптомы, что даже специалисты упускают их из виду.

Повторяем, потому что это нам диктует нейробиология. Ирокез самосознания

Как ни странно, у эстетики панк-рока и строения мозга есть кое-что общее. Оказывается, что области мозга, отвечающие за наши знания о самих себе, расположены посередине головы и проходят ото лба до затылка, как такой розовый ирокез.

Можно представить себе этот ирокез как образ уверенной, непокорной, решительной и немного задиристой версии себя. Эта версия знает, где она находится (задняя поясная извилина дает нам представление о том, где мы находимся в пространстве), какую музыку и какое искусство любит (теменные доли отвечают за интеграцию сенсорной информации), что чувствует (островковая доля передает сообщения от органов восприятия в эмоциональные центры), что думает о своих чувствах (передняя поясная извилина согласовывает эмоции с мышлением) и что будет со всем этим делать (медиальная префронтальная кора играет главную роль в процессе принятия решений).

Исследователи обнаружили, что у людей, не переживших травму, этот ирокез самосознания постоянно активен. В здоровом мозге процесс проверки себя и использования внутренних и внешних переживаний для усиления самоощущения почти не прерывается. Телесные ощущения, мысли и эмоции интегрируются, и между этими областями мозга распределяется энергия, которая позволяет их понять и согласовать между собой.

У людей, переживших травму, напротив, в ирокезе самосознания активность резко снижается. У людей с хроническим ПТСР ее и вовсе почти нет. Эта зона тусклая, серая. Получается, что области мозга, отвечающие за интеграцию сенсорной информации, отслеживание телесных ощущений, передачу эмоциональных переживаний и принятие решений, по сути, практически отключены. А когда они все же работают, нам гораздо труднее осознавать свои внутренние состояния и поддерживать с ними связь, а также осмысливать происходящее во внешнем мире, не говоря уже о том, чтобы предпринимать какие бы то ни было действия в соответствии с поступающими сигналами.

Помните женщин из исследования 1960-х годов, которых били мужья? Их всех объединяли одни и те же личностные качества – они были холодными, отстраненными, пассивными и неспособными принимать решения. Все они походили друг на друга, поскольку травмирующие переживания повлияли на работу их мозга.

Но постойте-ка. Если реакция на травму адаптивна, то в чем смысл такого изменения в работе мозга? Почему мозг отключает те зоны, которые как раз могли бы нам помочь распознавать абьюзивное поведение и выходить из таких ситуаций?

Потому что иногда самая быстрая и эффективная адаптация – вообще перестать что-либо чувствовать.

В ответ на перегрузку от травмирующих переживаний мозг учится отключать те области, которые их регистрируют и детализируют. Если избежать ужасной ситуации не удается, то лучший способ выжить – меньше чувствовать, меньше замечать, меньше думать. Это одновременно блестящее и болезненное решение. В моменте оно спасает от страшной перегрузки, но в долгосрочной перспективе может привести к неспособности воспринимать себя как личность, принимать решения и считывать чужие эмоции – и все это может привести к дальнейшей виктимизации[50].

Иначе говоря, мы повторяем опасные или разрушительные переживания, потому что потеряли себя с точки зрения нейробиологии.

И это были лишь четыре из всех возможных причин повторений, заставляющих нас заново переживать самые ужасные события в жизни. Вероятно, их гораздо больше. Перечислить их все, наверное, не так важно, как научиться восстанавливать связь с самими собой, когда мы застреваем в цикле повторений.

Как только я дописала черновик заявления для Эрики, я села за письмо своему хорошему другу Крису. Конечно же, я ничего не рассказала ему ни об Эрике, ни о заявлении, которое мы с ней пишем. Зато я пару абзацев разглагольствовала о редкоземельных магнитах. Я объяснила, как они могут переломать кости, если тело окажется между ними. И что если два таких магнита окажутся рядом друг с другом, то они могут столкнуться с такой силой, что разобьются вдребезги. А осколки, которые разлетаются от них в разные стороны, приводят к травмам.

На следующее утро меня уже ждал ответ от Криса. Он рассказывал, как ходил с женой на художественную ярмарку:

Нет такого инструмента, который помог бы нам раз и навсегда отказаться от всех пагубных отношений. Нет такого инструмента, который в один миг разорвал бы цепи травматической привязанности. Нет такого инструмента, который гарантированно избавит нас от любых пагубных отношений в будущем. Для всего этого вообще нет одного инструмента. Нам понадобятся все инструменты сразу. Нужен психотерапевт. Нужна целая сеть поддержки. Пусть это больно, но нужно осознать, что, даже если вы используете все инструменты, вас по-прежнему могут обидеть и ранить и вы по-прежнему можете очутиться среди осколков, на которые при столкновении разлетаются редкоземельные магниты.

Но.

Важно то, что инструменты дают надежду и напоминают, что даже среди всех этих осколков надежда есть, и она все еще сильна и неколебима, и она сияет и лучится. Эта надежда не похожа на блаженное неведение. Она похожа на того, кто с трудом поднимается на ноги после удара, сплевывает кровь и выбитые зубы и идет вперед, несмотря на звон в ушах и дрожь в коленях. Эта надежда – тот, кто будет рядом, когда вы вглядитесь в темную бурлящую бездну, сделаете глубокий вдох и произнесете: «Ладно. Что дальше?».

Выученная беспомощность и как выучиться надежде

Одна из причин, по которым синдром женщины, подвергающейся избиению, так долго преобладал в науке, заключается в том, что он соответствовал поведенческой теории о влиянии травмирующих переживаний на личность. Когда механизмы реакции мозга на травматические события еще не были изучены, считалось, что под воздействием аверсивных событий или стимулов (то есть таких, которые человек считает неприятными и воспринимает как наказание) человек научается беспомощности. Другими словами, беспомощность считалась постоянной, устойчивой характеристикой, а не эмоцией, связанной с чрезвычайным событием или сложным стечением обстоятельств.

Теория заключалась в том, что, когда травмирующее переживание сбивает вас с ног, ваше поведение меняется и вы начинаете действовать из состояния безнадежности. Это изменение мешает вам избегать неприятных ситуаций в дальнейшем, поскольку вы усвоили, что с вами случается только плохое. Если бы плохой ситуации можно было избежать, то где бы вы оказались? В другой ужасной ситуации? Нет уж, спасибо. Какой смысл рыпаться?

Теория выученной беспомощности, которая становится чертой нашей личности, возникла на основе исследований Мартина Селигмана и Стивена Майера в конце 1960-х. Селигман и Майер предположили, что, когда животные неоднократно переживают аверсивные события, они учатся тому, что их действия на эти события никак не влияют. Они учатся тому, что совершенно беспомощны в этом мире. Усвоив этот урок, животные лишаются возможности избегать аверсивных ситуаций в будущем, даже когда путь к отступлению прост и очевиден. Они действуют согласно своему убеждению в том, что их действия не способны что-то изменить. Другими словами, они научались беспомощности.

Идея о том, что аверсивные события приводят к ощущению полной беспомощности и общей пассивности, служила основным объяснением тому, почему люди иногда остаются в абьюзивных отношениях и возвращаются в них.

Спустя полвека Селигман и Майер поняли, что все наоборот. Люди и правда склонны замыкаться в себе и становиться беспомощными, когда многократно подвергаются аверсивным стимулам, но это происходит не потому, что они учатся такому поведению. Это происходит потому, что реакция на травму вызывает перегрузку. Когда неприятная ситуация длится достаточно долго, реакция на травму – часть нашей стандартной схемы для сохранения силы и выживания – отключает нас. Отключение в неприятной ситуации экономит нам энергию и повышает вероятность выживания. При воздействии определенного количества негативных и опасных обстоятельств система отключается и так и остается выключенной.

Это значит, что депрессия и пассивность в ответ на аверсивные события – не выученное поведение. Это природный эволюционный механизм. Другими словами, то, что происходит с человеком, пережившим травму, не поведенческий механизм, а нейробиологический.

Давайте сформулирую еще проще: иногда вы застреваете в неприятной ситуации, поскольку из-за вашей нейробиологии защитный механизм мешает вам уйти.

Отчасти это звучит как проклятие. Может показаться, что мы запрограммированы против самих себя, что мы застреваем на одном месте, хотя осознаем, что хотим его покинуть. Это не так. Нужно лишь как следует вглядеться в бездну.

– Ладно, – говорит нам неуемная светящаяся надежда. – Что дальше?

Лучший способ разобраться в том, что происходит, и обрести надежду – это представить механизмы мозга в виде домашней электросети. В электросети есть нечто загадочное, особенно если мы не знаем, где именно в стенах проходят провода. Когда вы переезжаете в новый дом, вы быстро понимаете, какую нагрузку выдерживает сеть. Бывает так, что, если кондиционер включить одновременно с феном, у вас выбивает пробки. Или, например, если микроволновку запустить одновременно с посудомоечной машиной, все лампочки в гостиной начинают мерцать. Суть в том, что у электрической сети есть предел, и иногда не все приборы можно включать одновременно.

В мозге происходит так же. Поскольку в ответ на внешние раздражители в мозге перераспределяется кровоток и электрическая активность, энергия часто переходит с одного контура на другой. Определенные контуры в мозге не включаются одновременно, поскольку требуют слишком много энергии – как и кондиционер с феном.

Подробно разбираться в работе мозговых контуров не обязательно. Достаточно общего представления о том, какие переключатели какие контуры запускают и какие контуры забирают у других энергию.

Нас в первую очередь интересуют два контура, которые можно назвать контуром страха и контуром надежды. Когда аверсивный стимул активирует контур страха, тот забирает огромное количество энергии у других контуров. Вот что мешает нам убежать. Когда включен контур страха, отключаются те области мозга, которые могут рассматривать возможность побега, планировать его и осуществлять задуманное. Таким образом, побег становится нейробиологически невозможен. Независимо от того, как сильно вам хочется одновременно включить фен и кондиционер, у вас это не получится. Поэтому вы адаптируетесь, включая и выключая их по очереди. То вы выключаете кондиционер, чтобы высушить волосы, то выключаете фен, чтобы включить кондиционер.

То же самое можно проделать и в мозге. Хоть отключение, которое происходит из-за активации контура страха, и ощущается как постоянное и не поддающееся контролю, на самом деле это не так. Контур страха можно ослабить, если переключиться на другой контур, который не может работать одновременно с ним, – контур надежды, как назвали его Селигман и Майер.

Как и контур страха, контур надежды требует огромного объема энергии и электрической активности. Значит, когда он включается, контур страха вынужден отключиться. Один из способов перенаправить электроэнергию в мозге – с помощью мыслей. Думая об измеримом и реальном контроле над текущей ситуацией, можно включить контур надежды. Стремление к чувству контроля противостоит ощущению пассивности.

Сомневаетесь? Понимаю. Вряд ли можно так просто отключить нечто столь мощное, как наш контур страха. Но позвольте вам продемонстрировать.

Представьте, что на кухне на разделочной доске лежит лимон. Он идеального желтого цвета. На улице солнечно, и из окна на разделочную доску по диагонали льется свет. Вы берете острый нож и разрезаете лимон пополам. На разрезе тут же проступают капли сока. Капли катятся вниз, сверкая на солнце, а вы делаете глубокий вдох: аромат лимона наполняет всю кухню – яркий, насыщенный и свежий. Сделав еще один глубокий вдох, вы берете половинку лимона и откусываете от нее большой кусок, впиваясь зубами в сочную мякоть. От терпкого вкуса вы сморщиваетесь.

Пока вы читали этот абзац, у вас потекли слюнки? Хоть немножко? Готова поспорить, что да. Вот видите? Вы вызвали у себя биологическую реакцию всего лишь силой мысли.

Ведь на самом деле вы не кусали лимон. У вас потекли слюнки от мысли о том, что вы его кусаете. С помощью идеи вы повлияли на свою нейробиологическую реакцию. Причем то, что вы прочитали, – даже не ваша идея. Что это доказывает? Что то, о чем мы думаем, меняет наш мозг, а то, что меняет наш мозг, меняет и нашу биологию.

Когда вы думаете о том, чего боитесь, ваши мысли активируют контур страха, и вслед за ним активируется весь организм. Вы моментально ощутите, как этот контур откликается в теле. Возможно, у вас участится пульс. Или вы немного вспотеете. Или почувствуете, как что-то сжимается в животе, как вы насторожились, как выпрямили спину. Вы можете все это заметить, даже если осознаете, что вам ничего не угрожает. То же происходит, и когда вы смотрите с друзьями ужастик: можно ощутить в теле реакцию на страх, несмотря на то, что с рациональной точки зрения вы в безопасности.

Переключение контуров работает и в обратную сторону. Если вы сосредоточитесь на том, что вас смешит, на ком-то, кого любите, на своем неугомонном домашнем питомце, то страх развеется, словно туман в лучах полуденного солнца. Вместо него вы ощутите спокойствие и умиротворение, разливающееся по телу нежной волной. Вы почувствуете расслабление там, где до этого ощущали напряжение, и размытое, смазанное восприятие там, где до этого проявляли настороженность.

Мысленно активировав контур надежды, вы ощутите меньше страха и беспомощности и больше надежды и возможностей. Контур страха и контур надежды устроены как противовесы – усильте один, и другой ослабнет.

Как включить контур надежды? Вот два простых упражнения.

Инструмент: на что я могу повлиять

Центральный элемент чувства беспомощности – ощущение того, что мы вообще ни на что не влияем. Когда человек пережил травмирующее событие и зациклился на нем или находится в травмирующей ситуации прямо сейчас, мозг застревает в контуре страха, и слово беспомощность отдается в теле столь же ритмично и постоянно, как биение сердца.

Нам кажется, что единственный способ доказать, что мы управляем собственной жизнью, – внести в нее серьезные изменения. И такое мышление представляет сразу несколько проблем. Во-первых, речь идет как раз о ситуациях, в которых большие перемены кажутся невозможными. Воспринимая большие изменения как единственно значимые и не всегда их добиваясь, мы обрекаем себя на неудачу. Даже если в краткосрочной перспективе мы и делаем успехи, то в долгосрочной это ведет к разочарованию, поскольку мы начинаем делить все предпринимаемые действия на черное и белое. Нам нужно либо полностью освободиться, либо вовсе отказаться от свободы. При первом же препятствии мы снова убеждаемся в том, что совершенно беспомощны, словно слепые котята в экзистенциальной корзинке.

Более эффективно было бы сосредоточиться на великом множестве мелких обстоятельств, на которые мы повлиять можем. Когда мы оказываемся в тупике и нам кажется, что таких обстоятельств нет, невероятно важно начать замечать, что нас окружает огромное множество таких мелочей.

Лили умирает.

Гравитация тянет ее к земле, у нее вваливаются щеки, а плечи падают вниз. Она худеет так быстро, словно у меня на глазах превращается в песок, который вот-вот просыпется в море.

Лили умирает, и я не знаю, знает ли об этом она сама. Она никогда об этом не говорила. Мы вообще не говорим о том, что у нее рак. Врачи пытаются выяснить первоначальный очаг, а значит, сейчас он уже повсюду. Я об этом знаю, но не знаю, знает ли она. Она пытается распутать огромный спутанный клубок, в который превратилась ее жизнь. Я напоминаю себе о том, что подробности ее болезни не имеют значения до тех пор, пока они не имеют значения для нее. Она здесь не для того, чтобы обсуждать со мной рак. Она здесь для того, чтобы рассказать о своей семье, о своем страшном детстве, и узнать, как наконец перестать бояться. На разговоры о раке у нее нет времени. Время на исходе, а ей столько еще нужно понять.

Лили умирает, и я знаю, что она умирает, но не знаю, знает ли об этом она. Конечно, я не в первый раз остаюсь наедине с этим ужасным знанием, которое даже не обо мне. Между тем фраза «Лили умирает» снова и снова звучит у меня в голове, словно часовой внутри меня несет вахту и следит, чтобы я точно об этом не забыла. Иногда я шепчу эти слова себе под нос, лишь бы они не звенели у меня в голове.

Лили носит просторные свитера и рубашки, чтобы не мерзнуть и скрыть потерю веса. Как-то раз она потянулась за кружкой с кофе и сделала глоток, и в этот момент рукав ее огромной рубашки соскользнул, обнажив руку. Я аж открыла рот от удивления. Она вся – кожа да кости.

Нам еще многое нужно успеть, а время кончается.

Как-то раз в пятницу вечером она позвонила мне, задыхаясь. У меня в гостях были друзья, поэтому я ушла в ванную, чтобы ответить на звонок.

– Лили? У вас все хорошо?

– У меня случилось прозрение, – спешно объясняет она охрипшим голосом. – Я перебирала события в памяти, и вдруг вспомнила кое-что. Кажется, я знаю, почему мне всегда было так страшно. Как раз этого воспоминания и недоставало.

Я сажусь на пол в ванной, прикрываю ладонью телефон, чтобы заглушить звон бокалов и музыку, доносящиеся из-за двери, и делаю глубокий вдох.

– Ясно! Хорошо. Это здорово. Что же это? Что вы вспомнили?

– О! – Лили изо всех сил старается глубоко дышать, продираясь сквозь подробности своей истории. – Ну, после того, как мы с вами разговаривали на днях, я вспомнила, как пряталась в шкафу, когда отец должен был прийти с работы. Я тогда решила, что не буду ждать его у входа, как остальные дети. Я заняла твердую позицию. Для меня это было очень важно – не изображать из себя радость, не стараться быть идеальной и не встречать его. Нам это разрешалось только тогда, когда мы болели. Чтобы не пойти его встречать, нужно было болеть очень-очень сильно.

Ее слова звучат так, словно каждое из них ножом впивается ей в горло, но в голосе у Лили почему-то сплошной восторг. Как будто она наконец обрела свободу.

– В общем, сижу я там, в шкафу. Я закрыла дверцу руками, а колени прижала к груди, и у меня чуть голова не кружится при мысли о том, что сейчас будет. Я никуда не пойду, и отец увидит, что я сама по себе.

Обычно Лили рассказывает о своем прошлом не столь живо и динамично. Обычно она подавлена, напряжена, неспешна.

– Я вижу, как много в этой истории вас, Лили. В основном, когда вы рассказываете о детстве, все ваше Я словно ускользает, просачивается сквозь пальцы.

– Знаю, – отвечает она. – Это то самое. Я пыталась подорвать его власть, взять реванш, как вы все время говорите.

В знаменитом боксерском поединке 1974 года под названием «Грохот в джунглях» Мухаммед Али дрался с Джорджем Форманом, и Али проигрывал. Форман был непобедимым чемпионом мира в тяжелом весе и славился невероятной силой удара. Все думали, что Али не просто проиграет, – люди опасались, что он погибнет на ринге.

Однако у Али было секретное оружие – стратегия, которую он назвал обманным маневром. Позволив Форману прижать себя к канатам, он получал от него один удар за другим. Форман осыпал его руки и корпус мощными ударами, а Али закрывал лицо и вжимался спиной в канаты. Али выжидал. Форман был неумолим, но быстро начал уставать. Мощные удары отнимали много энергии, а Али свою энергию экономил, нанося быстрые прямые удары в ответ, причем только тогда, когда удавалось дать Форману прямо по лицу.

Когда Форман заметно подустал, Али стал над ним подтрунивать.

– И это все, что ты мне приготовил, Джордж? А мне говорили, ты умеешь драться, – шепнул он ему на ухо.

Форман уже выбивался из сил, так и не добившись никакого толку, а теперь еще и пристыженный, он совершенно выдохся.

Теперь пора. Али собрал в кулак всю силу, какую ему удалось сберечь, и в восьмом раунде нанес несколько сокрушительных хуков правой, комбинацию из пяти ударов и финальный сокрушительный хук левой. Ко всеобщему удивлению, Форман проиграл по очкам. Али не только не погиб, но и выиграл бой.

Готовясь к схватке, он не пытался стать сильнее или быстрее. Он придумал, как можно изменить ход игры, подорвать власть Формана и обратить его силу против него самого.

Подорвать власть – значит поставить ее под сомнение и таким образом освободиться от нее. Представьте, например, как оратор ставит под сомнение несостоятельные аргументы оппонента, и они рассыпаются. В этом есть некоторая свобода, сила и озорство. Чтобы подорвать чью бы то ни было власть, нужно найти в себе смелость противостоять противнику более могущественному, чем вы сами, найти его слабые места и обратить их в свою пользу. Подорвать власть – значит изменить ход игры, взять реванш и отыграться.

Когда нам приходится подрывать чью-то власть? Когда нас захватили, сковали, посадили в клетку. Когда мы оказываемся бессильны, беспомощны, когда у нас нет выхода. Когда нам нужно снова взять все в свои руки.

История Лили – прекрасный пример. Ее отец был очаровательным и жизнерадостным семьянином на людях и сущим кошмаром для родных. Снаружи ее жизнь напоминала идеальную картинку. В стенах дома же все полыхало, и каждый живущий там медленно сгорал заживо. Лили удалось уцелеть – она и вправду единственная в семье, у кого это получилось. Все ее братья и сестры искали спасения в алкоголе и наркотиках. Некоторые уже ушли из жизни.

Однако выживание – сложная концепция. В чем-то Лили уцелела, а в остальном – нет. Ее жизнь вроде бы шла своим чередом, у нее была семья и работа, и некоторые ее отношения были здоровыми. Но страх, который поселился у нее в душе, когда она была маленькой и страдала от эмоционально неустойчивого отца, наводящего ужас на домашних, никуда не делся. Этот страх принимал решения за нее. Он сформировал ее систему убеждений. Через эту линзу она смотрела на мир. Такой страх незаметно разъедает изнутри. Он не дает почувствовать себя в безопасности, поверить во что-то хорошее, по-настоящему расслабиться. Он разрушает ваши отношения, а люди недоумевают, почему вы им не доверяете и не позволяете с ними сближаться.

Когда сверхбдительность становится для вас нормой жизни, вокруг себя вы видите лишь потенциальную угрозу. Пытаться строить отношения с человеком, которым движет подобный страх, – все равно что пытаться поговорить с кем-то по душам под прицелом снайпера. Можете сколько угодно изливать душу, но 99 % вашего внимания все равно сосредоточено на красном огоньке. И это нормально.

Как-то раз Лили спросила меня, не кажется ли она мне холодной.

– Неужели я произвожу такое впечатление? Холодная, равнодушная, неспособная к близости?

– Нет, – ответила я.

На самом деле все немного сложнее. Кто бы ей так ни сказал, этот человек был и прав, и неправ. Лили не холодная. Она очень теплый человек. Она часто смеется и сразу словно вся превращается в смех. Она запрокидывает голову и смеется всем телом. Это заразительно. Она очаровательна, восхитительна, любопытна. Но все же – Лили держит людей на расстоянии. Она всегда так намеренно собранна, что некоторым кажется, будто она неуязвима. В ней есть что-то такое, до чего трудно дотянуться, вероятно, потому что она смотрит на мир через прицел снайперской винтовки и постоянно высматривает угрозу.

– Так вот, сижу я в шкафу, полная решимости. Я прямо чувствую, как часы за дверцей отсчитывают минуты и секунды. – Здесь у нее срывается голос, и она снова замедляется. – Слышу, как во двор заезжает машина, и гравий хрустит под колесами. Меньше чем за секунду, даже не приняв такого решения, я спускаюсь по лестнице, и вот я уже дожидаюсь отца внизу с остальными. Словно я себя предала. Все эти усилия и вся моя решимость испарились буквально в одно мгновение.

– Я знаю, Лили, что суть вашей истории не в этом, но я даже рада, что вы не остались там, в шкафу. Я боялась, что бы с вами было, если бы вы не вышли.

– Знаю, – кивает она. – Но ведь это так грустно. Это ужасно грустно. Но дело не в этом. Раз уж мы об этом заговорили, теперь я понимаю, почему так поступила. Я не предала себя – я себя защитила. Моя автоматическая реакция – убегать или отключаться – вот что спасло меня, вот почему я осталась жива. Правда, мне пришлось отказаться от собственной личности. Что же дальше? Что мне делать? Как мне ее вернуть? Мне нужно ее вернуть.

Лили и Мухаммед Али очень разные, но самое важное различие заключается вот в чем: противник Али был жив и стоял на ринге прямо перед ним. А противник Лили давным-давно в могиле. Как сражаться с тем, кто существует лишь у тебя в воображении?

В этом вся прелесть подрыва власти. Сделать это никогда не поздно. Иногда, чем дольше ждешь, тем эффективнее проявляешь себя в этом бою. Не всегда удается победить противника в моменте, как это сделал Али. Порой все происходит слишком быстро, и нас так быстро сбивают с ног, что мы не успеваем вернуть себе контроль над ситуацией. Однако ошибочно полагать, что, не дав отпор в моменте, мы так навсегда и останемся проигравшими. Тот факт, что вам не удалось подорвать власть противника в моменте, еще не значит, что вы не сможете сделать это в будущем.

Лили борется с самой собой – той девочкой, что живет у нее в подсознании. Ее отец показывал ей – словами и поведением – что она недостаточно хороша. Что она неприемлема. Что ее цель – казаться, а не существовать. Быть тихой. Быть идеальной. Она была его отражением, а он был алкоголиком, поэтому ее роль заключалась в том, чтобы доказывать всему миру, что он добропорядочный гражданин и хороший отец. Если она будет вести себя хорошо, значит, и он будет выглядеть хорошо, – классическая пыль в глаза от созависимых отношений.

Причина, по которой у нее нет идентичности – или нет ощущения собственной идентичности – состоит в том, что она всю жизнь борется с ярлыками, которые навешивал на нее отец. Либо она со всей решимостью и преданностью старалась их оправдать и быть в этом безупречной (Я буду настолько идеальной, что никто и никогда не сможет утверждать обратное!), либо яростно их отвергала (Я отказываюсь молчать!). Как бы там ни было, они по-прежнему влияли на ее жизнь, и она жила словно в клетке.

Независимо от того, как прошло наше детство, большинство из нас по-прежнему борется с той версией себя, которая живет у нас в подсознании. Эта версия сформировалась на основе чужих суждений о нас или страхов, с нами связанных. Она состоит из ярлыков, которые навешивали на нас другие люди, и ярлыки эти к нам приклеились задолго до того, как мы успели это осознать. Какой бы ни была эта версия нас, отчасти ее фокус в том, чтобы убедить нас, что мы такие и есть.

Мы недостаточно хороши. Наше поведение неприемлемо. Нас трудно любить. Мы не спортивные. Застенчивые. Вечно хулиганим. Нам не дается математика. Нас слишком много. Мы чересчур эмоциональны. Слишком чувствительные. Жирные. Лгунишки. С нами что-то не так.

Когда мы обращаем внимание на эти ярлыки, то теряем чувство собственной идентичности. Ведь независимо от того, принимаем мы их или отвергаем, к ним по-прежнему сводится наше представление о самих себе. Эти ярлыки гениально устроены, поскольку и правда заставляют нас думать, что они нас определяют. Что они и есть вся наша личность. Неинтегрированные травмирующие переживания устроены так же. Они обманывают нас, заставляя думать, что самое худшее, что с нами случилось, и есть все, что определяет нашу жизнь.

Лили сидит и перебирает эти ярлыки, и ни один из них по ощущениям ей не подходит. У нее получается либо вести себя совершенно неприемлемо, либо быть безупречной, либо подвергаться насилию. Она борется с этими ярлыками и в то же время отталкивается от них, поскольку они и правильные, и неправильные одновременно. Они определяют ее как личность и в то же время нисколечко не определяют. Она постоянно с ними воюет.

Она позвонила мне, потому что вспомнила историю из детства о том, как она спряталась в шкафу и решила бросить вызов своему отцу. Несмотря на то, что в тот момент она так и не осуществила задуманное, сам факт того, что она на это решилась, говорит о ее готовности подорвать его власть против нее. О способности проложить свой собственный путь. Заявить о своей идентичности тем, кто пытается принизить ее до уровня своих ярлыков. Зажечь лучик контура надежды.

Легко списать всю победу Али в матче на его обманный маневр. Но придумать этот маневр ему удалось потому, что он отказался от ярлыка «заранее проигравшего». Если бы он думал только о том, что о нем говорят другие, – что он староват и не так силен, как противник, – он бы проиграл. Но Али спокойно принял тот факт, что он не так силен, как Форман, и стал думать о том, какие еще у него есть качества. Он способен держать удар. Он достаточно храбр, чтобы попытаться победить, несмотря ни на что. У него изворотливый ум. Видя в себе нечто большее, чем то, чего от него ожидали другие люди, Али смог выстроить собственную идентичность вопреки всем разговорам. И победил.

Инструмент: сотня других вещей

Просто взять и отказаться от ярлыков проблематично по трем причинам. Во-первых, отказываться от ярлыков – значит по-прежнему отталкиваться от них и бросать им вызов, пока они неотделимой силой пытаются вас принизить. Например, если вы пытаетесь отказаться от ярлыка, что вы недостаточно хороши, то, любое ваше действие будет доказательством или опровержением того, что вы недостаточно хороши. Во-вторых, иногда эти ярлыки приклеиваются к нам с такой силой и так надолго, что их невозможно ни срезать бритвой, ни смыть ацетоном. В-третьих, иногда они правдивы. Форман и правда был сильнее Али. Лили и правда подвергалась насилию.

Хитрость здесь в том, чтобы не думать, что ярлык – единственная правда о нас. Вот упражнение, которое помешает ярлыкам убедить нас в том, что они – единственное, что нас определяет.

Что такое психологическая травма? Казалось бы, на этот вопрос должен быть простой ответ, но, погрузившись в эту тему еще в аспирантуре, я поняла, что простого ответа нет. Лучшие определения, какие мне удалось найти, – те, которые, на мой взгляд, отражают природу травмы, – выстраивают мост над пропастью между метафорой и набором клинических симптомов. Мое любимое – определение Уильяма Джеймса, который описывает травму как долговременное психологическое повреждение, вызванное особенно дезориентирующими событиями. Он утверждает, что «душевные травмы» лучше всего представлять как «занозы в душе, так сказать».[53] Травмирующее переживание – не просто порез или ушиб. Травмирующее переживание застревает в душе занозой. Словно вы голыми руками сорвали розу, и в кожу вонзился шип, – так то или иное переживание больно впивается в вашу психику, или в душу.

Как и обычную занозу, душевную тоже нужно вытащить. А рану – залечить. Если занозу не вытащить, а рану не обработать, она так и будет вас мучить. Она может загноиться или вызвать заражение, угрожающее всему организму, независимо от того, насколько эта заноза мала.

Организм реагирует на нее как на постороннее тело, провоцируя воспалительную реакцию. Бывает, что вначале мы ее даже не замечаем, а потом она вызывает воспаление, пульсацию, а кожа вокруг нагревается, борясь с проникшей в нее инфекцией. То, что эти симптомы неприятны, совсем не значит, что они неоправданны или что с нами что-то не так. Как раз наоборот. Организм запускает эту реакцию, чтобы выжить. Он делает это потому, что он сильный. Таким же образом организм реагирует на занозы в душе. Оно делает это, чтобы выжить. Он делает это потому, что он сильный. Если нам ни капельки не стыдно и мы не считаем себя слабыми, когда организм реагирует на занозу физическую, то с чего вдруг нам так думать о себе, когда он реагирует на занозу душевную?

Согласно всеобщему заблуждению, наша реакция на травмирующие переживания должна быть быстрой, точной и не должна требовать усилий, а в противном случае мы должны испытывать стыд. Эта ложь вредна во многих отношениях, но особенно потому, что очень часто мешает нам обратиться за помощью. К тому же, наше коллективное непонимание реакции на травму в сочетании с устаревшим клиническим определением приводят к тому, что, когда мы все же обращаемся за помощью, у специалистов оказывается недостаточно инструментов для того, чтобы помочь нам и поддержать нас. В итоге их «помощь» в лучшем случае бесполезна, а в худшем случае лишь причиняет еще больший вред, подтверждая наше заблуждение о том, что своей реакции на травму нужно стыдиться, ведь она говорит о слабости и о том, что мы не справились.

Правда в том, что, когда мы начинаем процесс исцеления, то вступаем на путь длиною в жизнь. На этом пути нас ждут моменты паники, моменты интеграции и моменты, когда воспоминания о прошлом всплывают сами, без нашей на то воли. На пути исцеления нам предстоит поработать с памятью, с нервной системой и с нашими отношениями. Один из самых доступных и красивых способов исцеления – терапевтические отношения с людьми, которые вместе с нами несут на своих плечах то, что стало невыносимым.

Эта базовая человеческая потребность обращаться к другим и получать от них помощь нашла отражение в новом определении травмы, которое предложил Роберт Столороу, блестящий философ и психолог. Он определяет травму как любое переживание (острое или хроническое), которое соответствует следующим двум критериям: эмоции, которые оно вызывает, являются (или становятся) невыносимыми; оно не находит эмоционального приюта.[54]

Это очень убедительное определение, поскольку, если вы пытаетесь понять, есть ли у вас травма, вам нужно ответить всего на один вопрос: было ли это переживание (или стало ли оно) невыносимым? Если вы пытаетесь понять, как помочь другому человеку, пережившему травму, у вас появляется четкое представление о том, что вам делать: обеспечить переживанию эмоциональный приют. Давайте разберемся, что означают обе части определения.

Первый критерий, который состоит в том, что эмоциональное переживание, вызванное травмой, невыносимо, решает проблему того, что считать травмой, а что нет, при этом не растягивая ее определение до полной потери смысла. Невыносимость – довольно высокая планка, до которой вряд ли дотягивает кафе, где сегодня не было пряного тыквенного латте, или профессор, которому вы сдаете сложный экзамен по химии. Кроме того, эта планка позволяет человеку, пережившему то или иное событие, самому определить, что для него невыносимо.

Если мы что-то пережили, это еще не значит, что это выносимо. Если мы считаем что-то выносимым, значит, мы сделали две вещи: разобрались в своих эмоциях по этому поводу и поместили это событие в контекст всей истории нашей жизни. Мы прожили эти чувства и интегрировали воспоминание. Если же что-то невыносимо, это не значит, что мы это не пережили. Это значит, что мы либо не разобрались в своих эмоциях по поводу этого события, либо не поместили его в контекст всей истории своей жизни, – либо не сделали ни того, ни другого. Поскольку этот процесс не всегда происходит сразу, мы можем даже несколько лет спустя не знать, что пережили нечто невыносимое, пока это не начинает проявляться у нас в поведении или мы не замечаем в отношениях с людьми повторяющийся паттерн, который мешает нам жить.

Второй критерий, который заключается в том, что травме не хватает эмоционального приюта, помогает понять, почему переживания, вызывающие перегрузку, так разрушительны, и что можно сделать, когда страдаем мы сами или близкий человек. Чтобы понять, что такое эмоциональный приют, рассмотрим для начала, что такое приют. (Этимологически это общеславянское слово, образованное приставочным способом от ютъ «крыша, дом» – прим. пер.). Чтобы наши переживания превратились в связные воспоминания, которые мы будем распознавать как события прошлого, а не то, что происходит прямо сейчас, им нужно найти дом. Они должны где-то поселиться.

Когда мы переживаем какие-нибудь обычные, простые и понятные события и интегрируем их, они относительно легко находят себе приют в нашей памяти. Наш мозг легко раскладывает такие воспоминания по полочкам. Когда же они становятся невыносимыми, нам нужна дополнительная помощь, поскольку мозг пытается рассортировать отрывочные, фрагментированные воспоминания, которые спешно запихнул куда подальше при первоначальном потрясении. Когда мы изучаем беспорядочные метки, которые наспех наклеили на эти воспоминания, нам тоже нужна помощь. Поэтому мы обращаемся к другим людям, у которых в жизни был подобный опыт, чтобы они помогли нам понять, что же эти переживания для нас значат и каково их место в нашей жизни и в нашей памяти. Если вы разводились и спрашивали друга, как он пережил развод, вы как раз искали эмоционального приюта. Если вы замечали, что человек подавлен, и поддерживали его словами «да, у меня тоже такое было», вы давали ему эмоциональный приют. Иногда у нас нет возможности об этом попросить. Бывает, мы не можем заставить себя поговорить о произошедшем, или мы толком не помним, что произошло, или люди, к которым мы обращаемся, нас отвергают. Тогда переживания становятся невыносимыми надолго.

На самом деле поиск эмоционального приюта играет важную роль в нормальном функционировании нашей нервной системы. Как мы увидели в главах со 2 по 7, когда какое-то переживание становится невыносимым надолго, мы испытываем хронический стресс, хроническую перегрузку и хроническое нарушение саморегуляции.

На этом этапе вам, возможно, будет интересно узнать об эмоциональном приюте подробнее. Как его найти? Нужно ли искать его сразу, или он не утратит силу даже спустя годы? Нужен ли только один эмоциональный приют? Если я его найду, можно ли завершить психотерапию?

Порой эмоциональный приют можно найти у психотерапевта. Бывает и так, что вы находите его там, где не ждали. Здорово, если получится найти его сразу, но иногда он поможет вам куда больше, если найти его по прошествии времени. Редко, когда проблему может решить один приют. Последствия травмирующего переживания напоминают шрапнель: вы еще долго находите осколки в самых неожиданных местах. Один эмоциональный приют излечит рану от одного осколка, а другой – от другого.

Дело в том, что здесь нет жестких правил. Возможно, кого-то это разочарует, но я вижу в этом особое волшебство. Первая учительница, которая каждый день напоминает вам, что вы нужны и важны, противостоит вашему сложившемуся дома представлению о том, что вы должны быть лишь невидимкой. Если в прошлых отношениях вы чувствовали себя в западне, из которой не выбраться, то новый партнер, который предлагает вам выбрать музыку для ужина, подарит вам ощущение свободы. Когда вам кажется, что буквально все вокруг подвели вас или бросили, то водитель автобуса, который всегда приезжает вовремя и встречает вас улыбкой, напомнит вам, что надежные люди существуют. Нас делает невероятно уязвимыми тот факт, что в отношениях мы можем и испытывать боль, и исцеляться. Кто-то что-то сказал не подумав, а мы годами при мысли об этом испытываем жгучее чувство стыда, и в то же время чей-то добрый жест перечеркивает многие годы ощущения себя невидимым. Правда в том, что у всех нас есть ключи от чьего-то эмоционального приюта.

А потребность в терапевтических отношениях, где мы обретем свой эмоциональный приют, еще не говорит о том, что единственный человек, у которого есть право говорить о травме, – это клинический психолог. Как вы, возможно, помните из главы 1, клинической психологии предстоит еще долгий путь к адекватному восприятию травмы. Ложь, полуправда и дезинформация, которые распространились в обществе, затаились и в кабинетах у многих профессиональных психотерапевтов.

Несколько лет назад мой брак стал трещать по швам. Эта утрата меня ошеломила. Я как раз только переехала, и мне пришлось искать нового психотерапевта, чтобы со всем этим справиться. Где-то на третьей или четвертой сессии я села на кушетку и начала рассказывать о том, что по-прежнему не верю в происходящее. Психотерапевт, пожилой мужчина, похожий на ковбоя, оборвал меня на полуслове, а затем выдержал драматическую паузу, для пущего эффекта откинувшись на спинку кресла.

– А у вас все не как у нормальных людей, да?

Я моргнула несколько раз подряд, потеряв дар речи. А потом взяла сумку и собралась уходить.

– Что ж. Похоже, на этом и мы закончим.

Он снова заговорил – о том, что я замыкаюсь в себе и это никак мне не поможет. Я подняла руку и пошла дальше. Еще не дойдя до конца коридора, я уже начала искать новый эмоциональный приют. Заходя в лифт, я отправила подруге сообщение о том, что мне тут выдал этот «психотерапевт». И тут же нашла у нее эмоциональный приют. Когда я садилась в машину, то уже вовсю хохотала – отчасти над абсурдностью того, что только что произошло, а отчасти от огромного облегчения, ведь до этого у меня были другие психотерапевты. До сих пор содрогаюсь при мысли о том, что было бы, если бы мне попался такой «специалист», когда мы было семнадцать и я пережила сексуализированное насилие. Или спустя полгода после того, как внезапно умер мой отец, и приступы паники сдавливали мне горло с такой неумолимой силой, что я начала подумывать о том, что единственный способ их прекратить – самой уйти из жизни. Если бы тогда я попала к такому психотерапевту и он сказал мне, что я не нормальный человек, я бы ему точно поверила.

Кстати, он не был каким-нибудь заурядным психотерапевтом. У него было образование в области психотерапии и психиатрии, он получил степень доктора философии в Гарварде и прошел ординатуру в одной из самых престижных психиатрических больниц в США. Я несколько дней внимательно изучала анкеты и выбирала себе специалиста. Я рассказываю вам об этом, чтобы вы знали: несколько ученых степеней и многолетний опыт работы еще не гарантируют, что человек готов подарить вам эмоциональный приют, в котором вы нуждаетесь. Иногда это готов сделать друг, которому вы пишете сообщение, пока едете в лифте. Важно вот что: опасно предполагать, что единственный человек, с которым вы можете поделиться своими невыносимыми переживаниями, – это квалифицированный специалист. Во-первых, квалификация не всегда гарантирует безопасное пространство. Во-вторых, когда мы верим, что единственное место, где можно исцелиться от травмы, – это кабинет психотерапевта, мы упускаем то, насколько сильное и целительное воздействие мы все способны оказывать друг на друга – всегда.

Любые отношения, способные подарить вам эмоциональный приют и помочь справиться с невыносимым, являются терапевтическими. В терапевтических отношениях люди становятся союзниками. Участники таких отношений, будь то психотерапевт и пациент, коуч и клиент, начальник и подчиненный или двое друзей, объединяются для достижения общей цели. Оказывать терапевтическую помощь – значит проявлять заботу, подобно тому, как мы заботимся о растениях у себя в саду. И это очень действенная метафора! Мы нуждаемся друг в друге в моменты изоляции и боли, подобно тому, как цветы нуждаются в нашей заботе. А мы нуждаемся в том, чтобы заботиться о цветах, для собственного душевного равновесия. Мы нуждаемся друг в друге, чтобы вместе преодолевать препятствия и вместе расти. Чтобы представить, что наша жизнь – цветущий сад, о котором мы учимся заботиться. Чтобы вместе копаться в земле, выдергивать сорняки, которые пытаются все заполонить, и с любовью выбирать и сажать новые семена.

У меня большой опыт работы с двумя социальными стратами, с которыми меня почти ничего не связывает: ветеранами боевых действий и членами преступных группировок, отбывшими свой срок. И с теми, и с другими я работала коучем со специализацией на психологических травмах и помогала им реинтегрироваться в общество. Иногда мы говорили о будущем, но в основном о настоящем – самом настоящем настоящем, которое происходит сегодня. Они рассказывали мне о том, как настоящее иногда затмевают тени прошлого, причем целиком и совершенно внезапно. Я же делала все, что в моих силах: признавала их чувства, развеивала мифы и учила пользоваться инструментами. Мы строили планы, исправляли ошибки и старались признавать даже маленькие победы на фоне старых добрых поражений.

Что я точно не ожидала слышать настолько часто, так это:

– Вы меня понимаете, док. Вы. Меня. Понимаете.

Меня эти слова каждый раз поражали. Если взглянуть со стороны, я совершенно их не понимаю. У меня нет жизненного опыта, который позволял бы мне понять, каково это – родиться в семье членов банды и попасть в эту банду в семь лет. У меня нет жизненного опыта, который позволял бы мне понять, каково это – когда тебя в срочном порядке увольняют с военной службы, где ты планировал сделать карьеру, потому что после четырех командировок в Ирак ты не справляешься с тревогой. Думаю, на самом деле они имели в виду вот что:

– Вы меня слышите. Мы заодно. Вы стоите рядом со мной перед заросшим садом. Когда я не знаю, за что хвататься, вы помогаете мне найти сорняки. Вы помогаете мне их выдергивать. Мы вместе заботимся о саде и растем.

Я поняла, что мне не обязательно иметь похожий жизненный опыт, чтобы «понимать» этих людей. Совместный опыт – вовсе не то, что обеспечивает эмоциональный приют. А вот умение слышать – да. Значит, любой из нас может научиться слышать других людей. Любой может научиться определять, какие переживания особенно невыносимы. Мы можем научиться их замечать и предлагать немного подержать у себя, как плачущего ребенка, чтобы дать человеку передохнуть.

Когда я писала эту книгу, я получила электронное письмо от одного обеспокоенного исследователя. Он увидел мою цитату в National Geographic и волновался о моей работе. Он писал, что недавние исследования показали, что источником любого травматического симптома служит черепно-мозговая травма (ЧМТ), и что скоро никто не будет слушать мои рассуждения о том, как травма без физиологических обоснований влияет на нашу жизнь. В первой части он ошибся: не все психологические травмы вызваны ЧМТ. Но я беспокоюсь, как бы он не оказался прав во второй части: времени бороться за новое представление о травме и правда не хватает.

В главе 1 мы говорили о важных этапах в истории изучения травмы. И вот начинается новый этап. Он может как помочь осуществить мою мечту, так и стать самым страшным моим кошмаром.

Мой кошмар заключается в следующем: мы и дальше пойдем по пути неверного представления о травме. Мы будем верить любой лжи: что травма – признак слабости, что она слишком распространена, чтобы считаться чем-то серьезным, что триггеры – признак того, что мы запрограммированы на саморазрушение. Мы и дальше будем проводить черту, которая загонит дискуссию о травме в сферу темного и непонятного. Вместо того, чтобы просто скорректировать курс развития, мы снова предадим травму анафеме и продолжим цикл, где травма то хаотически исследуется, то снова отодвигается на задний план. Мы погрузим тех, кто страдает от травмы, обратно во тьму, и заметем все уже изученное под ковер, чтобы в следующий раз, когда мы снова через собственную боль поймем, что травма никуда не делась и нам нужно с ней работать, уже забыть все, чему научились. Мои исследования, преподавательская деятельность, работа с клиентами и эта книга помогают мне бороться с этим кошмаром.

Моя мечта состоит в том, что текущий этап, где о травме накапливается все больше знаний, доступных все большему числу людей, станет прочной основой нового представления о травме и способах ее исцеления. Что мы полностью перестроим рамки самой дискуссии. Что мы обретем верное представление о травме как о невыносимом эмоциональном переживании, которому нужен эмоциональный приют. Что это представление будет широко известно всем от мала до велика. Что мы научимся рассматривать травму через призму множества научных дисциплин, а не только одной. Что мы отделим научное знание от исторических заблуждений. Что здравомыслие победит, и мы осознаем, что реакция на травму – это нейробиологическая адаптация, свидетельство нашей внутренней силы. Что реакция на травму – это способ нашего тела справиться с перегрузкой. Что мы можем управлять этой реакцией и не позволять ей вредить нам, когда не отключается вовремя. Что мы перестанем стыдиться собственных копинг-механизмов, к которым прибегаем в режиме выживания. Что мы ответственно подойдем к роли тех, кто дарит эмоциональный приют любому, кому мы готовы его обеспечить.

Джудит Герман. Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора. М.: Эксмо, 2022. Пер. Э. И. Мельник. Эта книга считается канонической в истории изучения психологической травмы. Джудит Герман – клинический психолог, и она убедительно пишет о сходстве между, казалось бы, несопоставимыми видами травм. С этой книги можно начать, если вы интересуетесь историей изучения травмы, а также темами домашнего насилия и политического террора.

Джонатан Шей. Ахиллес во Вьетнаме (Achilles in Vietnam: Combat Trauma and the Undoing of Character; New York: Simon & Schuster, 1995). Джонатан Шей – психолог, который стал применять термин «травма» к моральному ущербу, по сходству с травмой физической. В этой книге он проводит параллели между солдатами из «Илиады» Гомера и ветеранами Вьетнамской войны, которые страдают от посттравматического стрессового расстройства.

Майкл Уайт и Дэвид Эпстон. Нарратив как средство достижения психотерапевтических целей (Narrative Means to Therapeutic Ends; New York: W. W. Norton, 1990). Майкл Уайт и Дэвид Эпстон начинают с признания того факта, что иногда наши нарративы замыкают нас в самих себе и не отражают ни нашей личности, ни реального жизненного опыта. Затем на примерах из собственной практики они объясняют, как изменение нарратива может стать ключом к исцелению.

Дженнифер Суитон. Практики для работы с психологической травмой. 165 оригинальных инструментов и материалов для эффективной терапии. М.: Эксмо, 2023. Пер. С. Богданова. Очень удобное руководство, где предлагается метод исцеления от травмы через работу с мозгом. Дженнифер Суитон разместила в книге полезные схемы и описала области мозга, которые участвуют в реакции на травму, а также простые инструменты для работы с ним, которые можно применять на практике. Эта книга предназначается для использования в сочетании с психотерапией и служит помощником на пути к исцелению.

Мэри-Фрэнсис О’Коннор. Скорбящий мозг (The Grieving Brain: The Surprising Science of How We Learn from Love and Loss; New York: HarperOne, 2022). Мэри-Фрэнсис О’Коннор – нейробиолог, которая посвятила свою карьеру изучению того, как горе влияет на мозг. В этой новаторской работе она раскрывает результаты своих исследований в области нейровизуализации, объясняет, что они говорят нам о горе и мозге, и дает практические советы о работе скорби.

Эмили Нагоски и Амелия Нагоски. Выгорание. Новый подход к избавлению от стресса. М.: МИФ, 2019. Пер. А. Лаировой. В этой книге подробно рассматривается система реагирования на стресс – особенно у женщин. Хоть эта книга и не посвящена травме, те методы, которые помогают при стрессе, применимы и к травме, поскольку и те, и другие воздействуют на одни и те же реакции организма. Сестры Нагоски проделали невероятную работу по разоблачению мифов о реакциях на стресс, а в своей книге делятся множеством советов и хитростей по преодолению повседневных стрессовых факторов.

Дэвид Кесслер. Поиск смысла. Заключительная стадия горевания, которая поможет пережить потерю и начать двигаться дальше. М.: Эксмо, 2023. Пер. А. А. Чечиной. Кесслер – исследователь горя, который тесно сотрудничал с Элизабет Кюблер-Росс в ее исследовании пяти стадий принятия смерти. В этой книге Кесслер устраняет некоторое недопонимание того, как устроены эти стадии, и рассуждает о том, как поиск смысла может стать еще одной стадией горя, которая поможет полностью переосмыслить утрату. Эта книга незаменима для всех, кто переживает утрату.