© Непомнящий Н.Н., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

Мы в Малой Азии. В той ее части, которая сегодня зовется Турцией, а раньше была лишь небольшим осколком необъятной Османской империи. Именно здесь, в старинном Стамбуле, и происходили волнующие нас события.

Крохотное Османское государство, возникшее из маленького племени на рубеже XIII и XIV веков и сразу нарушившее весь ход мировой истории, быстро превратилось в мировую империю и просуществовало целых 624 года! В течение этого длительного периода сменились 36 беев и султанов из династии Османов. Разные то были люди… Некоторые из них оказались весьма способными государственными мужами и просто мужьями, другие продемонстрировали свою полную политическую и… прочую несостоятельность.

Подобно историям других стран, историю Османской империи следует рассматривать в тесном сочетании самых разных факторов, и немалую роль в политике здесь, как и в других уголках земного шара, играли любовные истории!

В Османском государстве, где господство мужчины было неизбежным, некоторые женщины из гарема проявляли поразительные способности правительниц. Эти женщины выходили на авансцену истории и контролировали государственные дела в те жизненные моменты, когда султаны оказывались неспособными управлять страной.

Османская империя

Именно в этом и состоит одна из главных тайн гарема (и нашей книги): те, кто оценивал его роль, рассматривая сей «институт» извне, всегда составляли неправильное представление о гареме; многим исследователям казалось, что женщины действительно имеют здесь лишь ограниченную свободу. На самом же деле они творили историю!

Да, столетиями гарем хранил свою тайну…

Мы решились лишь прикоснуться к ней, приоткрыв полог неведомого над одним из самых загадочных и мистических явлений Востока. Но понять его можно только на фоне истории самой Османской империи и тех людей, которые оставили тут свой зримый след. Наложница (рабыня), икбал, кадын-эфенди (жена султана), валиде-султан (мать султана), харемагадары (евнухи)… Все они предстают перед нами во всех хитросплетениях их взаимоотношений благодаря запискам и рассказам последних обитателей султанского дворца, дошедших до наших дней. В своих записках они раскрыли многие стороны жизни гарема, главным образом в стамбульском дворце Топкапы. Те же, кто захочет пройтись по настоящему гарему, могут лично приехать в Стамбул или… совершить экскурсию по нему – в конце книги.

Прошла всего тысяча лет с тех пор, как Сельджук-бей из племени кынык огузской ветви тюркских племен, перешедших в ислам, основал государство Сельджукидов и стал защитником исламских халифов. Сначала сельджуки вторглись в Персию. Обитатели византийского дворца задолго до их появления услышали звук копыт турецкой конницы и направили крупную армию для защиты восточной границы.

26 августа 1071 года византийские войска во главе с императором Романом IV Диогеном в битве при Маназкерте (Малазгирте) были разгромлены сельджуками. После этой победы перед турками открылся путь в Анатолию. Они овладели большей частью этой благодатной земли, захватили Никею – город, имевший большое политическое и религиозное значение для византийцев. Султан сельджуков назначил Сулеймана, сына Куталмыша, правителем Анатолии за его военные успехи. Так было основано Сельджукское государство в Анатолии со столицей в Конье.

Сельджуки со своей специфической культурой привнесли новые элементы в размеренную когда-то жизнь Анатолии. Они развернули обширное строительство, учитывая при этом все технические достижения доанатолийских культур; воздвигали школы, мечети, больницы в таких городах, как Сивас, Эрзерум, Конья, и украшали эти здания. Кроме того, они соединили свою столицу Конью с соседними городами хорошими, безопасными дорогами и построили караван-сараи[1] для обеспечения их безопасности.

Тем временем из-за монгольской угрозы в Центральной Азии огузское племя кайы вынуждено было навсегда покинуть родину. Караван кайы сначала прибыл в Восточную Анатолию и некоторое время находился в Ахлате. Часть племени решила вернуться, а остальные (около 400 шатров) двинулись дальше на Запад и достигли Анкары, оставшись жить в Караджадаге.

В то время государством Сельджукидов в Анатолии правил султан Аллаеддин Кейкубад. Когда он отправился на войну в Западную Анатолию, то призвал новоприбывших принять участие в походе. Так воины племени кайы, возглавляемые Эртогрулом, стали частью сельджукской армии. И в то время как Аллаеддин Кейкубад был вынужден вернуться из-за монголов, угрожавших с востока, Эртогрул продолжал сражаться и захватил Сегют и окрестности. Сельджукский султан даровал Эртогрул-бею область Сегют на зимнее время и плато Доманич – на летнее.

Так племя кайы наконец обрело родину в Анатолии. Тем временем, пока оно расселялось в Сегюте, умер Аллаеддин Кейкубад; монгольская угроза на востоке все более усиливалась. В конечном счете монгольские орды разбили наголову сельджуков при Кеседаге и захватили Анатолию. Эртогрул умер в возрасте старше 90 лет в Сегюте в 1281 году.

Беем был назначен его младший сын, двадцатитрехлетний Осман. Он продолжал расширять границы родного бейлика, женился на Мал-хатун, дочери сельджукского визиря, и укрепил свою политическую власть. После этого Осман вступил в брак с Бала-хатун, дочерью шейха Эдебали, религиозного вождя всего региона. Этими браками он упрочил свое положение, продолжая расширять свой бейлик.

Византийцы, внимательно следившие за активностью кочевников, считали Османа опасным противником. Они попытались убить его: договорились пригласить Османа на свадебную церемонию и покончить с ним. Осман раскрыл их план и решил отомстить, заманив их в ловушку. Он переодел своих солдат в женскую одежду и отправился на свадьбу. Когда византийцы попытались убить Османа, его солдаты, сбросив женскую одежду, истребили византийских воинов и всю местную знать. Осман выдал Холиферу, невесту, дочь князя Иерхисара, за своего сына; она позже приняла ислам, взяв турецкое имя Нилюфер.

В то время сельджукские султаны играли незначительную роль при монголах. Осман, воспользовавшись подходящей ситуацией, провозгласил независимость. С этого времени правящая династия стала называться по его имени – Османами.

Памятник былому могуществу османов

В 1307 году монголы убили последнего сельджукского султана. Эта дата считается концом Сельджукского султаната. Это произошло как раз вскоре после объявления Османом независимости. Многие княжества в Анатолии также стали независимыми. Поскольку Осман страдал подагрой, он передал бразды правления в 1324 году сыну Орхану. По завещанию, он хотел, чтобы Орхан любой ценой захватил Брусу (Бурсу) и похоронил отца там. Выполняя его волю, Орхан захватил город в 1326 году и предал там земле своего отца, умершего в возрасте 67 лет.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Осман был похоронен здесь, в Бурсе, на склоне горы, в усыпальнице, обращенной через море, в сторону Константинополя. Вместе с могилами его наследников она стала центром паломничества мусульман. Эпитафия на его могиле была облечена в форму молитвы, которую на протяжении веков, опоясавшись обоюдоострым мечом Османа, должны были произносить все вступавшие на османский трон наследники: “Будь столь же добродетелен, как Осман!”. Он действительно был добродетельным человеком, в духе традиций раннего мусульманства, наставлявшим, находясь на смертном одре, своего сына “поощрять справедливость и тем самым украшать землю. Порадуй мою отлетающую душу блистательной чередой побед… Своими руками распространяй религию… Возводи ученость в достоинство, чтобы был утвержден Божественный закон”.

Историческая роль Османа заключалась в деятельности племенного вождя, сплотившего вокруг себя народ. Его сын Орхан преобразовал народ в государство; его внук Мурад I превратил государство в империю. Их достижения как политиков были по достоинству оценены одним османским поэтом XIX века, сказавшим: “Мы из племени вырастили подчинявшую себе мир державу”».

Созданием своего государства и империи османы были во многом обязаны традициям и социальным институтам гази, тем бойцам за веру, кому они были искренне преданы. Традиции гази уходили своими корнями в жизнь общины, основанную на моральных принципах, с корпорациями, или братствами, подчинявшимися своду исламских правил добродетельного поведения. Исходя главным образом из религиозных целей, они включали абстрактные концепции с сильным влиянием неортодоксального мистицизма, которые в результате принимали конкретную и практическую форму. В городах ранние мусульмане приспосабливались к тому, чтобы охватить цеха купцов и ремесленников. В пограничных местностях и деревнях они становились боевыми братствами, подобно ахи, или братьями по оружию, движимыми воинственным и, по существу, почти фанатичным энтузиазмом в отношении как религии, так и войны.

Проникнутые духом рыцарства, они напоминали популярные рыцарские ордена, налагая друг на друга и принимая на себя взаимные обязательства во время встреч в местах, напоминавших те, в которых собирались мистические братства ислама в прежние времена.

К нескольким таким братствам в разные времена относились так называемые дервиши, о которых сегодня «неизвестно больше, чем известно» (выражение одного британского востоковеда). Они стоят более подробного рассказа.

В Западной Азии по сию пору существует множество мистических сект, возникших внутри ислама. К самым известным из них можно отнести ордена дервишей, которые почему-то особо манят к себе путешественников и туристов. Внутри братства дервишей существует двенадцать главных орденов; во главе каждого ордена стоит учитель, которому выказывается абсолютная преданность. Для приема в члены ордена совершаются обряды посвящения, которые профанам кажутся варварскими и эксцентричными. Во всем мусульманском мире к духовным братствам дервишей относятся с глубочайшим уважением, как к группам странствующих монахов. Дервишей – порой не без основания – считают людьми, обладающими сверхъестественными способностями, и обращаются к ним с вопросами, требующими для разрешения исключительно развитой интуиции[2].

В мистических братствах ислама встречаются люди праведной жизни, которых можно разделить на две группы. К первой относятся ученые и посвященные дервиши, всецело отдавшие себя изучению тайных духовных сил вселенной, ко второй – монахи нищенствующего ордена, по той или иной причине отрекшиеся от суетного мира и живущие на подаяния верующих.

(Существует, однако, представление, что возвышенные души могут скрываться под самой жалкой внешностью, а посему крайне неразумно с пренебрежением относиться к нуждам даже ничтожнейшего из нищенствующих монахов.)

Ордена дервишей можно различить по цвету и покрою их одежды и по количеству складок на их тюрбанах. Многие европейцы были свидетелями проявления необычных способностей дервишей, а всем известные факиры более всего прославились в искусстве произнесения заклинаний. Некоторые секты дервишей более или менее тесно связаны с восточными масонами и друзами Сирии.

По мнению Джона П. Брауна, чья книга «Дервиши» до сих пор остается одним из лучших источников сведений в этом вопросе, слово «дервиш» происходит от двух персидских слов: первое означает «дверь», а второе – «просить». Однако сомнительно, чтобы в действительности слово «дервиш» означало «просить милостыню». Более вероятно, что этим словом называют тех, кто просит подаяния у двери истины. Первоначально исламские мистики были объединены в небольшие группы учеников, безоговорочно принявших духовное лидерство некоего просветленного святого или выдающегося учителя. Мистики никогда не были конформистами и во всем, что касается вдохновения и руководства, всегда полагались на прямой внечувственный опыт.

За внешней структурой мистицизма дервишей скрывается тайный невидимый институт, объединяющий просветленных мастеров, которые только в исключительно редких случаях общаются с учениками низших ступеней. Внутренний круг этих богонаставников обладает божественным знанием во всей его полноте, а прием в члены круга рассматривается как награда за выдающиеся достижения на низших ступенях братства. Л.М. Дж. Гарнетт пишет о дервишах следующее: «Как сказано в мистическом каноне, на земле всегда присутствует некоторое число праведников, которые пользуются правом интимного общения с Господом».

Они пребывают пока в физическом теле и ходят по земле, но узнать их могут только избранные. Согласно учению дервишей, любой из тех, кто попадается им на пути, будь это даже самый жалкий нищий, может оказаться одним из этих выдающихся душ.

Во главе иерархии, составляющей внутренний, или мистический, орден дервишей, стоит самая величественная, наидостойнейшая душа, называемая «осью» или «полюсом» вселенной. Кто это, неизвестно даже высшим членам ордена, и часто глава странствует по земле под видом ученика. Будучи повелителем сил магии, он может по желанию становиться невидимым и со скоростью мысли преодолевать колоссальные расстояния.

По обе стороны от «оси» стоят две великие души, которые подчиняются лишь ему одному. Когда для «оси» приходит время покинуть свое физическое тело и вознестись в сферу света, «верная душа» справа от него возводится в достоинство «оси», а все другие члены ордена соответственно повышаются на одну ступень, занимая освободившиеся вакансии. Эта огромная организация духовных мистиков, в целом определяемая как «владыки душ» и «руководители», представляет собой невидимое правительство, управляющее всеми светскими институтами ислама и по своему могуществу намного превосходящее все земные монархии. Пространное обсуждение иерархии «божественных друзей» (вали) содержится в сочинении «Фаведи-Ракни» шейха Шерфуддина Манери.

К одной из самых интересных сект дервишей относится орден мевлеви, более известный как танцующие, или крутящиеся, дервиши. Согласно общепринятому мнению, этот орден был основан великим персидским суфием, поэтом и философом Джалал ад-дином Руми (1207–1273 гг.). Наблюдателей поражает удивительная способность вертящегося дервиша кружиться с невероятной скоростью, а затем неожиданно останавливаться, наклоняться и поднимать булавку. Дервиш способен невероятно долго продолжать свой танец, не испытывая при этом никакого головокружения.

Как и множеству религиозных орденов в разных частях света, дервишам известны необычные практики, приводящие в экстатическое состояние. В некоторых случаях, чтобы вызвать состояние ясновидения, они прибегают даже к помощи гашиша, однако подобную практику вряд ли можно считать отвечающей истинным идеалам дервишей.

Дервиши мевлеви носят высокий конусообразный колпак и длинную, до щиколоток, рубаху, туго подпоясанную в талии и сильно расклешенную книзу наподобие широкой юбки. Когда дервиш начинает кружиться в танце, юбка поднимается и встает перпендикулярно его телу, образуя большой круг и делая его похожим на волчок. Дервиши разных общин носят колпаки особой, только им присущей формы, которая имеет определенное значение. Так, шапка в виде вазы символизирует урну из духовного света, в которой Бог хранил душу Мухаммеда до рождения Пророка.

Обращает на себя внимание еще один интересный аспект, обнаруживаемый, по крайней мере теоретически, в философии дервишей. Повинуясь древнему обычаю братства, многие члены ордена постоянно путешествуют в определенном направлении и под определенным углом по компасу. Поэтому, если кто-то пожелает встретиться с неким святым дервишем, ему прежде всего придется узнать угол направления его пути. И если ищущий, получив необходимые сведения, окажется в нужном месте этого пути и подождет там дервиша, тот в конце концов обязательно появится перед ним.

Хотя дервишей считают основным монашеским орденом исламского мира, они все же отличаются от христианских монашеских общин в одном: они не выказывают преданности ортодоксальной вере и не извлекают из нее никаких выгод. Они сумели выжить исключительно благодаря собственным усилиям и наслаждаются привилегией распоряжаться собственными занятиями по своему усмотрению.

Представитель ордена дервишей

Многие авторы отмечают сходство между дервишами и европейскими франкмасонами. Так, Браун, в частности, отмечает: «…Дервиши ордена бекташи считают себя во всем похожими на франкмасонов и выказывают явную склонность установить с ними братские отношения».

Объяснение такого сходства между орденами, вероятно, следует искать в несомненной близости их учения и ритуалов. Поскольку раннее франкмасонство Европы испытало на себе сильное влияние ближневосточных сект, а корни его глубоко уходят в символизм древних орденов, процветавших в Сирии и Аравии, следы восточного мистицизма обнаруживаются и в западном масонстве. Однако нынешний дервиш остается, по существу, мистическим философом и, как таковой, неизбежно будет вступать в конфликт с господствующей тенденцией всячески игнорировать эзотерическое содержание ритуалов и символов.

Где бы люди ни испытывали божественное озарение, пророческий дух выливается в разнообразные формы прорицания. Некоторые дервиши приобрели известность благодаря своей способности предсказывать человеческие судьбы по песку, по звездам или путем созерцания магических предметов. Широко распространена вера в предзнаменования и разного рода знаки, и, хотя таланты некоторых из таких прорицателей явно сомнительны, большинство из них – люди безусловно честные и даже достигшие высокого мастерства. Многие дервиши стали знаменитыми пророками, предсказания которых полностью подтверждались рядом последующих событий.

Суфийское кружение – одна из самых древних техник, одна из самых мощных. Она настолько глубока, что даже единовременный опыт может сделать вас совсем иным.

Это древняя практика молитвы в движении, которая основывается на Зикре – повторении имени Бога и направлена на очищение сознания и осознание вселенской любви.

Суфийское кружение позволяет вывести сознание из головных чакр, способствует преобразованию энергии и вхождению в состояние халь. Существуют различные модификации этой техники. Кружение может осуществляться под музыку или без таковой, с использованием мантр, без определенной концентрации или с концентрацией в тех или иных энергоструктурах организма. В последнем случае кружение может способствовать их развитию и совершенствованию.

Кружащийся дервиш является проводником космической энергии, он принимает в себя силу неба и отдает ее земле, оставаясь при этом совершенно пустым, свободным от мыслей, желаний и нужд.

Танцующие дервиши

Место, где кружатся суфии, сохраняет эту энергию в течение некоторого времени. В старину дервиши кружились в людных местах, очищая пространство и приводя его в равновесие.

Дело суфия – донести до сознания мира одну простую вещь: можно погрузиться так глубоко в свое сердце, что увидишь там, внутри, свое единство со всей жизнью, со всеми душами, и извлечь из этого источника гармонию, красоту, мир и силу.

Из записок путешественника Ибн Баттуты, XIV век:

«Нигде в мире нельзя встретить кого-либо, сравнимого с ними в их внимательности, заботливости в отношении незнакомцев, в их пылкой готовности покормить вас и исполнить ваши желания, отвести руку тирана, убить агентов полиции и тех негодяев, которые якшаются с ними. Ахи, на их местном языке, это тот, кого собравшиеся вместе товарищи по роду занятий вместе с другими неженатыми мужчинами и теми, кто дал обет безбрачия, выбирают своим руководителем».

По приглашению сапожника в ветхих одеждах с войлочной шапочкой на голове Ибн Баттута посетил приют, выстроенный «примерно двумястами мужчинами разного рода занятий» для того, чтобы принимать путешественников и других гостей, расходуя при этом на общую цель все, что они зарабатывали в течение дня. Это было «изящное здание, украшенное прекрасными румскими ковриками, с большим количеством светильников из иракского стекла. Стоя рядами, в зале находилась группа молодых людей в длинных мантиях и обуви… Их головы были прикрыты белыми шерстяными шапочками с прикрепленными к ним кусками материи длиною в локоть… Когда мы заняли свои места среди них, они внесли большой торжественный обед с фруктами и сладостями, после которого они начали петь и танцевать. Все в них наполнило нас восхищением, и мы были поражены их щедростью и врожденным благородством».

Такими увидел дервишей Ибн Баттута

В Бурсе Ибн Баттута был принят султаном Орханом, «который является величайшим правителем среди всех правителей туркмен и самым богатым по размерам сокровищ, земель и вооруженных сил.

Одних крепостей у него около ста, и большую часть времени он снова и снова объезжает их… Говорят, что он никогда не останавливался ни в одном городе хотя бы на месяц. Он также непрерывно сражается с неверными и держит их в осаде».

Орхан был младшим из двух сыновей Османа, которого Осман назвал своим преемником, учитывая его недюжинные военные способности. По контрасту его старший сын Аллаеддин, был человеком с жилкой ученого, увлекавшийся законом и религией. Легенда гласит, что он отказался от предложения своего младшего брата разделить наследство, по поводу чего Орхан заметил: «Поскольку, мой брат, ты не берешь стада и отары, я предлагаю тебе быть пастухом моего народа. Будь моим визирем». В этой должности он, вплоть до своей смерти семь лет спустя, занимался вопросами управления государством, организации армии и разработкой нового законодательства.

Османскому бейлику уготована была великая роль в истории. Начались новые военные походы. Важные меры были приняты для организации управления страной. Из отдельных отрядов выросла 20-тысячная армия. По мере того как османы усиливали свою мощь, их соседи византийцы постоянно слабели из-за жестокой борьбы за престол. Императоры, стараясь удержаться у власти, просили помощи у Орхана. Византийский император Андроник III попросил его поддержать его и за это выдал за него свою дочь. Затем Иоанн VI Кантакузен, также возжелавший породниться с Орханом, выдал свою дочь за этого турецкого бея.

Орхан-бей умер после 36-летнего правления, на 80-м году жизни. Его сын Мурад, рожденный от Нилюфер-хатун, занял трон в 1359 году.

Шли годы. Мурад I, принявший титул султана, круто взялся за возведение основ государства. Он привел в порядок дела в Анатолии и в 1362 году, взяв Адрианополь (по-турецки Эдирне), перенес в него столицу, потому что оттуда было легче руководить военными действиями в Европе.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Султаны сохраняли за собой право на абсолютное владение землей, которую они завоевали. Более того, поскольку они продолжали завоевания, росло количество земельных участков, становившихся доступными в качестве награды, для все большего числа солдат. В рамках этой системы Орхан, следуя совету, исходившему от его брата Аллаеддина, организовал регулярную армию под командованием суверена, профессиональную военную силу, находившуюся на военном положении, подобной которой в Европе не могли создать на протяжении последующих двух веков.

Армия его отца, Османа, состояла только из нерегулярных тюркских отрядов, добровольцев-кавалеристов, называвшихся акынджи. Рекрутируемые по деревням под возгласы “каждый, кто хочет воевать”, они должны были быть готовы с оружием к определенной дате. Они были опытными наездниками, скакавшими сплошной массой, “как стена”. Орхан, набирая своих воинов среди обладателей военных наделов, преобразовал это войско в авангард кавалеристов-разведчиков, роль которых заключалась в том, чтобы изучить местность перед намечаемой атакой. Таким образом, их преданность гарантировалась самыми богатыми земельными наделами. В поддержку им давались проводники, так называемые чавуши, и регулярные корпуса кавалерии, сипахи, получавшие денежное содержание.

Орхан набирал также нерегулярную пехоту, именовавшуюся азабы – войско, которое можно было не щадить и место которого было на линии атаки, а задача – вызвать на себя первый залп противника. За ними противник, нередко, к своему крайнему удивлению, наталкивался на более грозную линию вооруженных копьями, вымуштрованных войск, которые получали жалованье и назывались оджаками капы кулу, были вооруженной силой, хорошо обученной приемам совместного ведения боя под началом командиров, которых они знали и уважали. В отличие от преобладавших в то время наемников они были едины в своей преданности суверену, считая его дело своим собственным и целиком доверяя ему соблюдение своих интересов в смысле продвижения по службе и других наград за службу. В принципе они постоянно находились “у двери султанского шатра”, подчиняясь абсолютной власти правителя, служа ему лично, под началом командира, которому поручено действовать от имени султана. Сила этих новых регулярных османских войск заключалась в абсолютной сплоченности и их постоянной готовности сражаться.

Османские воины

Османы всегда были начеку, их нельзя было застать врасплох.

Армия была оснащена первоклассной службой разведки, хорошо информированной относительно того, когда и где может появиться неприятель, дополняемой безукоризненной работой проводников для сопровождения войск по нужному пути. Путешественник Бертран де Ла Брокьер так отзывался об османских войсках: “Они могут внезапно трогаться с места, и сотня солдат-христиан произведет больше шума, чем десять тысяч османов. При первых ударах барабана они немедленно начинают маршировать, никогда не сбиваясь с шага, никогда не останавливаясь, пока не последует приказа. Легко вооруженные, они способны за одну ночь проделать путь, на который у их христианских соперников уйдет три дня”».

Таковы были военные таланты выносливого, упорного и дисциплинированного народа, веками вырабатывавшего в себе привычки кочевников к скорости и мобильности; таковы были – также с точки зрения организации и тактики – принципы совершенствованного инструмента ведения войны, предназначенного превратить государство османов в империю. Это был народ, инстинктивно движимый унаследованным импульсом кочевников все время идти вперед, по сознательно намеченному в западном направлении пути, в поиске новых пастбищ. С тех пор как они были обращены в ислам, этот поиск вообще стал святым делом и еще сильнее подогревался их религиозным долгом гази, согласно священному закону обязанных разыскивать и бороться с «неверным» в мире войны, или Дар-аль-Харб: совершать набеги и эахватыватъ его земли, захватывать его имущество, убивать или брать в плен его людей и подчинять их общины власти мусульман.

Теперь этот поиск к тому же приводился в движение общественной и экономической потребностями в экспансии из-за давления перенаселения в результате непрерывного притока в приграничные местности новых поселенцев, будь то земляки-кочевники, мусульмане неортодоксальных взглядов или искатели приключений из княжеств Центральной Анатолии. Теперь, придя из степей Азии, эти турки должны были рискнуть пересечь незнакомую и негостеприимную стихию – море.

К середине XIV века их войска были готовы к высадке в Европе.

Частые победы на поле боя открыли туркам дорогу к центру Европы. В 1389 году ополчение сербов и боснийцев выступило против турок на Косовом поле. Турецкие войска одержали полную победу. Однако великий султан Мурад I, проходивший по полю битвы, был убит раненым сербом, и турки потеряли великого правителя.

Впрочем, история этой трагедии была противоречиво изложена различными источниками в нескольких версиях. Наиболее правдоподобной представляется история, согласно которой убийство было совершено во время или после битвы Милошем Обиличем. Терзаемый голословными обвинениями в измене со стороны своего тестя Лазаря накануне вечером, он исполнился решимости доказать свою верность. Он притворился, что переходит на сторону турок. Оказавшись в их рядах, Милош Обилич потребовал, чтобы его согласно его рангу принял Мурад. Когда аудиенция была разрешена, Милош в притворном смирении встал перед султаном на колени, а затем вонзил ему в грудь кинжал, «сделав это дважды», как подсчитали позже, причем «кинжал пронзил его насквозь». Не сумев бежать, он был растерзан солдатами султана.

После покушения Мурад еще некоторое время оставался в живых и успел отдать приказ о введении в бой резерва, что принесло османам решающий успех. Последним приказом Мурада перед смертью был приказ «привести Лазаря и приговорить его к казни».

За время правления Мурад I возвысил государство своих предков до уровня империи, которой было суждено стать мощной мировой державой. Как султана в глазах истории его затмили два еще более могущественных суверена: Мехмед Завоеватель и Сулейман Законодатель. Но они осуществляли дальнейшее строительство и расширение на его достижениях, на том, что он уже заложил посредством завоеваний и последующего управления обширными территориями.

Мурад был не просто воином. Он преуспел в военном искусстве, стал мудрым стратегом, беспощадным – по сути, жестоким – в бою, уверенным в своих военачальниках, которым он был всегда готов передать право командовать армией. Но его сила в неменьшей мере заключалась и в искусстве поддерживать мир. Он был правителем выдающегося политического ума. Как только битва была выиграна, он сразу же заботился о том, чтобы жизнь на завоеванных христианских территориях продолжалась под исламом с минимальными социальными и экономическими срывами. Ни одна из сложившихся османских традиций управления точно не соответствовала системе управления этих европейских земель. Должны были развиться новые системы административного управления, находившиеся в прагматическом соотношении с условиями времени, места и обычая; и это было сделано при Мураде, который доверял своим чиновникам не меньше, чем своим командирам, на достаточно компетентной и разумно сбалансированной основе.

В оценке характера своих подданных и врагов, будь то грек или славянин, Мурад проявлял удивительную психологическую интуицию.

Истый мусульманин, каковым он был в своих верованиях, он тем не менее управлял «неверными» христианами своей новой империи с терпимостью, поразительной в своей контрастности отношению со стороны их собственных единоверцев-христиан, принадлежащих к Римско-католической церкви. Он никогда не санкционировал преследований христиан и, за исключением янычар, не предпринимал никаких насильственных обращений в ислам. Патриарх православной церкви лично свидетельствовал в письме папе римскому в 1385 году о том, что султан оставил его церкви полную свободу действий.

Разумно и в то же время твердо Мурад сеял семена, как бы мы сейчас сказали, многонационального, поликонфессионального и многоязычного общества, которое должно было эффективно функционировать под управлением его преемников в предстоящие века. Этот процесс создал на больших пространствах «Пакс Оттоманикум», который со временем заслужит сравнение с «Пакс Романикум» более ранних веков. По своей сути составленная из разных частей Османская империя должна была в действительности стать, благодаря своей эклектичной политике, истинным преемником Римской империи. Ибо она позаимствовала римскую традицию предоставления иностранцам гражданства, натурализовала их по собственным образцам и поощряла использовать свои возможности как к собственной выгоде, так и к выгоде империи. Она предоставляла подданным султана христианского происхождения на равных с мусульманами от рождения возможность достигать высших официальных постов в государстве. Это неоднократно проверялось на деле при Сулеймане Великолепном!

То была практика, схожая с той, которая, с точки зрения профессора Тойнби, «позволила римлянам первыми создать империю, а затем вновь и вновь оживлять ее». В оценке достоинств этой практики он заходит настолько далеко, что утверждает, что османы «были способны построить империю, которая действительно была пятым возрождением Римской империи на Ближнем и Среднем Востоке» и которая смогла просуществовать в этом качестве вплоть до первой четверти ХХ века.

29-летний Баязид Йылдыром (Молниеносный), рожденный от Гюльчичек-хатун, унаследовал османский трон. Затем под влиянием султана оказалась Валахия, и Баязид разгромил огромную армию крестоносцев (от 60 до 100 тысяч человек) под Никополем в 1396 году. В это время он женился на Девлет Шах-хатун, дочери Гермияноглу Сулеймана-шаха. Благодаря этому браку по политическому расчету Баязид получил в качестве приданого Кютахью и окружающий район. Сербский царь Лазар, чтобы сохранить себе жизнь, отдал ему свою дочь Марию Оливеру Деспину.

Некоторые местные властители использовали этот полезный опыт и впредь отдавали своих жен за турецких султанов, обеспечивая тем самым безопасную жизнь себе и своим подданным.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Баязид, привычно размещавшийся со своим двором в Европе, не решил ни одной из проблем, которые повлекли за собой эти завоевания. Между кампаниями он предпочитал предаваться чувственным наслаждениям, ничем не ограниченному обжорству и пьянству и не отказывал себе в различных формах разврата с женщинами и мальчиками из своего гарема. Двор Баязида, прославившийся своей роскошью, вполне мог соперничать с роскошью византийского двора в период расцвета.

При всех этих “крайностях” Баязид отличался глубокой религиозностью. Он соорудил для себя небольшую келью на крыше своей мечети в Бурсе и на долгое время погружался в состояние мистического уединения, а затем беседовал с богословами из своего исламского окружения».

После побед в Европе Баязид вернулся в Анатолию и без промедления напал на турецкие бейлики. Их правители бежали за помощью к Тамерлану. Правители стран, в которые вторгался Тамерлан, в свою очередь прибыли за поддержкой к Баязиду. В битве под Анкарой в 1402 году Баязид был разбит, ибо малоазийские беи изменили ему и перешли на сторону Тамерлана. Турецкий султан умер в плену 9 марта 1403 года. Тамерлан оставался в Анатолии четыре года, разделил ее на множество бейликов, но потом, словно предчувствуя близкую смерть, вернулся в Самарканд и умер там в 1405 году.

Сразу после отъезда Тамерлана началась борьба за власть между сыновьями Баязида. Мехмед Челеби после длительной борьбы победил братьев и восстановил Османскую империю. После его смерти в 1421 году султаном стал его сын Мурад II.

Мурад II

Молодому 18-летнему правителю пришлось столкнуться со множеством проблем. Правители анатолийских бейликов жаждали вновь обрести независимость и поэтому некоторые из них не признали Мурада II. В то же время султану пришлось бороться против своих дяди Мустафы и брата Мустафы. В конечном счете султан смог все же вновь объединить Анатолию в 1421 году. Царствовал он 23 года. И хотя ему было лишь 40 лет, войны в Европе и Анатолии отняли у него почти все силы – вот почему он оставил престол своему 12-летнему сыну Мехмеду II.

Когда в Европе узнали, что на троне оказался ребенок, в Византии оживились антитурецкие силы, и была собрана новая армия крестоносцев. Видя возникшую опасность, Мурад II снова взял управление в свои руки и вернул власть сыну после победы над крестоносцами. Впоследствии Мурад II еще раз возвращался на трон, когда восставали янычары (йени чери, или «новое войско»)!

Бесстрашный султан умер зимой 1451 года в Адрианополе (Эдирне), и Мехмед II, которого позже назовут Завоевателем (Фатихом), унаследовал власть в возрасте 19 лет. Его мечтой было покорить Византию, выглядевшую головкой фурункула на большом и сильном теле Османской империи. Он добился своей цели, взяв штурмом Константинополь в 1453 году. Сюда Мехмед II и перенес столицу из Эдирне. При этом султане большого размаха достигло строительство дворцов, мечетей, медресе в новой столице Стамбуле (Константинополе).

Он всегда оставался терпимым к христианам и продолжал так же, как и его отец, рекрутировать новобранцев из христиан, демонстрируя предпочтение, отдаваемое тем, кто разделял его отличавшееся широтой взглядов мировоззрение.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Сколь терпимым он был в религиозных делах, настолько же хладнокровным мог быть Завоеватель в политических и личных ситуациях. Он был абсолютно беспощадным на поле битвы. После завоевания города султан освободил из-под стражи нескольких бывших министров императора, включая мегадукса Луку Нотараса – министра, по слухам, якобы сказавшего в момент отчаяния по поводу переговоров о союзе церквей, что он скорее увидел бы в Константинополе тюрбан, чем митру кардинала. Вначале султан обращался с ним с уважением и даже предполагал сделать его губернатором города. Однако он этого не сделал, предупрежденный своими советниками. Чтобы проверить его, однажды вечером на банкете Мехмед, порядком разогретый вином (что было его частой привычкой) и известный своими нетрадиционными сексуальными вкусами, послал в дом Нотараса евнуха с требованием прислать его миловидного четырнадцатилетнего сына для развлечения султана. Когда министр отказался, султан немедленно приказал отрубить Нотарасу голову, а заодно и его сыну и зятю, и их три головы, как рассказывают, были помещены на банкетном столе перед султаном. Нотарас попросил, чтобы сначала головы отрубили двум юношам, чтобы вид его собственной экзекуции не лишил их мужества умереть как подобает христианам.

После этого аналогичным образом были казнены другие знатные греки, – султан хладнокровно решил, что будет лучше всего, если главные чиновники бывшего императора исчезнут.

Нотарас между тем успел намекнуть султану на соучастие вместе с греками в получении взяток великого визиря Халил-паши, которого Мехмед действительно давно подозревал в вероломстве.

Халил был немедленно арестован, лишен всех своих постов, а затем переведен в Адрианополь. Как говорят, здесь однажды султан увидел лиса, привязанного у дверей его дворца, и с иронией сказал животному: “Бедный глупец, почему ты не попросишь Халила предоставить тебе свободу”. Халил, услышав об этом и опасаясь за свою судьбу, немедленно объявил о своем намерении совершить паломничество в Мекку. Но, успокоенный султаном, он остался. А вскоре после этого был обезглавлен. Мехмед таким образом оплатил старый долг, который мучил его со времен его детства, освободив себя от врага, к которому он столь долго испытывал ненависть».

Он вернулся в Анатолию и покорил Трапезундскую империю, завоевав Крым.

Он умер в возрасте 49 лет во время очередного похода.

Ему наследовал Баязид II, композитор, поэт и ученый. За долгие 31 год царствования он укрепил государственную власть, заложил фундамент империи, а уже с 1512 года Турцией правил Селим I Явуз (Грозный), свергнувший своего отца, поскольку считал его недостаточно активным. Он победил шаха Ирана Исмаила в 1514 году, которого его отец всегда недооценивал, пока шах не превратился в серьезную угрозу всей империи. Селим I пришел к власти в возрасте 42 лет: обычно в ту эпоху султанами становились в гораздо более молодом возрасте. Именно в его правление Египет стал достоянием османских турок.

Селим скончался в муках от тяжкой болезни в деревне по дороге в Константинополь. Крупный мужчина со свирепым выражением лица, неистовый по характеру, с огненными глазами и холерической комплекцией, Селим не обладал уважением к человеческой жизни. Рассказов о его импульсивной жестокости имеется множество. Одним из его наиболее ранних публичных деяний – так утверждали – было убийство ударом меча провинциального губернатора, который вслед за уступками, сделанными султаном янычарам, поторопился потребовать увеличения своего дохода. Селим всегда был в достаточной мере готов отдать приказание обслуживающим его немым стражам убить на месте любого человека, осмелившегося возразить или как-либо еще не понравившегося ему.

Жизни и карьеры его великих визирей были, таким образом, достаточно скоротечными. Семеро из них были обезглавлены по его приказаниям вместе с другими многочисленными чиновниками и военачальниками. Фраза: «Чтоб тебе быть визирем Селима» вошла в обиход на турецком жаргоне как подразумевающая проклятие: «Порази тебя смерть!»

В качестве меры предосторожности визири выработали благоразумную привычку брать с собой, когда их вызывали к султану, свои последние по времени завещания.

Один из них рискнул игриво попросить своего господина о некоем предварительном уведомлении насчет того, когда ему следует ожидать обвинительного приговора, чтобы у него было время привести в порядок свои дела. На что, громко смеясь, султан ответил: «Я некоторое время думал о том, чтобы убить тебя, но у меня сейчас нет никого подходящего, чтобы занять твое место; в противном случае я бы тут же сделал это».

Несмотря на подобные опасности, в желающих занять высшие посты недостатка не было. Ибо вознаграждения были столь же велики, как и риск. Более того, жизнь при дворе Селима была полна событий и стимулов, скрытых причин для безрассудного и полнокровного веселья. Зверства султана, столь типичные для самого духа этого времени, оживлялись грубыми удовольствиями, контрастируя с холодным расчетом жестокостей его деда Завоевателя. Ибо при всем своем варварстве Селим был также человеком парадоксально высокой культуры, влюбленным в литературу и наделенным талантом поэта. Он написал книгу од на персидском языке, с удовольствием покровительствовал ученым людям, беря с собой на военные кампании бардов и историков, чтобы записывать происходящие события и воспевать подвиги турок.

Сверх всего он был великим воином. Уравновешивая своими имперскими захватами в исламской Азии завоевания своего деда и его предшественников в христианской Европе, Селим менее чем за десятилетие удвоил размеры Османской империи. Ко времени его смерти она простиралась от берегов Дуная до берегов Нила, от побережий Адриатики до побережий Индийского океана.

Сей короткий экскурс в османскую историю был необходим нам, чтобы лучше понять то, что последовало дальше – а именно блестящую и противоречивую во многих отношениях эпоху султана Сулеймана.

Сулейман Великолепный

Итак, после своего короткого, но весьма успешного 8-летнего царствования султан Селим I Явуз, бывший, несмотря на жестокость, в то же время и сентиментальным поэтом, умер в 1520 году, оставив трон сыну Сулейману Великолепному или, как его еще называли, Сулейману Кануни (Законодателю), рожденному от Хафсы-султан. Мировая экспансия Османской империи достигла зенита во время его длительного 46-летнего правления, полного дворцовых интриг, загадок и тайн. Именно этот период османской истории наиболее полно освещен в литературных произведениях и кинематографии исключительно благодаря одному персонажу – несравненной Хюррем-султан, наложнице, а затем и законной жене султана Сулеймана I.

В 1566 году, в год смерти Сулеймана, высказывались различные оценки его деятельности. Европейцы, согласно собственным представлениям, называли его Великолепным. Турки – Кануни, то есть Законодателем.

Впервые законы султанов начал систематизировать Мехмед Завоеватель. Мехмед разделил kanun на две отдельных друг от друга части. Первая часть затрагивала вопросы политики и армии, вторая касалась вопросов налогообложения и взаимоотношений с крестьянским населением страны. Последняя часть была добавлена после смерти Мехмеда, и оттоманский kanun принял свою окончательную форму в 1501 году. Сулейман в свою очередь пересмотрел этот свод законов, но в общем свод законов Сулеймана почти идентичен тому, что был принят в 1501 году. Однако только Сулейман решился на то, чтобы закрепить его, придав ему оконченный вид. После Сулеймана уже не было внесено никаких изменений. С этих самых пор свод законов был назван Кануни Османи, или Оттоманские законы.

Дотошная хроника «Краткие мировые события» отметила смерть Сулеймана как уход тирана, который доставил христианам много неприятностей. Шах Тахмасп считал, что правление его испачкано двумя позорными пятнами – убийствами друга и визиря Ибрагима и старшего сына Мустафы.

Турки основали школу для одаренных детей у себя в государстве задолго до того, как над этим задумались на Западе. Эта школа воспитала множество военачальников и государственных чиновников, которые так или иначе смогли сохранять целостность государства до конца XIX века. Называлась она Эндерун, или Дворцовая школа.

Эндерун была основана султаном Мурадом II, правившим с 1421 по 1451 год и развивалась при султане Мехмеде Фатихе. После завоевания Константинополя она неизменно помещалась во дворце Топкапы.

Обычное образование в Османской империи начиналось дома, а затем продолжалось в медресе при мечети. Однако для обучения в Эндеруне отбирались юноши из христианских семей по системе девширме. Отбирались здоровые, сильные и приятной наружности дети 8–18 лет в районах империи, населенных христианами, один раз в три или четыре года. Семьи этих юношей освобождались от налогов.

Позднее отбор в Эндерун стали проводить и среди населения Анатолии, так что и мусульманам по рождению открылись возможности для придворной карьеры, но здесь они столкнулись с конкуренцией со стороны придворных, которые ранее прошли через Эндерун, сделали карьеру при дворце и определили уже своих детей на обучение в Дворцовую школу.

Детей, отобранных для учебы в Эндеруне, определяли в специально отобранные турецкие крестьянские семьи, чтобы они смогли изучить турецкий язык, исламскую религию и традиции. Через два или три года их привозили в Стамбул и устраивали им экзамен. Самые способные становились кандидатами на зачисление в придворную школу. Она располагалась в Третьем дворе султанской резиденции Топкапы и была сравнительно небольшой по размеру. Из-за этого часть учеников селили за пределами Топкапы во дворцах Галата, Ибрагима-паши, Искендера Челеби и Эдирне, а часть оставалась в помещениях Третьего двора.

Юноши изучали турецкий и арабский языки, Коран, а после закрепления навыков первых двух языков еще и персидский. Он был особенно важен, так как вся турецкая поэзия – а это была одна из основных форм литературных произведений в Османской империи – в то время использовала много персидских заимствований. Юношей также обучали истории, географии, геометрии, астрономии, законодательству и каллиграфии.

Спортивным занятиям также уделялось много времени, и султаны, прошедшие похожее обучение, с удовольствием наблюдали за тем, как воспитанники Дворцовой школы играют и упражняются. Важнейшими составляющими спортивной подготовки были поднятие тяжестей, стрельба из лука, фехтование на саблях, борьба, в которой иногда, в свои молодые годы, участвовали даже сами султаны. Еще одним распространенным состязанием был джерит – игра, в ходе которой соперники, разделившись на две команды, верхом на конях метали копья и стремились перехватить друг друга до достижения игроками противоположной стороны площадки, на которой эти копья упали.

Юношей, проявивших способности к музыке, обучали игре на различных музыкальных инструментах, пению и сочинению музыкальных произведений. Эти музыканты пополняли ряды янычарских оркестров и сопровождали войска в походе и на поле битвы.

Юношей обучали всему, что могло пригодиться в их дальнейшей жизни, вплоть до изготовления стрел и умения накручивать тюрбаны.

Примечательно, что навыки, приобретенные в ходе обучения, могли пригодиться, если дворцовая карьера по тем или иным причинам не складывалась…

Обучение производилось в основном придворными, но при необходимости приглашались и учителя со стороны.

По окончании обучения юношам устраивали выпускную церемонию, особенности которой зависели от того, на какую службу они назначались. Часть юношей определяли в янычары, а часть – в различные государственные учреждения.

Библиотека школы Эндерун

Тех, кто не продемонстрировал успехов в учебе, не оставляли при дворе. Обычно их назначали на командирские должности в армейских частях в разных районах государства.

Из записок посла Австрии в Османской империи Огье Гислена де Бусбека:

«Происхождение не играет у турок никакой роли. Размер жалованья зависит от должности, которую человек занимает на государственной службе. Знатность не является определяющим фактором; значимость человека зависит от занимаемого им поста и исполняемых им обязанностей. При назначении на тот или иной пост султан абсолютно не обращает внимания на богатство и положение в обществе. При этом он руководствуется лишь личными достоинствами кандидата на должность, его способностями и результатами его службы на предыдущей должности. Такой подход – гарантия, что пост достанется самому достойному. Успешная карьера в Турции зависит лишь от личных качеств человека, и лишь только он сам может добиться успеха или, наоборот, испортить себе карьеру».

Таким образом, выпускники дворцовой школы имели перед собой блестящие возможности. Все зависело от их личных амбиций и ничто не мешало им достичь самых высоких постов – вплоть до поста великого визиря, доказательств чему есть немало в истории.

(По материалам Ильдара Мухамеджанова)

В демократической атмосфере Турции периода правления Сулеймана было нечто и от модернизма. Сам султан явно отгораживался от общения с народом. Мехмед Завоеватель говорил лицом к лицу со всеми, кто искал с ним встречи. Но обезличенные усилия Сулеймана были направлены на защиту отдельного лица экономически и юридически. Народ по справедливости присвоил ему после смерти титул Законодателя.

Одно из свидетельств деятельности султана сохранилось до сих пор. В некотором смысле он принял Турцию как страну военных лагерей и превратил ее в страну монастырей и медресе (религиозных школ). И это в то время, когда поздний Ренессанс на Западе оставил след в виде дворцов для знати: Эскориал – резиденция испанских королей, дворцы Медичи, замки Валуа, особняки Тюдоров… Обыкновенные мечети, которые Сулейман строил для усопших членов своей семьи, сейчас стали достопримечательностями Стамбула вместе с памятниками его соратникам – небольшой гробницей Барбароссы у Босфора, украшающей общественную площадку для игр, гробницей Пьяли-паши, стоящей в соответствии с его пожеланиями у канала, который выходит к открытому морю. Комплекс Сулеймания расположен рядом с территорией современного университета, здание которого воздвигнуто на вершине холма. Приехав в любой город Анатолии, вы обнаружите необычную по своей простоте мечеть или живописный фонтан – работу талантливого архитектора Синана, вскормленного Сулейманом и выросшего при нем. Именно благодаря им в Турции укоренилась истина: «Что было, то останется».

Мечеть Сулеймание – величайшее из творений Синана

В 1960-х годах у стен мечети Сулеймание турецкие археологи раскопали могилу Абдульменнана оглу Синанеддина Юсуфа, более известного под именем Мимара Синана. Ученые задались целью, изучив его череп, опровергнуть появившуюся информацию о том, что самый известный турецкий зодчий был армянином. Останки перевезли в Музей анатолийских цивилизаций, но после экспертизы, результаты которой так и не увидели свет, они бесследно исчезли…

С имени Мимара Синана начинается история османского возрождения, или так называемого «классического периода мусульманской архитектуры». Он построил по всей империи 360 зданий, большая часть которых стоит до сих пор. Однако славой своей зодчий обязан трем грандиозным мечетям, равных которым мусульманский мир не знал. Собственно, именно учитывая огромное значение Синана в истории турецкой культуры, ученые и задались целью доказать его турецкое происхождение. Однако экспертиза не дала желаемого результата. Да и не могла дать.

Известно, что родился зодчий в христианской Кесарии и носил с рождения имя Овсеп. Более того, в стамбульском архиве по сей день хранится важнейший документ, неоспоримо доказывающий армянское происхождение Мимара, – письмо, написанное им султану Селиму II в 1573 г., когда тот начал насильственное переселение иноверцев на Кипр. В нем Синан просил не высылать его армянских родственников из Кесарии, потому что изгнание для них было бы равносильно смерти. И Селим II разрешил его семье остаться на родине.

Родную Кесарию Синан покинул в 1512 году, в возрасте 23 лет. Его отобрали у родителей в качестве налога «на христианство» – девширме – и рекрутировали в корпус янычар. Подобно своим товарищам по несчастью – грекам, болгарам, армянам, – Синан перед вступлением на службу принудительно принял ислам и сменил библейское имя, данное ему при рождении. Однако в военную школу он не мог поступить по возрасту, поэтому был направлен во вспомогательное крыло Императорского колледжа. Спустя три года Синан окончил учебу и получил квалификацию архитектора и инженера.

Через десять лет после расставания с родной Кесарией Мимар в рядах других янычар отправился покорять греческий остров Родос. В этом сражении погиб Селим I, после чего на престол взошел величайший падишах османов – Сулейман Великолепный. Уже в его правление будущий зодчий участвовал в походах на Венгрию и Молдавию, был представлен к званию офицера пехоты, а после победы Турции в Мохачской битве в 1526 году стал руководителем военных техников. Турецкие янычары брали крепость за крепостью, Синан же с каждым выстрелом открывал для себя слабые места построек. Поневоле он изучал архитектуру, разрушая ее. Во время военных кампаний Синан объездил десятки стран от Юго-Восточной Европы до Ближнего Востока, познакомился с исламской и христианской архитектурой, постройками язычников, увидел различия в архитектурной мысли нескольких цивилизаций. Этот огромный багаж знаний и впечатлений оказал в дальнейшем колоссальное влияние на его творчество.

Первыми его постройками были укрепления на озере Ван, затем, уже во время молдавского похода, стратегически важный мост через реку Прут, созданный всего за несколько дней. Рекордные сроки работы привлекли внимание Сулеймана I, и через год Синан вернулся в Турцию уже не презренным «чужеземным мальчиком», а мимарбаши – главным придворным архитектором, в обязанности которого входил контроль над строительством по всей империи. За долгие 52 года на этом посту, который он занимал до самой смерти, Синан создал мощное ведомство, с большими полномочиями, чем у контролирующего его министра. В его мастерской работало около тридцати художников из разных концов света. В основанном им центре архитекторов обучались будущие турецкие инженеры. Гениальный зодчий строил много и с размахом, но главными его творениями стали три прекрасные мечети, три его творческих вершины: Шах-заде, Сулеймание и Селимие. В одном из своих сочинений он писал, что Шах-заде была работой ученика, Сулеймание – подмастерья, а Селимие – мастера.

С постройкой мечети Шах-заде связана трагическая история. Как известно, султан Сулейман Великолепный умертвил своего старшего сына Мустафу, заподозрив его в измене. Однако вскоре выяснилось, что наследник падишаха стал жертвой ложного доноса. Подстроила все Хюррем, чтобы посадить на престол одного из своих сыновей – Селима или Баязида. Когда обман раскрылся, Сулейман горько пожалел о содеянном и приказал своему придворному архитектору воздвигнуть в память о сыне мечеть, которую назвали Шах-заде.

Принято считать, что именно с этой мечети начинается золотой век османской архитектуры. Но эта постройка совсем не свойственна манере зрелого ходжи. Синан украсил главный вход и минареты витиеватой резьбой и огромным количеством декоративных каменных вставок. Изнутри композиция еще более сложна и обманчива для глаза – у вошедшего создается ощущение, что мечеть падает на него. Для знатоков творчества архитектора это очень странно, ведь он всю жизнь предпочитал не «одевать», а «раздевать» здания. Отчего же он вдруг стал творить эту барочную красоту? Может, оттого, что мечеть Шах-заде Синан строил не во славу царей, а в память о казненном принце.

Храм Святой Софии был его навязчивой идеей.

Мимар Синан построил более 350 объектов, из них – 131 мечеть в Константинополе и за его пределами, 55 медресе, 19 мавзолеев, 7 мостов, 32 дворца. При этом он «мыслил конструкциями» и никогда не пользовался архитектурными планировками.

Мечеть Сулеймание – величайшее из творений Синана

Поглаживая седую бороду, в неизменном длинном халате, подаренном падишахом, расхаживал он по турецкому Константинополю, с воодушевлением планируя постройку очередной восхитительной мечети, грандиозного моста сложной конструкции или такой незначительной «мелочи», как, например, самая узкая и самая высокая башня Стамбула – Галатская.

О личной жизни Синана не осталось почти никаких сведений. Доподлинно известно лишь, что, будучи уже в весьма солидном возрасте, он наконец женился на молодой девушке. Даже дата его смерти стала предметом споров. Одни говорили, что Синан скончался в день своего столетия, другие сходились во мнении, что погиб он накануне юбилея, осматривая печные трубы на дворцовой кухне. Наконец, договорились считать, что он умер в возрасте около ста лет. Но в летописях значится, что в свои 99 он все еще отвечал за каждый камень по всей стране. Ходжу запомнили мудрым и спокойным старцем, подобным греку Нерею. И это было верно, ведь он воплотил свою единственную мечту – построил свой собор Святой Софии, на котором, как и на всех других его строениях, начертаны одни и те же слова: «Глава всех архитекторов, презренный Синан».

Сулейман хотел сделать Стамбул центром исламской цивилизации. В Константинополе он претворял в жизнь огромные архитектурные и культурные проекты. Можно без преувеличения сказать, что Стамбул в середине XVI века был в архитектурном плане самым динамичным и прогрессивным городом в мире. Он начал строительство целой серии проектов, включая мосты и дворцы, которые соперничали с величайшими строительными задумками того века. Самым великим и гениальным архитектором в Средние века был его работник Синан. Мечети, построенные Синаном, считаются архитектурным триумфом ислама и, возможно, всего мира. Они не просто внушают благоговейный страх, но и символизируют находчивость в решении непреодолимых инженерных проблем.

Возможно, самым величественным и величайшим примером архитектуры османов в Стамбуле является Сулеймание, мечеть Сулеймана Великолепного. Эта мечеть была построена в период 1550–1557 годов и является не только памятником величайшему правителю, но еще и данью огромному таланту Синана. Сулеймание – вторая по величине мечеть в Стамбуле – остается самым драгоценным бриллиантом из всего того, что было создано Синаном за его долгое служение Сулейману.

Галатская башня

Существует легенда, связанная со строительством этой мечети. Согласно ей во время строительства Сулеймание один из европейских монархов, желая то ли принизить султана, то ли выказать ему свое почтение, подарил Сулейману на строительство мечети огромный золотой самородок. Султан был разгневан. И дабы показать, что у него достаточно денег на строительство мечети и не одной, он велел заложить этот самородок в фундамент мечети.

Рассказывали, что один из работников доложил как-то султану, что мимарбаши, вместо того чтобы руководить строительством, целый день сидит и курит наргиле. Сулейман I решил лично удостовериться в словах рабочего и, прибыв на стройку, обнаружил, что старец действительно сидит на полу мечети и потягивает кальян. Рассерженный падишах спросил у архитектора, почему он забросил стройку. На это Мимар пригласил султана сесть рядом с ним и покурить наргиле, в котором, как оказалось, была одна лишь вода. Когда султан вдохнул воздух, звук резонирующей воды разнесся по всему храму – акустика была действительно хороша. Если постучать по стене, то можно услышать звук пустоты, который исходит из полых кувшинов, которые Синан приказал замуровать между камнями. Благодаря этому несколько тысяч верующих слышат голос проповедника даже в самых дальних уголках.

На открытии храма Синан, держа в руках золотой ключ от ворот, произнес: «Эта мечеть будет стоять вечно».

Стоя на возвышенности старого Стамбула, Сулеймание привлекает внимание своим необыкновенным изяществом и минимумом украшательств. Как и во всех больших мечетях, молельному залу предшествует огромный внутренний двор. Четыре минарета расположены в углах двора; они как бы подчеркивают тот факт, что Сулейман был четвертым великим османским правителем. Десять балконов на минаретах указывают на то, что Он был десятым султаном с того самого момента, когда Осман стал основателем династии.

Молельный зал Сулеймание – самый светлый и ясный в Стамбуле. Он сделан из искусно подобранного бледного мрамора. Такое внимание к мелочам вместе с простотой интерьера создает атмосферу гармонии и безмятежности. Мечеть была не только храмом, здесь были теологическая школа, медицинская школа, столовая и больница для бедных, турецкая баня (хамам) и караван-сарай.

София… она была особенной. Он смотрел на собор часами. Вот белизна его стен стала отчетливо вырисовываться под лучами восходящего солнца, вот огромный купол заблестел над старым Константинополем, а когда ночь покрывала город, Синан замирал: сейчас всего на несколько секунд серп луны коснется острия башни храма – эту прекрасную асимметрию он должен суметь повторить. Более того, он должен создать нечто, что превзошло бы византийский храм величием и красотой.

Целых два года мимарбаши готовился к строительству мечети, которая должна была носить имя самого Сулеймана Великолепного. Сулеймание, самая большая мечеть Константинополя, могла стать вершиной его мастерства и победой над греками. Глядя на грандиозное здание на одном из холмов Стамбула, возвышающееся над бухтой Золотой Рог, невозможно не вспомнить храм Святой Софии. Мечеть напоминает целый городской квартал: бани, кухни, библиотеки, обсерватория, отдельное медресе – школа при мечети. И все здесь продумано с невероятной тщательностью, без спешки, без суеты, на века.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Он не случайно был назван на Западе “Великолепным”. Ежедневная жизнь Сулеймана во дворце – от утреннего выхода до вечернего приема – следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале.

Когда султан утром вставал с кушетки, его должны были одевать люди из числа его наиболее приближенных придворных: в верхнюю одежду, надеваемую лишь однажды, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и с тысячью серебряных монет в другом. И кафтан, и нерозданные монеты в конце дня становились “чаевыми” постельничего. Еда для его трех трапез на протяжении дня подносилась ему длинной процессией пажей, чтобы быть съеденной в одиночестве с превосходных фарфоровых и серебряных блюд, расставлявшихся на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления.

Уголок дворца Топкапы

Спал султан на трех малинового цвета бархатных матрацах, один из пуха и два из хлопка, покрытых простынями из дорогой тонкой ткани, а в зимнее время – завернувшись в мягчайший соболий мех или мех черной лисицы с головой, покоящейся на двух зеленого цвета подушках с витым орнаментом. Над его кушеткой возвышался золоченый балдахин, а вокруг – четыре высоких восковых свечи на серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он, по своему усмотрению, будет спать в другой комнате, которую его постельничьи должны будут тем временем подготовить.

Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний дивана, он мог посвящать свое время досугу, возможно, читая «Книгу Александра» – легендарный отчет персидского автора о подвигах великого завоевателя; или изучая религиозные и философские трактаты; или слушая музыку; или же смеясь над ужимками карликов; или наблюдая за извивающимися телами борцов; а возможно, развлекаясь остротами придворных шутников.

Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах – одном, парчовом, шитом серебром, и другом вышитом золотом, он нередко мог переправляться через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть в здешних садах. Или, напротив, сам дворец мог предложить ему отдых и восстановление сил в саду третьего двора, засаженном пальмами, кипарисами и лавровыми деревьями, украшенном павильоном со стеклянным верхом, над которым струились каскады сверкающей воды».

Его развлечения на публике оправдывали его славу поклонника великолепия. Когда, стремясь отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года отметил праздник обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели.

Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров, с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним сиял палантин из золота, инкрустированный драгоценными камнями; под ним, покрывая всю землю вокруг, лежали мягкие дорогие ковры. Вокруг располагались шатры самых разнообразных расцветок, но их всех своей яркостью превосходили павильоны, захваченные у властителей, потерпевших поражения от оружия османов.

Между официальными церемониями с их пышными процессиями и роскошными банкетами ипподром предлагал множество развлечений для народа. Тут были игры, турниры, показательная борьба и демонстрация искусства верховой езды; танцы, концерты, театр теней и постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представления с клоунами, фокусниками, обилием акробатов, с шипеньем, разрывами и каскадами фейерверков в ночном небе – и все это с размахом, никогда ранее невиданным в городе.

Сулейман был великим знатоком и ценителем искусства и был талантлив в поэзии, в искусстве и сам был золотых дел мастером. Он считается одним из лучших поэтов ислама. В его эпоху Стамбул стал центром искусства, музыки, поэзии и философии. Сулейман опекал целую армию художников, религиозных мыслителей и философов, которые и составили самый образованный двор во всей Европе. Этот культурный рост на протяжении правления Сулеймана стал самым, как бы сейчас сказали, креативным периодом в Османской истории. Почти все культурные формы, которые мы отождествляем с Османской империей, взяли свое начало с этого периода.

В период его правления искусство в Османской империи и сами турки стали мостом между Западом и Востоком, объединяя различные культуры народов Европы, Азии и Африки, живущих на территории империи.

Сулейман считается самым выдающимся мусульманским правителем в мусульманской истории. Он стал воплощением всех неотъемлемых качеств исламского правителя, самое важное из которых – справедливость. Коран указывает на царя Соломона, как на воплощение справедливости. Сулейман был назван в честь Соломона, и относятся к нему как ко второму Соломону.

Эпоха правления Сулеймана стала периодом великой справедливости и гармонии во всем исламском мире. «Я не знаю ни одной земли, которая была бы счастливее этой, – написал венецианский посол в 1525 году, – она благословлена всеми Божьими милостями. Она контролирует мир и войну; она богата золотом, людьми, кораблями и послушанием; ни одна страна не сравнится с ней. Да продлит Господь жизнь самого справедливого императора в мире».

Важные государственные посты в Османской империи получали не благодаря титулам, а благодаря заслугам и уму. Европейские лидеры были поражены таким бурным расцветом Османской империи и хотели знать, в чем причина такого успеха. «Вы имеете в виду, что простой пастух может стать великим визирем? – воскликнул венецианский сенат, когда их посол рассказал о том, что происходило в империи, где каждый гордился тем, что он раб султана. – Высокое государственное лицо низкого происхождения? Сила ислама растет за счет второсортных людей, крещенных и воспитанных христианами? Невероятно!» Действительно, восемь великих визирей Сулеймана были христианами и были привезены в Турцию рабами. Хайреддин-паша, предводитель пиратов, заправляющий в Средиземноморье, и – пират, известный европейцам как Барбаросса, стал адмиралом и управлял флотом в сражениях на территории Италии, Испании и Северной Африки. Адмирал и картограф Пири Рейс составлял удивительные карты мира, до сих пор восхищающие географов. Сулейман привлекал в свою страну самые лучшие умы того времени, самых одаренных людей. Для него не существовало титулов, когда речь шла о благе для его государства. Он награждал тех, кто был этого достоин, и они платили ему безграничной преданностью.

Да, Сулейман был завоевателем, однако, пожалуй, одним из самых благородных и милосердных. Законы, которые он установил в Европе, были основаны не на насилии и силе, а на терпении и даже отцовской заботе. Он был необыкновенно толерантен.

Наместник в Венгрии хорватского происхождения Янош Запольяи относился к Сулейману как к отцу, а тот к нему в свою очередь – как к сыну. Султан позволил Запольяи стать королем Венгрии. Как только Карл V и Франциск I вступали в конфликт друг с другом или один из них попадал в беду или в плен к другому, так возникал Сулейман, к которому они могли обратиться, вверяя ему свои жизни. Причина этого в том, что султан Сулейман считался властелином мира, который, как полагали в Европе, был в силах разрешить любой конфликт.

Сулейман придавал огромное значение справедливости и честности. Однажды налоговые сборы, пришедшие из Египта, оказались выше тех, которые были предусмотрены. Сулейман решил выяснить причину. Открылась, что с людей брались огромные, непомерные подати, а управитель Египта был страшным тираном. Султан немедленно сменил его. Он был по-своему честен, не допуская коррупции и наказывая продажных.

Янош Запольяи

Крах и упадок династии султанов после Сулеймана был столь значительным, что нередко турецкие историки ищут его причины в правлении самого Законодателя. Тремя поколениями позже Хоя Бек, весьма честный исследователь, насчитал четыре следующие главные ошибки Сулеймана, способствовавшие упадку и падению Османской империи.

1. Султан удалился из дивана, порвав тесную связь с советниками, принятую в Азии.

2. Он сделал визирями Ибрагима и Рустема, исходя из политики фаворитизма, а не из заслуг и знатности. В случае с Рустемом он возвысил родственника, что противоречило закону.

3. Из-за Рустема и Хюррем женщины получили возможность влиять с помощью интриг на назначение министров. В результате главные евнухи приобрели большую власть.

4. Богатства, которые было позволено накопить Ибрагиму и Рустему, нанесли ущерб государству, особенно после того, как они были переданы в вакф (религиозный фонд) на постоянное хранение.

По мнению Хоя Бека, Сулейман несет ответственность за все это. Султан таким образом подорвал айин (обычай), что имело губительные последствия, и пошел на разрыв с традицией ради достижения собственных целей.

Знаменитое смотровое оконце, закрытое решеткой, что расположено над залом заседаний в диване, на самом деле сохранилось до сих пор и тоже свидетельствовало против султана. Но хотя Сулейман и обособился от дивана, он незримо присутствовал во всех сферах жизни империи, вникая во все детали управления.

Очевидно, что Сулейман был склонен к экспериментам, позволяя правительству действовать без видимого обозначения султана как главы министров и арбитра в вынесении решений по просьбам и жалобам. Точно так же он поступал в отношении армии.

В случае с визирями султан ограничился нарушением традиционного порядка в их назначении, подбирая нужных ему людей. Хорошо разбираясь в людях, он выдвинул трех талантливых министров – Ибрагима, Рустема и Соколлу, под властью которых империя в течение сорока трех лет совершила большой рывок вперед. Здесь Сулейман провел особо дерзкий эксперимент, отняв руководство государством у представителей Османской династии и передав его наиболее способным людям. Ясно, что он при этом немало рисковал, особенно на последнем этапе своего правления, когда его скрутила болезнь. Но пошел на такой риск, начав с назначения Ибрагима в первые годы своего правления.

Точно так же он не верил в свою собственную способность и способность своих наследников завоевать во главе мощной империи мир Ренессанса, что частично удалось добиться прежним османским султанам. Часто говорят, что из-за гибели Мустафы и Баязида приход к власти Селима-пьяницы спровоцировал упадок Османской империи. Но, возможно, из-за пугающей немощи сыновей Сулейман и относился к ним с беспримерной жестокостью при появлении первых признаков нелояльности с их стороны. Баки называл султана «беспощадным, как судьба». И можно говорить определенно, что безжалостные казни осуществлялись султаном главным образом внутри семьи (Фархад-паша и Ибрагим-паша были его зятьями).

В отсутствие Сулеймана и Соколлу такому прецеденту было бы трудно последовать. В визарат (совет министров) стали назначаться фавориты. Те в свою очередь назначали своих фаворитов на другие выгодные должности. Однако суровое обучение в школе сераля продолжалось, как прежде. Блестящие визири, например из семейства Купрулу, были призваны оздоровить атмосферу упадка в серале. В горниле исторических испытаний визири оказались гораздо способнее своих повелителей.

После смерти в 1578 году Мехмета Соколлу, когда обострилась борьба за власть между визаратом и гаремом, школа сераля неизменно играла стабилизирующую роль в империи. Очень скоро рекрутирование «посвященных» детей прекратилось, по крайней мере вне пределов самой Турции. Туркам было позволено учиться в привилегированной школе. Обучение в ее стенах не отставало от требований времени до XVIII века, а ее традиции продолжали сохраняться до XX века.

Турецкий мальчик перед обрядом обрезания

«Идея образования, развивающего способности ученика в полном объеме, чрезвычайно современна, – так считает профессор Альберт Любиер, который произвел детальное исследование истории османского режима. – Во время правления великого Сулеймана не было общественного устройства, которое могло бы сравниться с османским режимом по силе, простоте, быстродействии и престижу внутри страны и за рубежом».

Со смертью Сулеймана кончилось действие «силы, беспощадной, как судьба», которая поставила османскую семью на службу империи. Селим II сразу привез в сераль вместе со своим имуществом сто пятьдесят женщин разного пошиба. Медленно, но неуклонно османские султаны стали платить высокую цену за потомство от рабынь. Женщины, освободившись от жесткого контроля, сначала незаметно, затем все более открыто и неистово стали добиваться привилегий, богатства и, наконец, власти.

Принято, что начала эту борьбу Хюррем, создавшая прецедент женского теневого правления. Обустройство Роксоланы в хорошо охраняемом серале оказалось небезопасным. Но в многолюдных коридорах и помещениях сераля женщинам было нетрудно секретничать с заседателями дивана. Женщины проживали и спали вблизи своих черных охранников, которые располагались напротив белых стражников у входа в сераль. Сокровищница находилась рядом с внутренней Тронной комнатой.

Роксолана (Хюррем-султан)

Более значимым, чем это удобное соседство, был тот фатальный факт, что устное слово турецкого султана обладало деспотической силой, а повелитель не был застрахован от влияния женщин. Сам Сулейман не был свободен от влияния одной женщины, хотя и не позволял ей руководить собой. Селим, поддававшийся настроениям, тем не менее, придавал большое значение исполнению Соколлу обязанностей визиря, поскольку тот игнорировал интриги гарема. Однако, когда запои Селима участились, власть в гареме приобрела его первая кадын Нурбану, она же венецианка Сесилия. Будучи матерью Мурада, она вытребовала для себя титул валиде, то есть матери султана после смерти Селима. Таким образом, впервые мать султана стала содержать свой собственный двор в серале. Нурбану не намеревалась расставаться со своей властью в пользу первой кадын своего сына. Ее внутренняя Тронная комната должна была оставаться таковой. (О феномене Нурбану мы еще расскажем дальше.)

Затем, после убийства престарелого Соколлу, был устранен последний барьер наследованию женщинами власти. Последовавший за этим век был назван турками Кадынлар султанати («правлением фавориток»). Мурад приблизил к себе прекрасную венецианку, женщину из дворянской семьи Баффо, известную в гареме под именем Сафия Сафие), Светлая. Светловолосая или рыжеволосая пленница турецкого капитана (не исключено, что и секретный агент, внедренный в гарем дальновидными венецианцами) Сафие отстаивала интересы Венеции в престолонаследии в пользу своего сына, как это раньше делала Роксолана-Хюррем.

Поскольку Мурад увлекался женщинами, Нурбану, его мать, подыскивала ему любовниц, способных отвлечь султана от опасной Сафие. Мурад с готовностью отдался развлечениям, ведь и его отец замыкался в гареме, а государственными делами управлял диван… Это, к слову сказать, благоприятно отразилось на делах. Престиж Османской империи в Европе возрос после того, как Венеция нашла на международной арене общий язык с Францией. Однако с поставками в гарем многочисленных женщин с рынков рабынь усилилась власть смотрительниц за женщинами, и Сафие, возможно, руководимая венецианцами, определенно влияла на действия турецкой армии и флота. Торговка бриллиантами, еврейка по имени Чиарецца, служила посредницей для ее связи с венецианским дипломатическим комплексом, «магнифика комунита».

С возвышением Сафие были умерщвлены девятнадцать сыновей Мурада от других женщин. Беспрецедентный по жути рекорд! Сделавшись матерью наследника султана, она приобрела колоссальные возможности влиять и на операции турецкого флота.

Когда заступил на трон ее сын Мурад III, Сафие встретила растущее сопротивление. Венецианская мать султана в гареме была, возможно, замкнутой и недоступной, но вне его ее считали смертоносной фурией. Из-за решетки тайного смотрового окошка она жадно следила за дебатами в диване, не имея возможности находиться там собственной персоной.

В период максимального обострения борьбы между ней и визиратом Сафие стала поставлять своему сыну женщин, чтобы он меньше отвлекался на государственные дела. Однако восстание на северной границе империи позволило военачальникам вырвать Мурада из сераля и поставить его во главе армии, совершавшей поход в Венгрию, как это часто было при Сулеймане, начиная с его первого похода в тридцатилетнем возрасте.

Когда в отсутствие султана поставки женщин в гарем не прекратились, Сафие была устранена единственно возможным способом. Ее задушил в постели евнух другой женщины. Это было одно из многих в череде убийств в гареме.

Все беды обычно начинались изнутри перенаселенного сераля. Как только сын султана начинал претендовать на власть, он становился объектом интриг женщин, едва достигших половой зрелости. Последствия заключения в гареме сразу же сказывались на наследнике, заступившем на трон, который держался гарема и попадал под влияние валиде и их окружения.

Такое положение дел способствовало в свою очередь усилению власти аги янычар (который, подобно главе преторианской гвардии, формировал охрану дворца). Отдельные женщины редко могли быть уверенными в своем превосходстве без поддержки смотрителей за женщинами гарема и самого аги. К этому треугольнику неожиданно добавлялся четвертый фактор в лице выпускников дворцовой школы, расположенной на противоположной стороне третьего дворика сераля.

Поэтому, вопреки сплетням, выходившим из дверей гарема (одни из них были известны как «Двери шалей», а другие как «Двери похорон» женщин), вопреки фантастическим историям, приукрашенным в закоулках района Галата с добавлением пикантных подробностей разными путешественниками, искавшими наиболее сочные сюжеты из жизни «Большого Серальо», вмешательство кадын в государственные дела империи могло быть исключительно эпизодическим.

Как правило, это случалось, когда женщина старшего возраста цеплялась за власть, пытаясь сохранить свою власть над молодыми обитательницами гарема.

Жизнеспособность османского режима подрывало воспитание в гаремной среде. Внук Мехмета III был, несомненно, слабоумным. Другой внук, Осман, был убит янычарами.

Затем первая кадын гарема по имени Кесем попыталась приобрести такую же власть, какой обладала Сафие. Однако ее сын Мурад IV отверг влияние гарема и увлекся военным делом. Помимо пьянства и болезней, молодой султан унаследовал робость Селима II. Говорят, Мурад умер в припадке страха перед затмением солнца.

Возможно, слабоумием страдали и Мурад, и его брат Ибрагим. В любом случае их неспособность противостоять интригам матери приводила к конфронтации между различными силами в серале, не уступающей по трагичности шекспировскому «Гамлету»…

Молодой Мурад, умиравший в своих спальных покоях, находил удовлетворение в том, что думал, будто ненавистный ему Ибрагим умер раньше него. Оба брата были последними потомками мужского пола правящей османской семьи. Мурад назначил одного из фаворитов, главу оруженосцев, своим наследником. Он велел казнить Ибрагима, который был заключен в одно из помещений рядом с покоями султана. (Это была предтеча знаменитой «клетки», в которой часто содержались братья наследника султана и их дети в целях изоляции от окружающего мира.) Если бы повеление Мурада о казни было исполнено, то это оборвало бы династию Османов, уничтожило бы айин (обычай) и сделало бы неопределенной судьбу империи.

В условиях кризиса правления ближайшее окружение Мурада испугалось выполнить его повеление, тем более что его исполнителям грозила карами Кесем. Они сообщили умирающему султану, что Ибрагим якобы задушен.

Говорят, после смерти Мурада Ибрагим был так напуган, что забаррикадировался в своей камере, когда к нему прислали людей, чтобы выпустить его на волю. Даже когда Ибрагима опоясали мечом Османа, назвав султаном, животный страх его не покинул. Он боялся матери, дворцовых заговоров, и эта боязнь провоцировала безумные поступки. Еще больше, чем Иван Грозный, умерший два поколения назад, Ибрагим был подвержен фантастическим видениям, терроризируя окружающих. Его короткое восьмилетнее правление было отмечено пагубным превосходством гарема над государственной властью.

Ибрагим казнил своего способного визиря Кара-Мустафу, преемник которого, естественно, позволял султану предаваться любым фантазиям и извращениям. Так же поступала в своих корыстных интересах Кесем. Слабоумный молодой человек, проведший в ожидании палача с тетивой от лука несколько лет в заключении, взял реванш за это в стиле печально известного Калигулы из римской истории I века. Он «отыгрался» на обитателях гарема.

У него были странные причуды – душиться сверх меры, наряжаться в меха, особенно в соболиные шубы. (Из-за этого бюджетные средства империи тратились на серую амбру и наряды.) Он украшал комнату зеркалами, требовал доставлять к нему девушек, не искушенных в гаремных хитростях, награждал каждого из своих приближенных, кто выдумывал новый способ стимулирования половой энергии. Говорят, однажды заставил всех женщин в своей комнате раздеться догола и скакать вокруг него на четвереньках, как стадо кобыл, в то время как сам он изображал из себя жеребца.

От обожания духóв Ибрагим перешел к обожанию бриллиантов. Его страсть к раритетам опустошила сокровищницу. Женщины, вынужденные уступать его сексуальным вожделениям, вознаграждали себя тем, что для них приобретались на рынке драгоценности и роскошные наряды. Ибрагим дал указание торговцам держать свои лавки открытыми днем и ночью.

Крестьяне на улицах усматривали в блеске изумрудов в бороде Ибрагима дьявольский знак. В течение ряда лет из «Дверей похорон» постоянно вывозились трупы.

Однажды ныряльщик, прыгнувший в глубь небольшого пруда в парке у сераля, вынырнул оттуда с криком ужаса. На дне он увидел ряды стоящих мертвых женщин. Закутанные в саваны, они покачивались от течения. (Обитательницы гарема удалялись из него тайком. Их зашивали в мешки, к ногам привязывали камни. Потом ночью выбрасывали в водоем из шлюпок. Камни притягивали жертвы ко дну, и тела торчали вертикально.)

Гарем, обслуживавший безумные фантазии Ибрагима, фактически управлял империей. Сопротивление оппозиции росло. Наконец, представители всех родов войск потребовали от матери султана Кесем низложить Ибрагима и поместить его в «клетку», а на трон возвести сына султана Мехмета.

Когда Ибрагим воспротивился этому, во дворец ворвались сипахи и по указанию муфтия убили его. Таким образом, османский султан Ибрагим был задушен по приказу верховного шариатского судьи.

Престарелая Кесем, однако, не уступила своей власти новой матери султана Тюрхан-султан. Она все еще располагала козырной картой – поддержкой аги янычар. Ей казалось возможным, что в случае захвата янычарами власти молодой Мехмет будет отстранен, а на трон взойдет его младший брат.

Между тем формировались новые силы, выступавшие против Мехмета и послушного ему дивана. Наряду с борьбой враждебных партий при дворе возникло общественное движение за установление законности и порядка, а также прекращение произвола самой султанской власти.

Кесем пустила в ход козыри и проиграла. Ее сообщниками в заговоре оказались глава оруженосцев, большинство черных евнухов и янычары со своим агой.

Борьба за контроль над сералем началась с того, что Кесем уговорила главу садовников открыть ночью ворота внутренних двориков вооруженным янычарам. Предполагалось, что они захватят спящего визиря и увезут его с собой в качестве заложника. Захват сераля казался неизбежным, но визирь перехитрил янычар. Он сказал, что намерен созвать заседателей дивана и удовлетворить требования янычар. Уйдя от них, он скрылся в третьем дворике, закрыв ворота на запор.

Пока дворик оборонялся, хотя лишь подростками и слугами, были приняты меры к розыску Кесем. Она спряталась в своей комнате. Старуху вытащили из сундука для хранения одежды. С нее сорвали драгоценные украшения и роскошное платье. Затем задушили, а тело выбросили за ворота.

Турхан-султан оказалась достаточно мудрой, чтобы предпочесть безопасность власти. Она уступила общественным требованиям. Визирем стал один из блестящих представителей семьи Купрулу. Таким образом, через сто лет после того, как Хюррем-султан плела интриги против сестер Сулеймана и первого претендента на престол, его сына от Махидевран – Мустафы, закончилось правление женщин при султанах.

Наш рассказ о нравах гарема, а точнее об их упадке, во многом опирается на рассказы иностранцев, проживавших в то время в Турции, а те в свою очередь черпали сведения от разносчиков бесчисленных сплетен о внутренней жизни сераля. Конечно, большей частью эти события достоверны, но, естественно, они должны быть проверены в архивах и по другим источникам истории Турции. Свидетельства иностранцев так долго повторялись и пересказывались, что многие легенды становились фактами, а факты, наоборот, – байками. Знакомясь с эпохой Сулеймана, от которой мы будем то отдаляться по необходимости, то снова возвращаться к ней по еще большей надобности, мы вынуждены все же признать: следует отбросить часто повторяемые выдумки, почерпнутые из некоторых трудов западных историков, о том, что, к примеру, главный визирь Ибрагим был евнухом; что женщины из султанской семьи выдавались замуж только за евнухов, чтобы не могли иметь детей; что Михримах и обитательницы гарема требовали захвата Мальты только потому, что галеры рыцарей перехватили торговые суда с грузами одежды и драгоценностей для этих женщин; что Селим приказал захватить Кипр лишь потому, что с этого острова импортировались его любимые вина…

Сегодня дворец Топкапы превращен в музей

Что касается самого Сулеймана, то его темную сторону мы можем разглядеть сейчас отчетливее. Сильная личность, как бы сказали психиатры, эволюционировавшая к жестокости. Светлую сторону этого известного человека, состоявшую в том, что он стремился к свершениям, выходящим за рамки его эпохи, мы замечаем эпизодически. Только последствия его деяний свидетельствуют о ней более определенно. Кто из других великих деятелей прошлого к западу от Константинополя – от Генриха VIII до Екатерины Медичи – оставил столь обширную библиотеку?!

Сэр Чарльз Омэн пишет о Сулеймане: «Он закрепил форму Османской империи. Ее длительное существование после его смерти в большой степени результат его деятельности. Понадобилось несколько поколений бездарных правителей, чтобы разрушить это творение».

Месье де Тевоно столетием позже (Франция времен кардинала Мазарини) писал о прочной сельскохозяйственной основе страны, благосостоянии крестьянства, изобилии основных продуктов и приоритете государственных интересов в деятельности правительства: «Все дела империи находятся в ведении визиря. Он освобождает великого синьора (Мехмета IV, который был еще слишком молод после казни султана Ибрагима) от государственных дел и требует за это только титул. Это весьма тяжелое бремя ответственности».

В сфере внешней политики курс Сулеймана на укрепление дружбы с Францией и столь же просвещенной Польшей был продолжен Соколлу и последующими визирями. Позже он стал основой политики Турции. К этому времени, однако, обнаружилась вся пагубность режима капитуляций.

Во внутренней политике терпимость к национальным меньшинствам и разным религиям довольно быстро сошла на нет. Ее сменила хищная корысть. Патриархи христианских церквей, от которых требовали все больше денег, были вынуждены увеличить сборы средств со своей паствы. Их положение стало безвыходным и невыносимым. В условиях показной свободы вероисповедания их обязывали служить сборщиками налогов для турок. Уже в правление внука Сулеймана – Мурада католические церкви в Константинополе были захвачены и превращены в мечети.

В это время ужесточилась миссионерская деятельность турок. Может, это совпадение или связано с ростом внутреннего богатства, но тогда же увеличилась собственность, переданная в вакф. Наблюдательный Бусбек заметил в Амасии, что Сулейман «столь же озабочен распространением своей веры, сколько расширением империи». Современные ученые, такие как Темперлей и Любьер, считают, что «религиозная экспансия турок в период правления Сулеймана была более опасной, чем военная».

В отношении силы воздействия шариатских законов мнения современных ученых разделились. Религиозное рвение довольно длительное время служило стимулом прогресса турок. Но на определенной стадии оно стало играть деструктивную роль. Не изменяясь в мире перемен, оно вызывало чувство фатализма, нежелание усваивать новые знания, что располагало турок к ностальгии и медлительности – полная противоположность динамичным деятелям эпохи Сулеймана. Симптоматично, что наиболее радикальной из реформ Ататюрка, проводившихся через четыре столетия после Сулеймана, было упразднение отжившей религиозной догматики. В последнем, правда, великий реформатор не слишком преуспел. Да и так он совершил слишком много нового…

Сначала про сорок отпрысков и детоубийство. Легенда якобы гласит, будто Хюррем-султан приняла решение умертвить двух своих сыновей. Более того, она убедила в необходимости такого шага мужа. Их младшего сына Баязида спасло предупреждение верного человека: он успел покинуть Стамбул и укрылся в Иране. Зато известно о том, что, кроме сыновей Хюррем, дети султана, рожденные другими женами и наложницами, были убиты. Хюррем повелела отыскать в гареме и по всей стране других сыновей Сулеймана, которых родили жены и наложницы, и всех их лишить жизни! Как оказалось, сыновей у султана нашлось около сорока человек – всех их, кого тайно, кого явно, убили по приказу Хюррем.

Каковы же факты? Как известно, все рождения, смерти, а уж тем более, когда это касалось правящей династии, подлежали четкому учету и контролю как в гаремных книгах, так и в иных документах. Описывалось все – начиная с того, сколько муки ушло на изготовление десерта для шейх-заде, и заканчивая основными тратами на их содержание. Более того, все потомки правящей династии обязательно жили при дворе на случай, если придется экстренно наследовать трон, ведь не стоит забывать о высокой детской смертности в то время. К тому же Османская династия и её возможные наследники находились в зоне пристального внимания не только всего мусульманского Востока, но и христианской Европы, и послы извещали королей о рождении ребёнка у того или иного шаха, по случаю чего полагалось отправить поздравление и подарок. Эти письма сохранились в архивах, благодаря чему можно восстановить количество наследников у того же Сулеймана. Поэтому каждый потомок, а уж тем более шейх-заде, был известен.

Султан Сулейман и Хюррем

У Сулеймана, несомненно, было 8 сыновей (шейх-заде), что зафиксировано в родословном древе Османского рода:

1) Махмуд (1512 г. – 29 октября 1521 г. в Стамбуле). Сын Фюлане;

2) Мустафа (1515 г. – 6 ноября 1553 г. в Эрегли в Карамане, Иран). Наместник провинции Караман 1529–1533 гг., Манисы в 1533–1541 гг. и Амасьи в 1541–1553 гг. Сын Махидевран;

3) Мурад (1519 г. – 12 октября 1521 г. в Стамбуле). Сын Гюльфем;

4) Мехмет (1521 г. – 6 ноября 1543 г. в Манисе). Наместник в Кютахье 1541–1543 гг. Сын Хюррем;

5) Абдулла (до 1522 г. – 28 октября 1522 г.). Сын Хюррем;

6) Селим II (1524–1574), одиннадцатый султан Османской империи. Сын Хюррем;

7) Баязид (1525 г. – 23 июля 1562 г.) в Иране в Казвине. Наместник Карамана в 1546 г., наместник провинций Кютахья и Амасья в 1558–1559 гг. Сын Хюррем;

8) Джихангир (1531 г. – 27 ноября 1553 г. в Алеппо, в Сирии). Наместник в Халебе в 1553 г. Сын Хюррем.

Также стоит помнить, что именно Сулейманом, а не Хюррем были казнены два его сына, а именно Мустафа и Баязид. Мустафа был казнён вместе со своим сыном (оставшимся из двух, поскольку один из них умер за год до смерти самого Мустафы), а вместе с Баязидом были убиты пять его маленьких сыновей, но случилось это уже в 1562 году, через 4 года после смерти Хюррем.

Значит, ни о каких мифических сорока потомках султана Сулеймана, убиенных Хюррем, речь не идет.

Вот вторая легенда – про замужество двенадцатилетней Михримах-султан и пятидесятилетнего Рустема-паши. Рассказывают: «Едва дочери исполнилось двенадцать лет, как Хюррем предложила Михримах в жены занявшему место Ибрагима-паши Рустему-паше, которому на тот момент исполнилось уже пятьдесят. Разница между женихом и невестой почти в сорок лет не смущала Хюррем.

На самом деле: Рустем-паша Мекри, по национальности хорват, женился на дочери султана Сулеймана I – принцессе Михримах-султан в 1539 году в возрасте семнадцати лет. На тот момент Рустему было 39 лет.

Легенда третья – про кастрацию и серебряные трубочки.

Легенда гласит: действенным и устрашающим методом Хюррем была кастрация, совершаемая самым жестоким образом. У неугодных вырезали «все под корень». И после «операции» несчастным не полагалось перевязывать рану – считалось, что «дурная кровь» должна выйти. Тот, кто все-таки выживал, мог испытать на себе милосердие султанши: она дарила несчастным серебряные трубочки, вставлявшиеся в отверстие мочевого пузыря.

Страх поселился в столице, люди стали бояться собственной тени, не чувствуя себя в безопасности даже возле домашнего очага. Имя султанши произносили с трепетом, к которому примешивалось благоговение.

На самом деле история массовых репрессий, организованных Хюррем-султан, до наших дней никак не сохранилась ни в записях, ни в устной традиции. Но зато следует отметить, что сохранились исторические сведения о том, что ряд современников представили весьма лестный портрет Хюррем, как женщины почитаемой «за ее многочисленные благотворительные пожертвования, за ее покровительство учащимся и уважение к ученым мужам, знатокам религии, а также за приобретение ею редких и прекрасных вещей». Если говорить о ее жизни в целом, то Хюррем вошла в историю как человек, занимающийся благотворительностью и за свои масштабные архитектурные проекты. Так на пожертвования Хюррем в Стамбуле был построен в районе Аксарай комплекс Аврет Пазари (или женский базар, позже имени Хасеки), включающий мечеть, медресе, начальную школу, больницы и фонтан. Это был первый комплекс, построенный в Стамбуле архитектором Синаном в своей новой должности главного архитектора правящей семьи. А тот факт, что это было третье по величине здание в столице после комплексов Мехмета II (Фатих) и Сулеймание, свидетельствует о высоком статусе Хюррем. По решению Хюррем-султан были закрыты невольничьи рынки.

Другие были и небыли про Хюррем и связанные с ней события мы рассмотрим чуть ниже.

Вернемся к жизни при султане. В отсутствие железного контроля со стороны Сулеймана и Соколлу доходы от торговли потекли в руки алчных чиновников. Возросли налоги, пошлины взимались с любой коммерческой сделки. Этому проложили путь великие визири Ибрагим и Рустем. Ко времени уже известного нам автора Ноллеса доходы империи выросли до цифры более чем в восемь миллионов дукатов ежегодно. Ко времени другого автора, пишущего об империи, британского консула Рюкота, они достигли одиннадцати миллионов дукатов. В период столетнего правления фавориток знати распродавались ленные владения, деньги обесценивались.

Верфи стали выгодным местом службы привилегированных лиц и источником нетрудовых доходов. С тех пор как капудан-паша Барбаросса выудил из казны огромные средства на строительство и оснащение флота, его пост стал источником обогащения. Корабли, экипажи которых состояли на жалованье и довольствии, редко выходили в море. (В эпоху морских завоевательных походов под командованием Барбароссы, Драгута и Пьяли флот окупал себя.) После хаоса 1640 года число капитанов галер, состоявших на жалованье, достигло четырехсот шестидесяти. Но из них не более ста пятидесяти человек выходили в море, огибая дворцовый мыс.

Позднее команды кораблей стали формироваться из дисциплинированных янычар, которые недолюбливали морскую службу.

«Они укомплектовывают экипажи кораблей в основном солдатами и даже янычарами, – пишет Тевоно, – но парни, которых не вдохновляет расставание с берегом, уходят в море против своей воли. И если у них появляется возможность откупиться, то они это делают. Тех, кто отбывает сезон судоходства на кораблях, называют “сафарли”, то есть путешественниками. Три дня перед отходом кораблей они слоняются по улицам с тесаками в руках, выбивая деньги из повстречавшихся на пути христиан и евреев, а иногда и турок».

Факты продажности чиновников верфей обнаружил Рюкот: «Из-за большой себестоимости строительство галер и судов – что не учел первый состав этого правительства – опустошилась казна империи. Из-за хищений чиновников и бездарного руководства верфи были сданы в аренду на три года вперед. Лишь благодаря мудрости знаменитого визиря Купрулу все было выкуплено и восстановлено».

Достопочтенный британский консул неосознанно коснулся еще одного источника утечки доходов империи, отметив, что его соотечественникам «следует считать благодатью то, что мы почувствовали пользу и преимущество свободной торговли и дружеских связей с турками… это началось во время правления благословенной памяти королевы Елизаветы… и, будучи усовершенствованным под блестящим руководством той самой уважаемой купеческой компании Леванта, принесло Британскому королевству большую выгоду, а также благодеяния многим тысячам англичан. Благодаря свободной торговле его величество получает большие доходы от пошлин без всяких затрат».

Существует популярное и, очевидно, устойчивое мнение, что османские турки в зените своего могущества забавлялись женщинами чуть ли не со всего Ближнего Востока, что эти женщины, переполнявшие гаремы, служившие танцовщицами и одалисками, тоже способствовали краху империи. Это одна из новейших легенд, по крайней мере относительно эпохи Сулеймана, безраздельно захватила воображение Запада и с большим трудом искоренялась из сознания обывателей.

Правившие империей султаны в некотором роде действительно без зазрения совести шли на связи с представительницами разных национальностей, и результаты этого легко прослеживаются. Сулейман не был исключением. Но важно понять и то, что простые турки вовсе не следовали примеру своих султанов.

Турецкий флот у берегов Мальты

В простой среде, начиная с командиров янычар и тымариотов, вплоть до обычных крестьян, интернациональные брачные отношения не были распространены. Другие малые народы, и уж тем более племена Турции, также придерживались в основном браков между соплеменниками.

Позорная работорговля была главным образом средством наживы на пленных. Более состоятельные османские турки – весьма немногочисленные во время Сулеймана – использовали рабов и рабынь только в домашнем хозяйстве. Шариатский закон устанавливал пристойные отношения между хозяевами и рабами, в отличие, кстати, от Европы.

В то время большим гаремом располагал любвеобильный Аяс-паша. Барбаросса тоже брал в жены женщин в каждом порту. Но руководители государства, такие как Ибрагим, Рустем, Соколлу, Пьяли и другие, взяв себе в жены женщину из семьи султана, были вынуждены, будучи «при исполнении», оставаться моногамными.

В целом турецкие государственные деятели, от Сулеймана и ниже, были менее подвержены влиянию интернациональных браков, чем европейские королевские дворы того времени. (Особенно отличались в манипуляциях брачными связями Габсбурги. Филипп брал себе в супруги по очереди португалку, англичанку, француженку и австрийку. Если было на кого накинуть мантию Синей Бороды, то больше всего для этого подходили крепкие плечи Генриха Тюдора.)

Информация к биографии: янычары и Ибрагим

Еще на заре своего правления султан столкнулся с бунтом янычар. Эти воинственные, пользующиеся привилегиями пехотинцы рассчитывали на ежегодные кампании, чтобы не только удовлетворить свою жажду боя, но и обеспечить себе дополнительные доходы от грабежей. Они постоянно негодовали по поводу затянувшихся перерывов в военных действиях султана. Янычары ощутимо становились более сильными и более осознающими свою мощь, поскольку теперь составляли уже четверть постоянной армии султана. В военное время они были, как правило, преданными и верными слугами своего господина, хотя могли и не подчиниться его приказам, воспрещающим разграбление захваченных городов, и при случае ограничивали его завоевания, протестуя против продолжения чрезмерно напряженных кампаний. Но в мирное время, изнывая от бездействия, больше не живя в обстановке жесткой дисциплины, а пребывая в относительной праздности, янычары все больше и больше приобретали свойство угрожающей и ненасытной массы, открыто и безнаказанно занимаясь грабежами и развратом – особенно во время интервала между смертью одного султана и восшествием на трон другого.

И вот весной 1525 года они отважились на открытый мятеж, грабя таможни, еврейский квартал и дома высших чиновников и других людей.

Группа янычар силой проложила путь в приемную султана, который, как говорят, убил троих из них собственной рукой, но был вынужден удалиться, когда остальные стали угрожать его жизни, наставив на него свои луки. Мятеж был подавлен с помощью казни их аги и нескольких офицеров, подозревавшихся в соучастии, тогда как другие офицеры были уволены со своих постов.

Солдаты были успокоены с помощью денежных подношений, но также и перспективой кампании на следующий год. Ибрагим-паша был отозван из Египта и назначен главнокомандующим вооруженными силами империи, действующим в качестве второго после султана, командующим армией, мобилизация которой велась в то время в ходе подготовки второго вторжения в Венгрию. Захват Белграда открывал путь вверх по Дунаю.

Ибрагим-паша – одна из самых блестящих и могущественных фигур периода правления Сулеймана. Он был по происхождению греком из христиан – сыном моряка из Парги, что в Ионическом море. Родился в один и тот же год – и даже, как он утверждал, на той же неделе, – что и сам Сулейман. Захваченный еще ребенком турецкими корсарами, Ибрагим был продан в рабство вдове из Магнесии, которая дала ему хорошее образование и научила играть на скрипке. Через некоторое время, в пору своей юности, он встретил Сулеймана, в то время наследника трона и наместника в Магнесии, который был очарован им и его талантами и сделал его одним из своих личных слуг, затем поверенным лицом и наиболее близким фаворитом.

После восшествия Сулеймана на трон молодой человек был назначен на пост старшего сокольничего, затем последовательно занимал ряд постов в имперских покоях. Ибрагим сумел установить со своим хозяином необычайно дружественные отношения, ночевал в апартаментах Сулеймана, обедал с ним за одним столом, делил с ним досуг, обменивался с ним записками через немых слуг.

Сулейман, замкнутый по натуре, молчаливый и склонный к проявлениям меланхолии, нуждался именно в таком доверительном общении. Под его покровительством Ибрагим был обвенчан с подчеркнутой помпой и великолепием с девушкой по имени Хатидже, которую считали одной из сестер султана.

Его восхождение к власти было на самом деле настолько стремительным, что вызвало у самого Ибрагима некоторую тревогу. Будучи прекрасно осведомленным о причудах взлетов и падений служащих при османском дворе, Ибрагим однажды зашел настолько далеко, что стал умолять Сулеймана не ставить его на слишком высокий пост, поскольку падение будет для него крахом. В ответ, как утверждают, Сулейман похвалил за скромность своего фаворита и поклялся, что Ибрагим не будет предан смерти, пока он правит, независимо от того, какие обвинения могут быть выдвинуты против него. Но, как справедливо заметит историк следующего века в свете дальнейших событий, «положение королей, которые являются людьми и подвержены переменам, и положение фаворитов, которые горды и неблагодарны, заставит Сулеймана не выполнить свое обещание, и Ибрагим потеряет свою веру и лояльность».

Первая военная кампания в Персии ознаменовала собой падение Ибрагима, который служил султану в качестве великого визиря уже на протяжении тринадцати лет и который теперь был командующим его действующими армиями. За эти годы Ибрагим не мог не приобрести врагов среди тех, кто ненавидел его за быстрое вхождение во власть, за чрезмерное влияние и вытекающее из этих обстоятельств феноменальное богатство. Существовали также те, кто ненавидел его за его христианские пристрастия и неуважение к чувствам мусульман.

В Персии он, очевидно, превысил свои полномочия. После захвата Тебриза у персов перед прибытием Сулеймана он позволил присвоить себе титул султана, добавив его к титулу сераскера, или главнокомандующего. Ему нравилось, когда к нему обращались как к султану Ибрагиму. В этих краях подобное обращение было достаточно привычным стилем, обычно применимым в обращении к малозначительным племенным вождям курдов.

Случилось так, что Ибрагима во время этой кампании сопровождал его старинный личный враг, старый и мудрый Искандер Челеби, дефтердар, или главный казначей, который возражал против использования Ибрагимом данного титула и пытался убедить его отказаться от него.

Результатом стала ссора между двумя мужами, превратившаяся в войну не на жизнь, а на смерть. Она закончилась унижением Искандера, обвиненного в интригах против султана и злоупотреблении общественными деньгами, и его смертью на виселице. Перед казнью Искандер попросил дать ему перо и бумагу и в письменном виде обвинил самого Ибрагима в заговоре против своего господина.

Поскольку это было его предсмертное слово, то, согласно священному писанию мусульман, султан поверил в виновность Ибрагима. Его убежденность в этом была подкреплена, согласно турецким хроникам, сновидением, в котором султану явился мертвец с нимбом вокруг головы и попытался удушить его. Несомненное воздействие на мнение султана оказывала также в его собственном гареме и Хюррем. Она испытывала ревность к близким отношениям между Ибрагимом и султаном и к влиянию визиря, которым ей самой хотелось бы обладать. К тому же Ибрагим всячески поддерживал молодого наместника и претендента на престол Мустафу (сына Махидевран), а Хюррем упорно продвигала к престолу своих детей.

В любом случае Сулейман решил действовать скрытно и быстро. Однажды вечером по возвращении весной 1536 года Ибрагим-паша был приглашен поужинать с султаном в его апартаментах в Большом Серале, остаться после ужина и согласно его привычке заночевать. На следующее утро его труп был обнаружен у ворот Сераля со следами насильственной смерти, показывавшими, что он был удушен. Когда это происходило, он, очевидно, отчаянно боролся за жизнь, потому что был физически очень сильным человеком. Лошадь под черной попоной увезла тело прочь, и оно было сразу же захоронено в монастыре дервишей в Галате, без какого-либо камня, отмечавшего могилу[3].

Османская армия шагает по Европе

Огромное богатство, как это было принято в случае смерти великого визиря, было конфисковано и отошло к короне. Так сбылись предчувствия, которые Ибрагим когда-то высказал в начале своей карьеры, умоляя Сулеймана не возносить его слишком высоко, предполагая, что это обусловит его падение.

Все вышло так, как он предвидел! (Мы еще вернемся к судьбе Ибрагима, когда будем говорить подробнее о Хюррем.)

Оставшись один в личной жизни после смерти Хюррем, султан замкнулся в себе, чаще оставаясь наедине с мыслями. Даже успехи на военном и дипломатическом поприщах перестали трогать его. Когда Пиале-паша вернулся с флотом в Стамбул после своих исторических побед в Триполи, которые утвердили исламское господство над Центральным Средиземноморьем, «те, кто видел лицо Сулеймана в этот час триумфа, не могли обнаружить на нем и малейших следов радости. Выражение его лица оставалось неизменным, его жесткие черты не утратили ничего из их привычной мрачности… все торжества и аплодисменты этого дня не вызвали у него ни единого признака удовлетворения». Так писал Бусбек, отмечая необычайную бледность лица султана – возможно, из-за какого-то скрытого недуга, и тот факт, что, когда в Стамбул приезжали послы, он прятал эту бледность «под румянами, полагая, что иностранные державы будут больше бояться его, если будут думать, что он силен и хорошо себя чувствует».

«Его высочество на протяжении многих месяцев года был очень слаб телом и близок к смерти, страдая водянкой, с распухшими ногами, отсутствием аппетита и опухшим лицом очень нехорошего цвета. В прошлом месяце, марте, с ним случилось четыре или пять обмороков и после этого еще один, во время которого ухаживающие за ним сомневались, жив он или мертв, и едва ли ожидали, что он сможет оправиться от них. Согласно общему мнению, его смерть уже близка».

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи, 1977 г.:

«По мере того как Сулейман старел, он становился все более подозрительным. “Он любил, – пишет Бусбек, – наслаждаться, слушая хор мальчиков, которые пели и играли для него; но этому пришел конец из-за вмешательства некоей пророчицы (то есть некоей старухи, известной своей монашеской святостью), которая заявила, что в будущем его ждет кара, если он не откажется от этого развлечения”. В результате инструменты были сломаны и преданы огню. В ответ на схожие аскетические сомнения он стал есть, пользуясь фаянсовой посудой вместо серебряной, более того, запретил ввоз в город любого вина, потребление которого было запрещено пророком. “Когда немусульманские общины стали возражать, доказывая, что столь резкая перемена диеты вызовет болезни или даже смерть среди них, диван настолько смягчился, что позволил им получать недельную порцию, выгружаемую на берег для них у Морских Ворот”.

Но унижение султана в морской операции на Мальте вряд ли можно было уменьшить подобными жестами умерщвления плоти. Независимо от возраста и плохого состояния здоровья, Сулейман, проведший свою жизнь в войнах, мог спасти свою уязвленную гордость только еще одной, заключительной победоносной кампанией, чтобы доказать непобедимость турецкого воина. Вначале он поклялся лично попытаться захватить Мальту следующей весной. Теперь вместо этого он решил вернуться на привычный для себя театр военных действий – сушу. Он пошел бы еще раз против Венгрии и Австрии, где преемник Фердинанда из Габсбургов, Максимилиан II, не только не хотел выплачивать причитающуюся с него дань, но и предпринимал набеги на Венгрию. В случае с Венгрией султан все еще горел желанием отомстить за имевший ранее место отпор войскам турок под Сигетваром и Эгером.

В результате 1 мая 1566 года Сулейман в последний раз выступил из Стамбула во главе самого крупного войска, которым он когда-либо командовал, на тринадцатую лично проводимую им кампанию – и седьмую на территории Венгрии. Его султанский шатер был разрушен перед Белградом во время одного из наводнений, столь привычньгх в бассейне Дуная, и султан был вынужден перебраться в шатер своего великого визиря. Он больше не мог сидеть на лошади (исключая особо торжественные события), но вместо этого путешествовал в закрытом паланкине.

У Семлина султан церемонно принял юного Иоанна Сигизмунда Запольяи, законные претензии которого на венгерский трон Сулейман признал, когда тот был еще грудным младенцем. Как послушный вассал, Сигизмунд теперь трижды преклонил колени перед своим господином, каждый раз получая приглашение подняться, и при целовании руки султана приветствовался им, словно дорогой любимый сын. Предлагая свою помощь как союзник, Сулейман дал понять юному Сигизмунду, что вполне согласен с такими скромными территориальными претензиями, какие выдвинул венгерский король.

Из Семлина султан повернул к крепости Сигетвар, стремясь отомстить ее коменданту хорвату графу Николаю Зриньи. Злейший враг турок со времен осады Вены, Зриньи только что атаковал лагерь бея санджака и фаворита султана, убив его вместе с сыном, увезя в качестве трофеев всю его собственность и большую сумму».

Поход к Сигетвару, благодаря несвоевременному усердию квартирмейстера, был завершен, вопреки приказам, за один день вместо двух, что совершенно измотало султана, находившегося в плохом состоянии, и настолько разгневало его, что он приказал обезглавить этого человека. Но великий визирь Мехмед Соколлу умолял не казнить его. Враг, как проницательно доказал визирь, будет устрашен доказательством того, что султан, несмотря на преклонный возраст, все еще мог удвоить продолжительность дневного перехода, как и в полные энергии дни его молодости.

Вместо этого все еще разгневанный и жаждавший крови Сулейман приказал казнить губернатора Буды за некомпетентность в своей сфере деятельности. Затем, несмотря на упорное и дорого стоившее сопротивление Зриньи, установившего в центре крепости крест, Сигетвар была взята в кольцо. После потери самого города тот закрылся в цитадели с гарнизоном, который поднял черный флаг и заявил о решимости сражаться до последнего человека. Восхищенный подобным героизмом, но, тем не менее, расстроенный задержкой с захватом столь незначительной крепости, Сулейман предложил щедрые условия сдачи, стремясь соблазнить Зриньи перспективой службы в турецкой армии в качестве фактического правителя Хорватии. Однако все предложения были с презрением отвергнуты.

После этого в ходе подготовки к решающему штурму по приказу султана турецкие саперы за две недели подвели мощную мину под главный бастион. 5 сентября мина была взорвана, вызвав опустошительные разрушения и пожар, сделавшие цитадель бессильной в обороне.

Но Сулейману не было суждено увидеть эту свою последнюю победу. Он скончался той же ночью в своем шатре, возможно, от апоплексического удара, возможно, от сердечного приступа, ставшего результатом крайнего напряжения. За несколько часов до смерти султан заметил своему великому визирю: «Великий барабан победы еще не должен быть слышен». Соколлу вначале скрыл весть о смерти султана, позволяя воинам думать, что султан укрылся в своем шатре из-за приступа подагры, что мешало ему появляться на людях. Как утверждали, в интересах секретности великий визирь даже задушил врача Сулеймана. Так что сражение шло к своему победоносному завершению. Турецкие батареи продолжали обстрел еще на протяжении нескольких дней, пока цитадель не была полностью разрушена, за исключением одной башни, а ее гарнизон не перебит, кроме шестисот оставшихся в живых человек. В последний бой Зриньи вывел их, роскошно одетых и украшенных драгоценностями, словно на праздник, чтобы умереть в духе достойной славы самопожертвования и быть включенными в число христианских великомучеников. Когда янычары вклинились в их ряды с целью захватить Зриньи, он выстрелил из большой мортиры таким мощным зарядом, что сотни турок полегли замертво; затем с саблей в руках Зриньи и его товарищи героически бились до тех пор, пока Зриньи не упал сам, и едва ли кто-либо из этих шестисот был еще жив. Его последним поступком была закладка фугаса под склад боеприпасов, который взорвался, унеся жизни примерно трех тысяч турок.

Великий визирь Соколлу больше всего на свете желал, чтобы наследование трона Селимом, которому он послал известие о смерти его отца со срочным курьером в Кютахью, в Анатолии, было мирным. Он не раскрывал свой секрет еще несколько недель. Правительство продолжало вершить свои дела так, как если бы султан был по-прежнему жив. Приказы выходили из его шатра как бы за его подписью.

Смерть султана

Производились наэначения на вакантные должности, продвижения по службе и награды распределялись в привычном порядке. Был созван диван, и традиционные победные реляции направлены от имени султана губернаторам провинций империи. После падения Сигетвара кампания продолжалась так, как будто войсками по-прежнему командовал султан, причем армия постепенно отходила к турецкой границе, осуществив по пути небольшую осаду, приказ о которой султан якобы отдал. Внутренние органы Сулеймана были захоронены, а его тело забальзамировано[4]. Теперь оно следовало домой в его закрытом паланкине, сопровождаемое, как и тогда, когда он шел в поход, его охраной и соответствующими выражениями почтения, полагающимися живому султану.

Только когда Соколлу получил известие, что шейх-заде Селим достиг Стамбула, чтобы официально занять трон, великий визирь позволил себе сообщить идущим походом солдатам о том, что их султан мертв. Они остановились на ночь на опушке леса недалеко от Белграда. Великий визирь вызвал к себе чтецов Корана, чтобы те встали вокруг паланкина султана, славя имя Бога, и прочли полагающуюся молитву об усопшем. Армия была разбужена призывом муэдзинов, торжественно поющих вокруг шатра султана. Узнав в этих звуках знакомое извещение о смерти, солдаты собирались группами, издавая скорбные звуки. На рассвете Соколлу обошел воинов, говоря, что их падишах, друг солдат, теперь отдыхает у единого Бога, напомнил им о великих деяниях, совершенных султаном во имя ислама, и призвал солдат показать уважение к памяти Сулеймана не стенаниями, а законопослушным подчинением его сыну, славному султану Селиму, который теперь правит вместо отца. Смягченные словами визиря и перспективой подношений со стороны нового султана, войска возобновили свой марш в походном строю, эскортируя останки их покойного великого правителя и командира в Белград, город-свидетель первой победы Сулеймана. Затем тело было доставлено в Стамбул, где помещено в гробницу, как завещал сам султан, в приделе его великой мечети Сулеймании.

Сулейман умер так же, как он, по существу, жил – в своем шатре, среди войск на поле битвы. Это заслуживало в глазах мусульман приобщения святого воина к лику святых.

Походный дворец под Сигетваром, где умер султан Сулейман

Отсюда заключительные элегические строки Бакы, великого лирического поэта того времени:

Долго звучит прощальный барабан, и ты С этого времени отправился в путешествие; Смотри! Твоя первая остановка посреди долины Рая. Восславь Бога, ибо он в любом мире благословлял Тебя и начертал перед твоим благородным именем «Святой» и «Гази».

Учитывая преклонный возраст и смерть в момент победы, это был удачный конец для султана, правившего огромной военной империей. Сулейман Завоеватель, человек действия, расширил и сохранил ее; Сулейман Законодатель, человек порядка, справедливости и рассудительности, преобразовал ее, благодаря силе своих институтов и мудрости своей политики, в просвещенную структуру управления; Сулейман Государственный Деятель завоевал для своей страны господствующий статус мировой державы. Десятый и, пожалуй, величайший из турецких султанов, Сулейман привел их империю к никем не превзойденному пику ее могущества и престижа, но само величие его достижений несло в себе семена конечного вырождения. Ибо теперь ему наследовали другие люди: не завоеватели, не законодатели, не государственные деятели. Пик турецкой империи весьма резко и неожиданно превратился в водораздел, в вершину склона, который постепенно, но тем не менее неумолимо вел вниз, к глубинам упадка и окончательного краха.

Как военный деятель Сулейман оставляет парадоксальное впечатление. Традиция требовала от него играть роль командующего непобедимой армией, совершающей завоевательные походы в «зону войны». Что он делал на самом деле, составляет самую сокровенную сторону его жизни.

Во время правления Сулеймана и особенно после его смерти произошло резкое падение боеспособности кавалерии феодальных рекрутов. Трудно сказать, была ли в этом вина Сулеймана.

С другой стороны, он увеличил регулярную армию, численность янычар и сипахов. Ко времени его смерти жалованье из государственной казны получали 48 316 солдат, причем это жалованье было удвоено, после того как Сулеймана опоясали мечом Османа.

Сулейман преобразил корпус янычар, имевших до него монашеский и нищенский вид. Ослабил для них ограничения, разрешив им браки, позволив рекрутировать в корпус турок. Вероятно, эти элитные войска в любом случае не могли не деградировать со временем.

Вскоре после смерти Сулеймана его сын Селим II повелел начать строительство Волго-Донского канала в степи, от чего отказался покойный султан. Хотя турецкие корабли, войдя в реку Дон, оставили необходимые материалы для строительства, экспедиция в степь завершилась безрезультатно из-за козней крымских татар.

Мурад, внук Сулеймана, ввязался в большую войну с Персией, которой его дед стремился избежать. Война длилась двенадцать лет, получив название «долгой», и не принесла обеим империям ничего, кроме истощения.

В 1683 году амбициозный визирь Кара Мустафа предпринял последнюю осаду Вены, от которой воздерживался Сулейман. Провал осады ознаменовал ослабление османской военной мощи в условиях, когда совершенствовалось вооружение, возрастал боевой дух и повышалось искусство фортификационных работ европейцев. Полководцем, который привел армию спасения Вены, был поляк Ян Собецки. Сулейман же заботился о поддержании дружественных отношений с Польшей.

В непосредственном военном руководстве Сулейман добился двух замечательных достижений. Дважды в условиях приближавшейся зимы, находясь на значительном расстоянии от Турции, он выводил армию из враждебных горных мест. Султан благополучно довел ее из Вены в Константинополь, из Тебриза – в Багдад. Для Наполеона в Москве подобная операция оказалась непосильной – во всяком случае, он покинул армию во время отступления.

Сама турецкая армия представляла собой еще один парадокс. Хотя ею командовал деспот, однако в определенном отношении она была демократичной в современном понимании. Большинство ее офицеров получали подготовку в государственных военных учебных заведениях. В армии не существовало никаких социальных барьеров. Полевой командир в ходе сражения мог вполне занять место генерала.

Поскольку командный состав, включая султана, жил среди войск, ему приходилось быть на переднем крае сражений. Сам Сулейман попадал под артиллерийский огонь на Родосе, у Мохача и под Веной. Потери в командном составе были велики. Старый обычай требовал от командиров делить опасности и награды с солдатами. В результате между военачальниками и подчиненными сложились прочные связи братства, неведомые в то время другим армиям. В тогдашней Европе повсюду командные должности, как правило, приобретались либо в силу знатного происхождения, либо благодаря монаршей милости. Командующие редко видели свои армии и если присутствовали в начале сражения, то часто отсутствовали при его окончании. Исключением был Карл V в сражении под Алжиром, а также командиры рыцарей.

Одна легенда о Сулеймане не умирала дольше других. Она состояла в предположении, что он стремился завоевать Центральную Европу, но потерпел неудачу.

Добросовестный историк Роджер Меримен делает решительный вывод о том, что Вена определила судьбу современной Европы. «Осада Вены поражает воображение. Никогда еще христианская Европа так дерзко не подвергалась угрозе со стороны магометанской Азии и Африки. Распорядись судьба иначе, мировая история пошла бы другим путем».

Этот вывод действительно поражает воображение. Но целью похода Сулеймана в 1529 году была Буда, расположенная на берегу Дуная, который огораживает Большую Венгерскую равнину. В турецких источниках нет никакого указания на то, что султан намеревался захватить Вену. И собственные записи Сулеймана, к которым следует отнестись особенно серьезно, подтверждают, что таких намерений у него не было.

«Это была определенно самая большая опасность для Европы, – писал еще раньше (1937) сэр Чарльз Омэн, – в длительном противоборстве династий Габсбургов и Османов. Если бы Вена пала, султан сделал бы ее местом зимовки своей армии и плацдармом для последующего завоевательного похода в Германию».

Рыцари против янычар

Но ведь Сулейман даже в Буде не оставлял гарнизона янычар несколько лет после 1529 года. Его войска не занимали всей Венгерской равнины, примыкающей к этой самой Германии. Каким образом турецким всадникам, совершавшим рейды только в летние месяцы, удалось бы контролировать заснеженные зимой горные районы Германии, остается только догадываться.

Легенда просто выросла на той почве, что победоносный султан Востока повел свою армию в Европу, чтобы вырвать ее из-под власти могущественного императора Запада. Поскольку решающего сражения между ними не состоялось, в легенде ее место заняла осада Вены. Соответственно Карл V фигурирует в легенде как организатор успешной защиты города (на помощь которому он направил всего семьсот испанских кабальерос), в то время как Сулейман представлен азиатским завоевателем, вынужденным повернуть назад после неудачной осады Вены.

Сегодня уже не скажешь, кто первым начал называть турецких капитанов пиратами и корсарами с Варварского («Барбарийского») берега. Началось это не во время Сулеймана, тогда эти определения вовсе не употреблялись. Их нельзя обнаружить даже в объемистом труде Ричарда Ноллеса.

Между тем капитаны не были ни пиратами, ни корсарами с Варварского берега, ни алжирскими морскими предводителями. Не было у них и никаких пиратских баз. Тем не менее все эти определения можно найти в современных исторических трудах на Западе. Вдобавок можно прочитать, что морское могущество турок закончилось с началом пиратских рейдов Барбароссы или после битвы при Лепанто. Ни одно из этих утверждений не является истинным.

Каковы бы ни были этические установки Хайреддина-паши, или Барбароссы, – а из него вышел бы великолепный пират, – он плавал только под одним турецким флагом, рядом с которым укреплял собственную эмблему. Барбаросса имел адмиральский чин, получал жалованье из турецкой казны, строил корабли на турецких верфях, осуществлял план морской войны одного государства против полудюжины других.

Главный противник Барбароссы, Андреа Дориа, обычно представляется адмиралом Священной Римской империи, хотя он менял свои флаги так же, как и покровителей. В состав генуэзского (французского) имперского флота входило тринадцать судов, принадлежавших Дориа. Он требовал себе часть морской добычи (как это делал Барбаросса). Кто же из них обоих не был пиратом?

Эти флотоводцы командовали большими эскадрами, от операций которых зависела судьба целых государств. Знаменитая испанская армада 1588 года преподносится как небывалая в истории попытка одного государства завоевать другое, Англию. Однако мощь этой армады, состоявшей из 132 кораблей с 21 621 солдатом и 8066 матросами на борту, была почти такой же, как мощь эскадры Карла V, чей поход завершился катастрофой вблизи «пиратского гнезда» – Алжира. Испанская армада 1588 года была вместе с тем менее мощной, чем эскадра Дориа у Превезы или флот у Лепанто.

Что касается не менее знаменитой битвы у Лепанто, то вот правда о ней.

Морское соперничество, начавшееся между Сулейманом и Карлом, долго не прекращалось и после смерти обоих. После 1568 года Филипп II в стремлении навязать европейской империи испанское руководство, начал уничтожать мятежных мавров в провинции Гренада.

В отместку или из желания совершить собственный завоевательный поход Селим II послал турецкую эскадру захватить Кипр. Селим Пьяница ни при каких обстоятельствах не стал бы возглавлять свою армию, но он мог спокойно отправить в море с боевой задачей флот, который не нуждался в присутствии султана. На захвате этого последнего венецианского острова, расположенного, однако, южнее анатолийского выступа, настаивал Пьяли, хотя Мехмет Соколлу занял в отношении такого предприятия осторожную позицию.

Селим уподобился своему отцу в том, что вынес вопрос на суд Ибн Сауда:

Мавзолей Барбароссы в Стамбуле

– Когда мусульманская страна завоевана неверными, должен ли благочестивый государь вернуть ее под власть ислама?

Ответ на такой вопрос мог быть только утвердительным. В начале лета 1570 года многочисленный турецкий флот вышел в море к берегам Кипра. Им командовал Лала Мустафа, бывший наставник Селима, спровоцировавший гибель Баязида.

Кипрская крепость Фамагуста защищалась потомками крестоносцев, итальянскими наемниками и греками. Они выдержали артиллерийские бомбардировки и подрывы мин солдатами Лалы Мустафы в течение одиннадцати месяцев, то есть до августа 1571 года. Затем крепость капитулировала на условиях, близких тем, которые однажды Сулейман предложил на Родосе, – свободное отбытие гарнизона на Крит, гарантии безопасности жизни островитян и их прав. Но Лала Мустафа не был похож на Сулеймана. Едва защитники крепости сели на корабли, как их схватили, командиров безжалостно убили.

После вторжения турок на Кипр молодой живописец Эль Греко бежал с острова в Испанию и там создал шедевры, обессмертившие его имя.

Между тем «великолепная синьора» Венеция, которая со времени сражения у Превезы наслаждалась длительным и благодатным миром с турками, убеждала европейские столицы провозгласить крестовый поход против османов после того, как один из ее лучших островов подвергся нападению. Несколько столиц откликнулось, пока венецианская эскадра благоразумно уклонялась от встреч с турецкими галерами, которыми командовал Улудж Али, бывший помощник Драгута (европейцы называли его Очиалу). Императора Максимилиана венецианцы не смогли убедить в том, что они искренне стремятся принять участие в крестовом походе.

Во всяком случае, помощь Кипру откладывалась до тех пор, пока не был потерян последний оплот крестоносцев, а в Испании истреблены все мавры. Только после того как испанцы закончили войну с маврами, их силы под командованием единокровного брата Филиппа дона Хуана Австрийского – незаконнорожденного сына Карла – присоединились к армаде, концентрировавшейся в Адриатике. Примерно двести двадцать семь судов разных типов с двадцатью тысячами солдат на борту, многие из которых были вооружены аркебузами новых моделей, скопилось близ острова Корфу. Однако время было упущено, Кипр уже капитулировал.

Между командирами армады возник жаркий спор относительно дальнейших действий. Двадцатишестилетний дон Хуан, склонный к решительным действиям, настоял на выходе армады в море для поисков турецкой эскадры, находившейся невдалеке, в Коринфском заливе.

Так произошло морское сражение у Лепанто, изображенное на стенах Ватикана и Дворца дожей в Венеции.

Триумф в тот момент был настоящим, поражение турок полное. Они потеряли почти все свои галеры. Специалисты говорят, что большое количество турецких кораблей скопилось в тесном устье залива недалеко от города Лепанто. Они не могли маневрировать, и в этих условиях перевес был на стороне крупных галер, лучшего вооружения и более эффективного огня европейцев. В этой битве погибли многие турецкие капитаны. Но левый фланг турецкого боевого строя кораблей под командованием Улудж-паши не только вышел без потерь из битвы, но даже прихватил с собой в качестве трофеев венецианскую галеру и боевой флаг Великого магистра Мальты.

В сражении при Лепанто Мигель де Сервантес получил рану, сделавшую его инвалидом. Его пятилетние приключения в качестве пленника турок в Африке после ранения, должно быть, дали пищу для написания многих страниц бессмертного «Дон Кихота».

С победой у Лепанто и потерей Кипра корабли потрепанной армады дона Хуана встали на зимний ремонт и переоснащение. Возник вопрос, что теперь делать огромной эскадре, когда грозный турецкий флот перестал существовать.

Венецианцам не удалось договориться с Филиппом, который вел переговоры путем переписки на расстоянии. Выдвигался план возвращения африканского побережья или его части, а также план возвращения венецианских островов или нескольких из них.

Переговоры еще не кончились, когда весной пришла невероятная весть. Турецкий флот, который, как утверждалось, потоплен, сел на мель или сдался у Лепанто, снова вышел в море из Дарданелл и направляется на новую битву с европейцами.

Военный совет европейской империи редко переживал подобный шок.

А случилось вот что. Как утверждали, Улудж Али вернулся в Турцию с сорока семью галерами. Пьяли-паша, теперь уже слишком старый для руководства боевыми действиями флота, прочесал все порты по Босфору в поисках пригодных кораблей. Кроме того, Мехмет Соколлу повелел, чтобы в период между октябрем и апрелем было построено и спущено в воду сто восемьдесят новых галер.

Верфи Золотого Рога, работая день и ночь, каким-то образом выполнили это повеление. Новый флот вышел в море под командованием капутан-паши Улудж Али с рекрутированными янычарами, сипахами и тымарами на борту. Его численность составляла сто шестьдесят единиц.

Флот был плохо оснащен, а солдаты не имели достаточной подготовки для морского похода. Он представлял собой армаду, командовать которой больше всего опасался Барбаросса. Но эскадра производила внушительное впечатление и следовала своим курсом.

То, что случилось потом, нельзя обнаружить запечатленным красками на стенах итальянских дворцов.

Наступило лето, и воссозданный турецкий флот бороздил море. Новый венецианский флотоводец, заменивший того, который возражал дону Хуану, ожидал принятия командования над испанским флотом. Но тот не показывался. Однако турки были слишком сильны, чтобы венецианский флот осмелился выступить против них самостоятельно.

Когда же дон Хуан Австрийский вернулся с долгожданными приказами Филиппа и европейский флот достиг численности двести парусов, эскадра Улудж Али долго не обнаруживалась. Он незаметно проскользнул мимо европейских сторожевых судов в укрепленную бухту Модон, к югу от Лепанто. Там он попросил помощи армии в ремонте кораблей, дающих течь или непригодных к дальнейшему плаванию.

Это поставило дона Хуана перед дилеммой. Он не мог осуществлять боевые операции в море, имея позади себя внушительный боевой флот османов. Не осмеливался он и штурмовать укрепленный порт. Это было бы новой Превезой. Испанские войска под командованием Алесандро Фариезе де Парма (который в будущем стал знаменитым на Западе генералом) высадились недалеко от бухты Модон, рассчитывая сразиться с турками. Однако турецкая армия воздержалась от сражения. Когда наступила зима, дон Хуан в раздражении отбыл на Сицилию. Венецианцы ушли в Адриатику.

После этого Улудж Али увел свой призрачный флот с захворавшими командами назад к Дарданеллам, чтобы подготовиться к новому сезону судоходства. Вероятно, во всем Средиземноморском бассейне не было более благодарного судьбе человека, чем он.

Несомненно, в истории не было блефа, оцененного лучше, чем блеф Улудж Али. Он не смог взять реванш за Лепанто. В течение двух лет европейцы снова господствовали на море, но не могли добиться ничего существенного. Память о Барбароссе и призрак появления турецкого флота, не менее мощного, чем прежде, властвовали над умами участников военных советов европейцев. Как метко заметил один наблюдательный историк: «Лепанто ознаменовало упадок Испании и турок».

Испанцы хотели покончить с турецкой оккупацией африканского побережья. Венецианцы не соглашались на это, потому что испанцы не помогли им вернуть Кипр. Когда Улудж Али снова появился в море со своим флотом, который по крайней мере мог маневрировать, венецианцы вышли из альянса с Испанией и стали искать мира с сералем на новых условиях. Соколлу не слишком их ободрил. Его представитель, видя комичность положения, со смехом выговаривал послу:

– Для вас потерять Кипр – все равно что лишиться руки. Вы не сможете ее вернуть. Для нас неудача при Лепанто – все равно что бритье бороды. Она вырастет снова.

Венецианцы опасались за судьбу Крита. Они замирились с турками на тех условиях, что и после Превезы, – с обязательством оплатить военные расходы турок и уступкой им территории.

Испанская половина альянса преуспела чуть больше. Дон Хуан во главе внушительной армады захватил укрепления и гавань Туниса – африканский край сухопутного моста в Европу. Однако Филипп, опасаясь честолюбивых устремлений своего молодого единокровного брата, не посылал в Тунис ни продовольствия, ни подкреплений. На следующий, 1574 год Улудж Али и Синан-паша вернули Тунис туркам, прислав на дворцовый мыс несколько испанских командиров в цепях. Филипп, занятый теперь борьбой с голландскими морскими бродягами и протестантскими «пиратами» из Англии, оставил африканское побережье туркам. Это была та самая потерянная рука, которую невозможно вернуть.

По необходимости испанский король прочно утвердился в районе Гибралтара, распространив свое влияние на Марокко. К востоку от мыса Матапан господствовал, как и прежде, турецкий флот. В середине следующего столетия турки реализовали угрозу Соколлу оккупировать Крит. Жители острова предпочли правлению венецианцев власть турок. Один из выдающихся визирей, Купрулу, завершил захват Крита, отдав в аренду ослабленной Венеции залив Суда.

В течение ста двадцати лет после того, как Сулейман и Барбаросса разработали план военно-морских операций в Средиземном море, турецкие корабли действовали согласно этому плану. Европейцы посылали иногда против турок крупные эскадры с войсками, но сопутствовал ли этим экспедициям успех или нет, они не могли надолго отнять у мусульман территории, находившиеся под их контролем.

Барбаросса – имя, которое дали христиане семье грозных морских разбойников и турецких адмиралов XVI века – Аруджу (Харуджу), Хизру (Хаир-ад-Дину; Хайреддину) и Хасану, сыну Хайреддина. В 1840 году капитан Уолсин Эстерхази, автор исторического описания правления Османской империи в Африке, выдвинул предположение, что Барбаросса – Рыжебородый – было просто искажением имени Баба Арудж (отец Арудж). Современная арабская хроника, опубликованная С. Рэнгом и Ф. Денисом в 1837 году, ясно говорит о том, что именем Барбаросса христиане называли только Хайреддина.

Османская империя – Великая Порта на Средиземном море нуждалась в могущественном и сильном флоте. Она сходилась с мусульманскими пиратами против христиан, и они были неплохими союзниками в этой борьбе.

Султаны давали и обещали ещё больше золота пиратам, строили корабли в Измире, куда и набирали бродяг и авантюристов со всего света. Это были и итальянцы, греки, датчане, норвежцы.

Они все охотно принимали ислам, потому что не были приверженцами какой-либо определённой веры, называли себя мусульманами, но при этом, когда выигрывали в походах, пили за удачу вино, а самых красивых невольниц делали своими жёнами.

Именно тогда Хайреддин превратился в турецкого капудан-пашу – впоследствии адмирала.

И тут, в 1533 году, Хайреддин получает приглашение от турецкого султана. В Золотой Рог Хайреддин прибыл вместе со своим флотом, и его корабли были нагружены подарками для султана и рабами, которых можно было продать на Константинопольском рынке и получить баснословные деньги.

В ответ на это морской разбойник был одарён султаном почестями и наградами. Первый турецкий флот образовался в Анатолии и состоял из тридцати парусных судов. Они постепенно завоёвывали большие куски территорий в Эгейском море.

Кроме того, Хайреддина назначили главнокомандующим всем турецким флотом в Северной Африке и одновременно бейлербеем в том же регионе.

С этого дня все беи африканских государств должны были неукоснительно подчиняться одному человеку – Хайреддину. Он стал любимчиком Сулеймана.

Историк Джема Карада говорит, что когда Барбаросса получил от султана почетное звание Хайр-эд-Дин «Хранитель веры», то он стал очень набожным, соблюдал все мусульманские обряды и требовал это также и от своих подчиненных. Он считал, что такое усердное служение Аллаху помогает ему одерживать победы.

А на торговых судах всё чаще и чаще стали возникать бунты среди моряков, не получавших обещанную плату, а на такой мизер, что они получали, прокормиться, а тем более прокормить свою семью было невозможно. И поэтому многие из них бросали там службу и на пиратских кораблях присоединялись к флотилии Барбароссы.

Чтобы защитить восточную часть побережья Средиземного моря, империи нужен был большой флот. И теперь Барбаросса выходил под зелёным мусульманским флагом. А его эскадра в полном составе насчитывала 84 корабля.

Вот слова историка – преподавателя стамбульского университета Айхана Катыджи: «На флаге Барбароссы была изображена Звезда Давида, еврейский символ современного Израиля. В средневековые времена эта звезда была исламским символом, известным как Печать Соломона, и была чрезвычайно популярна среди турецких султанов – наместников в Анатолии. Этот символ также использовали в художественных оформлениях мечетей, на монетах и личных флагах пашей».

Адмирал наконец-то получил разрешение на постройку новых кораблей в бухте Золотой Рог и начал формирование и оснащение флота по-новому.

Он вводил в строй новые суда, учил турецких пастухов обращаться с морскими канатами и парусами и установил жесткие правила поведения на кораблях.

Было запрещено напиваться и играть в любимую игру – в карты и кости на деньги. Нарушители и бунтовщики строго наказывались, и наказание было суровым.

Особенно много времени уделялось оружию, требовалось содержать его в порядке и чистоте. Наказанием было лишение моряков награбленного ими добра.

В османских архивах сохранился портрет Хайреддина, и вот как он описывается: лохматые брови, густая борода, толстый нос и полная презрительно оттопыренная нижняя губа.

Он был среднего роста, но обладал могучей богатырской силой. Легенда гласит о том, что на вытянутой руке он мог держать двухгодовалую овцу до тех пор, пока та не отдаст концы.

Слава о Барбароссе разнеслась по всему Средиземноморью.

Вот рассказ Ильбера Ортайлы, директора музея Дворца Топкапы: «В Средние века Средиземное море превратилось в поле битвы между Османской Портой и противостоявшими ей европейскими государствами. Христиане один за другим теряли свои укрепления и форпосты. Турция овладела Кипром и Родосом. Командующий христианским флотом генуэзский адмирал Андреа Дориа несколько раз пытался вызвать Барбароссу на открытый бой. Но ему это никак не удавалось. Хитрый Барбаросса всегда уклонялся от сражений.

Однажды в районе Туниса Барбароссе удалось сбежать с поля боя через пустыню и спрятать свои лучшие галеры. А через 10 месяцев он с успехом совершил жестокий налет, разрушил христианский флот и увел в рабство около шести тысяч невольников.

То, что Барбаросса обещал, уничтожить христианский флот и захватить европейские порты, он и делал с особой жестокостью и постепенно шёл к победе: устраивал показательные казни пленных христианских солдат. Выставлял на всеобщее обозрение отрубленные головы. Рубил на куски и бросал в море тела солдат и офицеров, которые сопротивлялись, чтобы ещё больше держать в страхе своих противников».

И вот в одном из итальянских городов он увлекся молодой итальянской княгиней. Барбаросса никогда ее не видел, но слышал о ней от захваченных пленников. Слухи быстро распространялись о молодой красавице-итальянке и очень сильно распалили воображение уже стареющего Барбароссы так, что, несмотря ни на что, он поклялся любой ценой соблазнить княгиню-аристократку и прибыл в итальянский город Фонди с флотилией, которая состояла из шестидесяти галер. И чтобы она не смогла убежать, Барбаросса решил напасть в полночь. Но не успел. Княгиня Джулия Гонзага уже успела покинуть город.

Не найдя ее на месте и не получив очередной игрушки, Хайреддин-паша, прийдя в неописуемую ярость, в ажиотаже устроил жуткий погром.

Однако у мусульман он был в почёте и назывался героем. Конечно, он не был разбойником в духе капитана Блада. У него был, несомненно, талант военачальника и организатора. Он был выдающимся моряком и корсаром и титул адмирала флота султана носил не зря. Благодаря ему турецкое государство из маленького и слабого княжества превратилось в сильную средиземноморскую державу. Турецкий флот получил поистине нескончаемую власть в Средиземном, Черном, Красном морях, в Персидском заливе и Индийском океане. Изображения и фрески с изображением турецкого флота часто можно увидеть на стенах многих европейских дворцов: во Флорентийском дворце Питти или Дворце дожей в Венеции.

Еще Барбаросса был весьма суеверен и носил на шее распространенный в Средиземноморье оберег в форме глаза – подарок султана, и еще он никогда не брал на палубу женщин.

Барбаросса удалился на покой только в восьмидесятилетнем возрасте и поселился на берегу Босфора. То, что он «заработал» за столько лет, позволило ему стать настолько обеспеченным и богатым на всю оставшуюся жизнь, что он мог позволить себе быть независимым даже от султана.

Капудан-паша построил над морем роскошный дворец, а поблизости мечеть и мавзолей необыкновенной красоты и посвятил остаток жизни написанию своих мемуаров.

Хайреддин-паша, или Барбаросса

Он успел написать пять рукописных книг о приключениях великого корсара, которые сейчас выставлены в музее дворца Топкапы и в стамбульской университетской библиотеке.

И до сих пор корабли турецкого флота салютуют, проходя мимо мавзолея знаменитого турецкого флотоводца.

Современниками султана Сулеймана, причем не только военными деятелями, но и учеными, и философами, и литераторами, были десятки выдающихся людей, так или иначе вовлеченных в орбиту его гарема и волей-неволей принимавших участие в хитросплетениях его интриг и драм. Не исключение и судьба замечательного османского математика, историка, картографа Насуха-эфенди. Он родился в Боснии и, как множество приближенных ко двору султана, происходил с Балкан. Помимо перечисленных профессий, он был и одаренным фехтовальщиком и стрелком, преподавателем, хорошо известным своим интеллектом, говорил на пяти языках.

После длительного периода исследований по математике и геометрии он написал произведения «Куттаб» и «Хисаб» и представил их еще султану Селиму I.

Недавнее исследование его книги «Хисаб» показало неизвестный факт, что Матракчи придумал некоторые ранее неизвестные методы умножения. Одним из значимых результатов, показанных в этой книге, было то, что метод умножения решеткой был широко использован в Эндеруне в течение почти 50 лет, прежде чем Джон Нейпир вновь представил его западному миру. Кроме того, известны его труды по математике и истории, также он был очень известен благодаря своим миниатюрам. Еще Насух был настоящим воином и мастером изготовления ножей, мечей, кинжалов. Он работал в качестве учителя в школе Эндеруна. Он и его ученики продемонстрировали свои навыки в шоу, которое было частью праздника обрезания сыновей Сулеймана I. Из-за его успеха в этой демонстрации Насух получил почетное звание устада (мастера) и рейса (начальника) от султана. Насух был непревзойденным игроком в матрак, обучая ей шейх-заде – сыновей султана и устраивая показательные поединки во дворе дворца.

Он также написал книгу об использовании различных видов оружия и техники боя кавалерии и пехоты под названием «Tuhfet-ül Guzât».

При дворе Сулеймана I работали персы, албанцы, черкесы, молдаване (турки лишь начинали осваивать мастерство живописцев). Насух-эфенди был самым известным художником этой группы.

Как придворный ученый и художник, Насух в 1534–1535 годах сопровождал султана Сулеймана в походах и описал эти военные экспедиции в «Отчете о каждой стадии кампании в Двух Ираках» (рукопись на арабском и персидском языках, более известна под названием «Меджмуа-и-Меназил», или «Маршруты»). Текст рукописи Насух сопроводил 132 иллюстрациями. Научно-художественный стиль этих миниатюр положил начало развитию в османском искусстве жанра «топографической» живописи[5].

В каждой миниатюре Насуха просматривается намек на благотворную преобразующую и организующую роль Османской империи, берущей под опеку территории, погрязшие в хаосе неверия и запустения. Так, его панорама Эрзурума, отвоеванного османами у монголов в 1514 году, создает впечатление неудобной для жизни, пережившей свое время крепости, в тесные кварталы которой рядом с церквами с трудом втиснулись небольшие мечети. Напротив, Кара Амид (ныне Диярбакыр) выглядит как воплощение идеально спланированной цитадели исламского государства.

Так мог выглядеть Насух-эфенди, да и любой образованный турок

Битлис же похож на процветающий среди бесплодных скал сказочный город – с замком на линии крепостных стен, большими красивыми зданиями с куполами и аркадами, загородной соборной мечетью и пышным садом. Эскишехир горделиво демонстрирует архитектурные преимущества османских мечетей, дворцов и мавзолеев в сравнении с невзрачной старой застройкой.

Яркая образность созданных Насухом городских пейзажей позволила турецким искусствоведам назвать его миниатюрные картины «портретами городов». Свою хронику побед Сулеймана Великолепного – Сулейман-наме (ок. 1545, Стамбул, музей Топкапы) Насух украсил 32 выразительными «портретами», в том числе изображениями городов, в порты которых заходил турецкий флот во время средиземноморской кампании 1543 года под предводительством знаменитого Барбароссы.

Так уж повелось, что всякая история, пусть даже не всегда гладкая и предсказуемая, сплошь состоит из героев. И сегодняшние сериалы из жизни тех лет лишь отдаленно могут поведать о хитросплетениях далекого и великолепного века, одним из благородных символов которого по праву стал знаменитый Бали-бей.

Живший во время правления султана Сулеймана Малькочоглу Бали-бей происходил из рода Малькочей, живущих в период с XIV по XVI век, и носил имя Мехмед. Он также упоминается, как великий Бали-паша, родившийся в 1495 году, то есть он одного возраста с султаном Сулейманом. Он был женат на дочери Баязида II Айнишах. Но в книге Фрили написано, что он женат на дочери Айнишах – Девлетшах, а дочь Баязида была его тещей, а матерью была другая дочь Баязида – Хума Шах-султан.

Будучи еще ребенком, он обучался ратному делу с таким вдохновением, что не было сомнения в его успешной карьере военного.

Достигнув совершеннолетия, Мехмед участвовал в венгерской кампании в качестве младшего офицера. Проявив себя и набравшись опыта, пылкий и неопытный воин стал холодным и расчетливым военачальником.

В 1533 году, во времена султана Сулеймана Великолепного, Мехмеду доверяют провести первую самостоятельную военную операцию – осаду хорошо укрепленной венгерской крепости Дьюла на юго-востоке Венгрии. Молодой военачальник успешно выполняет поставленную задачу – крепость была взята всего за 59 дней.

В 1537 году Мехмед-бей участвует в военной операции в Йемене. Эта была одна из самых коротких кампаний в серии турецких войн на территории мамлюков.

В дальнейшем Мехмед поступает под командование Лалы Кары Мустафы-паши, знаменитого османского полководца боснийского происхождения (то есть из тех мест, что и сам Мехмед), «прославившегося» на века своими зверствами на Кипре и Мальте.

Турецкая армада дала знать киприотам о себе 1 июля. Турки стремительно обрушились на Лимасол, разорили и сожгли город, а затем двинулись вдоль южного берега к крепости Ларнаке, где, благодаря бездействию руководителя обороной Кипра Николо Дандоло, смогли свободно произвести высадку на берег.

Взяв несколько крепостей, 11 сентября Лала Мустафа-паша отправил парламентера к командирам последней ещё не сдавшейся венецианской крепости – Фамагусты – с требованием немедленно сдаться.

Крепость Фамагуста, которую обороняли Марк Антонио Брагадино и Асторре Бальони, капитулировать отказалась и 17 сентября османы приступили к осаде.

Защитники Фамагусты немногочисленными силами сдерживали османов, ожидая подкреплений, обещанных Венецией и Испанией. Но все было напрасным. Боеприпасы были не вечны, запасы продовольствия подходили к концу. Тем не менее, христиане продолжали держать оборону.

Когда Мустафа-паша понял, что голодные и обессилевшие защитники не смогут выстоять против решительного натиска, был предпринят ожесточенный штурм, который лично возглавил Малькочоглу Мехмед-бей. Но, к несчастью для турок, осажденные оказали героическое сопротивление, несмотря на то, что в их рационе уже давно не было ничего, кроме бобов. В результате неудачного штурма Мехмед погиб, а крепость по-прежнему была в руках христиан. Лишь спустя некоторое время Брагадино лично прибыл к Мустафе-паше для обсуждения условий капитуляции.

Вполне возможно, что благородная натура Мехмед-бея была бы потрясена чудовищными зверствами, учиненными турецким командующим. Янычары сняли с коня Брагадино, отрезав ему уши и нос, и поставили на колени перед пашой, который приказал заживо снять с него скальп. Храбрый венецианец умер, когда с него сдирали кожу. Не остановившись на этом, Лала Мустафа приказал набить кожу Брагадино соломой и сделать чучело. По его распоряжению чучело было посажено на корову и несколько раз проведено по городу, после чего было привязано на основную мачту флагманского корабля.

Вернемся к «байкам» о Хюррем. Вот легенда о ее происхождении.

Она гласит: «Обманываясь созвучием имён – собственного и нарицательного, некоторые историки видят в Роксолане русскую, другие, преимущественно французы, основываясь на комедии Фавара “Три султанши”, утверждают, что Роксолана была француженкой. То и другое совершенно несправедливо: Роксолана – природная турчанка – была куплена для гарема ещё девочкой на невольничьем базаре для прислуживания одалискам, при которых и занимала должность простой рабыни. Существует также легенда, что пираты Османской империи в пригороде Сиены напали на замок, принадлежащий знатному и богатому роду Марсигли. Замок был разграблен и сожжён дотла, а дочь владелицы замка – красивую девочку с волосами цвета червонного золота и с зелеными глазами привезли в султанский дворец. В генеалогическом древе семьи Марсигли указано: мать – Ханна Марсигли».

Что было на самом деле? Европейские наблюдатели и историки именовали султаншу Роксоланой, Роксой, или Россой, поскольку предполагалось, что она русского происхождения. Михаил Литвин, посол Литвы в Крыму в середине XVI века, писал: «…любимая жена турецкого императора, мать его старшего сына (неправильно. Старший сын Мустафа был не от Роксоланы. – Авт.) и наследника, была в свое время похищена из наших земель». Навагерро писал о ней как о «Донне… ди Росса», и Тревизано назвал ее «султаншей ди Русия». Самуил Твардовский, член польского посольства в Османской империи в 1621–1622 годах, также указывал в своих заметках, что турки сообщили ему о том, что Роксолана была дочерью православного священника из Рогатина, небольшого городка в Подолии, неподалеку от Львова. Убеждение, что Роксолана была русского, а не украинского происхождения, вероятно, возникло в результате возможного неправильного толкования слов «Роксолана» и «Росса». В начале XVI века в Европе слово «Роксолания» было использовано для обозначения провинции Рутения в Западной Украине, которая была в разные времена известна под названиями Красная Русь, Галичина или Подолье (то есть земля, расположенная в Восточной Подолии, которая была под польским контролем в то время), в свою очередь современная Россия в тот период времен носила название Московского государства, Московской Руси или Московии. В древности слово Roxolani обозначало кочевые сарматские племена и поселения на реке Днестр (в настоящее время в Одесской области в Украине).

Теперь легенда про ведьму при дворе. Она гласит: «Хюррем-султан была ничем не примечательной внешне и весьма склочной по натуре женщиной. Своей жестокостью и хитростью она прославилась на века. И единственно, чем она удерживала султана более сорока лет подле себя, так это заговорами и приворотами. Не зря ведь ее называли ведьмой».

Исторические факты говорят, что Роксолана была не столько красива, сколько мила, изящна и элегантна. Ее лучезарная улыбка и игривый темперамент сделали ее неотразимо-очаровательной, за что она и была наречена «Хюррем» («радость дарящая» или «смеющаяся»). Хюррем была известна своими музыкальными способностями, умением делать изящные вышивки, она знала пять европейских языков, а также фарси и была эрудированным человеком. Но главное то, что Роксолана была женщиной большого ума и силы воли, которые и дали ей преимущество среди других женщин в гареме. Европейские наблюдатели свидетельствуют, что султан был сражен своей новой наложницей. Он был влюблен в свою Хасеки на протяжении долгих лет совместной жизни.

Легенда про тридцать походов на Украину. Она гласит: «Хюррем, конечно, имела влияние на султана, однако не настолько, чтобы избавить земляков от страданий. За время своего правления Сулейман более 30 раз предпринимал походы на Украину».

Перед походом

Факты говорят о другом. Вот хронология завоевательных походов султана Сулеймана.

1521 г. – поход в Венгрию, осада Белграда.

1522 г. – осада крепости острова Родос.

1526 г. – поход в Венгрию, осада крепости Петерварадин.

1526 г. – сражение у города Мохач.

1526 г. – подавление восстания в Киликии.

1529 г. – захват Буды.

1529 г. – штурм Вены.

1532–1533 гг. – четвертый поход в Венгрию.

1533 г. – захват Тебриза.

1534 г. – захват Багдада.

1538 г. – разорение Молдовы.

1538 г. – захват Адена, военно-морская экспедиция к берегам Индии.

1537–1539 гг. – турецкий флот под командованием Хайреддина Барбароссы разорил и обложил данью более 20 островов в Адриатическом море, принадлежавших венецианцам. Захват городов и сел в Далмации.

1540–1547 гг. – бои в Венгрии.

1541 г. – захват Буды.

1541 г. – захват Алжира.

1543 г. – захват крепости Эстергом. В Буде был размещен янычарский гарнизон, на всей территории Венгрии, захваченной турками, начала функционировать турецкая администрация.

1548 г. – проход по землям Южного Азербайджана и захват Тебриза.

1548 г. – осада крепости Ван и захват бассейна озера Ван в Южной Армении. Турки вторглись также в Восточную Армению и Южную Грузию. В Иране турецкие части дошли до Кашана и Кума, овладели Исфаханом.

1552 – захват Темешвара.

1552 г. – турецкая эскадра направилась из Суэца к берегам Омана.

1552 г. – турки взяли город Темешвар и крепость Веспрем.

1553 г. – захват Эгера.

1547–1554 гг. – захват Маската (крупной португальской крепости).

1551–1562 гг. – состоялась очередная австро-турецкая война.

1554 г. – морские бои с Португалией.

1560 г. – султанский флот одержал еще одну большую морскую победу. Вблизи побережья Северной Африки, у острова Джерба, турецкая армада вступила в сражение с объединенными эскадрами Мальты, Венеции, Генуи и Флоренции.

1566–1568 гг. – австро-турецкая война за обладание Трансильванией.

1566 г. – захват Сигетвара.

За время своего долгого, почти полувекового владычества (1520–1566) Сулейман Великолепный ни разу не направил своих завоевателей на Украину.

Именно в то время строились засеки, замки, крепости в Запорожской Сечи, развернул свою деятельность князь Дмитрий Вишневецкий. В письмах Сулеймана к польскому королю есть не только угрозы наказать Деметраша (князя Вишневецкого), но и требование спокойной жизни для жителей Украины. При этом во многом именно Роксолана способствовала установлению дружеских отношений с Польшей, в подчинении которой в то время были земли Западной Украины, родные земли султанши. Подписание Польско-Османского перемирия в 1525 и 1528 годах, а также договоров «вечного мира» 1533 и 1553 годов очень часто приписывают именно ее влиянию. Так Петр Опалински, польский посол ко двору Сулеймана в 1533 году, подтвердил, что «Роксолана умоляла султана запретить крымскому хану беспокоить польские земли». В итоге тесные дипломатические и дружеские контакты, установленные Хюррем-султан с королем Сигизмундом II (это подтверждается сохранившейся перепиской), позволили не только не допустить новых набегов на территорию Украины, но и уменьшили поток работорговли из тех земель.

Но вернемся к Селиму. Одна из легенд – про спаивание этого шейх-заде, а затем и правителя империи. Легенда гласит, что прозвище «пьяница» Селим обрёл благодаря чрезмерному потреблению вина. Изначально эта любовь к спиртному была обусловлена тем, что в свое время сама мать Селима, Хюррем, периодически давала ему вино, чтобы сын был более управляем.

Что же было на самом деле? Султана Селима прозвали Пьяницей больше за то, что он был жизнелюбив и не чурался человеческих слабостей – вина и услад гарема. Что ж, сам пророк Мухаммед признавался: «Более всего на земле я любил женщин и ароматы, но полное наслаждение находил всегда только в молитве». Не стоит забывать, что алкоголь был в чести при Османском дворе, и жизнь некоторых султанов оказалась короче именно из-за страсти к спиртному. Селим II, будучи навеселе, упал в бане и потом умер от последствий травмы. Махмуд II умер от белой горячки. Мурад II, победивший крестоносцев в битве при Варне, умер от апоплексического удара, вызванного запоем. Махмуд II любил французские вина и оставил после себя огромную их коллекцию. Мурад IV с утра до ночи бражничал со своими придворными, евнухами и шутами, а иногда силой принуждал пить вместе с собой главных муфтиев и судей. Впадая в запои, он совершал столь жесткие поступки, что окружающие всерьез думали, что он сошел с ума. Например, он любил стрелять из лука в людей, которые проплывали на лодках мимо дворца Топкапы, или бегать по ночам в исподнем по улицам Стамбула, убивая всякого, кто попадался на пути. Именно Мурад IV издал крамольный с точки зрения ислама указ, по которому спиртное разрешалось продавать даже мусульманам. Во многом на пристрастие султана Селима к алкоголю повлиял приближенный к нему человек, в руках которого находились основные нити управления, а именно визирь Соколлу.

Султан Селим II

Но следует отметить, что Селим был не первым и не последним султаном, почитающим спиртное, и это не помешало ему активно участвовать в ряде военных кампаний, а также в политической жизни Османской империи. Так от Сулеймана в наследство ему достались около 15 миллионов квадратных километров земель, а после него эта территория была уже более 15 миллионов. При Селиме визирь Мехмед Соколлу закончил покорение Аравии, которая ранее находилась только в слабой зависимости от Порты.

Правление Селима в сравнении с деятельностью его отца оказалось непродуктивным, но его смерть была несвоевременной. Мехмед Соколлу обеспечил мирное восхождение на трон его сына Мурада III. Но Мурад ограничил эффективную власть Соколлу и тем самым воспрепятствовал завершению важной в государственном плане задачи последнего, а именно сохранения империи Сулеймана и придания ей дополнительного устойчивого запаса жизненных сил. Хотя Соколлу оставался еще несколько лет на своем посту великого визиря, он больше уже не пользовался всей полнотой власти, которую давал ему Селим, но постоянно находился в зависимости от причудливых интриг новых фаворитов-рабов своего господина и женщин его гарема, которые умышленно стремились настроить султана против него.

В ночь своего прибытия в Стамбул, страдая от морской болезни после длительного переезда с места прежней службы в Магнесии, Мурад отдал распоряжение удушить своих пятерых братьев. На следующее утро он принял высших руководителей государств.

Первые слова правителя ожидались придворными в полной тишине, с восточным суеверием, что они будут нести в себе некое предзнаменование относительно будущего правления нового султана. Словами после ночного сна, снявшего его болезненное состояние и восстановившего аппетит, были: «Я голоден; принесите мне что-нибудь поесть». Это показалось предзнаменованием засухи, которая на самом деле случилась на следующий год. Мурад не разделял любимого увлечения своего отца, и одним из его первых указов был указ против употребления вина. Принятие этого решения было спровоцировано поведением группы янычар, которые, находясь вне таверны, подняли бокалы, чтобы выпить за его здоровье. Когда же янычары заявили протест против указа с угрозами и оскорблениями в адрес великого визиря, указ был отменен, и им вновь было разрешено пить вино, но при условии, что они должны воздерживаться от насилия.

В характере Мурада было немало отталкивающих черт, но особенно отвратительны были алчность и похотливость. Он любил до маниакального состояния женщин и золото. Вплоть до смерти Сулеймана государственная казна размещалась в Семибашенном замке, в одной из башен которого находилось золото, в другой – серебро, в третьей – золотая и серебряная посуда и драгоценные камни, в четвертой – ценные реликвии старины, в пятой – такого же рода предметы из Персии и Египта, тогда как шестая башня служила арсеналом, а в седьмой хранились государственные архивы.

Селим II перевел все, что сохранилось после дорогостоящих войн, в свою частную казну, и Семибашенный замок стал преимущественно тюрьмой. Но Мурад III пошел еще дальше. Он построил специальное хранилище с тройными запорами для казны и спал над ним на протяжении всего срока своего правления. Оно открывалось только четыре раза в год, чтобы принять свежий груз сокровищ, который обычно оценивался в миллионы дукатов.

Мурад окружил себя бесчисленными придворными, среди которых он вел праздную жизнь, заключавшуюся в потакании собственным прихотям, и уделял внимание государственным делам лишь для того, чтобы удовлетворить собственные амбиции. Четыре женщины, иронично сравнивавшиеся с четырьмя столпами империи, управляли его жизнью. Одна из них, султанша валиде, была его матерью, руководившей гаремом. Вторая – хотя ее влияние скоро сошло на нет, – была его сестрой, женой Соколлу. Следующей была красавица-венецианка по имени Сафие (Сафия). Она была пленена турецким корсаром по пути на Корфу, где ее отец, происходивший из знатной семьи Баффо, был губернатором. Сафие стала матерью его старшего сына Мехмеда. В своем страстном увлечении Мурад долго оставался верен ей. Обеспокоенная властью Сафие над сыном, его мать делала все от нее зависящее, чтобы разнообразить увлечения Мурада, и он погружался в распутную жизнь, требуя услуг двух, а то и трех любовниц в одну ночь. Это удвоило цену девушек на рынке рабынь в Стамбуле и позволило ему наплодить более сотни детей.

В среде этих женщин воображением похотливого Мурада завладела и некоторое время влияла на него одна венгерка. Но четвертой женщиной и советчицей стала некая Джанфеда, которая после смерти его матери и по ее предсмертной просьбе должна была стать «гранд-дамой» гарема. Поскольку сама Джанфеда не делила с султаном ложе, ее главной задачей было обеспечить, чтобы для него это делали другие. Предполагают, что в одиночку и коллективно они постоянно давали ему советы по государственному управлению.

Но той, что продолжала оказывать преобладающее влияние, оставалась албанка Сафие, которую многие авторы ошибочно называют венецианкой, путая с матерью султана Сесилией Баффо (Нурбану).

Албанская султанша отговорила Мурада от нападения на Венецию; и на самом деле, Венеция добилась от Порты возобновления торговых привилегий.

Влияние Сафие, как и султанши валиде, на Мурада всегда доминировало в отношениях с ее сыном, Мехмедом III.

Интриги, бытовавшие при дворе, периодически давали работу дворцовым палачам, которые когда тайно, а когда и по официальному разрешению кади (судей) вершили правый или неправый суд над провинившимися родственниками, зарвавшимися чиновниками или просто жертвами заговоров.

Палачи в любом обществе обделены народной любовью, даже в таком, которое на протяжении шести столетий отличалось сравнительной терпимостью. Может быть, поэтому сегодня, касаясь вопроса о палачах в Османской империи, мы имеем больше вопросов, чем ответов.

Изначально при отборе кандидатов на должность палачей османы отдавали предпочтение глухонемым, дабы те не слышали криков и мольбы о пощаде приговоренных к смерти и тем самым могли быстро и качественно исполнить свою работу. В XV столетии в палачи набирались либо из числа новообращенных хорватов, либо из цыган. В XVI столетии в составе личной охраны султана было сформировано подразделение палачей, которое состояло из пяти человек. Однако с годами их число росло, а для управления ими был назначен некто, непосредственно подчинявшийся командиру личной охраны султана.

Глава палачей «специализировался» исключительно на казнях высокопоставленных чиновников и военачальников. Новобранец, попавший в часть палачей, должен был пройти обучение возле опытного палача. Получив солидный опыт и доказав свое мастерство, он мог уже самостоятельно приводить приговоры в исполнение. Казалось бы, самая простейшая профессия все же требовала наличия особых навыков. Палач должен был досконально знать анатомию и особенности человеческого организма, и в этом плане мог бы составить конкуренцию любому врачу. Как мы говорили, представители данного рода занятий в Османской империи не пользовались любовью народа. У них не было семей и потомства, а после смерти их тела предавались земле в специально отведенном месте.

Османы придавали большое значение социальному статусу человека, и поэтому вид казни приговоренного зависел от занимаемого ранее им положения в этом обществе. Например, приближенные султана и визири принимали смерть в основном через удушение, а янычар казнили специальными тесаками, которые сегодня можно увидеть в музее Топкапы.

Царские особы и, в особенности, дети султанов умерщвлялись путем удушения тетивой от лука, ибо кровопролитие членов правящей семьи считалось недопустимым. Для простых же граждан самым распространенным видом казни было обезглавливание. Однако для особо опасных разбойников, пиратов и убийц применялись сажание на кол, распятие, подвешивание на крюк и прочие более мучительные виды смерти, одно упоминание о которых уже сеяло страх и ужас.

На рассмотрение дел высокопоставленных преступников уходило порядка трех дней. После чего к заключенному, ожидавшему своей участи в тюрьме Едикуля, командир охраны султана приносил шербет. Если сладкий напиток был белого цвета, то это означало милость правителя и замену смертной казни ссылкой, красный цвет шербета символизировал неминуемую смерть от рук палачей. Приговор приводился в исполнение, как только заключённый выпивал принесенный ему шербет, а его тело сбрасывалось в колодец. Если же чиновника казнили не в столице, то в качестве доказательства исполненного приговора и воли правителя султану присылали голову либо иную часть тела казненного. Ярким примером того может служить Мезифонлу Кара-паша, поплатившийся жизнью за провал штурма Вены.

В отличие от средневековой Европы в Османской империи пытки не имели широкого распространения и применялись крайне редко.

После Мурада правили Мехмед III и Ахмед I, сменивший предыдущего в 1603 году. Именно этот султан и построил в гареме Комнату Ахмеда I.

Османская империя достигла наибольшего могущества в конце XVI века, но затем последовал период относительного затишья в развитии империи до конца XVII столетия. В ту пору правили слабые в области политики султаны; женщины, жившие во дворце, по-прежнему вмешивались в государственные дела. Сверх того, коррупция в армии прервала серию славных побед. Султанами в этот период были Ахмед I, Мустафа I, Осман II, Мурад IV, Ибрагим, Мехмед IV, Сулейман II, Ахмед II и Мустафа II. Но тем не менее к концу XVII века Турция оставалась одной из сильнейших стран, несмотря на длительный период трудностей в развитии государства. После неудачных войн Османское государство потеряло некоторые земли и подписало в Карловицах договоры с Австрией, Польшей и Венецией.

Следующие 150 лет истории Турции отмечены сильным торможением в развитии. Тогда царствовали султан Ахмед III, Махмуд I, Осман III, Мустафа III, Абдул-Хамид I, Селим III, Мустафа IV.

В эти годы в империи случалось всякое.

Ахмед I скончался в 1617 году в возрасте 27 лет. Последний из 14 поколений султанов, в которых империя передавалась от отца к сыну, он был наследуем своим слабоумным братом Мустафой I, которого в состоянии крайнего изумления доставили из темницы в сераль. В заточении Мустафа томился 14 лет, почитаемый некоторыми (согласно английскому посланнику сэру Томасу Рою) как святой человек, поскольку ему бывали «видения и ангельские откровения, попросту говоря, пребывание между состоянием сумасшедшего и дурака». Одним из развлечений в жизни Мустафы в заточении было бросать рыбам в Босфор вместо хлебных крошек золотые монеты. Но диван положил конец этой привычке по настоянию начальника черных евнухов, который предположил, что было бы лучше сберечь золото для полагающихся пожертвований янычарам, когда он взойдет на трон.

Все султаны активно продолжали строительство дополнительных помещений в гаремах, несмотря на потерю значительной части территории страны: комнату для пиров Ахмеда III, дворец Османа III, названный его именем, комнату Абдул-Хамида для его любимых женщин, две отдельные комнаты Селима III – одну для него самого, другую – для матери, которые считаются дополнительными зданиями в гареме.

Миролюбивый в принципе человек, султан Ахмед III мог теперь безопасно наслаждаться миром в течение последних двенадцати лет своего правления – период, во время которого намечалась серьезная тенденция к вестернизации и реформам. Родившийся вне стен Сераля во время боевых действий ребенок любимой фаворитки отца, он избежал заключения в «Клетку» и, хотя испытывал влечение к женщинам, сумел с юности сохранить определенный иммунитет от влияния и интриг гарема. Правитель, наделенный чувством терпимости, он был утонченным светским человеком, способным откликаться на цивилизованные вкусы как Запада, так и Востока. Увлекаясь музыкой, литературой и искусствами, он собрал вокруг себя школу наделенных талантами придворных поэтов и обогатил свой Сераль новой библиотекой, которая пополнялась ценными рукописями.

Личные таланты Ахмеда были сосредоточены главным образом в области эстетики, и он нашел выход для них в проектировании и строительстве многочисленных зданий. Совершенно не городской житель, а человек, находивший отдохновение в прелестях природы в тени деревьев, пении птиц, журчании воды, он порвал с ограничениями своего Большого Сераля, чтобы создать для своего двора и своих пашей новый образ жизни в летнее время на дворцовых курортах, расположенных на разных морских побережьях.

Одним из них были «Сладкие воды Европы», в начале Золотого Рога, где он повернул русла двух ручьев, чтобы устроить облицованные мрамором каналы, искусственные озера, каскады и фонтаны и благодаря этому обеспечить водой роскошные сады.

В центре султан воздвиг для себя летний дворец Саадабад, взяв за образец французское шато XVII века, план которого посол Турции привез ему из Парижа. Вокруг него выросли другие дворцы, павильоны, киоски, виллы – общим числом не менее сотни, выполненные в стиле, подражавшем французскому декоративному искусству. Подобные «города удовольствий» скоро украсили и специально отобранные участки азиатских берегов Босфора. Построенные архитекторами, работающими в различных стилях, доставленными как из Европы, так и из Азии, эти «эманации», как заметил посол Франции Луи Савьер де Вильнев, выражали стили настолько разные, что иногда можно было предположить, что находишься в Версале, а иногда – в иранском Исфахане. Эти строения напоминали импровизированные сценические декорации к бесконечной круговерти красочных зрелищ. Двор султана в поисках разноообразия и перемен придумывал все новые и новые забавы.

Заботу о развлечениях султана среди великолепия дворцовой жизни с ее блестящими празднествами и пышными зрелищами взял на себя зять Ахмеда Дамад Ибрагим-паша, разделявший любовь султана к изящным искусствам и служивший на протяжении последних двенадцати лет его правления в качестве великого визиря – в отличие от первых пятнадцати лет, во время которых султан сменил тринадцать великих визирей.

Уличный разливщик напитков

Ибрагим был любителем роскоши и развлечений. Придумывая спектакли, которые эаканчивались далеко за полночь, он привлекал к делу специалистов, способных изобрести новые приемы и устройства праздничных иллюминаций в Стамбуле. Так что вновь прибывший французский посол мог ночью с высот Пера наблюдать расположенный напротив город, здания и сады которого и даже воды светились и искрились огнями, «купола мечетей были окружены бесчисленными ореолами света, тогда как между минаретами, благодаря невидимому аппарату, стихи Корана писались на фоне неба огненными буквами».

В праздники Стамбул освещался на протяжении трех дней и ночей подряд. Во время одного из торжеств по случаю свадеб трех дочерей султана и двух его племянниц, а также обрезания четырех его сыновей великий визирь распорядился провести празднества по всей империи. Он собрал из провинций около двух тысяч музыкантов, тысячу пятьсот мимов, борцов, фокусников и акробатов и столько же поваров.

Султан возложил на инспектора имперских кухонь ответственность за гастрономические церемонии, приказав ему изготовить четыре брачные пальмы, символы плодородия гигантских размеров для молодых наследников и меньшего размера – для всех остальных. В это же время повара творили чудеса кондитерского искусства, включая сад в несколько метров длины и четыре в ширину, полностью изготовленный из сахара, чтобы символизировать сладость семейной жизни.

Сераль в зимнее время развлекался праздниками халвы, общественными собраниями, на которых проводились философские собеседования, наряду с чтением стихов, танцами, пьесами и молитвами, и все сопровождалось раздачей сладостей, иначе – халвы.

Государство османов, как и большинство известных в истории империй, являлось многонациональной, мультикультурной системой, в которой функционировало множество языков. В этих системах, опирающихся на экономическую выгоду и контроль над входящими в их состав землями, для центра не имели значение язык и вера управляемых народов. Если элементы, входящие в империю, выполняли свои обязанности перед центром (как правило, экономические и военные), власти не вмешивались в их образ жизни. Так было в Римской империи, Персии, Монголии. Так было и в Османской империи.

Турецкий историк Эвлия Челеби пишет, что в пределах Османской империи в ходу были венгерский, боснийский, сербский, хорватский, болгарский, греческий, русский, украинский, армянский, курдский и некоторые кавказские языки (абазинский, черкесский, грузинский, кабардинский). А были еще и такие, которые он не упоминает.

Поскольку в Византийской империи не было какой-либо национальной и культурной политики, со временем она эллинизировалась, по этой же причине значительная часть монголов отуречилась или иранизировалась. Немало имелось и тюркских государств, которые, подобно болгарам, ассимилировались под влиянием культуры народа, под власть которого они попали.

Также очевидно, что государственная система – это колесо, которое вращает язык. Каким бы небольшим ни был центр, он может стать «государством», если только построит необходимую для ведения экономической и военной деятельности бюрократическую сеть. Многочисленные культуры превращаются в более-менее однородную массу именно этой бюрократической сетью.

А элементом, позволяющим наладить функционирование бюрократической сети, всегда был язык. В Римской империи это был латинский, в империях аббасидов и фатимидов – арабский, у монголов – монгольский. У сельджуков, как память об империи аббасидов, языком управления остался арабский язык. Насколько простирается власть центра и его бюрократии, настолько же распространяется и этот язык управления. Иногда он полностью ассимилирует местные языки, иногда оказывает на них лишь слабое влияние.

Османская империя была создана и развивалась этносом, говорящим на тюркском языке. В процессе развития он испытал влияние сельджукской бюрократии, языками которой были арабский и персидский, но сумела адаптировать их к тюркскому языку и при поддержке тюркской интеллектуальной элиты без особых затруднений выработала свой язык бюрократии. В школах Эндеруна готовили бюрократов, хорошо знающих этот язык.

Джованни Молино, чей итальянско-турецкий словарь был издан еще в 1641 году, отмечает, что на всей обширной территории, принадлежавшей Османской империи, в которой было 55 королевств и княжеств, 33 племени и языка, везде в повседневной речи использовали турецкий язык. Он превратился в язык межнационального общения.

В сфере управления, торговли и литературы он получил распространение во всем государстве от Багдада до Сараева, от Кавказа до Магриба, став самой важной дорогой, ведущей к центру. Однако, несмотря на свою объединяющую функцию, турецкий не стал единственным языком как в интеллектуальной, так и в повседневной жизни. Два основных языка господствующей в империи исламской культуры – арабский и персидский – всегда оставались в почете среди интеллигенции. Каждый образованный человек, помимо турецкого, знал и арабский с персидским. Если вся научная деятельность, начиная со сферы религиозных наук, осуществлялась на арабском языке, то персидский являлся языком литературы, будучи с почетом встречаем в текке[6], в первую очередь у дервишей мауляви. Эти языки являлись не столько языками общения, сколько языками «для письма».

Эвлия Челеби, желая похвалить жителей Муглы, пишет о них: «Это настоящий анатолийский город, но жители его слишком городские, знают персидский». Знание персидского языка было признаком городского человека, обладателя сравнительно высокой культуры. Арабский же, помимо того, что был языком науки, стал и языком повседневного общения для арабоязычного населения.

Основываясь на «Сайахат-наме» Эвлия Челеби, самом живом и богатом источнике информации о языках Османской империи XVII века, можно утверждать, что народы, проживающие здесь, как правило, не забывали и свои родные языки. Их общественный статус и связь друг с другом насколько перепутаны, настолько и интересны. Например, мусульмане-хорваты, ведущие постоянные войны на границах Хорватии, которых даже хоронили вместе с оружием, намазы читали на хорватском. В Венгрии же были воины венгры и боснийцы, которые не знали турецкого языка. Каждая провинция Османской империи была как минимум двуязычной, часто же – многоязычной.

В современной Греции во многих районах говорят на двух языках. Салоники же многоязычны. Наряду с турецким в торговле широко применялся язык ладино. Жители города знали также греческий и болгарский языки, разговаривали на них. Чем дальше на юг, тем чаще можно было увидеть, что в городах правящие классы и интеллигенция знают турецкий и разговаривают на нем. Простые люди же разговаривали на греческом.

Один диалект турецкого языка, на который сильное влияние оказал греческий язык, являлся языком повседневного общения для турков-мусульман Греции. В Афинах же на турецком не говорили вообще.

Начиная от Эдирне в Анатолии начиналась область, где основным разговорным языком был турецкий. Эвлия Челеби приводит образцы слов из разных диалектов турецкого языка. Язык немусульманского населения он обозначает как «урумский». Челеби также пишет о неком народе в окрестностях Антальи и Аланьи, говорящем на «западно-турецком языке». Это «православные турки», в литературе известные как «караманлы».

Пишут о городах, селениях и деревнях в Средней и Восточной Анатолии, население которых говорит на армянском языке, например Сивас. Население городов знало армянский, т. е. это было многоязычные общество, и связи между тюрками и армянами, а, следовательно, и между тюркскими и армянским языками очень древние и укоренившиеся. И в Турции, и за ее пределами армянские общины на протяжении всей истории использовали тюркские языки в религиозной практике и литературе. Первая типография, созданная армянами, начала действовать в 1567 году, в ней, начиная с 1727 года, начали печатать тексты на турецком языке армянскими буквами!

Еще одним языком, на котором говорили в Османской Анатолии, был курдский. Эвлия Челеби пишет, что к востоку от Дийарбаки разговаривают на курдском. Но примеры слов, которые он приводит, в своей основе тюркские. Например, он приводит некоторые слова из языка, на котором говорят в Дийарбаки. Но это тексты, язык которых похож на азербайджанский. Но среди приводимых им примеров есть действительно курдские слова.

Правитель Битлиса Абдал-хан, которого неустанно восхваляет Эвлия Челеби, а также подробно описывает его трагическую историю, является хорошим примером того, как осуществлялась культурная деятельность в регионе. Абдал-хан, разговаривая с Эвлией Челеби, использовал один из диалектов азербайджанского языка. Абдал-хан, увлекающийся науками и литературой, перевел некоторые арабские и персидские книги на турецкий язык.

К какому бы народу ни принадлежал интеллигент Османской империи, он обязательно знал турецкий, арабский и персидский языки. Помимо этого, он, как правило, владел своим родным языком или еще какими-то языками региона. Таким образом, он был полиглотом. Бюрократические работы в государстве велись на турецком языке, но при необходимости использовали арабский, персидский, греческий. Начиная с XIX века к этим языкам присоединился и французский. Этот язык нашел свое применение в образовании и бюрократических делах, кроме этого, занял достойное место и в интеллектуальной жизни.

Когда зима кончалась, наступал весенний праздник, который со временем превратился в фестиваль тюльпанов. Ахмед очень любил цветы – розы, гвоздики (которые, как говорили, напоминали его усы), лилии и жасмин. Но в конце концов именно тюльпаны стали предметом его обожания, превзойдя все остальные цветы. По-турецки тюльпан звучит как «ляле», и в это вкладывается священный смысл из-за созвучия со словом «Аллах». Отсюда известность правления Ахмеда III среди потомков как ляле деври, или «эпоха тюльпанов».

Тюльпан был диким цветком азиатских степей, устилавшим дороги турок на протяжении веков их миграции на Запад. Именно Бусбек, посол австрийского императора XVI века, будучи заядлым ботаником, первым привез тюльпаны на Запад, взяв с собой во Фландрию луковицы во время поездки домой. Европейское название цветка произошло от прозвища, которое дали ему турки: «тулбенд», или «тюрбан», – на фарси. Достаточно скоро после того, как тюльпан был ввезен европейскими купцами и в больших количествах стал разводиться в Голландии, стали известны уже около двенадцати сотен его разновидностей.

В городе миллиона тюльпанов

Именно Мехмед IV, отец Ахмеда, был первым, кто вновь вернул тюльпан в Турцию, разбив цветник с несколькими разновидностями тюльпана в садах Сераля. Но первым, кто начал импортировать тюльпаны в больших количествах не только из Голландии, но и из Персии, был сам Ахмед. Разведение тюльпанов в его садах тщательно планировалось, на каждой делянке высаживалась лишь одна разновидность этого цветка.

Праздник весны Ахмеда, праздник тюльпана, проводившегося в садах Большого Сераля, на время даже затмил своим значением традиционные религиозные праздники мусульман. Он проводился всегда в апреле на протяжении двух вечеров, предпочтительно при свете полной луны. Над частью своих садов султан возвел крышу наподобие оранжереи. Здесь, расположенные на полках, стояли бесчисленные вазы с тщательно отобранными по цвету и форме цветами, с поставленными между ними большими лампами подсветки из цветного стекла и стеклянными емкостями, заполненными разноцветными жидкостями, так что тюльпаны светились как бы идущим изнутри собственным светом. На ветвях деревьев, объединяя оранжерею с вольерой, были развешаны клетки с канарейками и редкими певчими птицами. Султан сидел в центре на троне под шатром имперского павильона, принимая выражения почтения.

На следующий вечер развлечения устраивались для дам из гарема, которых султан принимал один, развлекая их музыкой и поэзией, песнями и танцами своих рабов, тогда как черепахи бродили по садам со свечами на панцирях, чтобы освещать тюльпаны. Иногда устраивался «поиск сокровищ» – подобно поиску пасхальных яиц в Европе – с окрашенными в разные цвета конфетами и безделушками, спрятанными среди цветов, которые женщины гарема искали, перебегая туда-сюда «на цыпочках» между тюльпанами в поисках, так сказать, сокровищ. Ибрагим-паша сам обожал больше всего сорт тюльпанов под названием «голубой жемчуг», предлагая солидное вознаграждение тому, кто смог бы акклиматизировать его, и накрывал эти цветы белой вуалью, чтобы предохранить от солнечных лучей в жаркую погоду.

Тюльпан не только стал заметным мотивом в декоре изразцов и плитки и в других видах декоративного искусства османов; с сопровождающим этот цветок культом весны он стал источником вдохновения для турецких поэтов в то время, когда они начали освобождаться от влияния персидской поэзии, чтобы создать свою собственную, новую музу. Ведущим поэтом времен правления Ахмеда III с его нарядностью и роскошью, галантным обхождением, в этом элегантном обрамлении был Недим – «добрый приятель», певец удовольствий с беспечной философией: «Давайте все смеяться и играть, давайте наслаждаться прелестями жизни».

Как образ, тюльпан просуществовал в турецкой поэзии вплоть до республиканской эры двадцатого столетия. «Победа, – писал современный поэт Яхья Кемаль, – это хрупкая красота с лицом розы и поцелуем тюльпана».

Эпоха тюльпанов была больше, чем проходящая мода. По своей сути она знаменовала собой рождение в Османской империи современной эры. В этом образе выразилось начало вхождения страны в мировой процесс, новый этап просвещения, отражавший дух рационального поиска ответов и либеральной реформы. Империя обратилась к Западу, находившемуся в новой фазе научного прогресса, экономического процветания и военной мощи, чтобы найти светский противовес традиционным религиозным ценностям исламского Востока. Тюльпан, таким образом, стал символом расцветавшего под влиянием западной цивилизации турецкого ренессанса.

Прошли века, и после 624-летнего существования с территорией в 8 миллионов квадратных километров и населением в 120 миллионов человек, после господства над 38 странами Османская империя завершила свою историческую миссию. С упразднением халифата она перестала существовать 3 марта 1924 года. Ее место заняла молодая Турецкая Республика.

Члены Османской династии

1) Осман Гази (1299–1326)

2) Орхан Гази (1326–1362)

Отец – Осман Гази, мать Мал-хатун

3) Мурад I (1326–1369)

Отец – Орхан Гази, мать – Нилюфер-хатун

4) Баязид Йылдырым (1389–1402)

Отец – Мурад I, мать – Гюльчичек-хатун

5) Мехмед Челеби (1413–1421)

Отец – Баязид Йылдырым, мать – Девлет Шах-хатун

6) Мурад II (1421–1451)

Отец – Мехмед Челеби, мать – Эмине-хатун

7) Мехмед Фатих (1451–1481)

Отец – Мурад II, мать – Хюм-хатун

8) Баязид (1481–1512)

Отец – Мехмед Фатих, мать – Гюльбахар-хатун

9) Селим Явуз (1512–1520)

Отец – Баязид, мать – Айше

10) Сулейман Кануни (1520–1566)

Отец – Селим Явуз, мать – Хафза-султан (1520–1534)

11) Селим II (1566–1574)

Отец – Сулейман Кануни, мать – Хюррем-султан

12) Мурад III (1574–1595)

Отец – Селим II, мать – Нурбану-султан (1574–1583)

13) Мехмед III (1595–1603)

Отец – Мурад III, мать – Сафие-султан (1595–1603)

14) Ахмед I (1603–1617)

Отец – Мехмед III, мать – Хандан-султан (1603–1605)

15) Мустафа I (1617–1623)

Отец – Мехмед III, мать – неизвестна

16) Осман II (1618–1622)

Отец – Ахмед I, мать – Махфирус-султан

17) Мурад IV (1623–1640)

Отец – Ахмед I, мать – Кесем-султан (1623–1651)

18) Ибрагим (1640–1648)

Отец – Ахмед I, мать – Кесем-султан (1623–1651)

19) Мехмед IV (1648–1687)

Отец – Ибрагим, мать – Турхан-султан (1651–1683)

20) Сулейман II (1687–1691)

Отец – Ибрагим, мать – Дилашуб (1687–1689)

21) Ахмед II (1691–1695)

Отец – Ибрагим, мать – Хатидже Муаззез

22) Мустафа II (1695–1703)

Отец – Мехмед IV, мать – Гюльнуш (1695–1715)

23) Ахмед III (1703–1730)

Отец – Мехмед IV, мать – Гюльнуш (1695–1715)

24) Махмуд I (1730–1754)

Отец – Мустафа II, мать – Салиха Себкати валиде-султан

25) Осман III (1754–1757)

Отец – Мустафа II, мать – Шех-сювар валиде-султан

26) Мустафа III (1757–1774)

Отец – Ахмед III, мать – Михришах

27) Абдул-Хамид I (1774–1789)

Отец – Ахмед III, мать – Рабиа

28) Селим III (1789–1807)

Отец Мустафа III, мать – Михришах

29) Мустафа IV (1807–1808)

Отец – Абдул-Хамид I, мать – Айше Синепервер

30) Махмуд II (1808–1839)

Отец – Абдул-Хамид I, мать Накшидил

31) Абдул-Меджид (1839–1861)

Отец – Махмуд II, мать – Безми Алем

32) Абдул-Азиз (1861–1876)

Отец – Махмуд II, мать – Пертевниял

33) Мурад V (1876)

Отец – Абдул-Меджид, мать – Шевкевза

34) Абдул-Хамид II (1876–1909)

Отец – Абдул-Меджид, мать – Тиримюжган

35) Мехмед V Ришад (1909–1918)

Отец – Абдул-Меджид, мать – Гюльчемал

36) Мехмед Вахидеддин (1918–1922)

Отец – Абдул Меджид, мать – Гюлусту

Гарем (харем от арабского «харам» – «запретное») – это не просто огороженное место, где жили в заключении мусульманские женщины. Раньше он назывался дарюсааде – дом счастья. Это институт посвящений, похожий на христианский монастырь, где девушки получают новое имя, обучаются религиозному почитанию и абсолютному подчинению. Эзотерический символизм суфиев, в соединении с явной эротической направленностью ритуалов, скрывает религиозное служение. Какие тайны хранили гаремы, где женщины должны были реализовать себя ценой отказа от себя же?

В строгом смысле слова, гарем – это помещение, специально предназначенное для проживания женщин и расположенное внутри дворца или любого другого большого здания. Мусульманское жилище традиционно делится на две совершенно разные части: «селамик», мужская половина, и «гаренлик», участок, где женщины обречены провести всю свою жизнь. «Гарем» значит иногда «сакральный» или «тот, границы которого ненарушимы». В это место запрещен проход лицам противоположного пола, кроме евнухов и самого властелина, хозяина дома. Пересечение порога гарема неизбежно влекло за собой потерю нарушителем головы.

Гарем на прогулке

Жизнь мусульманских женщин проходила только здесь, в то время как мужчины спокойно фланировали по улицам, иногда работали, ходили друг к другу в гости или просто болтали на главной площади. Женщина оставалась не известной практически никому, за исключением ближайших друзей своего мужа. Она – управительница и хозяйка дома. Но внутри гарема она делит жизнь с другими женщинами такого же положения или служанками и даже рабынями. И там создается пирамидальная иерархическая структура, на вершине которой стоит первая жена, которая родила мужу сына-наследника.

Здесь женщины пьют, курят, спят, встречают подруг, поют, танцуют, занимаются мелкими ручными работами и, кроме всего, скрупулезно следуют предписаниям мусульманской религии.

Первым европейцем, увидевшим гарем изнутри, был Томас Даллан, посланный в Константинополь в 1599 году для настройки органа, который испанская королева Изабелла в свое время подарила султану. Турецкий владыка был так разгневан невежеством своих подданных, никто из которых не умел играть на этом инструменте, что проявил к Даллану большое расположение и предложил ему двух своих наложниц. Для этого он привел его во дворец, а сам остался снаружи, желая подстегнуть интерес европейца к женщинам в гареме.

Британец описывает свой опыт весьма живо: «Когда я подошел ближе, то заметил, что наружная стена очень широка, но через решетку можно видеть примерно тридцать наложниц Великого владыки, которые играли в мяч. На первый взгляд я принял их за мальчиков, но потом увидел, что их волосы ниспадают на плечи косичками, в которые вплетены связки жемчужинок, и некоторые другие признаки, по которым понял, что передо мной женщины. На голове они не носили ничего, кроме золотой шапочки, на некоторых были краги, другие ходили с голыми ногами, с золотыми сережками на браслетах у щиколоток; иные носили бархатные туфельки сантиметров восьми высотой». Даллан решил бежать из города, прежде чем султан опомнится, – он боялся, что посещение гарема будет стоить ему жизни.

Из книги Б.Р. Рэдмена «Развлечения арабских ночей», 1932 г.:

«Это мир, где чувства будоражат вид, звуки, запахи, цветы, фрукты и драгоценности, вино и сладости, податливая и прекрасная плоть, будь то мужская или женская. Это мир возвышенных, любовных встреч… Любовь здесь выглядывает из каждого завешенного окна; всякий взгляд из-под чадры сулит волнующее свидание; и руки слуги подают надушенную записку, дарующую скорую встречу… Это мир, где нет такого безумия, какого было бы нельзя осуществить, где день грядущий не похож на день прошедший. Это мир, где обезьяна может позавидовать ловкости человека, где простой мясник способен завоевать руку дочери короля; здесь дворцы построены из алмазов, а троны высечены из монолитного рубина. В этом мире удручающе строгие правила повседневной жизни величественным жестом отставлены в сторону, ответственность каждой личности, в них заключенная, восхитительно отсутствует. Это мир легендарного Дамаска, легендарного Каира, легендарного Константинополя… Короче говоря, это мир вечной сказки, и нет возможности уйти от его чар».

Наложницы попадали в гарем с рынка рабов в Константинополе. Большинство из них, захваченные в плен в других странах еще девушками, обучались «хорошему поведению», игре на музыкальных инструментах и танцам, а потом преподносились султану в дар. Попав в его гарем, они принимали ислам после произнесения простой традиционной арабской фразы: «Ла иллахе илла алла, мохамет расул Алла», то есть «Нет бога кроме аллаха, и Магомет – пророк его».

Из описания гарема путешественника эпохи Возрождения, венецианца Оттавиано Бона:

«В своем жилище женщины проживают как монашки в монастыре. Девушки разрывают все прежние связи раз и навсегда, как только заходят в сераль. Они получают новые имена».

Эти два свидетельства кажутся весьма значительными: появление девушки в гареме и ее проживание там были связаны с религиозные ритуалами. Как известно, ислам не знает монашества – ни для мужчин, ни для женщин; однако гарем почти равен католическому женскому монастырю по своему значению. Женщины получают посвящение новым именем, еще они должны оставить всю прежнюю жизнь, для того чтобы быть принятой в гарем, и еще они должны сохранить свою девственность.

Поскольку мужчина-мусульманин реализовал самого себя в благочестивых размышлениях-медитациях, в священной войне или освященной работе, женщины реализовались отказом от самих себя и исполнением своего материнского и супружеского долга. В случае гарема наложницы должны были почитать своего господина как сверхчеловеческое существо и подчиняться ему абсолютно. Обычай, например, вынуждал наложницу, которая была выбрана провести ночь с господином, входить в его частные покои наряженной в праздничные одежды и с великой покорностью. Символом ее смирения служило то, что она сама должна была сбросить рубашку, взойти на ложе со стороны ног и ждать там своего любовника.

Из книги «Путешествие на Восток» Жерара де Нерваля, французского поэта и писателя:

«Не меньшим украшением их были волосы, заплетенные в толстенные косы, также обильно умащенные маслом, струившиеся по плечам и груди… Это тогда было модным, так как придавало блеск волосам и лицу.

Купцы охотно показывали все их достоинства: обнажали, открывали им рот, чтобы я мог потрогать их зубы, заставляли их пройтись взад и вперед, даже показывали, как упруга их грудь. Бедные девушки старались исполнять все как можно непринужденнее, и эти сцены трудно было назвать тягостными, потому что едва ли не все они при этом безудержно смеялись.

Рабыни, попадавшие в гарем, должны были быть красавицами и иметь безукоризненное тело. Кизларагаши представлял их любимой жене, затем они попадали к опытным служанкам, которые занимались их воспитанием. Ни одна не могла попасть в спальню султана в первый же день прибытия. Их знакомили с правилами гарема, обучали музыке, литературе, танцам и пению. Все они стремились приглянуться султану и даже влюбить его в себя. Если им выпадала такая удача, они могли удостоиться звания супруги самого могущественного правителя мира. Для молодой ловкой крестьянки это было вершиной мечтаний».

Число захваченных в плен рабынь в гареме было весьма высоко и наряду с изоляцией их жизни и строгим соблюдением режима, а также почти фанатичным почитанием своего господина это давало какому-то проценту женщин надежду на освобождение. Поэтому каждая наложница старалась как могла ублажить господина.

Одно время султаны держали рабынь в гареме, но женились только на дочерях христианских монархов в соседних странах. Однако эта традиция была нарушена после Баязида II, и гарем стал тем местом, откуда могли выбирать жен для султана. За исключением немногих султанов, почти все они соблюдали эту традицию и женились на выбранных невольницах.

Когда Мехмед Завоеватель овладел Константинополем в 1453 году, то он украсил город многими произведениями искусства. Он построил дворец на площади Баязида, как до этого строились дворцы в старых столицах Османского государства Брусе (Бурсе) и Адрианополе (Эдирне). Этот дворец использовался некоторое время, но вскоре, поскольку потребовалось большое помещение, по приказу султана Мехмеда Завоевателя в 1472–1478 годах был построен дворец Топкапы.

Вначале гарем состоял из нескольких зданий около «золотой дороги». В результате строительства нового дворца и дополнительных зданий с течением времени образовался огромный конгломерат построек. Этот новый дворец стал местом, где решались государственные дела и где по пятницам проходила в мечеть процессия султана, приветствовавшего окружающий народ. Старый же дворец использовался как гарем. Хотя гарем оставался на прежнем месте, султан Сулейман Великолепный время от времени бывал в Сарайы духтеран (дворец женщин) в новом дворце.

Часто говорили о том, что Хюррем-султан приходила в самую любимую комнату султана и долго занималась любовью с Сулейманом Великолепным. Строительные работы в этих комнатах продолжались в гареме Топкапы до Мурада III. Этот султан перевел гарем полностью в недавно построенный дворец Топкапы в 1587 году, и он вновь приобрел былое значение.

Территория гарема, которая была очень небольшой при султане Мехмеде Фатихе, или Завоевателе, стала расширяться при других султанах. К сожалению, этот обширный гарем был уничтожен большим пожаром в 1665 году. После его восстановления землетрясение в Стамбуле через сто лет разрушило это уникальное архитектурное сооружение. Но оно было снова восстановлено и дополнялось другими постройками вплоть до Махмуда II.

Позже гарем утратил свое былое великолепие, потому что дворцы (а точнее, роскошные виллы) у Босфора стали пользоваться более широкой известностью.

Горький вкус рабства

На протяжении веков число женщин в гареме султана никогда не опускалось ниже трехсот. В XIX столетии их было до девятисот, то есть более тысячи человек, включая рабынь и служанок…

Из книги «Воспоминания и картинки Востока» Максима дю Канпа (1849 г.):

«Когда дахабеахи возвращаются из своих долгих и тяжких странствий по верховьям Нила, они торгуют живым товаром на больших окалях, устроенных возле разрушенной мечети халифа Хакема; народ идет туда купить себе раба, как покупают рыбу.

Молодые служанки одевались и прогуливались таким образом, чтобы быть замеченными султаном. Счастливица, на которой султан остановил свой взгляд, сразу же выставляла напоказ все свои умения, обаяние и кокетство. Султан никогда не выражал перед избранницей своих чувств и желаний, он только смотрел пристальнее или делал особый знак, а затем указывал на нее старшему евнуху, которому поручалось “приготовить” девушку.

Счастливую избранницу отводили в турецкую баню (хамам), где обривали ей все лишнее, душили ароматами, одевали и украшали, а затем в сопровождении музыки и пения вводили в опочивальню султана.

Войдя, она осторожно приближалась к ложу и останавливалась у ног султана.

Эта первая ночь могла принести ей удачу, ибо если она беременела и рожала султану сына, то могла сделаться одной из жен султана или даже любимой женой, благодаря своей чувственности и особым способностям».

А теперь попробуем приоткрыть занавес таинственности, много столетий прикрывавший для всего мира то, что творилось в гареме.

Обитательницы гарема имели крайне ограниченные связи с внешним миром. Все они проводили жизнь в четырех стенах. Кстати, из-за того, что султанские наложницы не покидали пределов дворца, до начала XIX века, т. е. до восшествия на престол Махмуда II, наложницы не покрывали свою голову паранджой. Закрывать свою голову на мусульманский манер они начали именно с этого периода, когда им стали позволять покидать пределы дворца, участвовать в пикниках. Со временем наложниц даже стали вывозить за пределы Стамбула в султанский дворец в Эдирне. Разумеется, при этом женщины полностью покрывали свое лицо, дабы никто не мог их узреть.

Евнухи, служившие в гареме, принимали весьма строгие меры для недопущения проникновения посторонних в эту святая святых султанского дворца. До поры до времени именно евнухи были людьми, которые могли хоть что-то рассказать о гареме. Однако евнухи этого не делали и уносили свои тайны в могилу. Особые предосторожности принимались и при фиксировании того, что было связано с хозяйственной жизнью гарема. К примеру, имена наложниц почти никогда в этих документах не упоминались. Лишь при обнародовании султанского указа при создании того или иного благотворительного фонда могли упоминаться имена наложниц, которых султан назначал, так сказать, «председателями правления этих фондов».

Так что документов, проливавших свет на жизнь в султанском гареме, имелось крайне мало. Лишь после низложения в 1908 году султана Абдул-Хамида II в гарем стали допускать посторонних людей. Однако и их заметок оказалось недостаточно для полного снятия завесы с тайн, касавшихся гарема. Что же касается заметок, написанных до 1909 года, то вряд ли их можно считать чем-то достоверным, ибо авторы заметок были вынуждены довольствоваться лишь слухами, часто весьма невероятными. Не осталось, естественно, никаких изображений наложниц. Историки располагают лишь заметками супруг западных послов, а подлинность имеющихся в музее султанского дворца Топкапы изображений султанских наложниц весьма сомнительна.

До поры до времени султанский дворец, окруженный высокими стенами, тщательно охранялся. В еще большей степени охранялся гарем. Сюда было практически невозможно проникнуть. Охрану гарема осуществляли евнухи. Придворные не могли смотреть в лица наложниц, если приходилось вести с ними разговор. Собственно, придворные при всем своем желании не могли это делать, ибо эти разговоры велись только из-за занавески. (Но наложницы вельмож на различных праздничных церемониях и свадьбах представали перед султаном с непокрытой головой.) Более того, даже евнухи при входе в гаремное помещение должны были оповещать о своем приходе громким возгласом «дестур!». (Буквально возглас означает «дорогу!») Тайное проникновение во дворец, не говоря уже о гареме, было делом невозможным. Это при том, что территория дворца была довольно обширной. Может показаться, что султанский гарем был своего рода тюрьмой. Однако это было не совсем так.

Этот подчиненный строгим правилам мир всегда вызывал любопытство западных писателей, которые не раз описывали его, давая полный разгул своему воображению. О том, кто здесь жил, мы узнаем из нескольких описаний, дошедших до наших дней. К сожалению, это единственный источник сведений о том, что творилось за стенами гарема, ведь сами обитатели этих угодий по большей части были неграмотны, а те, кто мог писать, не имели права этого делать и вынуждены были держать рот на замке, в противном случае им грозила немедленная смерть. Поэтому-то сегодняшние авторы, пишущие о тайной жизни османов, вынуждены по крупицам собирать сведения для своих исследований. Ведь вместо скрытых камер и магнитофонов они используют скупые строки путешественников, ненадолго, зачастую по случайности допущенных в святая святых Османской империи. И к тому же нередко перепуганных до такой степени, что отличить правду от вымысла в их рассказах не представляется возможным.

Из воспоминаний о путешествии на Восток Теофиля Готье, французского поэта-романтика, 50-е гг. XIX в.:

«Нет ничего более располагающего к поэтическим мечтаниям, чем откинуться на подушки дивана и короткими затяжками вдыхать этот ароматный и охлажденный дым, который, пройдя воду, движется потом к курящему по длинной красной или зеленой кожаной трубке, обвивающей руку человека, словно змея у заклинателя на каирском рынке».

Первый гарем известен с 1365 года, когда по приказу султана Мурата I в Эдирне (тогдашней столице империи) был построен дворец, но гарем в настоящем смысле слова, как мы уже говорили, был возведен только во дворце Топкапы султаном Мехметом II Завоевателем в 1453 году. Существовало и несколько других значительных гаремов, особенно вдоль берегов пролива Босфор, в зимних и летних резиденциях правителей империи. Во всех имелись прекрасно ухоженные сады, в центре которых располагался изящно украшенный водоем. В этих райских садах прогуливались белокожие рыжеволосые ирландки, индианки с миндалевидными глазами, прекрасные жительницы Абиссинии и Судана с телами черными, как эбеновое дерево, жительницы Центральной Европы, венецианки и уроженки Кавказа, главным образом черкешенки, обитавшие в самых различных уголках огромной империи.

Из книги Элизабет Уорнок Фернеа «В гостях у шейха», 1965 г.:

«После трапезы служанки подавали серебряный кувшин и чашу для полоскания рук, а также вышитые золотом и серебром полотенца. Наступало время откинуться на пышные подушки и выкурить сигарету или подымить через кальян. В гареме курили только высококачественный табак, и это было одним из самых больших удовольствий. Курили все, и очень много, но только не в присутствии мужчин. Новеньким девушкам курить не разрешалось, но они делали это тайком.

– Здесь лучше не курить, – сказала пожилая женщина, провожавшая меня до дверей Сельмы. – Хаджи Хамид не любит, когда женщина курит.

Сельма взглянула на говорившую:

– Культум, – сказала она, – Хаджи Хамид такой же мой муж, как и твой. – С этими словами она закурила сама и угостила других».

Большинство из девушек были рабынями, военным трофеем османов. Некоторые были подарены султану или визирям за какую-либо услугу, а другие – с целью воспользоваться могуществом султана. Бывало, приходилось объездить целый свет в поисках самых красивых женщин, приобретенных у их семей за очень высокую цену. Самым ценным подарком, который можно было преподнести султану или визирю, была красивая рабыня. Значительную роль в обогащении таких коллекций, несомненно, играли работорговцы.

Из воспоминаний Уильяма Джеймса Мюллера (1838 г.), английского художника-ориенталиста:

«Невольничий рынок – мой излюбленный объект наблюдений… Через темный проулок входишь в здание, расположенное в самом грязном и заброшенном квартале… В центре внутреннего двора выставлены на продажу невольники, обычно от тридцати до сорока человек, люди молодые, многие совсем еще дети. Зрелище противоестественное и отталкивающее; однако я не видел, как подсказывало мне воображение, ужаса и горя, когда торговец снимал с женщины все одеяние из грубой шерсти и выставлял ее обнаженной на общее обозрение.

Под сенью вековых деревьев в беседках, пахнущих жасмином, султаны проводили время до зари в окружении прекрасных нимф в прозрачных одеждах… Пили кофе и курили кальян».

В хамаме

Воистину лучшим рассказом о таинствах гарема стали воспоминания людей, там побывавших и многое увидевших.

Из книги «Повествование о паломничестве в Медину и Мекку» путешественника сэра Ричарда Бертона (1853 г.):

«Живя по соседству с молодыми невольницами и видя их в любое время дня и ночи, я хорошо к ним присмотрелся и понял их натуру. Это были существа типа курдючных абиссинских овец – широкоплечие, узкие в талии, с тонкими конечностями и бедрами невообразимых размеров… Кокетничали они очень странно:

– Как прекрасна, ты, о Марьям! Какие глазки, что за глазки, что…

– Тогда почему ты меня не купишь? – отвечает дама.

– Мы одной веры, одного воспитания, мы просто созданы осчастливить друг друга.

– Тогда купи меня!

– Нам суждено, Марьям, соединить свои сердца.

– Тогда купи же меня…

И так далее. Лучшей шутки Купидона не придумаешь!»

«Бадр Басим ехал с царицей Лаб и ее приближенными, пока они не подъехали к воротам дворца, и тогда эмиры, евнухи и вельможи правления спешились, и царица велела всем вельможам правления удалиться, и они поцеловали землю и удалились, а царица, с евнухами и невольницами, вошла во дворец. И, посмотрев на этот дворец, царь Бадр Басим увидел, что подобного этому он не видал: стены его были построены из золота, а посредине был полноводный пруд в большом саду» (пер. М. Салье).

По сказочным дворцам, воспетым безвестными авторами «Тысячи и одной ночи», бродят многочисленные, не охотливые до слов персонажи, имя которым одно: евнух. («И евнух принес птицу и поставил перед царем», «И евнух подошел к нему и спросил его», «И евнух пошел, чтобы привести царицу».) Женственные, роскошно разодетые скопцы разгуливают по гаремам халифов и сералям султанов. Их повелителей, владеющих сей свитой «игрушечных мужчин», нимало не смущают слова пророка Мухаммеда, запретившего оскоплять зверей и людей.

Впрочем, поначалу арабы были верны этой заповеди. Лишь после завоевания Персии (650 г.) изнеженность и сладость шахиншахских традиций, перенятых, кстати, у китайцев, наполняет запретным, отравленным восторгом души дотоле суровых халифов. С гибелью халифа Али (661 г.) и поражением поддерживавших его шиитов традиционные бедуинские ценности отходят в прошлое. Нега и роскошь пьянят арабских правителей. Перед ними чередой мелькают прекрасные юноши, лишенные плоти, и невольные красавицы-девы, не знающие отказа.

Знаменитый Харун ар-Рашид, правивший Багдадским халифатом в 786–809 гг., держал при себе две сотни женщин. Его ближайшим наперсником и оруженосцем был евнух Мазрур. Халиф даровал ему, пусть и весьма сомнительное, право отсекать головы своим врагам.

Сказочные богатства халифа вскоре затмит реальность. Пройдет каких-то полвека, и женщины в арабских гаремах будут исчисляться тысячами (известно сообщение о гареме, в котором насчитывалось двенадцать тысяч женщин). Для присмотра за ними нужны были евнухи – люди, у которых не поднимется рука на жену своего господина.

Возникают огромные невольничьи рынки: например, в Багдаде и Каире, где торгуют африканками, черными, как южная ночь, и луноликими европеянками. Возникают и настоящие центры, где готовят будущих стражей брачных покоев – евнухов (греч. eunuchos – «блюститель ложа»), где их оскопляют и обучают надлежащему поведению. Такие «университеты кастратов» располагались, например, не так уж далеко от границ нашей страны – в Самарканде, а бывало, и в пределах нынешней России – в Дербенте!

Вообще, торговать евнухами было делом прибыльным. Рабов закупали в Византии, Эфиопии, Нубии и даже Индии, Франции, Китае. После кастрации их стоимость вырастала раз в двадцать. Торговцев не смущало даже то, что их живой товар после подобной процедуры «выздоравливал как мухи»: поправлялся лишь один из троих оскопленных. Остальные, расставшись с частью плоти, вскоре теряли все тело, превращаясь в очередную ошибку рабов-медиков.

Однако даже при такой мрачной статистике купцы в накладе не оставались. В этой торговле бесполыми рабами равно преуспевали и мусульмане, и христиане, и иудеи. Чужая смерть и чужие муки не волновали их. Они правоверно следовали вечному зову денег, сколачивая состояние на костях и мошонках попавших в их руки людей.

Из «Персидских писем» Ш.-Л. Монтескье:

«Я чувствую себя в Серале, как в своем маленьком царстве, и это льстит моему самолюбию, а самолюбие – единственная оставшаяся мне страсть. Я с удовольствием вижу, что все держится на мне и что я нужен поминутно. Я охотно принимаю на себя ненависть всех этих женщин: она укрепляет меня на моем посту. Но и я не остаюсь в долгу: они встречают во мне помеху всем своим удовольствиям, даже самым невинным. Я всегда вырастаю перед ними как непреодолимая преграда; они строят планы, а я их неожиданно расстраиваю».

Между тем гаремы, населенные бессчетными красавицами, превратились в особый мир, недоступный непосвященным. Платой за вход сюда был не разум, а плоть. Дни протекали в однообразных занятиях, принося с собой не истребимую ничем тоску.

В гареме жизнью правит лень: Мелькает редко наслажденье. Младые жены, как-нибудь Желая сердце обмануть, Меняют пышные уборы, Заводят игры, разговоры… Меж ними ходит злой евнýх, И убегать его напрасно: Его ревнивый взор и слух За всеми следует всечасно, –

писал А.С. Пушкин.

Естественно, в обширном гареме «евнýх» был не один. Бесполые надсмотрщики, слуги, приспешники и соглядатаи роились среди прилюдно скучающих жен. Тоскливо было и им.

Немецкий ориенталист Петр Шольц так описывает чувства, обуревавшие души кастратов, бродивших среди полунагих красавиц: «Их угнетала внутренняя раздвоенность, их души вечно терзались, разрываясь между неутоленной мужской страстью и женственным бессилием, между кротостью и трусостью. Они были чувственны и робки, кичливы и легко ранимы, надменны, мечтательны и ленивы, они были сродни женам, заточенным меж них в гареме».

Лишь появление господина изредка и ненадолго прерывало праздную суету, ленивые интриги и утомительную, усыпляющую негу неразличимых дней.

Но тут ее слова прервали клики: «Султан идет! Султан идет великий!» Сперва явился дев прелестный рой, Затем султана евнухи цветные; Как на параде, замыкали строй Их пышные кафтаны расписные –

а это уже Дж. Байрон, «Дон-Жуан» (пер. Т. Гнедич).

«Прошли те времена, когда…» – хотелось бы сказать об этом жутковатом периоде истории Востока, но времена придворных евнухов не миновали и по сей день.

«Султана евнухи цветные» с белыми девушками

В 1995 году американская журналистка Циа Джоффри обнаружила, что в индийской провинции Гоа и поныне существует подпольный невольничий рынок, на котором молодых евнухов продают во дворцы ближневосточных шейхов. Поборникам арабской демократии, как видно, полюбилось приближать к своим покоям самых обездоленных своих подданных.

Мужчин кастрировали по разным причинам. Одних карали за прелюбодейство, других пытали во время дознания, третьих (например, рабов) принуждали к покорности. Политические распри – и внешние, и внутренние – тоже порой кончались усекновением членов. Победители оскопляли солдат побежденной армии. Восторжествовавшие властители расправлялись с опасными для себя противниками. Вот характерная выдержка из «Хронографии» византийского историка Михаила Пселла: «Император изгнанием Орфанотрофа как бы потряс основание рода, а потом принялся искоренять его целиком, и всех родственников – а в большинстве случаев были это бородатые мужи во цвете лет и отцы семейств, занимавшие высшие должности, – лишил детородных членов и в таком виде, полумертвых, оставил доживать жизнь».

Кастрация во все времена считалась самым страшным наказанием, которое только может постичь мужчин. Тем не менее находились и находятся множество мужчин, добровольно расстающихся со своими чувствительными атрибутами.

«По морям промчался Аттис на летучем, легком челне. Поспешил проворным бегом в мрак и глушь фригийских лесов. В мрак и дебри чащ дремучих, ко святым богини местам».

«Аттис! Аттис! – кричали жрецы. – Возлюбленный великой Кибелы! Приди, услади распаленное чрево богини!» Лилась кровь жертвенных животных; мелькали бичи, рассекавшие спины богомольцев; гудели тимпаны, раздавались пугающие, трубные звуки. Сотни людей кричали, прыгали, вожделенно вздыхали, бичевали себя. Весь воздух напояли боль, кровь и сладость. На середину поляны, лежавшей перед храмом Великой матери богов – Кибелы, вывели нескольких юношей. В их руках оказались ножи. Сбросив белые, непорочные одежды, они отсекли свои греховные части. Под крики безумной толпы храбрецы были унесены в храм. Так во времена Древнего Рима проходил весенний праздник Кибелы – главной богини Малой Азии.

Евнух в гареме

Римлянин Катулл в своей поэме «Аттис» описал оргии, устраиваемые в честь зловещей богини, похитившей плоть возлюбленного ею Аттиса, равно как и истреблявшей все мужественное, греховное, суетное в телах многих других юношей, пылко и ревностно служивших ненасытной богине.

Уже в глубокой древности народы Малой Азии поклоняются богине Кубабе, даровавшей растениям плодородие. В староассирийских документах, датируемых началом второго тысячелетия до нашей эры, упоминается жрец богини Кубабы. Жрец-евнух. Несколькими столетиями позже Кубаба попадает в число основных божеств хеттского пантеона.

Позднее Кубабу (теперь ее звали Кибелой) почитают фригийцы. С ее именем связываются жуткие, кровавые оргии.

В 204 г. до н. э. культ Кибелы вводится в Риме. В ее честь устраивают пышные празднества. Она приносит плодородие, защищает города, дарует богатство стране. Ее называют великой матерью богов (Mater magna, Mater deorum). У этой богини страшный лик: от своих неофитов она требует не обрезания, а отрезания. Каждый год 24 марта отмечают «Кровавый день». В этот день жрецы Кибелы, впадая в транс, устраивали пляски, раздирали себе тело черепками посуды, орошая кровью лик Великой матери и ее алтарь. В этот день каменные изваяния Кибелы были залиты кровью с ног до головы. Кровь струилась по земле, лилась по телам изувеченных жрецов. «О Мать Кибела, породившая богов! Даруй нам благо и счастье! Даруй нам жизнь!» Под эти монотонные крики поклонники богини оскопляли себя, изничтожая презренную плоть.

Счастливые скопцы становились жрецами богини, а пенис и мошонка – дарами, ей принесенными. По легенде, так поступил Аттис, теперь так же поступают они. Возлюбленные Кибелу забывает земных жен. Он им недоступен.

Практика оскопления были знакома и другим народам древности. Так, греческий географ Страбон, перечисляя племена, населяющие Африку, рассказывает о «креофагах, у которых мужчины имеют изувеченные половые члены, а женщины – вырезанные половые органы» («География», XVI, 4, 9). В эпоху христианства, тоже не благоволившего к грешной плоти, плоть продолжала страдать под ударами фанатичных ревнителей чистоты.

Служить Господу означало хранить, подобно ангелам, девственность, искореняя любые греховные помыслы, подавляя любое влечение. Всякие плотские утехи богопротивны. Всякая женщина – искушение. Влагалище – врата в ад. Грешная плоть да будет изъята воскресения нашего ради.

Среди первых отцов церкви мы встречаем кастратов, например философа Оригена (185–254 годы). Леонтия, епископа Иерусалима, или Валерия (около 250 года), учредившего даже секту кастратов.

Самооскопление настолько распространилось, что в 325 году на Никейском соборе пришлось даже специально осудить эту практику, категорично ее запретив (запрет продержался какое-то время). Тем не менее оскоплять себя продолжали многочисленные еретики и сектанты. Так, настоящими умельцами в усекновении плоти проявили себя египетские христиане – копты. В недалеком прошлом скопчество широко распространилось в России.

Религиозный фанатизм очень во многом способствовал кастрации. Служители культа из племени галла (орома) в Абиссинии, а также сирийской богини Кибелы идентифицировались со своими божествами, лишаясь признаков мужского пола. В Европе в III веке секта, известная как валежане, кастрировала не только своих служителей культа, но и всех своих приверженцев. Может быть, они искали истоки своих обычаев в Библии, ибо Коран и Талмуд запрещали такие операции. Святые христианские письмена санкционировали и даже придавали ореол священнодействия кастрации. Об этом говорят две цитаты Нового Завета: «Если твоя рука или нога есть причина греха твоего, отними ее, отбрось от себя. Лучше для тебя войти в жизнь ущербным, хромым, нежели с двумя руками или двумя ногами быть брошенным в вечный огонь».

«И не способны к супружеству, которые из лона матери такими родились, и не способны к супружеству, которых люди такими сделали, а так же те, кто без жен, которые для царства небесного сами остались без жен. Кто может понять, пусть поймет».

Последний евнух Османской империи

А разве пророк Исайя не говорил выразительно: «Так говорят яхвы: скопцам, которые постригают моих шабатов […] дам место в моем доме и в моих стенах так же имя лучшее от сыновей и дочерей дам им имя вечное и неуничтожимое».

Такие тексты, очевидно, возымели огромное влияние на помыслы верующих. Желая навсегда отбросить телесные искушения и остаться целомудренными, некоторые христианские попы кастрировали себя. Среди наиболее известных были Оригинес, Фотос, Игнасий и Мефодий. Все они были патриархами в Константинополе, были оскоплены согласно постановлению Никейского собора, категорично повелевшему использовать такую практику. Некоторые русские митрополиты последовали этому примеру, а за ними – служители низшего ранга. Это привело к тому, что папа римский Лев I издал буллу, угрожая каждому верующему, который сам себя калечил, отлучением от церкви, запрещая тем самым евнухам принимать духовный сан.

Несмотря на все это, самокастрация была такой глубоко укоренившейся практикой, что в XIII веке папы установили ритуал проведения тайной церемонии, цель которой была проверка главы церкви на признаки мужского пола. Жаклин Кайат описывает в своей книге: «В каплице базилики святого Иоанна на Латеранье папа перед инициализацией должен был раздеться и сесть на порфировый стул с вырезанной в середине дырой. Один за другим кардиналы подходили к креслу сзади и трогали руками гениталии папы, произнося следующую классическую формулу: «Testiculos habet et bene pendentes» (имеет яички и висят они хорошо)». Эту церемонию в XVI веке прекратили, когда папа-сифилитик Лев X стал утверждать, что причиной его болезни было слишком большое число трогавших его сановников.

Дилемма чистоты и греха, превращаясь в спор души и тела, из века в век возникает в воспаленных умах иных одержимых людей. Истовость религиозных фанатиков перетекает в отчаянье неверующих профанов.

«Девственность ведь выдумка мужская, а не женская. Это как смерть… перемена, ощутимая лишь для других. А я ему: но неужели же это ничего не значит? А он в ответ: и это, и все прочее. Тем-то и печален мир».

В начале века один из персонажей фолкнеровского «Шума и ярости», пытаясь спасти себя от греха, «ушел в лес и, сидя там в овражке, – бритвой. Сломанной бритвой отчекрыжил и тем же махом через плечо швырнул их от себя кровавым сгустком. Но это все не то. Мало их лишиться. Надо, чтобы и не иметь их от роду» (пер. О. Сороки).

«Вот, по обычаю персов, еще недозрелых годами мальчиков режут ножом и тело насильно меняют для сладострастных забав, чтоб на зло годам торопливым, истинный возраст их скрыть искусственной этой задержкой.

Ищет природа себя, но не в силах найти, и эфебы нравятся всем изощренной походкою мягкого тела, нравятся кудри до плеч и одежд небывалые виды, – все, чем прельщают мужчин» (пер. Б. Ярхо).

Герой романа римского писателя Петрония с томительной мечтательностью описывает укоренившийся обычай, что доставлял наслаждение многим вельможам-сибаритам. Рабов в Древнем Риме кастрировали даже чаще, чем в Арабском халифате или Китае. Евнухов любили использовать для сладострастных забав. «Эти бедные создания, – писал историк Анри Валлон, – становились жертвами чувственности даже раньше того возраста, когда пробуждаются страсти».

Оскопленные с детства, они долго хранили обаяние и свежесть юношей, хотя и старились потом сразу. Их гладкие, безбородые лица, их мягкая, женственная кожа прельщали многих богатых развратников. Да и кто, кроме богачей, мог позволить себе купить этих бесполых отроков, постельных забавников, если каждая эта кукла из плоти и крови стоила примерно в 250 раз дороже, чем обычный раб – «одушевленное орудие труда»?

Евнух, как выясняется, не равен евнуху. Есть кастрация «белая» и есть «черная». Римляне четко различали два способа расправы с человеческой плотью. При «черной» кастрации удаляются и семенники, и пенис – так жрецы Кибелы извергали постылые члены, обещая себя лишь Матери богов. При «белой» кастрации у мальчика или мужчины вырезаются семенники. Увечье это отнимает способность плодить детей, но не мешает заниматься сексом. Сие достоинство немало ценилось женщинами в ту пору, когда на берегах Альбиона не жил еще «сэр Кондом».

В зависимости от «употребления» римляне делили кастрированных рабов на несколько категорий: semivir (полумужчина), eviratus (выхолощенный мужчина), mollis («обабившийся мужчина»), malakos (танцор по образу и подобию женщин).

Современная медицина подтверждает, что кастрация может оказывать самое разнообразное действие на организм человека, ей подвергшегося.

После подобной операции не просто прекращается выработка мужского полового гормона – тестостерона. Нет, вся гормональная система человека переживает крах. Нарушается сложный баланс, в поддержании которого участвовали половые гормоны, активизирующие эндорфины и регулирующие ферменты. Нож врача (или палача) грубо вмешивается в эту систему, разрушая ее, и его вмешательство подобно появлению слона в посудной лавке.

Судьба кастратов часто бывала трагична. «Деградируя под влиянием гибельного для них благоволения или от дурного обращения, потеряв человеческий облик от ранних пороков, – подводил грустный баланс А. Валлон, – они жили в полной зависимости от человека, абсолютного владыки всего их существа… они оставались тем, чем их называли в жизни – “телами”».

Самым знаменитым римским кастратом был, наверное, Спор, раб императора Нерона. После смерти своей жены император оскопил этого мальчика и «даже пытался сделать женщиной». Его историю сохранил для нас рассказ Светония. Нерон справил со Спором «свадьбу со всеми обрядами, с приданым и факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой… Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою» (пер. М. Гаспарова). Кто-то из современников сказал по этому поводу: «Счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена!» После самоубийства Нерона юного евнуха приблизил к себе вначале Нимфидий Сабин, а затем Отон. В конце концов, не вынеся бесконечного позора и унижений, «красивый жена» покончил с собой.

Кто-то возразит, что подобные «ужасы любви» были свойственны лишь развращенному Риму и многому научившейся у него Европе следующих веков (христианство вовсе не повлияло на эти половые безобразия, а даже, наоборот, усугубляло и умножало их: среди католических священнослужителей отыскивались наиболее извращенные умельцы по части устройства постельных игрищ). Нет, огромная Османская империя, вобравшая в себя историю и культуру десятков стран и народов, впитала и темные элементы потаенной жизни своих подданных, и в стенах гаремов и хамамов эти «цветы порока» расцвели буйным цветом.

А теперь снова обратимся к истории Османской империи. В древности в разных странах Востока тоже существовали гаремы, охраняемые евнухами. В Ассирии гарем был под защитой черных евнухов. Кастрация получила распространение сначала в Ассирии, позже – в Иране. Через Сирию и Анатолию этот насильственный ритуал распространился в Греции и Италии. Известно, что храм Артемиды в Эфесе, одно из семи чудес света, охранялся кастрированными евнухами…

В Средние века черные евнухи жили во дворцах Аббасидов и мамелюков, затем они появились в Османской империи. Их большинство составляли евнухи, присылаемые османам наместниками Египта. На протяжении всей истории оттоманов евнухи всегда поддерживали порядок в гареме. Когда великий визирь Ибшир Мустафа-паша хотел однажды удалить их из дворца, то не смог этого сделать! Во времена Ахмеда III великий визирь Шехит Али-паша приказал наместнику Египта кастрировать всех абиссинцев в Египте, но от этой сумасбродной затеи отказались после его смерти. Евнухи появились в османском гареме при султане Мехмеде Завоевателе, и их значение возросло с периода правления Баязида II. Поскольку гарем раньше называли «дарюссааде», но евнухов называли «дарюссааде агасы». Позже их стали именовать «харем агасы», или «кызлар агасы». В то время как черные евнухи охраняли дворец, белые – Баб-эс-саадет (средние ворота). Ворота, через которые входили в Эндерун (женскую половину дворца), называли Ак агалар капысы (ворота белых евнухов). Гарем сначала охранялся белыми евнухами, но Мурад III назначил абиссинца Мехмед-агу евнухом в 1582 году, и с тех пор евнухами стали и черные абиссинцы. Старший евнух возглавлял всех других черных евнухов и евнухов гарема. По статусу он уступал лишь великому визирю и шейх-уль-исламу. Черные евнухи подразделялись на несколько категорий. Высший ранг имел старший евнух.

Власть и престиж главного черного евнуха в империи были огромны. Он был главным должностным лицом империи после султана и главного визиря. Он был главнокомандующим дворцовой стражей, пашой и занимал ряд других важных и ответственных постов. Он мог обращаться к султану в любое время и служил личным курьером в сношениях султана с главным визирем. Он был связным между султаншей матерью и сыном султаном. Всякая женщина, обращавшаяся к султану, должна была сначала предстать перед главным черным евнухом. Он был также одним из самых богатых людей империи, его все боялись, а потому все старались его подкупить и умилостивить.

Это он провожал новую одалиску в опочивальню султана.

Из записок Жан-Клода Фляша, 1766 г.:

«Наконец хозяйка дома подводит к султану девушку, которую тот счел самой привлекательной… Она старается продемонстрировать все свои достоинства и понравиться султану. Тот бросает в сторону одалиски платок в знак того, что желает остаться с ней наедине, и немедленно занавеси вокруг комнаты султана задергиваются. Главный евнух ждет команды вновь их раздвинуть. В это время все женщины, что находились в зале и танцевали, пели, играли на музыкальных инструментах или просто отдыхали на подушках, поднимались, вступали в беседку и выражали свое почтение султану и его новой избраннице».

Белых евнухов было больше, чем черных, но светлейшие были очень слабыми и умирали вскоре после кастрации. Напротив, черные евнухи были сильными и очень хорошо выполняли свою работу в гареме. Вот почему им отдавали предпочтение, и они оказались незаменимыми во дворце.

Поскольку работорговля приносила большие доходы, некоторые купцы похищали негритят в африканских странах и кастрировали в особых центрах. Сначала похищенных детей клали на стол, крепко привязывали грудь, руки и ноги. Затем их половые органы стягивали веревкой и отрезали острым лезвием. Ребенок мог умереть от кровотечения и его вены перевязывали, чтобы остановить кровь. Затем рану покрывали расплавленной смолой или прижигали горячим железным прутом. После этого в мочеиспускательный канал вставляли несколько тростинок, чтобы свободно выделялась моча. Потом детей по пояс закапывали в песок, через несколько дней возвращали в кастрационный центр и продолжали лечить ароматическими маслами. Процедура длилась долгие месяцы. Однако в течение всего этого периода мальчики ощущали невыносимую боль при мочеиспускании. Так монастырь Детр аль-Абайяз в Средние века заслужил дурную славу кастрационного центра. Арабы продавали кастрированных мальчиков купцам по очень высоким ценам. Понятно, что при полном отсутствии антибиотиков и в условиях антисанитарии большинство кастрированных мальчиков умирали…

Так как число черных евнухов в гареме постоянно увеличивалось, они образовывали гильдию евнухов. Чернокожие мальчики, зачисленные в эту гильдию, воспитывались пожилыми евнухами. Черные мальчики свободно играли в гареме с другими детьми. По прибытии сюда им давали различные имена, созвучные названиям цветов. Прошедшие обучение черные евнухи служили матери султана, принцам, а также женам султана. Кроме этого их посылали в дома дочерей султана, расположенные за пределами дворца. Евнухи дежурили у ворот гарема и не пускали чужих. Они также сопровождали в гарем врачей или ездили с обитателями гарема, выезжающими в экипажах.

Из книги Али Сейид-бея «Церемонии и организации», 1904 г.:

«Хоть и говорят, что у сорока таких вельмож гарема не хватит мозгов, чтобы наполнить фиговое семечко, убийствам, совершенным по их наущению, просто несть числа. Во время правления Абдул-Хамида те, кто поднимались до высокого положения мусахиб (камергер) султана, обладали такой же властью, что и сам султан. В те времена главный черный евнух принимал в своих апартаментах высших чиновников страны. Одним из заговорщиков, стоявших за трагедией 31 марта, был Джевхер-ага. После провозглашения Танзимата военные приговорили его к смерти. Мои собственные наблюдения позволяют разделить евнухов на три категории: сверхчувствительные, дураки и болваны. При одном упоминании черных евнухов у людей портится настроение. Некоторые отказываются от кофе, потому что он “черный”, и просят вместо него чай».

В конце XVI века евнухи уже полностью управляли гаремом. Они могли говорить с султаном в любое время и организовывать переписку между султаном и великим визирем. Благодаря своей власти во дворце они в некоторой степени даже влияли на выбор великого визиря, смело вмешиваясь в его дела…

Помимо этого, они были ответственны за некоторые учреждения в мусульманских центрах Мекке и Медине. Они воздействовали на работу этих учреждений через своих региональных управляющих. Это придавало им еще больший вес во дворце. Чадыр мехтербаши (руководитель оркестра оттоманской армии), хазинедар уста (казначей), безирган баши (главный купец), нешкешчи баши (должностное лицо, ответственное за подарки, присылаемые султану) – все эти должности были в руках евнухов.

Евнухи имели свою охрану у дворцовых ворот, через которые проезжали экипажи. Главный евнух имел покои во дворце. Харем агасы также назывался «дарюссаде агасы» (главный евнух); он управлял учреждениями в Саудовской Аравии, обеспечивал наложницами (рабынями) гарем и информировал султана о поведении и деятельности игбал, кадын-эфенди (жен султана), уста (старейших служанок), калфа (младших служанок) и через султана повышал их в должности или наказывал. Их обязанности варьировались от представления дочерей султана на свадебных церемониях до руководства свадьбой в гареме. Одной из обязанностей евнухов была организация сюрре алайы – ежегодной процессии с подарками в Мекку и Медину.

Когда увольняли главного евнуха, он навсегда уезжал в Египет. Ему назначали пенсию – азатлык. Обычно новый султан назначал главным евнухом другого человека. Правда, бывало, старший евнух сохранял свою должность, несмотря на смену султана. Хотя некоторые из этих главных евнухов были неграмотными и отличались беспокойным и чрезмерно чувствительным нравом, они все же вмешивались в государственные дела, потому что их всегда поддерживали султан и его жены.

Из рассказа евнуха, по «Персидским письмам» Ш.-Л. Монтескье:

«Я поступил в сераль, где все внушало мне сожаление о моей утрате: ежеминутно я ощущал волнение чувств; тысячи природных красот раскрывались предо мною, казалось, только для того, чтобы повергнуть меня в отчаяние… Помню, как однажды, сажая женщину в ванну, я почувствовал такое возбуждение, что разум мой помутился и я осмелился коснуться рукой некоего срамного места. Придя в себя, я подумал, что настал мой последний день. Однако мне посчастливилось, и я избежал жесточайшего наказания. Но красавица, ставшая свидетельницей моей слабости, очень дорого продала мне свое молчание: я совершенно утратил власть над нею, и она стала вынуждать меня к таким поблажкам, которые тысячи раз подвергали жизнь мою опасности».

Главный евнух Хаджи Мустафа-ага служил трем султанам. Он сыграл важную роль в низложении Мустафы I. Великий визирь Истанкейлю Али-паша был сыт им по горло и отослал в Египет, что было равносильно ссылке. Однако через некоторое время евнух вернулся на свою должность во дворец, и вскоре главный евнух вновь стал вмешиваться в дела султаната и даже отправил османский флот в Крым для того, чтобы заменить крымского хана Мехмета Гирея предыдущим ханом. Казаки были очень недовольны этим, доплыли до Босфора и разрушили крепость города Еникей. В результате Мехмет Гирей смог удержаться у власти. Хаджи Мустафа-ага умер в 1824 г.

Старший евнух Джелали Ибрагим-ага, сыгравший важную роль в убийстве султана Ибрагима, был за это преступление приговорен к смертной казни в 1651 году. Сулейман-ага, старший лала (слуга) Турхан валиде-султан, был возведен в сан старшего евнуха, потому что сыграл активную роль в деле уже известной нам Кесем-султан. Преисполненный гордостью за свой новый пост, он начал вмешиваться во все государственные дела – убедил султана назначить своих друзей на некоторые высокие должности. Но и этого ему показалось мало, и он уговорил султана уволить великого визиря Сиявуша-пашу. Но когда он начал ссориться с Турхан валиде-султан, его навсегда сослали в Египет. Вообще следует сказать, что многие евнухи из-за их чрезмерного вмешательства в сферу власти были сосланы в эту южную провинцию империи или убиты…

Однако печальный опыт предшественников не останавливал старших евнухов, и они всегда стремились достигнуть более высокого положения в империи. Узун Сулейман-ага был старшим евнухом при Ахмеде III в начале XVIII века. Великий визирь Дамат Хасан-паша хотел заменить его казначеем Мехмед-агой. Узнав об этом, Сулейман-ага поговорил с матерью султана и самим султаном и убедил их уволить великого визиря. Он заменил последнего своим близким другом Калайлы Ахмедом-пашой.

Одним из известнейших евнухов Османской империи был Бешир-ага. Великий визирь Ибрагим-паша был крайне недоволен его поведением во дворце и попросил султана уволить его. Султан Махмуд I сначала решил выполнить эту просьбу. Однако Бешир-ага встретился с матерью султана и взмолил о помощи; мать султана встретилась с султаном и убедила оставить Бешир-агу во дворце. Султан вначале не соглашался пойти навстречу желанию матери, но когда она сказала своему сыну: «Я никогда не прощу тебе это», он вынужден был уволить великого визиря.

После Хаджи Бешир-аги старшим евнухом стал Бешир-ага. Он был сторонником предыдущего евнуха Хаджи Бешир-аги и всегда хотел поступать так, как делал тот. Однако султан, правивший в то время, приказал отрубить старшему евнуху голову, и только так с его влиянием было покончено. Понятное дело, помимо этих посредственных и нечестных людей во дворце жили и заслуживавшие доверия и честно выполнявшие свои обязанности евнухи.

Гарем в лодке

Об интимной жизни евнухов известно ничтожно мало. Казалось бы, понятие «интим» вообще неприменимо к этим несчастным людям. Однако…

Мнение, что оскопленный мужчина не чувствует никакого влечения к женщине, ошибочно. За взрослыми евнухами присматривали дворцовые врачи. И не просто так. Известно, что кое-кто из них, оскопленный в юности, испытывал в зрелом возрасте сильное влечение к женскому полу, поскольку их половые органы заново развивались!

Существует несколько документальных подтверждений любовных связей черных евнухов с рабынями гарема.

Рустем-паша родился в 1500 году в городке Скрадин в Хорватии в католической семье и был по национальности хорват. Еще в детстве он попал в Стамбул вместе со своим братом, где они оба получили образование в медресе при дворе, откуда и началась военная карьера обоих братьев. Уже в 1526 году Рустем стал оруженосцем в битве при Мохаче. Вскоре он получил должность «мирахура» (управляющего султанской конюшней), а также «ричаб-аги», то есть человека, который выполнял почетную должность держать стремя лошади султана, когда тот взбирается в седло.

Несколько позже Рустем заработал повышение и стал беклербеком (должность типа мэра) города Диярбакыр, расположенного на реке Тигр на северо-востоке Анатолии. В 1538 году он продолжил карьерный рост и стал бейлербеем (управителем) всей Анатолии.

Но на этом стремительная карьера Рустема не прекратилась. Уже в 1539 году он стал третьим визирем при султане, участвуя в заседаниях дивана. Султан очень ценил своего нового советника, как отмечают современники, за рассудительность и преданность. Степень доверия и любви со стороны Сулеймана к Рустему можно в полной мере оценить, вспомнив, что в конце 1539 года состоялась свадьба между Рустемом-пашой и Михримах-султан, любимой дочерью султана Сулеймана и хасеки Хюррем-султан.

Зачастую говорят, что именно Хюррем выдала замуж дочь за Рустема-пашу, однако стоит вспомнить правила и исламские традиции того времени, в соответствии с которыми девушки выдавались замуж по совету матери, но лишь с согласия отца невесты, который оговаривал все условия предстоящего брачного договора (никяха). А это доказывает, что в любом случае Рустем-паша пользовался огромным доверием со стороны султана.

Существует легенда о браке Рустема-паши и Михримах-султан, по которой, как только Михримах достигла возраста двенадцати лет, Хюррем выдала ее замуж за Рустема-пашу, занявшего место Ибрагима и что-де самому Рустему-паше на тот момент исполнилось уже пятьдесят лет.

Так мог выглядеть Рустем-паша

Но почти сорокалетняя разница в возрасте «молодоженов» не смущала Хюррем. Как мы знаем, хорват Рустем действительно был у Сулеймана I великим визирем и стал мужем дочери султана, принцессы Михримах-султан. Однако на самом деле невесте Рустема было семнадцать, а сам будущий великий визирь был не так уж и стар – ему исполнилось всего 39 лет.

Михримах стала матерью троих детей, родив от Рустема двух сыновей (Османа Султанзаде-бея, а также второго сына, имя которого, к сожалению, не сохранилось) и дочь (Айше Хюмашах Ханум-султан). Сыновья захоронены в знаменитом большом благотворительном комплексе ее имени в Ускюдаре, возведенном в период между 1540 и 1548 годами, который включает в себя прибрежную мечеть Ускюдар, мусульманское учебное заведение – медресе, начальную школу и больницу.

Михримах стала наследницей внушительного состояния мужа после его смерти, за исключением той части, которую Рустем направил в фонд имени Хюррем, чтобы необходимые денежные средства были потрачены на строительство общественных зданий, мечетей и сооружений. Также напомним, что Рустем-паша завещал в 1561 году в случае его смерти в качестве исполнительниц его воли выступать жену Михримах-султан, а также дочь Айше Хюмашах Ханум-султан по реализации всех начатых им социальных и благотворительных проектов (начальных школ, медресе, больниц, караван-сараев, общественных фонтанов, дорог с твердым покрытием и бесплатных мостов).

Михримах полностью выполнила последнюю волю супруга. Более того, она лично следила за строительством мечети Рустема-паши в Стамбуле, что возводилась в период с 1561 по 1563 год по его инициативе по проекту архитектора Синана, уже после смерти Рустема-паши.

Михримах-султан умерла 25 января 1578 года, на 56 году жизни. Она стала единственным ребёнком султана Сулеймана, удостоившимся чести быть похороненным в тюрбе Сулеймана, что подтверждает тот факт, насколько близка она была с отцом, а также то, насколько значимой персоной в истории Османской империи являлась Михримах.

И еще одно: строительство мечети Михримах-султан в Эдирнекапы. В 1562 году всё тот же Синан на самом высоком холме Константинополя, в районе старых крепостных ворот Эдирнекапы, начал строить комплекс, включающий мечеть Михримах-султан, фонтан, бани и медресе.

Чаще всего мечеть Михримах-султан в Эдирнекапы упоминают в качестве образца архитектурного гения Мимара Синана. Она, будучи богатой женщиной, лично заказала Синану эту мечеть. По традиции мечети имени особ правящей династии имели два минарета, но Михримах, скорбя о своем вдовстве, пожелала, чтобы у этой мечети был только один минарет, в знак её одиночества после смерти супруга. Именно в такой «редакции» мечеть и была возведена и стоит сейчас.

(Но наибольшее количество слухов и вымыслов относительно жизни Михримах касаются её якобы существующих воздыхателей. Первым – это случилось скорее всего благодаря фильму «Великолепный век» – стал Ташлыджалы Яхья-бей, поэт, воин и советник шейх-заде Мустафы. Но в реальных исторических источниках не найдено ни единого упоминания о какой-либо связи этой личности с Михримах-султан. Архивы не сохранили ни одного письма влюбчивого поэта, проживавшего в Манисе, вдали от Топкапы, адресованного Михримах-султан, ни единого прямого упоминания ее в стихах. Вымысел остается лишь вымыслом, далеким от реальности. Единственную роль, которую фактически сыграл Ташлыджалы в жизни Михримах, – это участие в обострении конфликта в отношении Рустема-паши после смерти шейх-заде Мустафы в 1553 году, за что в итоге он и был выслан Рустемом за пределы империи. Надо сказать, он еще хорошо отделался.

Еще одним предполагаемым поклонником Михримах называют архитектора Синана, якобы просившего руки дочери повелителя после того, как он стал главным зодчим Стамбула. Он возводил по ее заказам многие Османской империи, но не более того. В годы, когда Синан активно работал, Михримах-султан уже была замужем за Рустемом-пашой, великим визирем империи с 28 ноября 1544 года. (Это случилось почти через восемь лет после казни небезызвестного Ибрагима-паши и через пять лет после женитьбы на Михримах-султан.)

Если говорить о личности Рустема, то современники говорили о нем как о человеке, создавшем себя из ничего.

Из секретного письма венецианскому дожу посла Бернардо Навагерро, 1553 г.:

«Рустем-паша отличается большой проницательностью, пожалуй, он родился для той должности, которую занимает. Он достаточно приветлив и дружелюбен, хотя никогда не показывает своих эмоций. И никого лучшего нельзя пожелать османскому правителю Сулейману – вряд ли можно встретить такого мудрого советника, как действующий великий визирь».

Ряд исследователей считают Рустема-пашу очень неоднозначной личностью и, называя его мастером политической интриги, с другой стороны, отмечают, что он был неимоверно предан повелителю и никоим образом не участвовал в любых формах коррупции и заговоров, по словам наблюдателей XVI века, являлся «образцом правильного поведения, трезвости и благочестия». В сериале «Великолепный век» великий визирь выведен подлинным дьяволом во плоти, на котором, говоря сегодняшним языком, пробы ставить негде. Что же касается тогдашнего общественного мнения, то негативный образ вокруг Рустема-паши сложился после написания и распространения поэтом Ташлыджалы Яхьёй своего стихотворного произведения, посвященного казни близкого друга шейх-заде Мустафы. В этом произведении он обвинял Рустема в заговоре и соучастии в убийстве наследника, называя великого визиря дьяволом.

Какова же была подлинная роль Рустема-паши во всем произошедшем? Шел 1552 год, когда Рустем-паша был назначен сераскером (верховным военачальником) в очередной военной кампании против Персии и династии Сефевидов. Рустем-паша прибыл на юго-восток Османской империи, откуда направил султану письма, касающиеся некоторых волнений, отчетливо ощутимых среди янычар, которые начали всё чаще задаваться вопросом, не пора ли сменить существующего правителя на кого-то более молодого и способного. Сулейман был обеспокоен сообщением, полученным от Рустема через кавалерийского командира, поскольку к письму также добавлялась новость о том, что Мустафа ведет активную переписку с представителями правящей персидской династии, которые могли бы ему помочь в мятеже против отца. При этом он использует в переписке печать с подписью «Султан Мустафа» (она сохранилась до наших дней). Сулейман был вне себя. Кампания в Персии была отменена. Уже следующим летом 1553 г. Сулейман сам возглавил поход армии, отправившейся на Восток, приказав Мустафе явиться ко двору в кратчайшие сроки. Шейх-заде явился 6 октября 1553 года в город Конья. Именно там и состоялась казнь Мустафы по распоряжению султана.

После свершившегося вспыхнул мятеж янычар. Несмотря на то, что Ташлыджалы, по воспоминаниям современников, являлся не особо авторитетной личностью и весьма посредственным поэтом, но на этот раз его будоражащие стихи и народная молва сумели подогреть гнев повстанцев, который был направлен даже не столько против султана, сколько на Хюррем (которую и без того называли ведьмой) и ее зятя великого визиря. По всей стране подхватили бунтарские строки, которые были направлены на то, чтобы всячески настроить султана против собственного великого визиря. Сулейман решил снизить градус накала народных масс и отстранил Рустема от должности, изъяв у него печать великого визиря. При этом каких-либо иных мер к нему не применялось, более того, падишах сохранил за ним все привилегии, предусмотренные для этой должности. Так или иначе, Рустем был возвращен на высокую должность уже через два года, в 1555 году.

В свою очередь европейские дипломаты и путешественники считали Рустема-пашу человеком острого, проницательного ума. И это подтверждается следующим историческим фактом – крупнейшим успехом паши в должности великого визиря в области политики стало заключение в 1547 году пятилетнего перемирия с королем Фердинандом I, с подписанием которого согласился даже император Карл V. Одним из условий данного соглашения являлось то, что в пользу Османской империи выплачивалась ежегодная дань в размере 30 тысяч дукатов.

Практически все финансовые операции империи направлялись и контролировались именно Рустемом-пашой. У него самого было несколько участков и поместий, которые он активно вовлекал в проект по восстановлению и расширению развития сельского хозяйства в империи. Он также наладил торговлю с Европой и Индией путем подписания ряда торговых договоров.

К концу жизни Рустем, будучи зятем падишаха, был весьма зажиточным по меркам того времени человеком. У него в собственности было 815 земельных наделов в Румелии и Анатолии, 476 мельниц, 2900 лошадей, 1106 верблюдов, 600 украшенных серебром седел, 130 пар золотых шпор, 769 богато украшенных мечей, 5000 книг, 800 из которых были искусно изготовленными Коранами (Рустем был очень набожным человеком), 32 из которых были отделаны драгоценными камнями, и около двух миллионов акче наличными.

После смерти Рустема большую часть этого невероятного богатства унаследовала его вдова – Михримах, но часть состояния Рустем направил в фонд Хюррем-султан, чтобы необходимые денежные средства были потрачены на строительство общественных зданий и мечетей.

До Рустема в истории Османской империи не было ни одного великого визиря, который участвовал бы в управлении соответствующими благотворительными фондами, тем самым поддерживая развитие религиозной и социальной инфраструктуры. Эти фонды практически всегда располагались в двух основных городах – Стамбуле и Эдирне, в местах, находящихся на главных торговых путях. Таким образом, они являлись наиболее важным фактором в стимулировании производства, экономики и торговли. В частности, тема производства шёлка и шёлковой торговли вызывала у великого визиря повышенный интерес. Он содействовал работе шёлковых фабрик Бурсы и Стамбула и основал в 1551 году базар в Сараеве как центр шёлковой торговли.

Что же касается архитектурных сооружений, то среди самых известных, конечно же, можно выделить мечеть Рустема-паши в Стамбуле. Она был построена по его инициативе, по проекту архитектора Синана, уже после смерти Рустема. К другим крупным строительным проектам можно отнести комплекс Джума, мечети в Родосто (сейчас Текирдаг) и Караван-сарай Рустема-паши в Эрзуруме.

Рустем-паша умер 10 июля 1561 года из-за водянки и был похоронен в мавзолее во дворе мечети Шейх-заде в Стамбуле, рядом со старшим братом Михримах – Мехметом.

Но все это будет нескоро, а пока после свадьбы образовалось превосходное трио. Хюррем-султан планировала посадить на трон после Сулеймана одного из своих сыновей. От Мустафы надо было избавиться, но перед этим она должна была организовать убийство Ибрагима-паши. С ее точки зрения, этот фаворит был слишком избаловал султаном. Хотя Ибрагим-паша был женат на дочери султана, он имел тайную любовницу и писал ей письма. Во время одной из своих поездок в Ирак он написал два письма: одно – жене, другое – любовнице. К несчастью, при отправке писем адресаты были перепутаны. Жена, получив письмо, адресованное любовнице, пришла в бешенство, и дворец осудил проступок Ибрагима-паши. Кроме того, слова Ибрагима-паши одному посланцу о том, что «мое слово авторитетнее султанского», прозвучали как приговор великому визирю. Когда же он подписал один документ как «военный министр», Хюррем убедила султана в необходимости покончить с Ибрагимом. Говорили, что были найдены некоторые письма, в которых говорилось о тайном соглашении Ибрагима-паши с императором Карлом V.

Рустем-паша в исполнении турецкого актера Озана Гювена

Так мог выглядеть Ибрагим-паша

И Хюррем не замедлила нанести решающий удар. Султан Сулейман принял окончательное решение. Однажды вечером, как мы уже рассказывали об этом в первой части, он пригласил Ибрагима-пашу «с ночевкой» во дворец, приказал убить его и тот был задушен в постели.

Окан Ялабык в роли Ибрагима-паши в сериале «Великолепный век»

(Ибрагим-паша был настолько колоритной и яркой личностью и сыграл столь заметную роль в тогдашней истории Турции, что историки постоянно находят новые сюжеты и детали его жизни, немаловажные для нашего повествования.)

Ибрагим-паша, являясь великим визирем Османской империи, был единственным искренне преданным султану Сулейману человеком. Но в 1536 году он был казнен в связи с тем, что попал в немилость Сулеймана из-за грязных наговоров и слухов, которые пускала жена султана – Хюррем со своими приспешниками. В итоге падишах объявил Ибрагиму о предстоящей казни за неделю до исполнения приговора и ежедневно обедал наедине с ним семь раз, чтобы дать Ибрагиму возможность либо убить себя, либо сбежать из страны, но Ибрагим сознательно остался верным до последнего своему султану. Сулейман впоследствии сильно жалел, что приказал задушить Ибрагима.

Горькое сожаление султана Сулеймана о содеянном нашло отражение в его стихах, которые даже спустя 20 лет он постоянно посвящал Ибрагиму. Так, по одной из версий, преданный великий визирь, близкий друг султана, сераскер и лучший политик Османской империи XVI века незаслуженно пал жертвой женских интриг и коварства.

Такая гипотеза происшедшего на самом деле отнюдь не беспочвенна. На протяжении всех лет правления Ибрагима людской молвой за ним было закреплено прозвище «френк», что значило «европеец, чужак».

Стоит напомнить, что Ибрагим родился христианином, и, вполне вероятно, принял ислам больше формально, нежели по убеждениям. С течением времени на большом посту у него не раз проявлялись христианские пристрастия, наносившие вред его репутации и порождающие множество слухов среди людских масс. В качестве одного из примеров современники приводят случай христианина Чабыза, которого Ибрагим пощадил и вынес слишком мягкое наказание, вопреки установленным законом требованиям. Второй пример, поправший все правила, установленные в мусульманском обществе того времени, – это размещение статуй в саду своего дворца, привезенных из Буды. Не удивительно, что это вызвало широкий резонанс в массах, поскольку шло вопреки правилам, установленным Кораном, в соответствии с которыми не разрешалось изображение людей. И хотя Ибрагима поддержал терпимый в данном вопросе султан, лояльно настроенный в отношении искусства, это никоим образом не сгладило негативных последствий, наложивших отпечаток на образ Ибрагима-паши в глазах простых людей. Для многих он стал идолопоклонником, о чем свидетельствуют строки Фигани Челеби, сочинившего сатирическое четверостишие, отображавшее мнение многих на тот период времени: «Два Ибрагима пришли в этот мир; один уничтожил идолов, а другой воздвиг их…»

Дерзкий поэт заплатил за свое остроумие жизнью, но данная сатира оставалась популярной вплоть до смерти великого визиря. Ибрагим-паша же становился все менее и менее осторожным в вопросах религии, опираясь на собственное чувство превосходства.

Судя по всему, венецианцы также считали Ибрагима-пашу лояльно настроенным по отношению к ним представителем власти, а нуждающиеся в помощи христиане, находившиеся в Османской империи, не раз обращались к нему за поддержкой, что подтверждается фактами освобождения их из заключения или спасения от неминуемой казни по решению великого визиря. Факт того, что родители Ибрагима-паши оставались христианами, конечно же, никоим образом не повлиял на доверие Сулеймана по отношению к своему соратнику, но пренебрежение среди мусульман вызывал, предоставляя дополнительные поводы для нападок. Падишах, однако, проявлял необычайную терпимость к убеждениям помимо ислама. Но Ибрагим позволил себе иную неосторожность, которая стала куда более опасной. Ибрагим-паша решился сам назваться султаном. Впрочем, об этом мы уже знаем.

Но последней каплей, завершившей падение великого визиря в глазах султана, стали сведения о тайной связи Ибрагима с императором Карлом V. Сулейман, давший в своё время клятву о том, что никогда при своей жизни не навредит своему соратнику и близкому другу, для вынесения приговора и его воплощения в жизнь Сулейман обратился к шейх-уль-ислама Мехмету Эбусууду. Хитрый старый советник сказал: «Повелитель, Вы поклялись, что не предадите его смерти, пока живы; тогда он должен быть убит, пока Вы спите. Жизнь состоит в бдительных и активных действиях, а когда человек спит, то он как бы и не живет по-настоящему, поэтому именно в такой момент Вы можете свершить наказание, не нарушая своей клятвы».

Сулейман вызвал Ибрагима, состоялся знаменательный ужин, после которого и был быстро и без каких-либо сомнений казнён Ибрагим-паша, павший жертвой собственного непомерного тщеславия.

На этом и заканчиваются какие-либо упоминания об Ибрагиме-паше в официальных документах, а также в переписке и в личной документации Сулеймана. В сериале «Великолепный век» не раз показаны сомнения и душевные мучения султана, убившего лучшего друга. Однако о том, что повелитель на самом деле никогда не сожалел о содеянном, свидетельствует тот факт, что останки паши так никогда и не были перенесены в мавзолей.

Хюррем была чрезвычайно довольна смертью своего соперника. Теперь во дворце некому было защищать принца Мустафу. Наступила его очередь. Хюррем снова терпеливо ждала и действовала по обстоятельствам. Прежде всего, ей следовало найти подходящего кандидата на пост великого визиря. В этом отношении кандидатура Рустема-паши была идеальной, к тому же он являлся зятем султана. С помощью Хюррем он-таки стал великим визирем. Теперь наступил момент опалы и для Мустафы.

Хюррем направила к нему людей Рустема-паши, чтобы те неотступно следовали за ним. Таким образом, она могла получать всю информацию о действиях противника. Она вела себя как настоящий детектив. Перехватывая письма Мустафы отцу, она посылала их султану, изменив содержание. То же самое она делала с письмами султана. Напряженность достигла пика. Письма султана, содержащие призыв: «Мой мальчик, никогда не выступай против государства!», никогда не доходили до адресата. А письма, которые он писал своему отцу, терялись на пути к султану. Сулейман хотел поехать поговорить с сыном лично, но Хюррем убедила его в том, что не подобает султану ехать лишь для того, чтобы встретиться с сыном. Поэтому она послала поговорить с Мустафой Рустема-пашу. Все это было запланировано Хюррем. Она знала заранее, что султан сам спокойно мог послать Рустема-пашу побеседовать с Мустафой.

Итак, Рустем-паша отправился, чтобы повидаться с сыном султана. Встреча оказалась короткой. Вернувшись во дворец, паша встретился с Сулейманом, чтобы проинформировать его о переговорах. Рустем-паша рассказал султану о том, что Мустафа организовал заговор, чтобы свергнуть Сулеймана, возбуждая против него население. В действительности у Мустафы не было подобного намерения. Сообщение Рустема-паши было насквозь лживым. Сулейман был в отчаянии. С одной стороны, он должен был блюсти интересы государства, с другой – расправиться с собственным сыном!

В 1558 году Рустем-паша отправился на войну в Иран. Султан Сулейман последовал за ним с правителем Манисы и своим болезненным сыном Джихангиром. Его другой сын, Баязид, находился в Карамане. Султан приказал Мустафе присоединиться к султанской армии. Все уже знали о намерениях Сулеймана. Вся армия и народ любили Мустафу. Его предупредили о планах отца, просили не ехать, так как для него в армии готовилась западня. Второй великий визирь Ахмед-паша рекомендовал Мустафе не покидать Амасью.

Мустафа отправился с пятитысячным отрядом, штаб-квартира Сулеймана располагалась около Актепе вблизи Коньи. Отряд Мустафы раскинул свои шатры в трех километрах от нее. Многие приходили в его шатер и убеждали не ехать к отцу. На его шатер даже упала стрела с кусочком бумаги, на котором было написано: «Не приезжай к отцу, или ты будешь убит». Но Мустафа повторял: «Даже если это правда, пусть он возьмет мою жизнь, поскольку он дал мне ее». Прямо перед шатром отца по традиции он передал кинжал одному из воинов Сулеймана и вошел внутрь. Там его ждали семь немых палачей. Один из них по имени Зал Махмуд, подойдя к нему сзади, удавил принца. Палачи вынесли труп наружу. Джихангир не выдержал этой сцены и упал бездыханный.

Армия остро реагировала на смерть Мустафы. В тот день солдаты ничего не ели и не пили, шумно выражая недовольство действиями султана и Хюррем. Протесты не прекращались. Армия требовала наказания замешанных в убийстве принца. Близкий друг Мустафы поэт Ташлыджалы Яхья написал элегию на смерть принца, начинавшуюся строками: «Части Земли был положен конец, смерть отняла у нас принца». Эта элегия была у всех на устах, и все хотели, чтобы султан сместил Рустема. Сулейман не мог отказать армии и народу и был вынужден заменить его вторым визирем Ахмедом-пашой, мужем его сестры Фатмы-султан.

Смерть Джихангира глубоко потрясла Сулеймана. Умерший в возрасте 22 лет, он был похоронен в склепе Мехмеда около мечети Шейх-заде. В память о сыне султан Сулейман построил мечеть Джихангира, но печаль не покидала его.

Сулейман стал вести уединенный образ жизни. Посвятив остаток жизни религии, он повелел архитектору Синану построить Сулеймание; Хюррем тоже успокоилась и также отдалась религии. Ибо теперь противников уже не было. Ее зять Рустем-паша тем временем уже потерял популярность в народе. На нового визиря Ахмеда-пашу Хюррем уже не оказывала никакого влияния.

Прошло два года, и народ под руководством человека, похожего во многом на Мустафу, восстал против Сулеймана. Фактически за этим восстанием стоял шейх-заде Баязид. Оно было жестоко подавлено.

После восстания Хюррем получила шанс вернуться к прежнему образу жизни. Она убедила султана, что мятеж был организован Ахмедом-пашой, который всегда считал Хюррем и Рустема-пашу виновными в смерти Мустафы. Сулейман поклялся, что не заберет обратно печать великого визиря, пока Кара Ахмед-паша будет жив. Нервозность в армии прекратилась с назначением его великим визирем. Хюррем захотела, чтобы султан уволил Ахмеда-пашу, но поскольку Сулейман дал клятву, он не уступил жене.

Но Хюррем не была бы Хюррем, если б не добилась своего. Она, наконец, нашла способ избавиться от великого визиря – пошла к султану Сулейману и сказала: «Ты поклялся не отбирать у него печать до самой его смерти. Тогда просто прикажи убить его». Султан так и сделал. Рустем-паша вновь стал великим визирем.

Наконец, Хюррем избавилась от своих соперников. Но покоя не было. Двое сыновей не ладили между собой. Баязид походил на отца, поэтому Хюррем очень любила его. Он был хорошим поэтом, храбрым воином, и у него был хороший характер. Его уважала армия. Селим же, похоже, уже никому не нравился. Трон должен был перейти к кому-то из них.

Теперь Хюррем оказалась на перепутье, у нее были только два пути. Уничтожив всех вокруг себя, она оставила лишь двоих сыновей. Кого поддерживать на этот раз? В интригах против Мустафы она всегда поддерживала своего сына Селима, но теперь ситуация была иной. Еще до схватки между своими сыновьями она заболела в Эдирне и приехала в Стамбул. Выкарабкаться ей уже не удалось, и она умерла в апреле 1558 года в возрасте 54 лет. Ее похоронили в мечети Сулеймание.

Как мы уже знаем, дети османских султанов назывались своим именем с приставкой «султан», если они были их дочерьми, и шейх-заде (принцами), если они были сыновьями. Дочерям давали такие имена, как Айше, Фатма и Эмине, и их звали Айше-султан, Фатма-султан и так далее.

В гареме поднималась суматоха, если одна из икбал или ханым-султан ожидала ребенка. Мать султана давала указания своему сыну, чтобы тот распорядился насчет подготовки в связи с предстоящими родами. Затем она просила казначея собрать немного денег и провизию. Одна из родильных комнат гарема готовилась к родам и заново украшалась. Материал на стенах родильной комнаты отличался великолепным качеством и был украшен жемчугами и бриллиантами. Колыбели, занавески и постельное белье делались из самых дорогих тканей. Противомоскитная сетка из красного сатина размещалась над постелью и украшалась жемчугами, рубинами и изумрудами. Весь материал, доставленный в родильную комнату, регистрировался в бухгалтерской книге.

Гарем постоянно имел большое число колыбелей, так как в неделю или в месяц происходило несколько родов. Иногда в родильную комнату приносили золотую колыбель; ныне она выставлена в Османском казначействе. Эти колыбели покрывались самой дорогой вышитой тканью и были украшены драгоценными камнями. В комнате имелись комплект назырлык (амулеты от злого глаза), ларец с маленьким Кораном и надписью «Машааллах» (не сглазить бы!), украшенные бриллиантами и рубинами. Султан делал матери ребенка и акушерке массу подарков. Если это был первый ребенок матери, то число подарков, ясное дело, было больше.

Харем-агасы (евнух) был первым, кто узнавал о рождении ребенка. Он посылал хранителя родильной комнаты сообщить силахтар-аге (оруженосцу султана) хорошую весть, чтобы тот в свою очередь объявил об этом во дворце. Все обитатели женских комнат должны были закалывать баранов для празднества. Число баранов, убитых женщинами каждой комнаты, составляло пять, если ребенок был мальчиком, и три, если он оказывался девочкой. Семь пушечных ядер выстреливались из дворца, если ребенок был мальчиком, и три, если это была девочка: стреляли пять раз в неделю с интервалами, чтобы народ узнал о хороших новостях. В то же время глашатаи-гонцы ходили по улицам населенных пунктов империи, выкрикивая: «У султана появился ребенок!».

Великий визирь посредством султанского фирмана (указа) извещал за пределами Стамбула и в отдаленных районах империи о рождении ребенка. Затем он вместе с членами канцелярии приходил во дворец с поздравлениями. После церемонии поздравления на столы подавали шербет (разбавленные фруктовые соки). Сложилась традиция подавать султану шербет на третий день после рождения ребенка. Шербет подавали также всем, кто приходил посмотреть на ребенка. Напиток приносили красивые наложницы в золотых и серебряных кружках. Гарем с неподдельной радостью приветствовал рождение каждого нового человека.

Колыбель и ее покрывало, украшенные драгоценными камнями, приносили во дворец с определенными церемониями. Драгоценности, приготовленные матерью султана, хранились в старом дворце до рождения ребенка. После рождения старший евнух торжественно приносил их во дворец Топкапы. Это называлось колыбельной процессией матери султана.

С началом процессии старший евнух с церемониями передавал колыбель кетхюда (управляющему) султана. Это должностное лицо вручало ее кахведжибаши (главному кофевару) матери султана и одеяло его помощнику. Кофевары поднимали их на свои головы, и процессия пускалась в путь.

Народ по обеим сторонам дороги, ведущей к новому дворцу, приветствовали нового султана, желая ему долгих лет жизни. Старшие евнухи, сойдя со своих лошадей, выстраивались в два ряда и, проходя через средние ворота, шли к воротам гарема мимо канцелярии в третьем внутреннем дворе. Главные кофевары передавали колыбель, ее покрывало и одеяло старшему евнуху матери султана. Старший евнух, целуя и поднимая эти предметы на свою голову, с церемониями вручал их харем-агасы (евнуху). Евнух, сопровождаемый другими ему подобными, относил указанные предметы в гарем и передавал женщинам. Затем возвращался, чтобы раздать деньги, переданные ему султаном, тем, кто участвовал в церемонии.

В усыпальнице султана Сулеймана

Наряду с этой проходила другая процессия с колыбелью, организованная на этот раз великим визирем. Она затмевала по роскоши церемонию матери султана, ибо была более многочисленной и величественной. Во время этой церемонии (на шестой день после рождения) должностные лица империи посещали новую мать. Ее мать в свою очередь также присутствовала на церемонии, чтобы увидеть свою дочь в этот день.

Вскоре после рождения ребенка в распоряжении великого визиря имелись колыбель, одеяло и покрывало, украшенные драгоценными камнями. Если рождался мальчик, тогда ко всему добавлялась эгретка с драгоценными камнями.

На пятый день после рождения чиновник великого визиря рассылал пригласительные открытки участникам предстоящей церемонии, в которой их просили собраться за воротами паши в указанное время.

На следующий день за воротами паши начиналась церемония. На ней великий визирь вручал свои подарки кетхюда-бею. Гости, положив подарки на головы, открывали процессию, которая двигалась под звуки маршей, исполнявшихся махтер такымы (османским военным оркестром). Поскольку на церемонии присутствовало много народа, создавалась разноцветная мозаика из их одежд. Присутствовали многие должностные лица, такие как кылавуз-чавуш (проводник-сержант), султанские судебные сержанты, великий визирь, старший евнух женской половины дома. Колыбельная процессия, организованная великим визирем, длилась несколько дней. Она доходила до Баб-ы-хюмают (Султанских ворот), шла вдоль Диван-йолу и направлялась к гарему через средние ворота. Старший евнух брал колыбель, покрывало и одеяло и дарил присутствующим шубы, одежду, ткани, деньги в зависимости от их социального положения. Также евнух относил колыбель султану для осмотра.

После этого ее приносили в комнату новой матери. Комната заполнялась гостями – матерью султана, другими его женами, фаворитками, выстроившимися в ряд согласно их рангу. Мать султана усаживалась на почетном возвышенном месте, окруженная своими родственниками.

Другие гости располагались на подушках на деревянных скамьях и ждали колыбель, которую должен был прислать султан. Наконец, колыбель доставляли в комнату. При появлении колыбели все должны были встать. Когда ее устанавливали в середине комнаты, мать султана бросала в колыбель горсть золотых лир, ее примеру следовали другие. Затем акушерка клала ребенка в новую колыбель, произнося молитвы. После она три раза ее качала. Все подарки, принесенные гостями, оставались на колыбели. В действительности они предназначались для акушерки, поэтому она уносила их с собой после церемонии.

Пришедшие женщины давали подарки ребенку и его матери в соответствии со статусом своих мужей. Эти подарки в обязательном порядке показывали султану и регистрировали в бухгалтерской книге.

Гостьи находились в гареме три дня и принимали участие в развлечениях, организованных наложницами на сазе (струнном инструменте), слушали их песни и наслаждались цыганскими танцами. Обычно эти женщины раздавали подарки не только матери и ребенку, но и дочерям и сыновьям султана, а также казначею. Вот почему рождение ребенка во дворце весьма дорого обходилось великому и другим визирям. Как можно легко догадаться, все гости и присутствовавшие на церемониях получали ценные подарки – шубы, дорогие ткани и драгоценности.

Новорожденным в гареме отводились новые покои. Они имели прислугу, рабынь и кормилиц. Кроме матери, ребенка помогали растить также младшие служанки. Дочери султана играли с детьми своего возраста во дворце. Учеба дочерей начиналась словами султана – «бесмеле» (во имя Всевышнего). Затем султан вручал ребенку книгу с алфавитом и Коран.

Кроме того, он давал ему книжный ларец, покрытый бархатом, а крышка была украшена жемчугом и серебряной вышивкой. На ларце была также султанская эмблема.

Занятия в гареме проходили в учебной комнате для принцев наверху апартаментов, принадлежавших дарюссаде-агасы (старшему евнуху). Основным предметом было правильное чтение Корана, за которым следовали уроки чтения и письма, математики, истории и географии. В XIX веке добавились занятия по музыке (фортепиано) и французскому языку.

Дочь султана, завершив образование, носила длинные платья и покрывала волосы яшмаком (раньше его носили турецкие женщины). Когда дочери султана достигали брачного возраста, они выходили замуж за принцев из соседних княжеств. Однако после аннексии этих княжеств они стали выходить замуж за визирей, пашей и султанских чиновников. Если султан хотел выдать замуж свою сестру или дочь за одного из них, то приказывал великому визирю найти подходящего кандидата. Если кандидат, выбранный великим визирем, был женат, то он должен был развестись. Соколлу Мехмед-паша был одним из них: чтобы выгодно жениться, он развелся с двумя своими женами. Знаменитый великий визирь Невшехирли Ибрагим-паша также был вынужден развестись с женой, когда выбор пал на него. Поскольку кандидатами в мужья были главные должностные лица в империи, они, конечно, были уже пожилыми людьми. Вот почему они вскоре после свадьбы отходили в мир иной, оставив после себя молодых вдов.

Жизнь этих пожилых супругов отнюдь не была яркой и красочной. Ведь первое, что они должны были сделать, – это развестись с женами. Они не имели права вступать в новый брак или развестись с дочерьми султана, даже если последние не нравились им. Они также должны были забыть о существовании наложниц. Кроме того, эти мужья не имели права действовать по своему усмотрению, а должны были подчиняться султану и не имели права даже сесть без разрешения его величества. Но – интересная деталь – если они не могли пойти на развод с женами, то их женам разрешалось развестись с ними с позволения султана!

Если султан был недоволен новобрачным, он увольнял его. Например, дочь султана Селима Явуза Шах-султан вышла замуж за великого визиря Лютфи-пашу, который был суровым человеком. Однажды его служащие застали одного человека с проституткой и привели его к паше. Великий визирь приказал сделать ей операцию, чтобы та никогда не могла иметь дело с мужчинами. Узнав об этом, Шах-султан в ту же ночь устроила мужу грандиозную ссору. Она назвала жестоким его поступок и сказала, что он не должен был так поступать. Однако Лютфи-паша закричал: «Если ко мне приведут еще такую же женщину, я сделаю с ней то же самое». Когда евнухи услышали их ссору, они сразу же вышвырнули Люфти-пашу из гарема. На следующий день султан Сулейман, брат Шах-султан, узнав об инциденте, уволил Лютфи-пашу со всех его должностей и расторг брак.

Другое событие произошло при Мураде IV. Рассердившись на мужа своей дочери адмирала Хасана-пашу, он тут же уволил его.

Да, не так легко было быть зятем во дворце! Принцессы выходили замуж в 14–15 лет. Кесем-султан выдавала замуж дочерей султана в очень раннем возрасте за пашей, и эта традиция продолжалась довольно долго, пока Махмуд II не положил ей конец. Он запретил выходить замуж раньше брачного возраста.

Церемонии помолвки и свадьбы принцессы чаще всего происходили в один и тот же день. Обряд бракосочетания совершал шейх-уль-ислам (глава всех османских мусульман). Представителем жениха был великий визирь или, в случае его отсутствия, его помощник. В организации брачной церемонии участвовал также старший евнух. Свадьбы принцесс происходили в султанской канцелярии или в покоях старшего евнуха. Гости, родственники султана были одеты в шубы и халаты (почетная одежда, врученная султаном). Кроме того, принцесса присылала халат своему будущему мужу. Старший евнух должен был облачить жениха в этот халат.

Шейх-заде были сыновьями султанов от хасеки (привилегированных жен), икбал и гюзиде (фавориток, любимых наложниц).

Когда принцы достигали возраста пяти или шести лет, они начинали свое образование с церемонии в школе для принцев на верхнем этаже дарюссааде-агасы (помещения главного евнуха). Школа для принцев, построенная в XV веке и восстановленная в XVI и XIX столетиях, имела аудиторию, расположенную прямо после просторной прихожей. В ней имелись большой камин, книжные шкафы, полки, кафедры и потолки с зеркалами и сводами. Принцы находились со своими матерями и прислугой до тех пор, пока им не исполнялось восемь лет, но после этого они могли быть только со своими лала (слуги, на чьем попечении находились маленькие принцы) и учителями, пока не становились взрослыми.

Празднества по случаю их обрезания отличались особым великолепием. За три месяца до их начала все визири и государственные деятели всех османских государств приглашались на церемонии. Эти пиры продолжались 10–15 дней, а иногда и дольше! В 1457 году празднества по случаю обрезания Баязида и Мустафы, сыновей Мехмеда Завоевателя, продолжались месяц с участием монархов соседних стран. А подготовка к празднованию обрезания сына Мурада III шейх-заде Мехмеда началась за год до этого события! Для церемонии была построена трехэтажная платформа во дворце Ибрагима-паши для султана и его гостей, большие шатры поставлены для пира на Площади лошадей, и все это место освещалось масляными лампами. На празднества, продолжавшиеся 52 дня, пригласили монархов многих стран. Крупные чиновники, старшие офицеры, мусульманские богословы, купцы и представители различных государств непременно присутствовали на действе и обязательно привозили с собой подарки. Гостей развлекали и угощали до отвала.

Художник Наккаш Осман отобразил в своих миниатюрах пиры, происходившие в то время на Площади лошадей. Пиры происходили в Окмейданы и Халиче (Золотом Роге) – и на берегу, и на море. Поэт Вехби описал такой пир. Левни изобразил пир в миниатюрах, которые он затем собрал в альбом.

В закоулках дворца Топкапы

Принцы обычно имели апартаменты в гареме, где они жили до 13–14 лет, после чего обязаны были покинуть дворец. К этому времени, если их отцы были еще живы, они уже одевались в шубы, носили на голове эгретки. На открытом воздухе они занимались ездой на лошадях, стрельбой из лука и охотой. Принцы же, чьи отцы умирали, жили в изоляции в своих покоях. Им предоставляли дом в большом внутреннем дворе гарема. Комната, фактически запертая, в которой они оставались, не без основания называлась кафес («клеткой»). Принцы, которые вели уединенный образ жизни в своих комнатах-клетках, имели 12 наложниц, одного евнуха из казначейства и другого – из погребов.

Из сообщений послов и путешественников. Жизнь и смерть в золоченой клетке:

Kafesas дословно переводится как «клетка», называли это помещение еще как «Золотая клетка». Принцы жили в роскоши, но не могли даже выйти оттуда. Часто потенциальные наследники, живущие в кафесе, начинали сходить с ума взаперти и кончали жизнь самоубийством.

Вся жизнь принцев проходила вне всякой связи с другими людьми, кроме нескольких наложниц, у которых были удалены яичники или матка. Если по чьему-либо недогляду какая-то женщина беременела от заключенного принца, ее немедленно топили в море. Принцев охраняли стражники, у которых барабанные перепонки были проколоты, а языки надрезаны. Эта глухонемая охрана могла стать при необходимости и убийцами заключенных принцев.

Жизнь в Золотой клетке была пыткой страхом и мучением. Несчастные ничего не знали о том, что происходит за стенами Золотой клетки. В любой момент султан или дворцовые заговорщики могли убить всех. Если принц выживал в таких условиях и становился наследником трона, он чаще всего был просто не готов править огромной империей. Когда в 1640 году умер Мурад IV, его брат и преемник Ибрагим I так испугался толпы, рвавшейся в Золотую клетку, чтобы провозгласить его новым султаном, что забаррикадировался в своих покоях и не выходил до тех пор, пока не принесли и не показали ему тело мертвого султана.

Сулейман II, проведя в кафесе тридцать девять лет, стал настоящим аскетом и увлекся каллиграфией. Уже будучи султаном, он не раз высказывал пожелание вернуться к этому тихому занятию в уединении. Другие принцы, как упомянутый Ибрагим I, вырвавшись на свободу, пускались в дикий разгул, как бы мстя судьбе за погубленные годы. Золотая клетка пожирала своих творцов и превращала их самих в рабов.

Каждая резиденция в Золотой клетке состояла из двух-трех комнат. Принцам запрещалось выходить из них, у каждого были отдельные слуги.

Трон оказывался вакантным, когда султан умирал, отрекался от власти или его свергали. Мурад II добровольно оставил трон своему сыну Мехмеду Завоевателю. Однако Баязид II, например, был силой отстранен от власти, перешедшей к его младшему сыну Селиму. Султаны Осман, Ибрагим и Мустафа IV были свергнуты. Дарюссааде-агасы (главный евнух) сообщал принцу о смерти его отца или отстранении от власти. Он брал принца за руку и сопровождал его, чтобы показать мертвое тело его отца. Личная охрана брала принца за другую руку и отводила в здание, где хранился хырка-и шериф (плащ пророка Мухаммеда). Там, в то время как совершался акт признания великим визирем и главой османских мусульман шейх-уль-исламом принца государем, уже начиналась подготовка к церемонии.

О восшествии на престол принца немедленно извещался народ, и на церемонию приглашались гости.

Трон султана располагался непосредственно за воротами Ак Агалар, называвшимися «Баб-эс-саадет». Гости выстраивались в соответствии со своим рангом во внутреннем дворе. Султан, уже ожидавший в соседней комнате, приходил и садился на трон, сопровождаемый Баб-эс-саадет-агасы (евнухом Врат счастья) и оруженосцем султана. Гости, присутствовавшие на церемонии, поочередно выказывали новому султану свое почтение. Наконец, церемония заканчивалась, когда шейх-уль-ислам, великий визирь, и другие визири признавали его. После этого, по традиции, происходил обряд опоясания мечом в мечети Эюба под Стамбулом. Это чем-то напоминало церемонию коронации европейских монархов.

Мать султана называли валиде-султан. Этот термин был впервые применен по отношению к матери султана Мурада III, а затем установилась традиция называть так матерей султана. Когда Мурад III перенес свою резиденцию из старого дворца в Баязиде во дворец Топкапы, его мать переехала вместе с ним и обосновалась в гареме, став в нем женщиной номер один. Со времени Мурада III переселение матери султана в новый дворец сопровождалось валиде алайы (процессией матери султана). После опоясания мечом новый султан повелевал эскортировать свою мать в новый дворец. Через несколько дней процессия выступала от старого дворца. Мать султана садилась на «летающий трон» (паланкин) или в конный экипаж. Турецкие солдаты выстраивались по обеим сторонам дороги, чтобы приветствовать мать султана.

Когда процессия прибывала к пекарне в первом внутреннем дворе, султан открывал дверь экипажа и выводил мать, целуя ее руку и сопровождая в гарем. Наложниц султана из старого дворца также сопровождали в гарем, причем иногда собиралась процессия из целой сотни экипажей. На второй день после приезда матери султана в гарем об этом событии сообщали великому визирю. Ему жаловали шубу и дорогой кинжал. Великий визирь приветствовал вновь прибывших в Воротах паши и зачитывал указ султана. Затем, будучи облаченным в шубу, он дарил подарки тем, кто преподнес ему свои подарки.

Покои матери султана по размеру уступали лишь апартаментам монарха. Во дворце был обширный внутренний двор специально для матери, и ее покои выходили на этот двор. Нижний этаж был отведен невольницам, прислуживавшим ей. Он отапливался жаровнями, наполненными горящими дровами и пылающим углем, принесенным из камина матери султана. Ее камин был украшен уникальным фарфором. В покоях имелись три этажа. Обычно жили на нижнем этаже, кушали и молились на втором и спали на верхнем. В ее апартаментах после входа сразу располагалась гостиная. Охрана дежурила при входе. Лестница напротив охраны вела в комнаты матери султана. В хамаме (турецкой бане) мылись сама мать султана, ее служанки, жены султана и его фаворитки. Наложница (невольница), рекомендованная султану матерью или старшим евнухом, купалась там же. По скрытому проходу из бани ее сопровождали непосредственно в покои султана. На обратном пути ее приводили в одну из комнат на верхнем этаже апартаментов матери султана. Там проверяли, не забеременела ли она. Если это подтверждалось, то у нее появлялись собственные покои, как у кадын-эфенди (жены султана).

Покои матери султана были построены в XVI веке. Все стены были покрыты фарфором, имелся зал с прекрасным камином. Этот зал служил гостиной. В наши дни большой зал валиде утратил своеобразие после многократных реставрационных работ. Изразцы на куполе зала представляют собой работы художников XVIII века.

За этим залом располагались три комнаты, первая из которых, спальня матери султана, была покрыта эмалированным кафелем. Следующая комната, покрытая фарфоровыми изразцами, служила местом для совершения молитв.

После прихода к власти Селим III поручил архитектору Меллингу построить две отдельные комнаты на антресолях – одну для своей матери, а вторую – для своих любовных утех.

Имена Нурбану-султан, Сафие-султан, Кесем-султан, Турхан-султан и Накшадиль-султан навсегда сохранились в анналах истории. Нурбану, мать Мурада III и жена Селима II, была первой матерью султана, которая жила и умерла в новом дворце.

Сафие Султан была родом из той же венецианской семьи Баффо, откуда происходила мать Нурбану. Ее отец был губернатором острова Корфу, принадлежавшего Венеции. Корабль, на котором она совершала плавание, был захвачен турецкими пиратами в Адриатическом море на пути в Венецию. 14-летнюю девочку подарили принцу Мураду, который в это время находился в Манисе. Она ему очень понравилась, и, заняв трон, правитель взял ее во дворец в Стамбул в качества старшей жены. Ее переименовали в Сафие, и она стала изучать мусульманские обычаи до приезда во дворец. Однако скоро между матерью султана Мурада III Нурбану и Сафие начали осложняться отношения. Сестры султана, естественно, были на стороне матери.

Чтобы унизить Сафие, они предлагали султану молодых красивых наложниц, уговаривая его завести детей от них, ибо все дети Сафие-султан умерли. Мурад III увлекся наложницами, которые предлагали себя одна за другой. Сначала у него были интимные отношения с одной наложницей, предложенной ему его сестрой Исмихан-султан, затем последовали связи с другими. Сафие-султан сначала сопротивлялась, но была вынуждена примириться с этим и умолкнуть. Мурад III был единственным из всех султанов, который необыкновенно сильно любил женщин. Он жаждал их постоянно. Поскольку у него были романы с наложницами почти ежедневно, он забыл о существовании Сафие-султан. Говорят, что у него были связи с некоторыми женщинами и за пределами дворца…

Однако после смерти матери султана Сафие стала главной женщиной во дворце. Она больше не ревновала мужа, позволяла ему делать все, что он хочет, полностью посвятив себя делам. Эта работа ей очень нравилась. Когда ее сын Мехмед стал султаном Мехмедом III после смерти отца, султана Мурада III, в 1595 году, ее влияние удвоилось с получением статуса матери султана. К жене своего сына Хандан-султан она относилась как к одной из наложниц.

Из книги лорда Кинросса «Расцвет и упадок Османской империи», 1977 г.:

«Мурад заранее получил предупреждение о смерти во сне от одного своего фаворита. Перенесенный в беседку на берегу Босфора, Мурад лежал, наблюдая за проплывавшими мимо окна кораблями. Его музыканты наигрывали меланхолическую мелодию, под которую он шептал слова: “Приди и присмотри за мной, о смерть”. Две египетские галеры произвели салют, от которого разбились стекла купола беседки, и осколки рассыпались вокруг султана, заставив его заплакать. “В другое время, – причитал он, – залпы целого флота не разбили бы это стекло, а теперь оно раскололось… Эта беседка есть беседка моей жизни”. Перенесенный обратно во дворец, султан скончался на следующий день.

Первым делом его сына, наследовавшего ему под именем Мехмеда III, было удушение немыми слугами его 19 братьев – крупнейшее жертвоприношение братоубийства в истории османов. Затем Мехмед устроил торжественные государственные похороны, захоронив братьев с почестями близ могилы своего отца, в гробах, украшенных тюрбанами и плюмажем. Тем временем шесть беременных рабынь, их фавориток из гарема, были зашиты в мешки и брошены в Босфор, чтобы они не смогли дать жизнь претендентам на трон. Позже Мехмед предал смерти своего собственного сына, Махмуда, несмотря на его молодость, умного и энергичного человека, который упрашивал отца доверить ему командовать армиями, сражающимися с мятежниками в Анатолии. Этот факт подогрел завистливое подозрение его отца. Мать Мехмеда и его любимые компаньоны были брошены в тюрьму и позже разделили ту же участь.

Когда сам Мехмед после этого довольно скоро скончался, на его надгробии было высечено изречение: «Всемогущий Аллах сказал: все обращается в прах, кроме здравого смысла, и они вернулись к тебе».

Сафие-султан обладала абсолютной властью в империи. Она назначала любого человека на любую должность. Кто давал ей больше взятки, тот и получал более высокий пост. Нормы и этические принципы, установленные в империи султаном Сулейманом, к этому времени утратили свою силу. Взятки она получала при посредничестве евнуха-привратника Газанфер-аги, охранника невольниц Осман-аги, Разие-хатун и представительницы европейской диаспоры Эстен Киры.

Через последнюю Сафие-султан установила контакт с послом Венеции и брала взятки при взимании пошлин. В 1600 году она поручила Кире организовать чеканку неполновесных, обесцененных монет, чтобы заплатить янычарам. Те вскоре поняли, что монеты фальшивые. Начался бунт. Виновницей солдаты считали Киру. Разозленная солдатня убила Киру и ее сына, между тем как Сафие удалось остаться в стороне. Она действовала так осторожно и умело, что всегда ускользала от ответственности. Через несколько лет янычары снова взбунтовались и убили Газанфер-агу и Осман-агу. Сафие-султан потеряла еще двух сообщников, но продолжала обводить своего сына Мехмеда III вокруг пальца.

Народ в Анатолии попал под власть жестоких правителей, которые получали должности исключительно благодаря взяткам. Никто больше не хотел мириться с ситуацией, сложившейся в стране. Люди говорили, что им больше нечего отдавать, кроме своих жизней. В Анатолии поднялось восстание. Это крестьянское движение получило в турецких источниках название «джелялийская смута». Мехмед III посылал одну армию за другой против повстанцев, но войска терпели поражение. Его 21-летний сын Махмуд попросил у отца разрешения отправиться с войсками для подавления восстания в Анатолии. Он сказал: «Отец, назначь меня главнокомандующим, и я подавлю бунт в Анатолии». Однако Сафие убедила мужа в том, что сын таким образом стремится занять трон: победа открыла бы ему путь к султанской власти. Все знали, что Махмуд III не делал ни шагу без одобрения матери. Однажды ночью, когда принц Махмуд спал, палачи султана удавили его.

Тем временем Сафие-султан начала сооружение Ени Джами (мечети Ени) и Эминеню, но народ не поддерживал ее начинание, потому что все знали, что строительство мечети финансируется за счет взяток.

13-летний период слабой султанской власти завершился со смертью в 1603 году 37-летнего Мехмеда III. Ему наследовал его внук Ахмед, немедленно отославший Сафие-султан в старый дворец. Пробыв там два года, она умерла в 1605 году и была похоронена в гробнице своего мужа в мечети Ая-София.

Султанша в своих апартаментах

Ахмед I был еще ребенком, когда взошел на престол в начале XVII века. Как мы уже говорили, он отослал Сафие-султан в старый дворец и присвоил своей матери Хандан-султан статус валиде.

Хандан-султан в жизни пришлось много страдать и пережить, и она умерла два года спустя, поскольку ее здоровье оказалось подорванным постоянными интригами и происками Сафие, фактически правившей страной при Мехмеде III. У молодого султана была любимая жена Махфируз. Она жила спокойно и счастливо до 1609 года и принесла Ахмеду четырех сыновей – Мехмеда, Сулеймана, Баязида и Хюсейина. Однако с появлением в жизни султана Кесем все изменилось. Кесем родила мальчика Мурада (в будущем – султан Мурад IV). В гареме вспыхнула еще одна ссора. Кесем была представлена дворцу в возрасте 12 лет боснийским пашой. Красота и ум привлекли к ней всеобщее внимание. После Мурада она родила Сулеймана, Ибрагима, Касима, Айше и Фатму, и эта многодетность сделала ее самой уважаемой женщиной гарема.

Ахмед I правил страной 14 лет и умер в возрасте 27 лет. Его похоронили в гробнице около мечети Султанахмет. Согласно традиции, когда умирал султан, трон занимал его старший сын. В этом случае Сулеймана, сын Махфируз, становился правителем, а сама она – матерью султана. Тогда, само собой, Кесем-султан изгонялась из гарема матерью султана, но Кесем-султан сразу начала делать подарки тем, кто обладал властью во дворце, чтобы возвести на трон брата султана Мустафу. Упорно добивалась она своей цели. Поскольку Мустафа был душевнобольным, Ахмед I не трогал его и позволил остаться в гареме. Высокопоставленные должностные лица во дворце, подкупленные Кесем, возвели Мустафу на трон, вопреки всем традициям. Кесем рассчитывала во всем контролировать его, пока подрастут ее сыновья и займут трон. Она также хотела поручить своим палачам убить сына Махфируз Османа. Единственное, что она не предусмотрела, это неожиданное ухудшение здоровья Мустафы. Евнух невольниц Хаджи Мустафа-ага не мог больше мириться с его безумием. Он навсегда запер Мустафу в его комнате. Так Осман стал султаном (Османом II).

Ему было лишь 14 лет. Махфируз стала матерью султана, и Кесем была отослана в старый дворец. Махфируз умерла через три года после восшествия ее сына на трон. Тем временем Кесем предпринимала в старом дворце все, чтобы свергнуть Османа II. Она угрожала должностным лицам во дворце и командующим армиями, что их головы полетят, если они не сместят правителя. В результате армия взбунтовалась, Осман II был свергнут и удавлен в тюрьме Едикуле.

Старшая жена Мехмеда IV, Гюльнуш-султан, родилась на Крите в 1642 году. Она была из знатного рода Верцини. Командующий Дели Хюсейин-паша обратил ее в рабство после захвата города Размо и подарил ее гарему. Согласно турецкой традиции ее переименовали в Гюльнуш. У нее были загорелая кожа и темные волосы. Когда Гюльнуш прошла подготовительный этап, ее представили султану. Ему понравилась эта полная красавица-брюнетка. Ее заигрывания и легкий флирт привели к тому, что Мехмед IV скоро полюбил эту девушку.

Ее положение во дворце укрепилось, когда она родила принцев Мустафу и Ахмеда. Гюльнуш тоже влюбилась в султана. И со временем, когда ему начала нравиться другая карие по имени Гюльбеяз, пришла в неописуемую ярость, затаив мечту сжить соперницу со свету. Однажды она организовала увеселительную прогулку около моря и пригласила всех наложниц. Когда Гюльбеяз сидела на скале, Гюльнуш подобралась к ней сзади и столкнула с утеса.

Она хорошо ладила со своей мачехой Турхан-султан и после ее смерти стала неограниченной правительницей гарема. Она никогда не вникала в политические проблемы. Ее хобби была охота. Гюльнуш участвовала во всех охотах, организованных ее мужем. Любимым ее городом всегда оставался Эдирне, где она старалась провести как можно больше времени.

За время своего 39-летнего царствования, которое началось с семилетнего возраста, у Мехмеда IV были и другие женщины, кроме Гюльбеяз. Афифе, лучшая поэтесса после Хюрреш, была его последней женщиной. Мехмед IV также интересовался поэзией и отличался утонченным вкусом, это их и сблизило. Они писали друг другу письма со стихами, в которых открыто говорили об их любви. Во всех своих письмах султан превозносил красоту Афифе и раскрывал свою глубокую любовь к ней. В одном из писем, адресованных Афифе, он писал: «Моя любимая Афифе, ты похожа на розу».

В период своего длительного пребывания у власти великий визирь Кепрюлю Мехмед-паша, заменивший Турхунджу-пашу, смог снова укрепить центральную власть в стране. При нем Мехмед IV чувствовал себя уверенно, потому что власть султана была восстановлена по всей империи. А вот после Кепрюлю Мехмеда-паши великие визири управляли недостаточно эффективно. В результате последовала череда военных поражений и мятежей. Самого же Мехмеда IV интересовала лишь охота. Армия считала его ответственным за все неудачи и требовала его отречения от власти. В результате со своими сыновьями – 23-летним Мустафой и 14-летним Ахмедом – он был сослан в дома, расположенные в отдаленной части дворца Топкапы с видом на Мраморное море в ноябре 1687 года. Султаном стал Сулейман II. Любовница свергнутого султана Афифе почувствовала себя очень несчастной после ее ссылки и написала в связи с этим стихотворение: «Прикажите Гюльнуш одеться в черное и умереть в печали. Султан Мехмед, опечаленный в Шимширлике, говорит: “Увы! Столь мало сочувствия ко мне”».

Мехмед IV, также известный как Мехмед-охотник, хотел, чтобы Афифе и Гюльнуш жили вместе с ним. Но Сулейман не согласился и отослал их в старый дворец.

После Сулеймана II царствовал Ахмед II, затем, после коротких периодов их правления, – Мустафа II. Его мать Гюльнуш вернулась в гарем как мать султана в 1695 году. Мустафа II умер очень молодым, и трон занял Ахмед III, младший сын Гюльнуш. Всего гарем находился под ее властью целых 60 лет!

Это был один из самых длительных периодов правления матери султана в османской истории. Она умерла в 1715 году в столь дорогом ее сердцу Эдирне. Ее тело было доставлено в Стамбул и похоронено в гробнице перед мечетью Юскюдар.

После смерти Мустафы III его брат Абдул-Хамид взошел на трон в пятницу 21 января 1774 года в возрасте 49 лет. Новый султан был религиозным, добрым и веротерпимым, и народ любил его за все эти качества.

Он имел нескольких жен – Айше Синепервер, Бинназ, Дильпезир, Хумашах, Мехтабе, Мислинаях, Накшидиль, Неврес, Шебисефу и Рухшах. Абдул-Хамид обычно находился в комнате напротив хюнкар хамамы (султанской ванной комнаты) в гареме, отделанной в турецком архитектурном стиле. Эту комнату построил еще Осман II, а Абдул-Хамид использовал ее после реставрации. Кроме того, он имел двухэтажные покои любимых наложниц, построенные специально, чтобы отделить жен от фавориток. Покои находились в конце гарема во дворце Топкапы.

Он стал отцом только после того, как вступил на престол. Хотя ему было уже 49 лет, султан отличался необузданным нравом в отношении женщин. Врачи дворца написали для него справочник, озаглавленный «Возвращение султана к молодости». Сегодня эта книга хранится в библиотеке Мурада Моллы в Чаршамбе и состоит из трех частей. Первая содержит календарь, в котором меню султана расписано на каждый час в течение всего года. Во второй части говорится о том, как человек может поддерживать максимум половой потенции. Третья описывает все медицинские средства, способствующие занятиям сексом. По всему, султан Абдул-Хамид рьяно придерживался наставлений и к возрасту 49 лет заимел 22 детей. 12 из них были девочками и 10 – мальчиками.

Абдул-Хамид I имел сына Мустафу (Мустафа IV) от Синепервер, которая позже оставалась в гареме как мать султана во время царствования сына. Она ослепла от печали, когда ее сына свергли с престола. Его другая жена – Хумашах-султан – родила принца Мехмеда. Но единственной женой, которую он любил по-настоящему, была Рухшах. Ни один османский султан не любил так женщину, как Абдул-Хамид любил Рухшах. В архивах дворца Топкапы имеются материалы, написанные его рукой, свидетельствующие о силе его любви к ней. Рухшах со своей стороны держала себя надменно. Она, возможно, была единственной женщиной в османской истории, которая могла отказать султану в ночной встрече!..

Абдул-Хамид, чтобы уговорить Рухшах побыть с ним, говорил: «Моя любимая, госпожа моего сердца, я способен поцеловать твою ногу и даже умереть за тебя».

Михришах-султан, грузинская красавица, была отослана в старый дворец после смерти своего мужа в 1774 году, но позже вернулась в качестве матери султана, когда ее сын Селим III занял османский трон.

Селим III, заняв трон в возрасте 28 лет, любил поэзию, музыку и развлечения. Отличался изысканными манерами. Лирика Селима III занимает видное место в турецкой литературе, ее читают и слушают даже в наши дни. В поэзии он использовал прозвище «Ильхами». Это был, пожалуй, один из наиболее интересных монархов, который поддерживал тесные связи с поэтами и музыкантами своего времени.

Султан осуществлял реформы во всех областях, хотел реорганизовать все государственные органы, ибо справедливо считал, что Европа значительно обогнала в развитии Османскую империю. Он сознавал отсталость Турции и полагал, что она не сможет догнать Европу, осуществляя лишь военные реформы. Султан был сторонником глобальных преобразований во всех областях жизни. В то время началось революционное движение во Франции, оказавшее влияние на все европейские монархии. Одна за другой рушились империи. Под воздействием этого движения Селим немедленно приступил к реформам. Прежде всего он создал в 1793 году регулярные войска «низамы джелид» и был намерен распустить «еничери оджагы» (старую армию, янычар). Султан небезосновательно полагал, что старые войска деградировали и выполнили свою миссию. Новые же были дислоцированы в двух основных казармах, построенных по его приказу до начала реформ. Новые казармы располагались в Селиме (в Анатолии) и в Леванте (в европейской части).

Новая армия, в отличие от старой, была весьма дисциплинированной и очень хорошо обученной. Кроме того, Селим III открыл военно-морскую школу в Хейбелиаде (остров около Стамбула). Чтобы готовить специалистов для армии, он учредил военно-инженерное училище. Но ретроградски настроенные командиры старой армии начали противиться реформам.

В свободное время Селим III сочинял музыку, декламировал стихи и играл на нейе (восточной флейте). Дворец всегда был заполнен европейскими поэтами, музыкантами и художниками. Султан дружил с ними и поддерживал материально.

Он соорудил двое покоев, одни для себя, другие для своей матери Михришах. Стены апартаментов матери султана были покрыты великолепными восточными картинами и деревянными орнаментами. Камин в покоях завершал эффектную внутреннюю отделку. Мать провела 18 лет в этих роскошных комнатах в период правления своего сына.

Она была очень доброй женщиной, любила вкладывать деньги в благотворительные организации. Мать Селима построила мечеть Михришах-султан и Халыдж-оглу, фонтан Михришах Валиде-султан в Эминеню и другой фонтан – в Бешикташе. Михришах также восстановила множество фонтанов и школ по всей империи. Последние два года жизни она серьезно болела и умерла в 1805 году. Похоронили ее в гробнице в Эюпе.

Селим III проводил во дворце концерты. В эти вечера султану представляли новые песни, и те, которые особенно нравились ему, исполнялись музыкальным ансамблем. Лирическими произведениями султана восхищался самый знаменитый турецкий композитор того времени Хамами-заде Исмаил-эфенди. Во дворце ставились некоторые балетные постановки, и впервые в истории Османской империи звучали арфа и фортепиано.

В один из этих вечеров все певцы, композиторы и музыканты собрались во дворце Сертаб. Там был и Исхак, один из известнейших музыкантов своего времени. Когда он приехал, музыка уже звучала. Охрана у ворот не впустила его. В этот самый момент Селим услышал шум. Он встал, пошел к воротам и закричал на стражника: «Эй, стражник! Я могу найти сто тысяч стражников, как ты, но великий музыкант, такой как Исхак, рождается лишь раз за несколько веков». Эти слова были сохранены в архивах и дошли до нас. Сам музыкант, Селим III по достоинству мог оценить талант других музыкантов и артистов.

Или другой музыкант – Садуллах-ага. Он был известным человеком. Селим III высоко оценивал его музыку и очень уважал его. Он попросил его обучить некоторых султанских наложниц.

В ожидании музыкантов

Обучая одну из них, он влюбился в нее. Ее звали Михрибан. Шло время, и любовь стала взаимной. Садуллах-ага оказался в странном положении. С одной стороны – доверие и уважение султана, с другой – любовь к наложнице. Перед ним стояла трудная дилемма. Он мог объясниться в любви только песнями, которые она разучивала, потому что за ними в соответствии с традицией наблюдала одна из младших служанок. Садуллах-ага, наконец, решил поговорить с Михрибан с глазу на глаз, поскольку был уже готов умереть за ее любовь. Это был рискованный шаг. Музыкант открыто сказал Михрибан, что любит ее. Она ответила взаимностью.

Султан очень разгневался, узнав, что его обманули.

Согласно жуткой традиции Садуллах-ага должен был быть казнен. Селим III приказал страже заключить его в тюрьму. Как раз в тот момент, когда собирались казнить Садуллах-агу, вбежали несколько друзей султана и объявили, что султан отменил казнь и заменил ее тюремным заключением. На самом деле Селим III ничего не отменял, а наоборот, приказал поскорее убить Садуллах-агу.

Находясь в тюрьме, он продолжал думать о Михрибан. Там он написал новую песню под названием «Баяти Арабан». Окружение султана постаралось сделать так, чтобы султан послушал эту песню, когда у него будет хорошее настроение. В один из вечеров во дворце султан сел на свое обычное место, чтобы снова насладиться музыкой. Оркестр начал исполнять новую песню Садуллах-аги. Все смотрели на султана, который, по-видимому, пришел в восхищение от нее. Когда исполнение закончилось, стало так тихо, что можно было бы услышать падение булавки. Все ждали реакции владыки. Селим III, оглядевшись, спросил: «Чья это песня?» Присутствовавшие потупили взоры. Кто-то смог только прошептать: «Это песня Садуллах-аги. Он сочинил ее перед смертью, но не успел услышать, как она звучит». Слезы появились на глазах султана. Он был готов разрыдаться и горько сожалел о своем приказе казнить композитора: «Как я мог приказать убить такого великого композитора!» Печаль Селима III передалась и залу. Кто-то не выдержал и прошептал: «Ваше величество, Садуллах-ага жив!» – превозмогая страх перед гневом султана, человек в зале поведал, что он и еще несколько человек решили сохранить жизнь музыканту. И пал ниц перед Селимом, ожидая кары. Реакция султана поразила всех. Он не разгневался, напротив, был несказанно рад, что Садуллах-ага жив.

Селим III приказал привести его в зал. Через пару минут музыкант стоял посреди зала, смущенный и озадаченный, устремив взор в пол.

Селим III простил его и сказал: «Пусть не одна, а все мои наложницы будут твоими». Он нашел в себе силы изменить свое решение и тем самым возвеличил себя в глазах подданных. Он сделал Садуллах-аге много подарков и в конце концов женил его на Михрибан.

Султан – поэт и композитор – проводил вечера в большом зале, слушая музыку, а днем продолжал начатые реформы. Некоторые чиновники, будучи ярыми противниками реформ, уже начали критиковать Селима III, говоря, что он слепо подражает иностранцам и пытается приспособить к условиям Турции новую, европейскую систему. Они также стремились спровоцировать мятеж против султана.

Между тем Селим III выдал Эсму, дочь своего дяди Абдул-Хамида, за одного из своих адмиралов – каптаны дерья Хюсейина-пашу. Она была замужем уже 11 лет, когда умер ее муж. В 25 лет оставшись вдовой, Эсма не вышла повторно замуж и весело прожигала жизнь в Стамбуле. Вместе со своей матерью Синепервер-султан именно Эсма сыграла важную роль в мятеже Кабакчы, чтобы привести к власти своего брата Мустафу. Янычары и другие противники реформ восстали 29 мая 1807 года. Их возглавил сержант Кабакчы Мустафа. Вот почему этот мятеж впоследствии называли восстанием Кабакчы. Мятежники атаковали дворец шейх-уль-ислама и потребовали от него фетвы (документ) о низложении Селима III. Он был вынужден составить такую фетву. Повстанцы предъявили султану фетву, подписанную шейх-уль-исламом. На это Селим III спокойно сказал: «Я желаю успехов Мустафе IV на троне». 18-летнее правление Селима III завершилось. Ему было тогда всего 46 лет. Сопровождаемый двумя женщинами, он уединился в одном из печально известных покоев дворца, называемых «клеткой». Селим прозябал в этой клетке лишь год и два месяца: паша Мустафа Алемдар (Алемдар-знаменосец) с 20 тысячами своих сторонников напал на дворец, чтобы восстановить Селима на троне. Его войска разбили лагерь непосредственно перед дворцом Топкапы. Он приказал солдатам заключить Мустафу IV в тюрьму. Однако сторонники Мустафы IV уже убедили Мустафу убить Селима III и принца Махмуда…

Чтобы выполнить этот приказ, казначей Эбе Селим, старший евнух-конюший Гюрчю Абдул Феттах, заместитель казначея Зенджи Незира Мирахур Кер Мехмед и еще несколько человек поспешили в гарем. Они плутали по его коридорам, с трудом ориентируясь, ибо никогда не были там. Заговорщики никак не могли добраться до того места, где скрывался Селим III. Немного позже Пейкидиль, одна из карие Мустафы IV, показала им путь в комнату Селима III. Все они одновременно ворвались туда. Селим, поняв, что эти люди настроены отнюдь не дружественно, спросил: «Вы палачи?» Зенджи Незир крикнул сопровождавшим его: «Почему вы стоите?» Пакизе-кадын закричала: «Не убивайте его величество!» Кровь потекла из ее рук, когда она попыталась удержать меч, направленный на Селима III. Убийцы отбросили ее в угол. В этот момент Рефет-кадын также попыталась защитить его. Убийцы оттолкнули ее в сторону. В руке у Селима не было ничего, кроме нея (разновидность флейты), чтобы защититься. Он не хотел ввязываться ни в спор, ни в бой, потому что не умел и не любил драться. Султан был музыкантом и поэтом, и воинственность была ему чужда. Но он не боялся смерти, вот почему не защищался. С чувством собственного достоинства Селим III просто сидел, с презрением взирая на убийц, повторяя: «Аллах велик!» В это мгновение меч разрубил его голову пополам. Удары следовали один за другим. Мертвое тело великого султана лежало на полу. Рефет-кадын плакала, обняв тело Селима III, но Бостанчы Хаджи Али отбросил ее в сторону. Звуки песен и флейт прекратились. Гарем, некогда заполненный музыкой, затих.

Поскольку у Селима III не было детей, единственным наследником являлся Махмуд, сын Абдул-Хамида I от Накшидиль. Убийцы начали искать его. Чтобы удержать Мустафу IV на троне, нужно было покончить с Махмудом. Убийцы бежали по коридорам гарема с мечами в руках. Наложница Пейкедиль вела их к новой цели. Тем временем евнухи гарема Касым-ага, Иса-ага и Амбер-ага, услышав, что в гарем прибыли люди, чтобы убить Селима III, бросились к его комнате. Когда они поняли, что он уже убит, они поспешили в апартаменты принца Махмуда, чтобы спасти по крайней мере его. Принца не было в покоях: Джеври-калфа спрятала его в своих покоях.

Евнухи прошли к ее покоям, располагавшимся в Золотом коридоре, где когда-то султаны раздавали наложницам золотые лиры. Он был длиной 46 и шириной 4 метра. Джеври-калфа и принц Махмуд находились недалеко от входа в ее покои. До покоев было 50 ступенек. Убийцы тоже прибыли туда. Евнухи были внизу, перекрывая лестничный марш. Убийц было больше. Двор перед дверью в покои защищал Касым-ага. Он храбро сражался и смог на некоторое время задержать убийц, но был ранен брошенным в него кинжалом. Увидев это, Джеври-калфа начала бросать в убийц золу с жаровни. Их нужно было как-то остановить или, по крайней мере, задержать, чтобы позволить принцу бежать на крышу через трубу. Она крикнула Хафызу Исе и Амбер-аге: «Помогите ему взобраться на крышу!» В этот момент ее сшибли с ног вбежавшие в комнату заговорщики. Принц Махмуд как раз собирался покинуть комнату через трубу, когда кинжал поразил его руку, но это не помешало принцу оказаться на крыше. Амбер и Хафыз-ага стояли у трубы и пытались блокировать выход. В этот момент убийцы узнали о том, что во дворец прибыли солдаты. Услышав их шаги, заговорщики прекратили бой, отошли и бросились бежать вниз по ступенькам.

Когда Алемдар Мустафа-паша вошел в гарем, то первым делом увидел мертвое тело Селима III. Он упал на колени и воскликнул: «Ваше величество, я проделал столь далекий путь из моей провинции, чтобы спасти вас, и как мучительно больно видеть здесь ваше мертвое тело! Пора покончить со всеми теми, кто убил вас в этом проклятом дворце!» Один из его людей крикнул: «Вперед, паша, не время плакать, по крайней мере мы должны спасти принца!» Взяв себя в руки, Алемдар приказал: «Немедленно найдите его!»

Люди отправились искать принца. Они увидели его на крыше и помогли спуститься и почистить платье. Потом его провели к паше, который сказал: «Я пришел сюда, чтобы восстановить вашего дядю на троне, но судьба так распорядилась, что займете его вы».

Махмуд был провозглашен султаном. И тут же назначил Алемдара Мустафу-пашу великим визирем…

Алемдар Мустафа-паша был отважным человеком. Он отомстил всем, кто участвовал в убийстве, расправившись со временем с каждым. Не забыл он и гнусную предательницу Пейкидиль. Она была задушена и сброшена в море. Алемдар Мустафа-паша погиб, воспламенив все бочки с порохом, когда его враги подожгли дом паши. Он пожертвовал собой, уничтожив всех, кто устроил ему западню.

Джеври-калфа прожила спокойную жизнь, получив дары от султана, но большую часть денег вложила в благотворительные учреждения. Рефет-кадын, чей муж был убит на ее глазах, дожила до 90 лет. Махмуд II, занявший престол в возрасте 23 лет, царствовал 31 год. Он прилагал усилия, чтобы Турция догнала в развитии европейские страны, и упорно продолжал реформы. Эти реформы скоро начали оказывать благотворное действие на все стороны жизни. Так как Махмуд II стал хорошо образованным человеком благодаря своему дяде Селиму III, он повсюду проводил политику мирного сосуществования с соседями. Его дядя хотел, чтобы Махмуд получал воспитание на европейском уровне. Махмуд II также умел играть на пейе и тамбуре (шестиструнной лютне). Подобно дяде, он был композитором и поэтом.

Его мать Накшидиль-султан, француженка по происхождению, всячески поддерживала реформы сына. Накшидиль-султан, оказавшаяся в гареме как наложница, достигла статуса валиде – матери султана по восшествии Махмуда II на трон. Она умерла в 1817 году, пробыв в качестве матери султана 9 лет.

Бурный по-своему XIX век внес коррективы в незыблемую, казалось бы, жизнь османского гарема. Наложницы, которые не становились одалисками, но в то же время работали в гареме служанками и воспитательницами более юных наложниц, могли покинуть гарем по истечении 9 лет. Однако часто бывало, что наложницы просто не желали покидать привычных стен и оказываться в незнакомых условиях.

С другой стороны, наложницы, желавшие покинуть гарем и выйти замуж до истечения положенных девяти лет, могли обратиться с соответствующим заявлением к своему повелителю, т. е. султану. В основном такие ходатайства удовлетворялись, причем и этим наложницам предоставлялись приданое и дом за пределами дворца. Наложницам, покидавшим дворец, давали бриллиантовый комплект, золотые часы, ткани, а также все, что требовалось для обустройства дома. Этим наложницам выплачивалось и регулярное пособие. Означенные женщины пользовались в обществе уважением и назывались дворцовыми.

Из дворцовых архивов мы узнаем, что пенсии выплачивались подчас и детям бывших наложниц. В общем, султаны делали все, чтобы их бывшие наложницы не испытывали материальных трудностей.

До XIX века наложницам, переданным в пользование наследным принцам, запрещалось рожать. Первым разрешил наложнице родить наследный принц Абдул-Хамид, ставший после восшествия на престол султаном Абдул-Хамидом I. Правда, ввиду того, что наложница родила дочку, последнюю до восшествия Абдул-Хамида на престол воспитывали за пределами дворца. Так что девочка смогла вернуться во дворец уже в ранге принцессы.

В дворцовых архивах сохранилось много документов, повествующих о романах между наследными шейх-заде и султанскими наложницами. Так, когда будущему Мурату V было 13–14 лет, он находился в дворцовой плотницкой, в этот момент сюда вошла наложница. Мальчик жутко растерялся, однако наложница сказала, что ему нечего стесняться и что у него в распоряжении 5–10 минут, которыми он должен воспользоваться в надлежащих целях.

Бывало, что наложницы заводили романы даже с евнухами при всей проблематичности этих отношений. Более того, случалось, что евнухи убивали друг друга из-за чувства ревности.

На поздних этапах существования Османской империи случались романы между наложницами и заходившими в гарем музыкантами, воспитателями, живописцами. Чаще всего такие любовные истории происходили между наложницами и учителями музыки. Иногда старшие по рангу наложницы-воспитательницы закрывали глаза на романы, иногда нет. Так что вовсе не случайно, что в XIX веке несколько наложниц были выданы замуж за известных музыкантов.

Имеются в архивах и записи, касающиеся любовных историй между наложницами и юношами, обращенными в ислам, а вслед за этим определенными во дворец для воспитания и обучения.

Случались подобные истории и между наложницами и иностранцами, по тем или иным причинам приглашавшимися для работы во дворец. Так в конце XIX века произошла трагическая история. Один итальянский художник был приглашен для разрисовки части султанского дворца Йылдыз. За художником наблюдали наложницы. Дворец Йылдыз («Звезда»), построенный в европейском стиле, был второй султанской резиденцией, возведенной по европейским образцам, – после дворца Долмабахче. Йылдыз и Долмабахче разительно отличались от старинной резиденции султанов – дворца Топкапы, сооруженного в восточном стиле. Топкапы был покинут последними османскими султанами, переехавшими сначала в Долмабахче, а затем в Йылдыз.

Спустя некоторое время между одной из наложниц и художником возникла любовная связь. Воспитательница, узнавшая об этом, заявила о греховности связи мусульманки с неверным. После этого несчастная наложница покончила с собой, бросившись в печь.

В жизни наложниц происходило немало подобных трагических историй. Однако случалось, что такие истории не завершались трагедией, и прелюбодействующих наложниц просто изгоняли из дворца.

Изгнанию подвергались и наложницы, совершившие тот или иной серьезный проступок. Однако в любом случае наложниц не бросали на произвол судьбы. Так оно произошло, к примеру, в конце XIX века. Как-то три наложницы развлекали султана Абдул-Хамида II, когда он работал в столярной мастерской (все султаны имели различные хобби). В один прекрасный день одна наложница приревновала другую к султану и подожгла мастерскую. Пожар удалось потушить. Все три наложницы отказались признать вину, однако в конце концов дворцовой страже удалось выявить виновницу пожара. Султан простил ревнивицу, которой все же пришлось покинуть дворец. Тем не менее девушке выплачивалось жалованье из дворцовой казны.

…Махмуд правил государством довольно долго – 31 год. Он предпочитал жить во дворцах около Босфора: таким образом, дворец Топкапы потерял свое значение. После смерти Махмуда ему наследовал его 16-летний сын Абдул-Меджид; Безмиалем, его мать, получила статус матери султана. Это была последняя валиде, жившая и скончавшаяся во дворце Топкапы. В ее честь Абдул-Меджид построил мечеть Валиде Султан около дворца Долмабахче, воздвигнутого им же незадолго до этого.

По завершении строительства Долмабахче в 1856 году султан переехал в новый дворец со всем своим гаремом. Он также часто посещал дворцы Кючюксу и Ихламур. У султана Абдул-Меджида были сын Султан Решад от Гюльчемал, сын Абдул-Хамид II от второй жены Тиримиюган и сын Мурад V от Шевкефзе-кадын.

Абдул-Азиз занял османский трон после смерти брата Абдул-Меджида. Он был более умерен в плане личных пристрастий по сравнению с его братом, продолжал строительство, начатое его братом, и построил дворцы Бейлербейи и Чыраган. Его мать Пертевниял-султан стала валиде и продолжала благотворительную деятельность.

После свержения и убийства в 1876 году Абдул-Азиза трон занял Мурад. Его правление длилось всего 93 дня. Он оказался неспособным выполнять функции владыки, был низложен и вынужден переехать во дворец Чыраган, где и жил с женой и детьми.

На престол взошел 34-летний Абдул-Хамид II. Так как его мать давно умерла, статус матери получила мачеха Перусту-кадын. Хотя она возглавляла гарем, она никогда не вмешивалась в чьи-либо дела и занималась благотворительностью.

Абдул-Хамид II, переехав во дворец Йылдыз, царствовал 33 года. Он был сослан в Фессалоники в 1909 году, после свержения с престола. Позже Абдул-Хамида поселили во дворце Бейлербейи, и он обитал там до конца жизни. После него на трон взошел 65-летний Мехмед Решад, сын Абдул-Меджида от Гюльчемал-султан. Он немедленно реставрировал дворец Долмабахче и переехал туда. Поскольку Гюльчемал-султан умерла, когда Султан Решад был ребенком, в гареме в то время не было матери султана. Пожилой султан правил 9 лет до своей смерти в 1918 году. Его сын Мехмед Вахидеддин оказался последним султаном Османской империи. Он имел четырех официальных жен.

Шла Первая мировая война. Турция была союзником Германии. Они потерпели поражение: Турция капитулировала 30 октября, Германия – 11 ноября 1918 года. Державы Антанты приступили к оккупации территории собственно Турции.

Турки во главе с Мустафой Кемалем Ататюрком начали войну за независимость под лозунгом «Независимость или смерть» и вышвырнули все оккупационные войска из Анатолии. Проанглийски настроенный султан Вахидеддин сел на английский корабль около дворца Долмабахче и покинул страну. Османская империя прекратила свое существование, и на ее месте возникла молодая Турецкая республика. 3 марта 1924 года было объявлено об упразднении халифата. С выдворением последнего халифа Абдул-Меджида-эфенди из страны настал конец османской династии и ярчайшей эпохи в истории турецкого народа.

Покои кызлар-агасы расположены слева от внутреннего двора евнухов. Евнухи, присланные в гарем, повысились до ранга ортанджа (средний), хаслылар (особый), яйла башы гуламы (ведавший горными пастбищами) и башкапы гуламы (евнух, привратник главных ворот).

Высший ранг – старший евнух. Старший евнух согласно протоколу следует за великим визирем и шейх-уль-исламом. Покои старших евнухов расположены так, чтобы окна выходили на ворота гарема. Они могли легко контролировать вход в гарем.

Прихожая покоев старших евнухов расположена в большой нише. Вход, стены комнат и камин отделаны фарфором XVII века. В покоях есть также турецкая баня. Здание имеет два этажа. Шезаделер окулу (школа для османских принцев) находится на втором дворе.

В ней учились османские принцы. Стены вдоль лестницы наверх покрыты европейским фарфором и украшены орнаментом из растений. Школа состоит из двух секций. Первая имеет прямоугольную форму, большая по размеру, с ровным потолком. На стенах фарфор с изображениями Каабы. К стене приставлен камин в стиле барокко. Книжные полки на стенах и в нишах украшены позолотой. Верхняя часть стен покрыта фарфором XVII века с рисунками кипарисов и стихами из Корана. Строчки над полками указывают на то, что надпись была составлена старшим евнухом Бешир-агой в 1749 году. Бронзовая жаровня и два канделябра в зале сделаны в стиле ампир.

Во дворце всегда людно

К востоку от внутреннего двора евнухов (длина – 60, ширина – 8–10 метров) находятся главные входные ворота в гарем. Ворота, через которые люди покидали гарем (Кушхане Капысы), расположены слева от главных.

На верху ворот имеется надпись, представляющая собой коранические стихи, в которых говорится о манере поведения при входе в какой-либо дом.

Пройдя главные ворота, сделанные из железа, вы оказываетесь во внутреннем дворе с большими зеркалами на стенах, где все время дежурили евнухи. Это было некое подобие «КПП»: они сами никогда не входили и никого не пускали. Секции внутри контролировались младшими служанками. Там три двери. Дверь слева ведет в коридор покоев карие, другая – в середине – во внутренний двор матери султана, третья – к Золотой дороге (46 метров длиной и 4 метра шириной).

Через эту последнюю дверь проходили султаны и принцы. Султан, опоясавшись мечом, торжественно возвращался в гарем. Сойдя с лошади во дворе матери султана, он шел по Золотой дороге к трону. При этом правитель обычно раздавал золотые монеты наложницам.

Дверь в середине ведет во внутренний двор валиде, матери султана. Вокруг этого внутреннего двора расположены покои матери султана, куда она проходила через эту самую дверь. Здесь же ходили и икбал.

Дверь слева была предназначена для женщин, не принадлежавших к семье султана, – для наложниц, младших и старших служанок. Изнутри наложницы запирали дверь с помощью железных засовов: внутрь не допускались даже евнухи. Чтобы проникнуть к наложницам, другими словами, во внутренний двор кадын-эфенди, нужно было пройти через эту дверь. На верхней части двери надпись: «Аллах, который может открыть все двери, открой нам тоже счастливые ворота!» Она, по-видимому, как нельзя лучше отражает мечты и желания тех, кто здесь ходил…

Войдя, мы видим несколько каменных скамей по левой стороне коридора. Евнухи ставили подносы с едой на эти столы и закрывали дверь. Затем дверь в задней части коридора распахивалась, и несколько наложниц приходили за подносами. Во внутренний двор наложниц можно пройти в конце коридора. Эта часть помещения была сооружена в XVI веке.

Во внутреннем дворе с портиками с трех сторон находятся фонтан, большая баня с куполом, входная дверь с лестницей, ведущей в покои младших служанок. За ними расположены кухня, подвал, прачечная, туалеты и рядом – покои наложниц.

Дверь около апартаментов кадын-эфенди ведет к лестнице, называемой «сорок ступеней». Через пятую дверь рядом можно пройти в покои наложниц, где жили около двадцати пяти девушек. Внутри две отдельные секции. Окна выходят во внутренний двор. Здесь же возвышается антресоль, поддерживаемая мраморными колоннами. Промежутки между колоннами были закрыты деревянными перегородками. Новые секции образовывались по мере роста численности наложниц в гареме.

Неопытные наложницы оставались на первом этаже, а опытные – на верхнем. В комнате, где жили десять неопытных наложниц, вместе с ними находилась одна опытная. Они убирались в комнате, вечером стелили постели. Камин на нижнем этаже согревал все покои. Более опытные наложницы наставляли неопытных, а за ними в свою очередь следили младшие служанки. Старшие служанки контролировали работу младших…

Лестница из сорока ступенек около апартаментов кадын-эфенди ведет вниз, в больницу гарема. Фактически общее число ступенек составляет пятьдесят две. Там, где кончается лестница, размещается подвал матери султана. Помещение для наложниц расположено к востоку от внутреннего двора и последний называется внутренним двором наложниц. Около помещения для наложниц – комната врача. В больнице было два отделения – баня и кухня. На другой стороне внутреннего двора находились прачечная и место, где обмывали тела умерших в гареме. Тела выносили через дверь Мейит.

Справа от внутреннего двора были расположены покои второй, третьей и четвертой жен. Покои старшей кадын-эфенди находились во внутреннем дворе валиде-султан, около зала с камином. (Как мы помним, жены султана назывались «кадын-эфенди», среди них была старшая, вторая и т. д.)

Покои второй кадын-эфенди имели деревянную дверь и очень низкие софы. В них две комнаты, стены которых покрыты фарфором из Кютахьи. Настенный фарфор с течением времени реставрировался. Оттуда вы проходите в узкий коридор. Туалет находился на правой стороне, а лестница на противоположной. Коридор ведет в главную комнату. На стене направо – несколько полок, камин и мойка с кранами для холодной и горячей воды.

Внутренние дворы служили павильонами для съемок сериала

Окна на противоположной стене напоминают букеты цветов. Камин был подновлен. В середине комнаты – медная жаровня, софы покрыты шелковой материей. В комнате на левой стороне – небольшие стенные шкафы для постелей и разных вещей. Спальни, расположенные наверху, принадлежали кадын-эфенди. Потолок маленькой комнаты ровный, в главных же комнатах он имеет куполообразную форму и украшен произведениями каллиграфического искусства. Полагают, что в этих комнатах, построенных для кадын-эфенди, позже жили младшие служанки гарема.

В апартаменты валиде, или матери султана, можно пройти через покои кадын-эфенди. После того как сын занимал трон, мать торжественно прибывала в гарем и поселялась в этих покоях. Естественно, что в ее распоряжении было много наложниц и служанок, потому что она возглавляла гарем.

Проходя мимо двух маленьких галерей, можно попасть в покои матери султана. Прямо за покоями – обширный внутренний двор. Вход в покои расположен во внутреннем дворе. Теперь ознакомимся с этим внутренним двором и продолжим осмотр покоев.

Внутренний двор расположен на открытом воздухе. Это ядро всех помещений, возникавших вокруг него. Золотая дорога, которую, как предполагают, построили во времена султана Мехмеда, пролегает к югу, а помещения для младших и старших служанок размещены к западу от внутреннего двора.

Аптека гарема расположена рядом с ними. Дома к востоку от покоев матери султана, вблизи Золотой дороги, принадлежали хасеки-султан. (Кадын-эфенди после рождения сыновей назывались «хасеки-султан».) Родильные комнаты находятся рядом с этими помещениями. На другой стороне от них виден зал с камином.

В помещение хасеки можно пройти через дверь в этом зале. Эти покои, построенные, как утверждают, при султане Мехмеде, имеют большой зал с камином. Говорят, что впервые в этих покоях жила знаменитая Хюррем.

В Чешмели Софа (зал с фонтаном) можно также проникнуть через дверь с того же двора. Поскольку султаны слезали там с лошадей после обряда опоясывания мечом, данные ворота также назывались «вратами трона». Там же султаны, отправляясь на войну, прощались со своими матерями и садились в доспехах на своих лошадей.

Проходя мимо двух небольших галерей около покоев кадын-эфенди, можно войти в апартаменты матери султана. Первая комната после входа принадлежала старшей служанке матери султана. В ней мы видим жаровню, фарфор на стенах, вставленные в стену шкафы, отделанные перламутром. Оттуда можно пройти в покои матери султана. Главный вход в покои – во внутреннем дворе матери султана. Он состоит из двух комнат, первая из которых использовалась как комната ожидания для гостей. Лестница напротив, где дежурила охрана, ведет в комнаты наверх. Икбал и фаворитки, которые проводили ночь с султаном, оставались в этих трех комнатах. На верху двери – надпись 1667 года, сделанная после пожара за два года до этого. Через эту дверь вы проходите в обширную столовую матери султана. Столовая имеет два этажа. Стены первого этажа покрыты фарфором XVII века. Орнаменты на верхнем этаже и на своде были составлены Махмудом II в 1817 году. Купол украшен изображениями листьев и винограда. Там тоже есть камин, и та сторона, где расположено окно, по-видимому, использовалась как столовая.

Вход в спальню – через деревянные ворота слева от столовой, украшенные перламутром. Стены спальни отделаны фарфором XVII века. Обращают на себя внимание зеркала наверху. На левой стороне стоит кровать, прикрытая занавеской. Между одной из комнат матери султана и спальней – дверь, а также два окна, сделанные из бронзы. Зеленой краской написана картина, изображающая Мекку. Она написана в 1667 году.

Покои матери султана реставрировались много раз в течение нескольких столетий и поэтому утратили первоначальный вид. Купол ремонтировался в конце XVIII века и был украшен изображениями, отражающими ту эпоху.

Наложницы, находившиеся в услужении матери султана, жили на нижнем этаже. Посмотрев на покои матери султана с внутреннего двора, можно разглядеть все три этажа. А теперь расскажем об апартаментах Селима III и Михришах-султан.

Верхний этаж покоев матери султана принадлежал матери Селима III Михришах-султан. Вдоль лестницы – пейзажи, написанные уже под европейским влиянием.

После восшествия на трон сына Михришах с пышной церемонией переехала в эти покои. Архитектор Меллинг построил их по указанию Селима III для его матери. Позже свергнутый с престола султан превратил покои в укромное место, где и прожил с матерью около года. Покои имеют квадратную форму и ровный потолок. Они состоят из двух комнат. Потолки обеих комнат украшены позолоченными орнаментами в стиле барокко и рококо. Во внутренней комнате вы видите камин из мрамора в стиле барокко, отделанный европейскими плитками. На обеих сторонах камина – картины. Во второй комнате стены и верхняя часть окна в широкой нише украшены такими же картинами.

Спальня Абдул-Хамида I расположена около покоев матери султана, напротив султанского хамама (бани). Османские султаны проводили ночи в апартаментах Мурада II до начала правления Османа III (1754–1757). В этой части дворца, спроектированного главным архитектором Давут-агой, после отделки орнаментами в стиле рококо жили Осман II и Абдул-Хамид I.

Султаны после Османа III также использовали комнату в качестве спальни. Однако после реставрации ее Абдул-Хамидом ее стали называть его именем.

Это место имеет прямоугольную форму и разделено на три секции. Стены и потолки украшены позолоченными орнаментами в стиле барокко и рококо. В покоях посетители обычно любуются фонтаном в стиле барокко, покрытым розовыми и голубыми плитками европейского производства. Отсюда можно пройти в покои Селима III и Михришах-султан.

Из спальни Абдул-Хамида имеется проход в любовные покои Селима III. Известно, что они были построены Османом III и отреставрированы Селимом III как помещение для любовных встреч. Апартаменты состоят из двух комнат, называемых комнатой Селима III и любовной комнатой Селима III. Покои были построены в 1790 году. Они имеют деревянный потолок и квадратную форму. Потолки и стены обеих комнат украшены орнаментами под барокко и позолоченными орнаментами в стиле рококо. В покоях находится мраморный камин, который представляет собой один из лучших образцов турецкого рококо. Внутри камин отделан белыми плитками, а наверху – голубыми с рисунками растений.

Длинный узкий коридор соединяет покои Селима III с апартаментами Османа III. Строительство последних начато при Махмуде I, но было завершено Османом III в 1754 году.

Покои, которые имеют ровный внутренний двор, состоят из трех комнат, причем меньшая по размеру комната находится внутри средней, а средняя – внутри самой большой. Стены украшены орнаментами в стиле барокко и рококо. Среди этих орнаментов можно разглядеть коричневый и голубой фарфор с узорами.

Когда вы идете к Хюнкяр Софасы из апартаментов матери султана, на первой стороне видны бани султанов и матерей султанов. Самый красивый хамам в гареме – султанская баня, построенная архитектором Синаном в XVI веке из белого мрамора. Хамам матери султана был реставрирован Турхан-султан, матерью Мехмеда IV. Он имеет такую же структуру, как и хамам султана. Обе бани расположены рядом друг с другом, и это позволяет нагревать их одновременно с помощью одного отверстия топки. Султанский хамам состоял из трех отдельных секций. Первая использовалась как комната для массажа и отдыха. Пятна на стенах – это все, что осталось от произведений каллиграфического искусства. Там стоят несколько деревянных соф с белыми покрывалами. В раздевалке стоит позолоченный деревянный стенной шкаф, имеется хрустальное зеркало, вставленное в позолоченную рамку.

В третьей секции расположена основная часть бани. В горячее отделение хамама проходят через холодное. Баня освещается через несколько маленьких и больших круглых окон в куполе. Султан купался в той части бани, которая напоминала железную клетку. Она вся была прикрыта железными брусьями, чтобы предотвратить попытки покушения. Мы покидаем это место и направляемся в самый великолепный зал – Хюнкяр Софасы.

В Хюнкяр Софасы султаны принимали гостей и проводили светлое время суток. Хюнкяр Софасы был построен под руководством архитектора Давуд-аги в 1585 году, немного позже, чем покои Мурада III. Этот зал с куполом Мехмед IV полностью восстановил в конце XVIII века (после пожара 1665 года). Осман III построил балкон и софы под ним. Позже этот зал стал церемониальным. С учетом окон наверху всего в зале насчитывается 26 окон! Деревянные части купола, как и окна и стенные шкафы, покрыты орнаментами с разнообразными узорами.

Это дерево росло еще при Хюррем

Оригинальная отделка поясов, относящаяся в XVI веку, позволяет получить представление об архитектурном стиле этого столетия. В Хюнкяр Софасы, покрытом бело-синим дельфтским фаянсом с узорами, напротив входа стоит трон, на котором обычно сидел султан. Большие китайские вазы расставлены по обеим сторонам трона. Слева от трона – софы, покрытые бархатом. На балконе наверху оркестр исполнял музыкальные произведения по заказу султана. Симметрично расположенные часы султану подарила королева Виктория. Деревянное кресло в другом углу было подарено Абдул-Хамиду II германским императором Вильгельмом II. Стенной шкаф с зеркалом в левом углу зала фактически является дверью. Султаны могли пройти в другие места гарема через эту скрытую дверь. На фаянсе, покрывающем все стены зала, написан стих из Корана «Аяту-ль-курси» (в переводе с арабского означает «стих на троне»). Над троном указаны дата реставрационных работ (1666 год) и имя султана Мурада IV, который приказал провести их. Внутренняя часть остроконечных поясов и паруса купола украшены каллиграфической работой XVI века. Реставраторы смогли сохранить оригинальный стиль.

Чтобы войти в покои Мурада III из Хюнкяр Софасы, вы должны пройти через Чешмели Софа. Это была галерея, где принцы и кадын-эфенди ждали снаружи, пока их не пригласят войти в покои султана. Так как на одной из ее стен находится фонтан, то это место, имеющее прямоугольную форму, всегда называли «Чешмели Софа». На этом фонтане можно прочесть имя султана Мехмеда IV. Через широкий зал, стены которого покрыты фарфором XVII века, вы проходите в Оджаклы Софа.

Дверь в Оджаклы Софа ведет во внутренний двор матери султана. Она использовалась также султанами, поэтому называется Тахт Капысы (Тройная дверь). Султаны входили в Оджаклы Софа и, проходя мимо Чешмели Софа, могли оказаться в своих покоях. Стены и большой камин этого помещения отделаны фарфором XVII века. Согласно надписи на стенах, оно было восстановлено после пожара 1665 года султаном Мехмедом IV. Оджаклы Софа связано с покоями старшей хасеки. Шехзадеган (апартаменты принцев) расположены выше покоев старшей хасеки. Через Чешмели Софа мы оказываемся в апартаментах Мурада III.

Одни из красивейших покоев гарема – апартаменты Мурада III. Они были построены мимаром Синаром в 1576 году, отражая великолепие и блеск уходившего XVI века. Все помещения покоев покрыты фарфором кораллового красного цвета на фоне голубого фарфора. Эти великолепные покои освещаются через высокие окна. Над апартаментами высится купол с классическими орнаментами. Софы симметрично расставлены на правой стороне.

В камине покоев отражена вся красота эпохи. Напротив камина, покрытого медью, – мраморный фонтан, из которого все еще выбрасывается вода. Кран большую часть времени остается включенным, потому что люди не хотели, чтобы их разговоры были подслушаны. Другими произведениями искусства в этих покоях были стенные шкафы, покрытые перламутром, а также двери, софы и даже жаровни. На фарфоре, покрывающем все стены, написан стих из Корана – «Аяту-ль-курси». Внизу – большой бассейн. Продолжим наш путь и войдем в библиотеку Ахмеда I через противоположную дверь.

Это небольшая комната квадратной формы, украшенная изникским фарфором, производство которого началось позже, чем фарфора, которым отделаны апартаменты Мурада III. Комната была построена при Ахмеде I Седефкаром Мехмед-агой. Она выглядит великолепно – с ее уникальными стенными шкафами, на которых изображена фигура быка; шкафы покрыты перламутром. Слева от входа в нише расположен фонтан, сооруженный в 1608 году. Верхняя часть стен покрыта голубым, белым и зеленым фарфором XVII века. В этой части помещения находится Емиш Одасы, одна из самых маленьких, но самых удивительных комнат.

Около апартаментов Ахмеда I в 1705 году была построена комната Ахмеда III Хас Ода (специальная комната). Она украшена рисунками фруктов на тарелках и букетиками цветов. В этой квадратной комнате, назначение которой могло быть самым различным, внимание сразу привлекает зеркало слева, небольшие ниши, камин, покрытый медью, маленькие хрустальные подсвечники и круглый медный поднос на полу.

В покои принцев можно пройти тем же путем, каким мы прибыли сюда.

Минуя апартаменты Мурада III, мы подходим к покоям принцев, так называемым Двойным апартаментам. Они состоят из двух комнат, одна из которых находится внутри другой, проход осуществляется через лестницу. Эти комнаты были построены Мурадом III и Мехмедом IV. Первая комната принадлежала Мураду IV, и войти в нее можно через узкую дверь. Комната имеет почти квадратную форму. Купол покрыт позолоченными изображениями. Этот великолепный купол был в течение многих лет закрыт потолком. Он внезапно открылся взору во время реставрационных работ. Боковые стены комнаты покрыты фарфором XVII века. Верхняя часть камина слева от входа была украшена произведениями каллиграфического искусства, напоминающими китайские мотивы. Между двумя окнами сделаны несколько надписей. Комнаты покрыты красивыми плитками. Маленькая дверь ведет во вторую комнату двойных апартаментов.

Говорят, что эта комната была в распоряжении Мехмеда IV. Слева мы видим изящный камин, справа – жаровню. На потолке – орнаменты в виде геометрических фигур и растений, окна отделаны плитками. Стенные шкафы, покрытые перламутром, расположены по обеим сторонам камина. Последние реставрационные работы немного изменили высоту нижнего этажа. Эти комнаты, которые снаружи и внутри были покрыты фарфором, использовались наследными принцами после XVIII века.

Покинув покои принцев, где некогда жили принцы, полные надежд или страха, вы идете через внутренний двор и бассейн фавориток.

Здание за внутренним двором – это покои фавориток. Они состоят из пяти отдельных комнат на верхних этажах, построенных Абдул-Хамидом I. Первый этаж этих покоев, принадлежавший султану, назывался двором султана с зеркалами. Отсюда по скрытым ступеням в стенном шкафу можно пройти в первую комнату, довольно большую. Другие комнаты меньше по размеру. Вы можете пройти туда по лестнице рядом с Золотой дорогой.

Из книги Алев Литлэ-Крутье «Гарем. Царство под чадрой»:

«Нетрудно представить себе женщин, праздно проводящих время возле бассейна в бесконечной болтовне, забавах, детских играх и разговорах о загробной жизни, слушающих сказки о добрых волшебниках и злых великанах. Молодежь как завороженная слушала сказки старых вещуний, передававших сюжеты из персидской литературы и всякие любовные истории наподобие легенды о любви Лейлы и Меджнуна.

Каждая такая история завершалась прибауткой: “С неба упали три яблока: одно для рассказчика, другое для слушателя, а третье для меня”. Под этим “я” обычно подразумевался главный герой повествования, и каждый мог подразумевать себя.

С заката солнца и до рассвета женщинам не разрешалось выходить из своих комнат, и единственным развлечением были сказки – вот откуда такая любовь ко всяким сказкам. Считалось даже, что рассказывание историй и сказок – это лучшее средство от бессонницы. Любили в гареме загадывать загадки, которые, как правило, кончались угрозой для здоровья или самой жизни. Такая опасность постоянно висела над обитательницами гарема.

Желтый как шафран, Чтится как Коран. Ответа не найдешь – Сей ночью же помрешь.

Говорят, эта загадка родилась в пятнадцатом столетии. Старшие женщины предлагают ее решить молодым девочкам в период их полового созревания как часть обряда перехода в другой возраст.

Квартал мечети Сулеймание

«Моя бабушка загадала мне ее, когда мне было десять лет, и я никак не могла найти на нее ответ. Весь вечер я ходила в ужасе перед встречей с ангелом смерти Азраилом, который, казалось, притаился за моим левым плечом. Видя мое смятение, бабушка тихонько шепнула мне на ухо: “Золото” и тем самым спасла от преждевременной кончины».

Золотая дорога длиной 46 метров похожа на узкую улицу. По этой дороге шли наложницы, если им необходимо было выйти. На этой Золотой дороге произошло несколько важных событий в османской истории. Как вы помните, именно здесь Джеври-калфа остановила изменников, пытавшихся убить Махмуда II, бросив пепел им в глаза из жаровни. По случаю некоторых особых событий султан, проходя по Золотой дороге, раздавал золотые монеты своим наложницам.

Золотая дорога – наша последняя остановка в сложном и чарующем мире гарема. Мы подходим к Воротам Кушхане, через которые покидаем это загадочное место, еще не раскрывшее всех своих тайн…

Караван-сарай (на фарси буквально – «дом для караванов») – постоялый двор в городах и на торговых путях Ближнего Востока, Средней Азии и Закавказья. Караван-сараи известны с древности, широко распространились в Средние века в связи с ростом городов и усилением транзитной караванной торговли. Наиболее распространен тип караван-сарая с внутренним двором, окруженным одно– и двухэтажными помещениями. Вверху обычно была гостиница, внизу – склады и стойла. Караван-сараи укреплялись стенами. Просуществовали до начала прошлого века.

Среди тюркоязычных народов, населяющих Среднюю Азию, Казахстан, Турцию, частично Кавказ и Россию, а также другие регионы мусульманского мира, слово «нищий» стало традиционно переводиться как «дервиш» и превратилось в синоним арабского «факир».

Факиры, дервиши, дарвиши – это люди, посвятившие свою жизнь поиску духовного знания в рамках исламской религиозно-мистической традиции. Дервишество в мусульманском мире, как и «старчество» в православии, в целом оказало огромное влияние на духовную культуру и религиозный опыт многих поколений искателей божественного знания.

Основная масса турецких историков склонна считать, что могила Ибрагима-паши в Стамбуле расположена в тихом районе Фындыклы округа Малтепе. Во времена правления султана Сулеймана I Великолепного этот район был малонаселен и представлял по большей части труднопроходимую лесную зону. Более того, многие турецкие web-ресурсы констатируют тот факт, что могила Ибрагима-паши была обнаружена в Стамбуле всего спустя два века после его насильственной смерти 15 марта 1536 года. А небывалый интерес к этой личности, возникший во время показа исторического турецкого мегасериала «Великолепный век», вынудил администрацию города разместить скромную табличку на месте его поспешного захоронения.

Как же был захоронен Ибрагим-паша? Как следует из фильма, султан Сулейман I поручил захоронить тело казненного посредством удушения великого визиря его ближайшему другу – Матракчи Насуху Эфенди. Кроме того, султан просил сделать похороны Ибрагима тайными, а место захоронения оставить только в своей памяти.

Эта история подтверждается единственным каллиграфическим рисунком художника Наккаса Османа. Мы видимо, что гроб с телом Ибрагима выносят из дворца в ночное время, поскольку у немногочисленных участников церемонии в руках виднеются факелы. Две фигуры, застывшие в проеме двери, наблюдают за происходящим и тихо ведут доверительную беседу. По всей видимости, процедурой погребения командует Матракчи, изображенный справа. Безусловно, не стоит даже сомневаться в том, что Матракчи Насух Эфенди – самый близкий друг великого визиря – не только не сбросил гроб с телом Ибрагима-паши в воды Халич, а, напротив, увез на противоположный берег, в густые лиственные леса, растущие на далекой и заброшенной окраине Галаты. Следуя приказу султана, тело великого визиря похоронили, как простолюдина, а на могиле воздвигли скромную и невысокую стелу без каких-либо надписей.

Сегодня обнаружить в Стамбуле могилу Ибрагима-паши можно в районе Фындыклы, в тупиковом окончании улицы Кандефеда, зажатой между двумя невысокими зданиями, совсем недалеко от пролива Босфор. Многовековые деревья скрывают от ярких лучей и взглядов случайных прохожих небольшое огороженное возвышение.

Где хранится сердце Сулеймана? Группа венгерских исследователей недавно задалась вопросом, где же спрятано сердце одного из самых великих султанов Османской Турции. Но почему этот исторический вопрос приобрел такую актуальность?

Французский государственный деятель кардинал Ришелье описал события, которые произошли несколько веков назад у стен венгерского Сигетвара как «битву, которая спасла мир». Ведь именно здесь умер султан Сулейман, великий правитель Османской империи.

После этого турки не осаждали Вену в течение 120 лет.

«Когда венгры обороняли территорию Сигетвара, они считали его венгерским замком. Но, конечно, это было не так, – комментирует профессор Норберт Пап из университета Печ, Венгрия. – На самом деле он был построен турками, а старый венгерский разрушен при осаде 1566 года».

Замок Сигетвар являлся основным препятствием на пути к Вене, которую султан страстно желал захватить.

Некоторые источники повествуют о том, что Сулейман умер в собственном шатре во время пира в честь победы. На тот момент ему было 72 года, и он вел войну с венграми уже в течение 40 лет. Его тело было перевезено в Стамбул, но сердце оставлено здесь, в гробе, который впоследствии был опущен в землю в местной католической церкви Девы Марии. Об этом гласит надпись на храме, расположенном к востоку от города. Хотя некоторые утверждают, что все это домыслы и мемориальная доска была установлена там в 1916 году местным священником по политическим причинам. (В то время Венгрия, или Австро-Венгерская империя, была союзником Османской Турции. Две древних империи сплотили свои силы в Первой мировой войне и нуждались в символе вечной дружбы.) Но тогда где же на самом деле упокоено сердце Сулеймана Великолепного?

Было найдено несколько старинных карт. Одна из них, 1689 года, содержит информацию о предполагаемом месте захоронения. Другие архивные документы, обнаруженные в хранилищах Ватикана, Венеции, Будапешта и в Стамбуле, называют иные места. Группа венгерских ученых, занимающаяся исследованием этого вопроса, обещала скоро опубликовать результаты.

А пока рядом с замком возобновлены раскопки. «Они проводятся не только с целью поиска сердца Султана Сулеймана, но для детального восстановления событий того времени», – заявил профессор Пап, руководитель проекта. – Полагаться на информацию, указанную в картах, считаю нецелесообразным, – говорит он, – в связи с тем, что Габсбурги завоевали замок в 1689 году, при этом сербские наемные войска изгнали с территории оставшихся мусульман».

Немецкие католики были переселены сюда в XVIII веке. «Даже ландшафт с тех пор значительно изменился, – заметил он. – То, что сейчас называют ручьем Алмаси, когда-то представляло собой бурную реку. Сигет в переводе с венгерского языка означает “остров”, поднимающийся из болота разлившейся реки. Здесь разбит парк, чисто символически его называют “турецким кладбищем”. Считается, что именно в нем было похоронено сердце великого правителя Османской империи».

Принцип построения карт-панорам Насух мог унаследовать от византийской традиции, в которую он привнес много нового, изобретательно преобразуя любой документальный чертеж в произведение искусства. Иллюстрации Насуха к собственным рассказам органично сочетают черты топографической карты и архитектурного пейзажа. Они дают широкую панораму окружающего ландшафта и насыщены увлекательными деталями, которые можно долго рассматривать и многословно описывать. В его миниатюрах нет линии горизонта; и города и крепости кажутся увиденными с высоты птичьего полета и одновременно – с верхушки минарета или невысокого холма. Достоверность и скрупулезность топографических подробностей легко сочетаются с живостью и выразительностью рисунка, гармонией чистых красок, искусным выбором колорита, нередко построенного на контрастах интенсивных тонов, меткими характеристиками архитектурного и ландшафтного своеобразия каждого населенного пункта.

Обитель мусульманских дервишей.